Глава 1

Неандерталец, положа руку на сердце

Другой разум

19 октября 2017 года в Гавайском университете телескоп Pan-STARRS1 заметил предмет в форме лепешки размером в несколько сотен метров, удаляющийся от Солнца на большой скорости. Немедленно телескопы всех континентов подключились к наблюдению. И правильно сделали, ведь скорость странного предмета составляла более 87 километров в секунду. Удивительный объект был первым межзвездным предметом, который наблюдали в нашей Солнечной системе.

Гавайцы сразу назвали его Оумуамуа – Светило, пришедшее издалека. Кроме его непривычной формы, этот торопыга ничем не походил ни на метеоры, ни на астероиды, он отличался высокой прерывающейся рефракцией, низкой тепловой отдачей и удивительной скоростью, которую он развил после прохождения рядом с Солнцем. И Абраам Леб, директор Института теории и вычислений при престижном Гарвардском университете, в очень серьезном издании Astrophisical Journal Letters предположил, что «Оумуамуа может быть действующим зондом или его осколком, намеренно запущенным рядом с Землей инопланетной цивилизацией». Гипотезу, конечно, попытались оспорить, но выдвинули‑то ее великие ученые одного из важнейших научных заведений мира и тем разожгли пожар в СМИ всех континентов.

Всего лишь гипотеза, межзвездный объект с захватывающим дух происхождением… и как это всех зачаровало!

А все почему? Потому что хочется верить в существование нечеловеческого разума, цельного, полностью осознающего себя и огромную сложность своей материальной действительности, не принадлежащей нам.

Неандерталец к тому же был первым из «последних дикарей», которых вновь и вновь открывало для себя каждое поколение.

Эта межзвездная перспектива, этот призыв дальних разумов напоминает нам о том, что ныне осиротевшее человечество единственное обладает сознанием, способным анализировать тайны окружающей нас Вселенной. Да, вокруг нас много животных разумов, но ни с одним из них мы не можем ни взаимодействовать, ни обменяться опытом, ни даже просто поговорить…

Далекие иные разумы, равные нашему, может быть, до сих пор существуют в необъятной Вселенной – кто знает. Ведь они точно существовали на нашей планете, кажется, что очень давно, но на самом деле совсем недавно.

Отчего‑то спустя тысячелетия эти разумы постепенно исчезли загадочным образом, и это стало поворотной точкой в истории Земли, когда сознание, не принадлежащее человеку, такому, каким мы его себе представляем, в последний раз существовало, встречалось и общалось с нами. И вот теперь потеря возможности соприкасаться с иным сознанием одновременно заставляет нас надеяться на новые встречи и бояться вновь столкнуться с чуждым разумом, особенно возрожденным искусственно.

В этой бездне домыслов рождаются потрясающие фантазии: мы пытаемся представить себе, каким было это неоднозначное пропавшее человечество. И все, что мы только ни представили об этом сознании, выходящем за рамки нашего понимания, об этом вымершем разуме, определено узкими основами нашего собственного, узнаваемого человеческого разума.

Неандерталец никогда не был нашим двойником, братом или родственником. По своим умственным структурам неандертальцы были другим полноценным человечеством.

Неандерталец – один из таких давних вымерших разумов, пожалуй, наиболее очаровательный из всех.

Давнее сосуществование человечеств способствовало развитию всех наших умственных конструкций: от поп‑культуры до научной мысли. Но неандерталец к тому же был первым из «последних дикарей», которых вновь и вновь открывало для себя каждое поколение. Геродот, Колумб, Руссо, Бугенвиль… Таким был Иши, последний представитель индейского неисследованного народа яхи в Калифорнии, исчезнувшего вместе с ним в начале XX века. Такими были «добрые Тазадеи», выдуманное племя «возраста ограненного камня», которое в 1971 году занимало в западном воображении завидное место последних пещерных людей. Подобные дикари всегда последние для каждого поколения, но они, естественно, никуда не пропадают. Они периодически появляются в СМИ и бесконечно воплощают последнее дыхание необъятной доистории в нашем воображении. На протяжении тысячелетий эти дикари мерещились нам и питали наши надежды отыскать затерянные миры, где снежный человек гуляет по загадочным пейзажам Жюля Верна.

Последние неандертальцы открывают нам окно в неизвестный мир, где отличающиеся от нас сознания бродят по заброшенным пустошам. И хотя мы заселили, захватили каждый сантиметр нашей планеты и изо всех сил пытаемся разрушить ее природу, эти разумы отказываются исчезать. Они продолжают просачиваться и пускать корни в наши представления о действительности, в закоулки, ущелья, убежища, заросли, на окраины, островки, континенты – в неопределенные пространства, с неясной географией, где‑то между мифическими Му и Атлантидой.

Свидетельства далекого прошлого позволили нам понять, что неандерталец никогда не был нашим двойником, братом или родственником. По своим умственным структурам неандертальцы были другим полноценным человечеством. Чтобы приблизиться к этому человечеству, необходимо прежде научиться особенному мастерству: смотреть на сознания, основательно отличающиеся от нашего.

Смело выйти на встречу с созданием

Вот уже 29 лет и бо́льшую часть своей жизни я скребу не покладая рук пещерную землю. Не простую пещерную землю, а грунт, в котором еще живет призрак неандертальца. Двадцать девять лет я преследую это создание, пробираясь по узким трещинам, где неандерталец жил, ел, спал, встречал других людей, своих и чужих, и иногда умирал. Но даже после стольких лет, с руками, пропитанными этой землей, этой пещерной грязью, я так и не сумел точно определить, кем был неандерталец. Я откапывал, изучал, размышлял, часто думал, что понимаю, особенно вначале, но потом оказывалось, что что‑то не клеится. Да, особенно вначале, ведь когда смотришь на создание издали, ощущается ложная очевидность, легкость понимания. Археолог же, как и антрополог, должен стараться смотреть, как писал Клод Леви-Стросс, и вблизи, и издали. А разве можно смотреть на неандертальца с точки зрения антрополога? Руссо рассматривал человечность больших обезьян, когда другие отрицали человечность «дикарей», которые на самом деле относятся к нашему биологическому виду, хотя и другой культуры. Границы человечности всегда были неустойчивые, нечеткие, и многие общества ставят животных на один уровень с людьми, смещая центр тяжести, считая человека частью одного целого. Его не увидеть сквозь наши общественные конструкции, которые искусственно отделяют и изолируют человека от его среды. Где же находится неандерталец в этом лабиринте? На каком полюсе, человека или создания, располагает его наше подсознание?

Во всех учебниках вам объяснят физиологию этого вымершего вида: отсутствие подбородка, убегающий лоб, надбровье, висящее над глазами, объем мозга, превышающий наш. Низкий, коренастый, сильный, превосходный ремесленник. У нас с ним был общий предок более 400 тысяч лет назад. В тех же учебниках вам покажут его замечательную мускулатуру и объяснят механику пальцев, из которой следует захват предметов, отличающийся от нашего. Вам расскажут об огромных территориях, на которых он жил: от атлантического побережья до Алтайского края, горной границы между Восточной Монголией и сибирскими просторами. А потом добавят, что это человечество внезапно вымерло 40 тысяч лет назад. На его суть они будут только намекать, так как, конечно же, ни форма нашего черепа, ни изгиб нашей бедренной кости, ни размещение нашего большого пальца не определяют нашу человечность. И, обойдя эти очевидные морфологические характеристики скелета, дальше даже лучшие из этих учебников пойти побоятся. Ну, а те книги, авторы которых точно уверены в сути этого вымершего человечества, может, лучше вообще не открывать…

У этих молчаливых обычно грязные ногти, потому что они бесконечно скребут землю, чтобы допросить оставленные созданием предметы.

На самом деле мы еще не закончили определять глубинную суть этого другого человечества… И это сомнение погружает нас в неопределенность природы как нашего, так и всех иных человечеств, с которыми мы разделяли планету на протяжении какого‑то времени.

Представьте себе, что вы разглядываете пейзаж с высоты горной вершины. Вам кажется, что всю бесконечность, открывающуюся перед вами, можно охватить одним взглядом. Но вместе с тем пейзаж с такой высоты – это многочисленные далекие рельефы. Какими бы прекрасными они ни были, вы не увидите людей, которые там живут, различите лишь намек на деревенские улочки и не почувствуете вкус хлеба из невидимой вашему глазу булочной. С высоты далеко видно, но никого не встретишь. И не узнать, чем пахнет из того ресторанчика, и не потрогать текстуру камня на стене вон той церквушки. Но если приблизиться, можно различить причудливые повороты этих деревенских улочек, по которым сотни человеческих поколений носили свои надежды.

Неужели мы действительно думаем, что у нас получится воскресить это исчезнувшее человечество, вызвать его душу, как в спиритическом сеансе? Бездарные чревовещатели из странной траурной игры кукольного театра!

Но картину будто бы рисовал импрессионист. После 300 тысяч лет в оставшемся огромном пазле не хватает слишком много кусочков, и приходится прибегать к нашему воображению, чтобы достроить картину. Что‑то тут не так. Создание убегает от нас. Неандерталец однозначно остается загадкой. И те, кто сегодня верит в обратное, недостаточно или с поверхностным энтузиазмом порылись в этой грязи. Забавно, но исследователей, которые рассуждают о создании, условно можно разделить на две категории: те, которые уверены в его сути, и те, которые все еще сомневаются и ищут. Первая категория так ярко и громко заполняет научное медиапространство, что кажется большой. Вторая категория менее заметна, поскольку, когда сомневаешься, стараешься молчать и не выскакивать слишком рано. У этих молчаливых обычно грязные ногти, потому что они бесконечно скребут эту землю, чтобы допросить оставленные созданием предметы. Кем же все‑таки был этот чертов неандерталец?

Как можно обсуждать неандертальца, если ты недостаточно долго бродил по его каменным убежищам и не откопал тысячи предметов, которые он бросил или спрятал в закоулках скал? Говорить о создании, не изучив его жизненное пространство, не держав его следа, как охотник, на протяжении десятилетий, – все равно что говорить ни о чем. Непосредственная добыча этих пещерных архивов на протяжении десятилетий – минимальное условие для того, чтобы иметь право хоть чуть‑чуть обоснованно высказываться об этом вымершем человечестве. Представлять себе, что можно сказать о нем что‑то дельное, повстречав его лишь в музейных коробках, – это, по‑моему, бессмысленно. Ни в его кремнях, ни в скелетах его добычи, ни даже в редких элементах его собственных останков нет смысла, если они заключены в коробки среди белых стен. Чтобы надеяться зачерпнуть хоть немного этого смысла, надо как следует потереться о стены пещер. Походить в поисках него по заросшим дорожкам. Если же просто несколько месяцев любительски покопать землю, можно, конечно, почувствовать его запах, но не вкус, и уж точно рано делать выводы, которые так хотелось бы сделать.

На неандертальских землях любителям делать нечего, неандерталец дается только живьем. Археолог не может надеяться понять человечество, открывая музейные ящики, так же как этнограф не может понять общество, посмотрев на древние украшения с перьями в стеклянной витрине или на черно‑белые фотографии в старом альбоме.

Теперь понятно, что создание, которое мы изучаем, не будет поддаваться ни нашим желаниям, ни нашим ожиданиям. Этот робкий гоминид – одно из самых неуловимых созданий, которые нам дано изучать. Оно в чем‑то сходно с монстром Франкенштейна, ведь его создатель вместо живого человека сотворил неуправляемое существо с собственным сознанием, непостижимое потому, что таится в тени мертвых и не имеет собственных мыслей и слов. С его исчезновения из живого мира прошло 42 тысячи лет, и ученые‑экспериментаторы, как ученики‑колдуны, пытаются одарить речью останки этого человечества, обреченного на молчание биологическим вымиранием. Мы пытаемся из кусков трупов собрать это создание и вернуть его к жизни. И для многих это исследование стало поиском Священного Грааля. Неужели мы действительно думаем, что у нас получится воскресить это исчезнувшее человечество, вызвать его душу, как в спиритическом сеансе? Бездарные чревовещатели из странной траурной игры кукольного театра!

Чтобы эта мертвая и немая материя заговорила, надо хорошенько покопаться в пещерной пыли. Поскрести землю, вытащить из нее миллионы кремней, костей, углей. Но все эти доказательства его былого существования говорят с нами только с помощью алхимии между разумом и воображением, в наших запутанных представлениях и концепциях, витиеватых теориях.

И вот создание висит на ниточке, как маятник, болтается между фактами и представлениями о нем, между близостью и чуждостью, между похожим и иным. Как мы, не как мы, как мы, не как мы… Бедное создание! Мягкая кукла в играх нашего сознания.

Но кем же все‑таки был этот чертов неандерталец? Для меня он как старый спутник, из тех, с которыми идешь плечом к плечу, но о которых толком ничего не знаешь. Много раз мне говорили, что он всего лишь нам подобный: наш любимый родственник, даже брат, жертва нашего расизма, нашей ксенофобии. Жертва своей небритой морды пещерного человека.

А действительно ли он был нам подобен? Хороший вопрос.

У меня складывается неприятное впечатление, что вместо того, чтобы, как этого можно было бы ожидать, научиться его понимать, пройдя с ним рядом длинный путь, мы постепенно слепили из него нашего двойника. Мы по‑другому не умеем, от одной лишь идеи, что могло существовать создание, осознающее себя и основательно отличающееся от людей, нас выворачивает и коробит. Поэтому мы снова и снова придумываем себе неандертальца, но не уточняем его образ. Мы, эгоисты, пытаемся его прилично одеть, но выходит пугало. Исчезновение неандертальца вынесло ему вечный приговор: вновь и вновь становиться в наших руках мертвой куклой. Виктор Франкенштейн был экспериментатором, авангардистом. Мы же замечательно научились создавать мертвых древних кукол.

Он, конечно, впечатляет и даже пугает, обряженный нами в яркие образы. Помните, иллюстраторы‑фантазеры рисовали его или как дикаря, что тащит самку за волосы, или в костюме и галстуке в метро?

Давайте вернемся к тем, кто «знает», кем был неандерталец. В научном сообществе идет грязная, страшная война. С одной стороны – те, кто считает, что неандерталец нам подобен. С другой стороны – те, кто думает, что это архаическое человечество и что его представители ниже нас по уровню ума. Ниже человека, почти как человек, но не человек…

Это не война идей, это идеологическая война, в которой обе стороны зашли в тупик и выходят из него только для того, чтобы снова упасть лицом в грязь: не в пещерную, к сожалению. Война в траншеях, где армию небритых солдат заменили одним небритым Homo pilosus.

Ну так кто же этот неандерталец, человек между природой и культурой или джентльмен из пещер?

Исследовать душу неандертальца

К какому борту ни пристань, наш сегодняшний портрет неандертальца или слишком ясный, очевидный, упрощенный, слишком чистый, чтобы быть серьезным, или полная мазня. Мы так хотели собрать его из кусочков трупов, а он убежал от нас. Ни как историческая или научная действительность, а как вымышленный и оживленный нами образ. Он бродит в нашем воображении, кем бы мы ни были, обывателями или учеными. Так, в последние годы в результате некоторых археологических открытий неандерталец начал представать нам с ожерельями из морских раковин и орлиных когтей, с перьями хищных птиц в волосах, играющий на дудочке, рисующий на стенах пещер. Он – первооткрыватель всех новшеств человеческого разума, вооруженный воин, северный король, такой же, а то и более развитый, чем наши биологические предки, которые в то же время еще сидели в тепле на азиатских и африканских территориях.

К середине ночи он наконец‑то пришел к такому выводу: «Ludovic, they have no soul» («Людовик, у них нет души»)…

На неандертальца‑творца всегда строго смотрит его столь же впечатляющее зеркальное отражение – лесного предка человека, древнего тролля. Каменно‑мшистого человека. Вспоминаются невольно два случая. В 2006 году после защиты моей докторской диссертации в Стэнфордском университете один известный учитель антропологии прочитал нам семинар о неандертальце. Он связывал когнитивные возможности неандертальцев с архаическими характеристиками их анатомии. При просмотре диапозитива с неандертальским черепом он прокомментировал: «Не знаю, как вы, но я, если сяду в самолет и увижу, что у пилота вот такой череп, я сразу выйду». Зал смеялся. Антрополог выбрал точный момент для юмора, чтобы заворожить аудиторию. Но в каждой шутке есть доля правды, а в этом случае профессор говорил всерьез. Сейчас станет понятнее. Несколько лет спустя в России я разговаривал с одним из светил Российской академии наук, который постоянно твердил мне «они другие», и подтолкнул его к развитию его концепции этой инаковости. К середине ночи он наконец‑то пришел к такому выводу: «Ludovic, they have no soul» («Людовик, у них нет души»)…

Спасибо бесконечное этому исследователю за эти слова. Они резко освещают все подтексты, все подсознательные предположения, из которых состоит значительная часть нашего понимания человечества.

Инстинктивно понятно, что две концепции несовместимы. Надо откинуть одну из них как химеру: или неандертальца‑художника, или лесного неандертальца. Компромисс между этими противоположными видениями невозможен.

Так кто он, трущобное создание или гений глубин?

Создание прячется в нашем подсознании, и на этом этапе пора наконец‑то сказать, что он ни то и ни другое. Неандерталец нам не брат, даже не двоюродный. Он – предмет для исследования. Неандертальца не подогнать ни под один знакомый нам шаблон. В нашем мире, где отличие, инаковость, классификация – не обязательно видовая – стали запретными, создание обязательно склоняет к мятежу. И эта запретность – вызов для нашего разума. А есть ли нам чем обдумывать такую тему?

Волк человеку волк…

На Западе, как и в любом традиционном обществе, тот, кто нарушил табу, жестоко исключается из группы.

Если неандерталец отличался от нас, был нечеловечным человеком, то нам, вероятно, тоже придется избавиться от самых глубинных запретов нашего общества. Зайти за грань общепринятой морали или же окультурить наши мысли, чтобы оставаться чистыми по отношению к нашим ценностям? Надо ли послушно смотреть лишь в удобную для общества сторону?

Удобство, некоторый цинизм, общественное мнение – все это требует не выходить за рамки. Ну, и что в итоге? Что, если истины не существует и ее надо создавать? Будем же строить ее ровно, зачем затруднять мировоззрение лабиринтами?

Истина эта заключается в тонком определении разума у человекоподобного создания, которое не описать ни с помощью нас самих, ни даже с помощью наших предков. Человек, который, может быть, даже не подчиняется умственным структурам, определяющим в нашем понимании бытие человеком. Другой разум, отделенный от нас сотнями тысячелетий независимой эволюции. В этом смысле создание можно считать в некоторой степени настолько же отдаленным от нас, как инопланетный субъект. Вымирание и разделяющее нас время стерли практически все.

В археологии, как и в этнологии, только личное свидетельство имеет глубокую ценность. Существуют целые библиотеки, посвященные конкретному сюжету, но только прямое общение с тем, что осталось от этих популяций, имеет хоть какой‑то смысл. Получается, что свидетель и сам субъект – это одно и то же лицо… Поэтому, вероятно, субъект от нас все время и убегает, систематически ускользает из наших рук. У создания до сих пор нет ощутимой формы. Есть тысячи описаний истории исследований, истории наших представлений о неандертальце, структуры его скелета, ареалов его обитания, его технологий или его генетики. Все это составляет колоссальные энциклопедические сборники. Под этой систематизацией не спрятать того факта, что из всех этих знаний так и не получилось вывести настоящую мысль, философию, отдаленную или приближенную концепцию.

Если вас интересует форма лобка неандертальца или геометрия кремневых блоков, которые он обрабатывал, вышеуказанные сборники дадут вам больше материала, чем можно переварить. Но если вы попробуете представить себе, даже поверхностно, каким был мир под влиянием другого человечества, эти книги вас только разочаруют.

Моя книга не об этом.

Необходимо выйти из библиотек и пойти разыскивать создание в самых дальних уголках его ареала, вплоть до его каменных убежищ, подобраться к нему как можно ближе, невзирая на время, которое нас разделяет, попробовать представить себе, как это создание вымерло.

И, так как занимающий нас сюжет перемешивается с его же очевидцами, я расскажу вам о нескольких эпизодах моего собственного опыта исследователя и охотника за неандертальцами. Мы побываем на склонах Полярного Урала, где я изучал самые древние арктические популяции, потом встретимся со странными людоедами в долине реки Роны и на склонах великой прованской горы Ванту, посмотрим на любопытных охотников за оленями – только самцами в расцвете сил – 100 тысяч лет назад в огромном первозданном европейском лесу, в последнее межледниковье. По дороге я буду заглядывать в глаза созданию и нам. Я буду представлять себе его обычаи, касающиеся жизни и смерти. Я буду изучать его образ пребывания в мире, и это осветит нашу собственную человечность, которая затрудняет взгляд на иные создания. Для меня неандерталец – оригинальный образ. Ни человек, ни обезьяна, существо со своей собственной человечностью, отличающейся от нашей… Мои исследовательские похождения, мысли, открытия, вопросы, сомнения приглашают вас в путешествие. Гомеровское и душой, и телом, как любое настоящее путешествие. Конечно, можно путешествовать не только в пространстве, но в нашем случае и во времени, стоя на коленях в темных пещерных закоулках или на берегах больших рек, где замерли окаменевшие несколько тысяч лет назад сцены, действия, тысячи маленьких событий, рассказывающих нам о народах, далеких от нас в пространстве и во времени. Народы, безвозвратно стертые из нашей памяти, страдающей провалами. Популяции, навсегда вымершие.

Вымирание

Да, они вымерли. И точка. Беспощадная и неожиданная точка. И это для нас загадка без подсказок и улик, но головокружительная загадка. Значит, человечества тоже могут вымирать без предупреждения? Исчезновение целого человечества не так уж давно – это постоянный вопросительный знак, висящий над нашими головами. Целое человечество действительно может вымереть?

Исчезновение целого человечества не так уж давно – это постоянный вопросительный знак, висящий над нашими головами.

Это самый простой из вопросов, поставленных в этой книге. Ответим на него сразу. Целое человечество совершенно точно может вымереть. Это вымирание – окончательно доказанный факт, хотя генетики недавно показали, что в геноме народов, живущих в наше время на территориях древних неандертальцев, присутствует определенное количество неандертальской примеси. Но эти же исследования выявили, что неандерталец не воплотился в нас генетически и что редкие гены, доказывающие взаимодействие с нашими предками, не показатели некоторой формы устойчивости этого населения. Эти генетические следы говорят о том, что очень давно сильно отличающиеся друг от друга популяции встретились и, вероятно, частично смешались. На основании этих генетических следов некоторые исследователи намекают на относительность вымирания. Якобы они не до конца вымерли, а, скорее, растворились в нас. Но эта научно‑ошибочная теория фундаментально несостоятельна.

Представим себе на минуту, что все «волки» на земле вдруг вымерли. Прощай, Canis lupus. Перенесем теперь на волка теорию «генетического растворения неандертальца» в нашем человечестве. В результате этой чертовой алхимии можно было бы утверждать, что волки на самом деле не вымерли, потому что большие отрезки их генов еще можно найти в геноме пуделя, относящегося к виду Canis lupus familiaris…

Волку повезло больше, чем неандертальцу. Он не вымер, и на его примере понятно, что переживший его пудель никак не может претендовать на наследство своего замечательного родственника. По отношению к неандертальцу пудели – это мы… Я не хочу сказать, что мы – миленькая домашняя версия оригинального хищника. Так же, как волк не живет в пуделе, неандерталец не живет в нас. Это человечество вымерло, вымерло насовсем. Этой человеческой линии больше нет, и ее гениальность, которую мы вместе будем исследовать, безвозвратно исчезла.

Это желание преуменьшить значение самого большого вымирания человечества, сравнив его с генетическим растворением, которого не было, на самом деле похоже на ревизионизм. Не является ли его целью отвести взгляд от замечательного совпадения экспансии Евразии человеком разумным с самым крупным вымиранием иного отдельного человечества, которое нам известно?

Конечно, очень удобно оправдать наших предков, колонизаторов Европы, в деле о неандертальском вымирании, так как обратное можно доказать, только если эти два события происходили одновременно. Но в те далекие дни время исчисляется тысячелетиями. Из‑за статистической неточности радиоуглеродного датирования мы округляем возраст на одну‑две тысячи лет. С подобной точностью можно предположить, что вчера вы ужинали одновременно с Карлом Великим, сидящим слева, и Юлием Цезарем, сидящим справа… Приятного аппетита…

Археологические данные, точно документирующие этот момент, на самом деле предельно разрозненны, а методы датирования слишком неточны, чтобы доказать какую‑либо связь между колонизацией Европы и вымиранием ее неандертальских аборигенов. Но, если вы хоть издалека интересуетесь неандертальцем и его вымиранием, вы, наверное, заметили в СМИ регулярный и возрастающий поток информации и новых сногсшибательных теорий о процессе, приведшем к этому вымиранию. Наблюдая этот поток информации, вы, вероятно, думаете, что в наше время неандертальский вопрос питается мощной динамикой археологических раскопок, которые основательно и в бешеном темпе обновляют наши знания. Даже не мечтайте о великих международных научных программах, изучающих в большом масштабе пещерные архивы, чтобы решить эту загадку. Их нет.

Во Франции, стране, которая считается самой активной в международных доисторических исследованиях, как минимум с начала восьмидесятых, ни одна археологическая экспедиция не обнаружила ни одного нового неандертальского тела, и практически ни одна новая полная археологическая последовательность, с кремнями, костями и человеческими останками, не обновила толком наши знания о последних тысячелетиях этой популяции.

С одной стороны, наши инструменты сильно улучшились с развитием биомолекулярного анализа, с другой стороны, на протяжении более 40 лет ни запланированные исследования, ни охранно-спасательная археология не позволили нам обновить фундаментальные основы нашей научной документации. Неандертальское вымирание – это просто факт, констатация исчезновения целого человечества со всеми его древними обычаями, внезапно замененными новой эрой позднего палеолита, появившегося в Европе на могучей волне поселений человека разумного.

Искусство прокладывает мосты через века

Необходимо окончательно выяснить, что означает возникновение новой эры, которая более сорока тысячелетий назад знаменуется, как холодным дыханием, тихой смертью неандертальца. Поздний палеолит, эра расписанных пещер и статуэток из слоновой кости, кажется вам далеким, как смутный сон об ударах камней и рычании? Вы ошибаетесь. Вы абсолютно и полностью ошибаетесь. Эра первого человека разумного в Европе – это наша эра. Этот человек действительно мы, целиком и полностью. Именно отсюда берут начало все человеческие общества, которые мы знаем после начала его царствования в Европе. Начиная с этого момента, 40 тысяч лет назад, всё в этих предках нам знакомо: их просторная домашняя архитектура, настоящие города кочевников в Центральной Европе, построенные из костей мамонтов; их ремесла, например, элегантные стилизованные статуэтки из полированных мамонтовых бивней. Символы, нарисованные на стенах их священных пещер 34 000 лет назад, приравниваются к величайшим шедеврам эпохи Возрождения или шедеврам импрессионизма в исполнении Дега, Моне, Ренуара и остальных.

От рисунков на стенах пещеры Ласко до картины «Герника» Пикассо – один шаг.

Сквозь палеолитическое искусство проглядывает все наше общество. Палеолит поддерживает с нами сильную, непрерывную, пронзающую время органическую связь, разматывая тысячелетия десятками, будто временны́х плотностей не существует, будто время – это всего лишь случайность, не имеющая действительного влияния. Простые запятые, не более, с первых петроглифов наших предков 40 тысячелетий назад до граффити в наших бетонных подвалах сегодня. Все художники, начиная с XIX века и до наших дней, настоящие творцы и трансгрессоры от Гогена до Пикассо, прочувствовали и высказали это. Словами, формами, цветами выразили это столкновение, объединяющее доисторическое и примитивное искусства, столкновение, которое их потрясло, в прямом смысле, как грубая очевидность, благодаря их собственной творческой сверхчувствительности.

Если честно, то надо признаться, что мы ничего не знаем о возможном искусстве неандертальцев. Но у человека разумного, как мы знаем, искусство едино. В смысле однородно.

От рисунков пещеры Ласко до картины «Герника» Пикассо один шаг. Один шаг, маленький, робкий, даже не ступенька, даже не продвижение. Кубисты, фовисты, импрессионисты всего лишь заново открыли уже выраженное десятки тысячелетий назад. Все они были поражены, когда поняли, что по всему миру, во все времена, искусство Homo sapiens едино, единородно. Андре Дерен в 1955 году в своих письмах другому великому фовисту, Вламинку, сообщал: «Я немного взволнован своими прогулками по Лондону, особенно посещениями Британского музея и Музея негритянского искусства. Это поразительно, выразительно до сумасшествия».

А Пикассо, когда вышел из прекрасной и самой известной расписанной пещеры Альтамира в Испании, воскликнул то ли от восхищения, то ли от удовлетворения: «Они уже всё придумали!»

Каким таким волшебным образом произведения искусства могут не считаться с тысячелетиями, переговариваясь между собой с такой легкостью, прокладывая мосты через века, во всей своей свободе и при полном самообладании, начиная с момента своего происхождения? Десятки тысячелетий без объяснений сходятся к одному чувству, одному взгляду, затрагивают одну и ту же тонкую струну души?

Этот мост, не поддающийся никаким временным пропастям, радикально объединяет первые творения человека разумного от доисторического периода до примитивного искусства. Наш вид един. Только пелена нашего воспитания мешает нам увидеть вход в пещеру универсальности человека современного типа. Ключами, нацарапанными в первых расписанных пещерах, можно открыть наш, отныне полностью антропогенный, абсолютно искусственный мир. Все ключи для понимания всех обществ были сделаны при восхождении нашего вида, а мы не видим их в упор, мы ослеплены многочисленными очевидностями. Дерен нащупал единственный настоящий вывод, который можно сделать из этого: «Необходимо оставаться вечно молодыми, вечными детьми: так можно производить красоту на протяжении всей своей жизни. Иначе, когда мы поддаемся цивилизации, мы становимся роботами, легко приспосабливающимися к жизни, и все!..»

Прощай, половинка моя, я так тебя любил…

Эти очевидности, привлекающие наш взгляд несмотря на толщину времен, также приводят нас к мысли, что неандерталец может оказаться совсем не тем человеком, которым мы его себе представляем.

Неандерталец, мой старый близкий друг, до сегодняшнего дня не рисовал интересные картины в пещерах, не носил причудливые украшения, сделанные из мамонтовых бивней и оленьих рогов, не вытачивал из цветного камня животных или человеческие изображения. У него были, конечно, красивые каменные орудия и ремесла, которыми он великолепно владел. Но разве можно свести человечество к его ножам, орудиям и оружию?

Ведь нет?

Может быть, вы слышали о наскальной неандертальской живописи? О поющих флейтах, которые создание вырезáло из кости? О красивых браслетах из орлиных когтей или просверленных морских раковин? О роскошных головных уборах из перьев хищных птиц, почти как у ацтеков или у племени Лакота?

Если все это разожгло ваше любопытство, не ждите, сразу переходите к части, рассказывающей о неандертальском искусстве. Но приготовьтесь к тому, что вы не сможете вставить его в свою картину мира, ведь если создание и проявляет особую чувствительность, она не сравнима с нашей, и позже мы увидим тонкость этой экзотической восприимчивости, до сих пор полностью не исследованной.

Неандерталец, вероятно, не наш двойник. Очевидности, по ощущениям свойственные всем людям с тех пор, как человек стал человеком, и которые я только что представил, похоже, не касаются нашего создания. Оно не только отличается от нас, но оно еще и исчезло. Но исчезло помимо нас, не растворилось в наших генах, как кусочек сахара в теплой воде. Его гены настолько редки и неравномерно распределены в человеческих народах, что мы можем сегодня с уверенностью утверждать: в основе объяснения этого вымирания нет какой‑либо невероятной истории людоедской любви, в которой исчезающий вид стал матрицей нового человечества. Исходя из этой странной, несбыточной идеи некоторые из нас – наследники одного из исчезнувших человечеств. На самом деле скрещивания, смешения между разными видами – довольно банальное явление в природе. Многие виды кошачьих, псовых, медвежьих и свиных регулярно скрещиваются, и мы окружены тигрольвами, лиграми, свинокабанами и кабаносвиньями, но эти биологические химеры вовсе не освещают судьбу львов, тигров, свиней или кабанов.

Какая странная идея, какой парадокс: ассоциировать вымирание целого человечества с красивой историей любви, любви цельной, абсолютной, каннибальской, в которой один растворяется во втором. Действительно, красивая история, приятно послушать. Человечество не вымерло, просто произошло любовное слияние, 1 + 1 = 1. Прощай, половинка моя, я так тебя любил…

Подумать только, мы, бедные исследователи, бедные археологи, мы даже не уверены, что эти два человечества, живое и вымершее, когда‑то встречались на огромных европейских территориях неандертальских аборигенов, на том самом месте, где они вымерли. И вот мы опять за столом, за этим удивительным ужином с Цезарем или Карлом Великим, уж не знаю…

Сегодня на всем европейском континенте практически не существует археологических объектов, для которых наши измерения времени были бы достаточно точными, чтобы с уверенностью подтвердить встречу между этими двумя человечествами. Жертва опознана, но нет трупа, и мы не знаем, кто убийца. Мы даже не знаем, встречались ли жертва и подозреваемый.

На этом этапе, дамы и господа присяжные, опускайте занавес: дело пустое, освобождайте подсудимого. Специалисты обычно торопятся сделать это. Некоторые даже пробуют представить себе, что наши предки могли обосноваться на полностью заброшенных территориях, свободных от человеческого присутствия на протяжении сотен, а то и тысяч лет… Невозможно узнать, было ли совершено убийство или геноцид, потому что археологически этого просто‑напросто не видно. Идеальное преступление. Конечно, причина преступления очевидна – упростить колонизацию, – но где орудие преступления? Даже телá жертв никогда не были найдены. И алиби у подозреваемого замечательное: физическая встреча между двумя человечествами не может быть точно доказана ни на одной европейский территории.

Но не будем заблуждаться, это тройное оправдание не работает. Оно говорит не о действительных фактах, а о плохом качестве археологических данных, которыми мы располагаем, о событиях, произошедших 44 тысячи лет назад.

И все же, можно ли считать, что колонизация европейского континента людьми разумными стала одновременно и причиной, и самим процессом вымирания целого человечества?

Этот вопрос нельзя обойти на основании имеющихся знаний. Похоже, на самом деле, если присмотреться с помощью новейших методов, археологические, генетические, а также хронологические данные предоставляют нам инструменты, позволяющие доказать, что встреча все‑таки имела место. Следствие даже может приподнять завесу над особенными отношениями, в которые могли вступать некоторые из этих человеческих групп. Мотив может быть установлен рационально, и алиби начинает рассыпаться…

Остается узнать, что именно произошло. Чтобы максимально приблизиться к действительности, необходимо основываться на как можно более конкретных и точных археологических данных, вести целевые археологические раскопки в долгосрочной перспективе с высоким разрешением. А еще, чтобы ухватить суть, нужно достаточно сильно удалиться от наших собственных умственных конструкций и от привычных схем восприятия, а также тех суждений, что высказывают о неандертальце в просвещенных кругах.

Чтобы добраться до голого неандертальца во всей его красе, надо снять с него без стыда всю мишуру, которую мы так долго на него вешали. А значит, надо вернуться к источникам, с самого начала изучить структуру неандертальских обществ, их ремесла, их решения, их образ пребывания в мире, чтобы переместить их в единые логические структуры, вытекающие напрямую из археологических фактов. Даже когда мы ставим поезд обратно на рельсы, оказывается, что сомнения, вопросы, неуверенность уже настолько тяжелы, что появляется неприятное ощущение, будто создание не поддается анализу и слишком простой категоризации.

А знаем ли мы действительно все места, которые эти популяции могли заселить? Наклоняясь над земными полюсами, мы вдруг выясняем, что ответить на этот простой вопрос – уже удивительно сложное испытание.

Глава 2

Бореальная Одиссея. От народов мамонта до народов кита

Ледяной мир?

Факты представлены. Теперь вы в курсе: тем, кто знает о неандертальце из музейных ящиков, не стоит говорить о нем. Лучше оставить это тем, кто общался с ним близко, бывал на месте его проживания, на диких бесконечных просторах и в пещерных дебрях, где окаменели едва различимые свидетельства его присутствия. Но как раз в ящике начинается одна из первых историй, которую я хочу вам рассказать. История, привязывающая меня к этим древним, вымершим обществам, началась в одном из ящиков, хранящихся в одном из зданий Уральского отделения Российской академии наук, в городе Сыктывкаре столице Республики Коми – на северо‑восточном краю Европы. Все археологические местоположения, рассказывающие нам о первых населениях Арктики и Субарктики, были открыты на огромных территориях России. И я начал искать неандертальца… прямо на Северном полярном круге. Какая странная идея.

И я начал искать неандертальца… прямо на Северном полярном круге. Какая странная идея.

Хотя сходные с полярными климатические условия лучше всего характеризуют среду, в которой развивались неандертальские общества в европейских континентальных пространствах, в ранних климатических архивах возрастом около 100 тысяч лет есть признаки мирового теплого климата и гораздо более благоприятных условий: когда погода на протяжении десятка тысячелетий была гораздо теплее сегодняшних земных температур. Еще до прихода льда и формирования обширных травяных степей, сотню тысячелетий назад на территории теплой Евразии расстилался огромный первозданный лес, необъятный, безграничный, в котором не было срублено ни одного дерева… Эти невероятные объемы выходят за рамки воображения, и скоро мы, чтобы согреться, вместе заглянем к этим лесным народам, неандертальцам, которых ученые только начинают по‑настоящему распознавать.

Но в интересующий нас момент Евразия была покрыта льдом, и неандерталец на протяжении десятков тысячелетий, вплоть до своего вымирания, жил в условиях Арктики. Археологические исследования в русской тайге доказывают, что несколько очень редких обществ палеолита заселили арктические территории в то время, когда вся планета находилась в ледниковом периоде.

Во время этой климатической фазы общие земные температуры резко упали. На протяжении нескольких десятков тысячелетий три скандинавские сестры – Норвегия, Швеция и Финляндия – были покрыты мощным ледниковым куполом. В самые холодные периоды фронт этих огромных ледников расширялся и накрывал почти всю Великобританию и Ирландию, оставляя свободной от ледяных объятий только южную окраину Британских островов. Уровень океана был тогда гораздо ниже, так как огромное количество воды замерзло и образовало эти ледники. Ла-Манш был не проливом, а широким ущельем, где река Манш вливалась в Атлантический океан гораздо западнее, между сегодняшней Бретанью и Корнуоллом.

Не исключено, что популяции людей времен палеолита набрались храбрости, чтобы посетить просторную ледяную Северную Европу, но археологических доказательств этого предположения на сегодняшний день нет. Удивительно, но немного восточнее, за полярным кругом, на территории нынешней Республики Коми, ледникового покрова в это время не было. Хотя огромная река Печора, которая впадает на севере в Северный ледовитый океан, все же какое‑то время была заблокирована льдами, образуя гигантское озеро. Но лед не выдержал и уступил колоссальному давлению водяных масс, навсегда освобождая эти полярные территории, которым не суждено было заледенеть, как и сибирским бореальным пространствам. Как объяснить, что на этих континентальных пространствах, которые сегодня считаются одними из самых холодных полярных регионов Северного полушария, во время последнего ледникового периода не развилось покровное оледенение? Похоже, что ответ на этот парадоксальный вопрос очень прост. Мощные ледники, покрывавшие Европу от Ирландии до Финляндии, создавали настоящий естественный барьер, отделяющий континентальные полярные земли от Атлантического океана. Осадки, приходящие по большей части с Атлантики, собирались в этих обширных ледниках и не переходили за эту огромную ледяную границу.

Полярный климат большого евразийского Севера был тогда очень холодным, но очень сухим и свободным от ледяного покрова. К тому же на этих землях в теплый сезон складывались условия, благоприятные для жизни. В Европе и Сибири обитало множество хоботных и копытных животных, создавших особенную среду, которую мы сейчас называем мамонтовыми степями.

Жить в холоде, жить за счет холода

Инуиты говорят: холод – не трудность для человека. Доступ к белкам и к животным жирам, главному питательному ресурсу, – один из важнейших факторов, ограничивающих человеческую экспансию. Между прочим, наше тело не слишком чувствительно к холоду, когда он сухой, а как раз сухой, вернее, даже очень сухой, холод характеризует эти евразийские полярные пространства последнего ледникового периода.

По ощущениям, в наши дни холоднее в феврале в Санкт-Петербурге в –16 °C, чем в Сибири в –30 °C. Мои исследования в полярной зоне заставили меня поэкспериментировать с реакцией моего собственного обмена веществ, когда на протяжении нескольких недель я жил там при температуре –25 °C. Чуть меньше чем через десять дней я обнаружил, что больше не страдаю от холода и могу целый день ходить по тайге, забывая о нем. Мой обмен веществ очень быстро перестроился, и от холода даже становилось приятно. Удивительно другое. Когда я участвовал в нескольких экспедициях при ужасной жаре, в Сахеле, в пустыне Гоби, на Африканском Роге, я практически не потел: мое тело так устроено. А тут в феврале, на европейских полярных пространствах, после дня ходьбы по снегу, когда я возвращался в квартиру, где было 18–20 градусов тепла, я потел до кончиков пальцев! Мой метаболизм перестроился на температуру –25 °C, мне было комфортно, а привычная до этого теплая атмосфера стала для меня баней. Этот удивительный факт приспособления моего тела весьма меняет наш взгляд на человеческую экспансию в северные просторы.

По ощущениям, в наши дни холоднее в феврале в Санкт-Петербурге в –16 °C, чем в Сибири в –30 °C.

Даже у очень хороших исследователей можно прочесть, что само заселение средних евразийских широт популяциями, вышедшими из африканских сред, уже, вероятно, говорит об их технологических и общественных способностях приспосабливаться посредством разработки технической защиты от холода и создания крепких связей взаимопомощи. Получается, что именно благодаря техническим разработкам и особенной общественной организации наши предки смогли освоить среду с одним из самых суровых климатов нашей планеты. Эти теории подразумевают, что главными были изобретательские способности и человеческие стратегии при метаболизме, естественно настроенном на тропические регионы. Скорее всего, это узкое представление, не считающееся с удивительными биологическими качествами человеческого метаболизма. И, скорее всего, это мировоззрение ошибочно и не позволяет нам понять ни нашу биологию, ни точную организацию этих далеких обществ палеолита. Несмотря на то что эти взгляды изначально научные, мы остаемся узниками наших собственных представлений о мире и о человеке. Эти взгляды говорят больше не о далеких доисторических обществах, а о нас самих, обитателях современного Запада, и о нашей неспособности воспринять действительность, радикально отличающуюся от нашей. Однако на этой основе в начале 2000‑х были построены разные теории о вымирании неандертальцев. Не найдя следов неандертальских поселений выше 55‑й северной параллели, исследователи предположили, что эти европейские популяции не смогли приспособиться к высоким широтам, поскольку были ограничены технологиями или неспособны выстроить связи взаимопомощи, необходимые для выживания в экстремальной среде. Неандертальцы якобы смогли занять только средние широты и не справились с климатическими изменениями, которые повлияли на их поселения в последние тысячелетия их существования. Отсюда следует, что причиной вымирания популяций неандертальцев были климатические изменения и неспособность адаптироваться к новым жизненным условиям. Многие гипотезы о вымирании строятся на совмещении разных факторов, потому что ни один из них сам по себе не может объяснить исчезновение целого человечества. Гипотезы об этом таинственном вымирании систематически строятся на совокупности экологических факторов, но очень мало принимают во внимание, не учитывают впечатляющую экспансию человека разумного на евразийском пространстве. Взятые по одному или в совокупности, эти предположения кажутся довольно хрупкими. Кто может действительно поверить, что неандерталец растаял, как снег на солнце? Данные о заселении очень высоких широт прямо ставят под сомнение климатические теории и вопрос об адаптивных ограничениях человеческих популяций.

Вим Хоф зимой 2007 года прошел полумарафон (около 21 километра) по полярному кругу босиком и в шортах.

Обмен веществ человекоподобных организмов в случае климатических изменений реагирует иначе, нежели растительный. Доказано опытным путем, что человеческие тела умеют замечательно приспосабливаться к любому климату нашей планеты. Вопрос столкновения архаических человеческих народов с полярными средами касается не только нашего взгляда на вымершие человечества, но и нашего представления о нашем собственном человечестве и его адаптивных способностях. Этому учит Вим Хоф, «Iceman» («ледяной человек»), как его прозвали англосаксы… Вим Хоф зимой 2007 года прошел полумарафон (около 21 километра) по полярному кругу босиком и в шортах. Несколько месяцев спустя он начал восхождение на Эверест со стороны Тибета без какой‑либо экипировки, защищающей от холода[2]. Вим Хоф теперь настоящий объект для исследования человеческого обмена веществ. Одно из учений Вима Хофа – а ведь он не супергерой, он простой человек – гласит, что человеческое тело замечательно приспосабливается к холоду и что наши метаболические процессы, вероятно, никак не определены нашим африканским и тропическим биологическим происхождением. Мы снова в плену наших представлений, фантазий и страхов. Они все естественны, конечно, но зачастую не выдерживают экспериментальной проверки.

Палеолитическим обществам, вероятно, не понадобились замечательные технические или социальные способности, чтобы пережить столкновение со всеми биотопами планеты. Их тела и так неплохо с этим справлялись…

Лицом к лицу с необъятными полярными пространствами

Обширное полярное пространство во всем его разнообразии – замечательная точка отсчета для изучения организации и структуры далеких палеолитических обществ. В 2006 году я решил поехать в Западную Сибирь на Северный археологический конгресс, чтобы представить там свои исследования о последних неандертальских обществах. Это приключение привело меня на несколько лет на склоны Полярного Урала, где я шел по следам самых первых северных народов. Сегодня в диких просторах приполярной тайги можно встретить затерянные жилища и бывшие исправительно‑трудовые лагеря. Здесь очень кстати нашла убежище некая меланхолия славянской души, замкнутой в бетонных стенах многоэтажек, павшей среди огромных промышленных развалин – ржавых трупов советских идеалов. Эти железокаменные каркасы мне совсем не понравились, но в них живет глубокая человечность, трогательная, потрясающая. Я тоже хотел прочувствовать ее, тем более что меня всегда тянуло в тайгу.

Так был ли неандерталец полярным созданием? Промучился ли он бóльшую часть своего существования от холода последнего ледникового периода? Зачем последние общества палеолита приходили в полярную зону на протяжении самых суровых климатических фаз, зафиксированных на Земле за последний миллион лет?

Величайшие российские специалисты по изучению северных обществ собрались тогда на несколько дней в Ханты-Мансийске, в Западной Сибири, на этот конгресс. Был конец сентября, и первый снег начал покрывать берега Оби, одной из огромных северных рек самого что ни на есть сибирского масштаба. Ничего в этих пейзажах не напоминало мне о привычной Западной Европе. Обь пересекает всю Сибирь, с юга до севера, и один ее водосборный бассейн покрывает территорию в три миллиона квадратных километров, почти столько же, сколько бассейн самого Нила, самой длинной реки в мире, эквивалент более пяти Франций… Но эти огромные размеры дают точное представление об огромных диких землях, которые рождаются на европейских склонах Урала и умирают лишь на далеких берегах Американского континента.

Советские ученые в середине XX века разработали инновационную школу палеолитической археологии, выстроив исследовательские стратегии, гораздо позже позаимствованные исследователями из Восточной Европы, в частности Андре Леруа-Гураном, человеком редких умственных способностей, чьи интересы одновременно охватывали археологию, этнологию и философию. Леруа-Гуран был глубоко впечатлен масштабными археологическими исследовательскими программами, разработанными в Советском Союзе. Обширные территории бывшего СССР покрыты лёссом, мощной толщей суглинисто‑супесчаного грунта, нанесенного ветрами, в котором очень быстро окаменели и хорошо сохранились жилища охотников палеолита. К этим огромным потенциальным археологическим источникам советские ученые применили смелые методы щедрого снятия первых слоев, открывая сразу, так, будто охотники палеолита только что ушли, палеолитические уровни, усыпанные орудиями из кремня, местами застрявшими в настоящих грудах мамонтовых костей. Эти советские исследовательские программы оставили глубокий след в мировой археологии, несмотря на то что они сами больше не подстегиваются мегаломанией советской власти.

В наши дни российская наука, унаследовавшая это исключительное достояние, остается по‑прежнему динамичной, но археологам тяжело осилить эту задачу. Как полноценно и бережно управлять наследием, разбросанным от Европы до Америки? Россия – неоспоримо самая большая страна в мире, ее население, которое всего лишь в два раза больше населения Франции, располагает ¹/₈ частью мировых земель. Эта территория в два раза больше территорий любой из других больших стран: Канады, США, Китая. Представьте себе, что половина этих земель покрыта бескрайними первозданными лесами. Российская тайга составляет около четверти мировых лесных массивов и считается самым большим диким лесом на планете, оставляя далеко позади тропические экваториальные чащи. Современные жители Сибири обитают преимущественно в нескольких больших городах, похожих на человеческие колонии в океане зелени. Сибирь, особенно ее приполярные земли, вместе с Антарктикой, представляют собой теперь последние дикие места на планете. Сохранился для нас нетронутым и Дальний Восток, как когда‑то огромный американский Дальний Запад.

Бег против времени

Как на этих необъятных просторах управлять колоссальным археологическим наследием, зарытым под бесконечным лёссом? В северных широтах остатки древних поселений сохранялись в вечной мерзлоте на протяжении тысячелетий. Но сейчас климат этих широт драматически меняется прямо у нас на глазах: земля тает, являя свои археологические сокровища.

Спустя тысячелетия плоть, дерево, кожа, ткани, плетеные и вязаные изделия, сети вновь подвергаются естественному процессу гниения, от которого они были защищены с древности. Если редким жителям сибирских земель, звероловам и оленеводам Великого севера, легко распознать мамонтов и носорогов, то с останками охотников палеолита труднее… Невероятно, но самые прекрасные открытия здесь делают дети, ностальгически играющие на берегах рек, или талантливые скульпторы, ищущие бивни мамонтов. Прямо на берегу ручьев и в болотах они торчат из еще не вполне растаявшего доисторического льда. Приостановление хода времени, произошедшее благодаря заморозке, распространяется не только на дикую фауну, но и на человеческие останки. Вероятно, что эти тела палеолита уже показались изо льда, возвращаясь к разложению. Можно также допустить, что какое‑то количество этих тел из далекого палеолита уже нашли местные жители и что их уже достойно похоронили прямо там или на ближайшем кладбище. Если это так, то лежат они теперь под крестом из ели или лиственницы…

Таяние вечной мерзлоты обнажает спрятанные до сей поры археологические памятники, но одновременно влечет их быстрое и неизбежное разрушение.

Размораживание таежных земель, законсервированных льдом с поры последнего ледникового периода, приводит нас к жестокому парадоксу. Таяние вечной мерзлоты обнажает спрятанные до сей поры археологические памятники, но одновременно влечет за собой их быстрое и неизбежное разрушение. На обширных северных землях объекты остаются невидимыми, покрытые толстым слоем лёсса, обычно достигающим десятиметровой толщины. В отсутствие дорог к ним невозможно доставить землеройные машины, экскаваторы и бульдозеры. Часто за новые находки можно благодарить могучие сибирские реки. Течение высвобождает из берегов кости и кремни, которые уносятся потоком вниз по склону к краю русла реки, обнажая находки, которые были недоступны на протяжении десятков тысяч лет. Но в тот момент, когда объекты обнажаются, у них остается всего несколько сезонов перед тем, как мощное течение огромных рек унесет их: иногда это весьма зрелищно. Мои русские коллеги испытали это на себе. Их экспедиция воспользовалась несколькими неделями хорошей погоды на севере Сибири, чтобы высвободить замечательные артефакты, застывшие во льду около 30 тысячелетий назад. Памятник был открыт эрозией берегов реки Яны в Восточной Сибири и находился на высоте нескольких метров над берегом. Вернувшись после обеда, они обнаружили, что место раскопок просто исчезло. Куб замерзшей земли, 20 на 20 метров, только что обрушился целиком в воду.

Таким образом, археологи должны бежать впереди времени и проводить исследования в экстремальных условиях. Полярные находки полностью изолированы от человеческого присутствия. Ничего не дается просто. Попасть на раскопки можно только на лодке или вертолете. Надо спать в палатках, находить общий язык с местной дикой фауной – волками и медведями, чтобы за короткий теплый летний период попробовать извлечь древние артефакты. Но эти находки торчат в замерзшей земле, и их нельзя просто вытащить с помощью металлических инструментов: надо растапливать лед. Обычно их или обливают водой под сильным напором[3], или… деликатно поливают из чайника теплой водой, чтобы высвободить археологические сокровища. В этих северных широтах работать тяжело, несмотря на то что глобальное потепление климата сделало некоторые археологические объекты более доступными.

Вот так и выражается археологический парадокс: одни и те же процессы размораживания земли дают возможность вычислить и добраться до ранее недоступных археологических объектов, но одновременно доводят их до неизбежного разрушения. Не на протяжении века или десятилетия, а практически на наших глазах, в прямом эфире. За всем диким сибирским пространством невозможно следить одновременно. Сезон за сезоном разрушение этого наследия становится повседневностью, перед которой мы должны признать свое бессилие. Палеолитические популяции арктических зон остаются лишь очень поверхностно доступными для нас.

По следам первых полярных народов

Представьте себе, что, несмотря на былые темпы развития советской археологии, сегодня на планете признаны всего три арктических археологических ансамбля давностью более 20 тысяч лет. Все эти три местоположения находятся на территории современной России. Два из них были найдены на европейском северном пространстве, недалеко от западных склонов Полярного Урала. Самое древнее, Мамонтовая Курья, возрастом 40 000 лет, находится как раз на арктическом полярном круге. Там было обнаружено всего семь орудий из обработанного камня и удивительный бивень мамонтенка, покрытый сплошной резьбой по всей длине. Надрезы глубокие и сделаны каменным орудием. Предмет остается загадкой, и точно такие же следы в евразийском палеолите более нигде не встречаются. Являются ли они узорами, насечками отсчета или просто следами от разделки туши? Трудно ответить на эти вопросы или придать этой находке действительно изобразительную ценность. На полярном круге объект доступен археологам лишь несколько недель, а в некоторые годы вообще всего несколько дней в году, когда уровень реки Усы достаточно низок, чтобы подобраться к остаткам. Раскопки скрываются под 18 метрами отложений, но размытые течением берега дают доступ к этим доисторическим остаткам всего лишь после выгребания 4–5 метров песка. Тогда появляются предметы и кости, оставленные 40 000 лет назад жителями палеолита.

Масштабные археологические экспедиции позволили освободить 50 квадратных метров этой древней земли, но было обнаружено всего лишь семь несчастных орудий из обработанного кремня, сланца и кварцита. Эти рукотворные изделия были в большинстве случаев найдены вместе с остатками мамонтов, но несколько костей принадлежали оленям, волкам и лошадям. Вероятно, первые полярные популяции охотились на особей этих четырех видов, но костей недостаточно, чтобы утверждать, что они все действительно были оставлены этими людьми после охоты на берегах реки Усы. Практически ничего более невозможно сказать об этом загадочном изначальном народе на Крайнем Севере Европы. Анализ этих слишком редких предметов, сотворенных руками доисторических людей, не позволяет определить с уверенностью, были ли эти палеолитические ремесленники наследниками древних техник неандертальца, или артефакты оставили люди современного типа, колонизировавшие полярное пространство практически одновременно с остальным европейским континентом. Где‑то здесь около 40 тысяч лет назад эти две популяции, возможно, встретились в Европе. Теперь необходимо рассмотреть два других поселения полярного евразийского пространства, чтобы попытаться дополнить наше понимание динамики заселения северных просторов. Но, прежде чем перейти к двум оставшимся древним стоянкам полярного палеолита, следует обратить внимание на несколько других удивительных следов человеческого присутствия на Дальнем Севере. Следов, которые могли бы передвинуть эту колонизацию на восемь тысячелетий до Мамонтовой Курьи. Могли ли люди действительно перебраться через Арктический полярный круг гораздо раньше этого знаменитого сорокового тысячелетия?

Невидимые полярные охотники сорок восьмого тысячелетия

Существуют всего три полярных древних объекта, предоставляющих нам предметы, сотворенные рукой человека. Но в 2016 году американский журнал Science объявил об обнаружении скелета мамонта со следами каменных орудий. Мамонт был найден на полуострове Таймыр в каких‑то 600 километрах севернее полярного круга. Полуостров Таймыр находится по ту сторону Уральских гор, на Крайнем севере Сибири. Это самый северный регион Евразии, и его площадь больше всей Скандинавии. На полуострове живет несколько десятков тысяч человек, преимущественно собранных в нескольких шахтерских городах, выросших из земли во времена СССР: бетонных островках, затерявшихся посреди бескрайней тайги и тундры. Остальная территория полуострова населена несколькими тысячами людей, разбросанных по этому огромному пейзажу. Долганы, нганасаны, ненцы – кочевники, в основном занимающиеся охотой и оленеводством, живущие в чумах, конических разборных жилищах из жердей и шкур. Это преимущественно нетронутые земли, в археологическом плане тоже, а мамонт, интересующий нас, был найден случайно Евгением Солиндером – школьником, гулявшим по берегу реки Енисей. Енисей берет свои истоки в Монголии. Он пересекает всю Сибирь и впадает на каких‑то 5000 километров севернее в полярные моря. Как и Обь, Енисей по‑сибирски необъятен. Остатки мамонта лежали в нескольких сотнях метров от полярной метеостанции Сопочная Карга. Сразу была организована археологическая экспедиция, которая смогла откопать всего толстокожего, вытащив его из земли цельным блоком и отослав в замороженном виде спецсамолетом в Петербургский зоологический институт Российской академии наук РАН. Мамонт оказался замечательно сохранившимся экземпляром, на котором еще находились остатки шкуры и шерсти. Анализ остатков явно показал следы, нанесенные человеческими каменными орудиями. Присутствовали следы убоя животного и срезания его плоти, в том числе его языка – этот обычай хорошо задокументирован, кстати, у разных народов охотников палеолита в более южных евразийских регионах. Но ни одно орудие, ни один след этих охотников не были найдены вокруг скелета. Судя по радиоуглеродному анализу, мамонту как минимум 48 000 лет.

Получается, что самые северные пространства планеты были заселены раньше самых важных этапов заселения высоких евразийских широт человеком разумным.

Это удивительное открытие доказывает, что люди жили на Крайнем Севере далеко за полярным кругом в эпоху, когда человек разумный еще даже не начал колонизировать Европейский континент[4]… Нам неизвестен ни один археологический памятник такого возраста в арктической зоне ни в Сибири, ни в Европе. Никак не объяснить здесь эти кости, оставшиеся после охоты. На сегодняшний день археологические следы этих далеких полярных популяций остаются абсолютно невидимыми. Ни одного орудия из обработанного камня, ни любого другого материального доказательства присутствия этих первых северных народов – они остаются археологической загадкой. Скелет мамонта свидетельствует о полярной охоте популяции людей, полностью неизвестной научному сообществу.

Тем не менее на 2000 километров восточнее волчьи плечевые кости были найдены за полярным кругом, в Якутии, на берегах одного из притоков реки Яны. Анализ костей показывает, что ранения нанесены рукотворным оружием: кольями, копьями или стрелами. Но волк не умер от ран и смог убежать. Возраст одной кости левой передней лапы абсолютно совпадает с возрастом костей мамонта, убитого на Таймыре, и является результатом охоты, происходившей 48 тысяч лет назад. Но это опять далеко на севере, а также… на востоке. Наш бедный сибирский волк всего лишь в 2000 километров от Америки, на таком же расстоянии, которое его отделяет от таймырского мамонта… Получается, что самые северные пространства планеты были заселены очень давно, потенциально раньше самых важных этапов заселения высоких евразийских широт человеком разумным. Мы видим здесь следы этой охоты, но не находим ни единого орудия, прямо свидетельствующего об охотниках.

Тем не менее волк был найден в нескольких километрах от реки Яны на месте, где было обнаружено последнее из трех полярных открытий, документированных на Земле ранее 20 тысяч лет назад. Речь идет о раскопках Янской стоянки, также известной как Яна RHS.

Неизвестная северная цивилизация, застывшая во льду

RHS по‑английски расшифровывается как Rhino Horn Site (Участок с рогом носорога) – одно из первых открытий, давшее возможность исследовать эти неожиданные археологические ансамбли. Здесь, в 500 километрах севернее полярного круга, группа Владимира Питулько обнаружила остатки палеолитических стоянок, которые были заключены во льдах на протяжении 30 тысячелетий. То есть, к сожалению, это на 15 или 20 тысячелетий позднее изящных свидетельств полярных заселений, которые демонстрируют скелеты мамонта и волка.

Владимир Питулько исследует поселения севера Сибири благодаря масштабным экспедициям по всему северо‑востоку Сибири, позволившим обнаружить полярные объекты с технологиями, совершенно несовместимыми с уже знакомыми нам на средних евразийских широтах. Янская стоянка – это удивительное открытие, невероятно богатое с археологической точки зрения, счастливая случайность в его исследованиях. Она располагается в дельте Яны, скромной сибирской реки, с бассейном всего лишь в два раза больше чем у Луары. А главное – длина этой реки всего 872 километра и она не имеет прямого сообщения с пространствами Южной Сибири, так как ее источники сами находятся в субарктической зоне.

При раскопках Янской стоянки обнаружены десятки тысяч орудий из обработанного камня, а также много очень изысканных произведений искусства из мамонтовых бивней, показывающих большое мастерство в обработке и использовании этих материалов. Ученые откопали полторы тысячи бусин, высеченных из бивней, лисьих клыков и оленьих резцов. Также были найдены скульптурные, вырезанные из оленьих рогов маленькие фигурки, изображающие животных. Настоящие квадратные чашечки из мамонтовых бивней с тонкой резьбой, а также браслеты и украшения, опознанные как головные уборы и диадемы. Эти предметы весьма тонкой работы были найдены в изобилии; некоторые их них украшены изящными геометрическими узорами.

В Мамонтовой Курье обнаружено всего семь рукотворных предметов, каменных орудий возрастом 40 тысяч лет, а на Янской стоянке собраны полные ящики с тысячами изделий, показывающих совершенное мастерство в обработке всех видов сырья, от бивней до кремня, а также рогов оленя или носорога. Таким образом, на северных просторах обнаружилась развитая полярная культура, совершенно освоившая свою особенную среду и ранее не знакомая археологам. А 30 000 лет назад охотники эксплуатировали богатую природную среду, в которой водились мамонты, шерстистые носороги, бизоны, олени, бурые медведи, волки, росомахи, овцебыки, лошади, песцы, зайцы и белые куропатки. По всей очевидности, посреди ледникового периода эти народы Крайнего Севера не то что выживали, а полноценно жили за счет окружающей их среды, которая нам кажется экстремальной, а на самом деле была замечательно богатой. Раскопки также обнаружили тысячи останков зайцев, что говорит о том, что на них систематически ставили ловушки. Их скелеты были свалены в кучу, их не употребляли в пищу! Янский народ явно не проявлял никакого интереса к заячьему мясу и использовал только шкурки, мягкие, теплые, но такие непрочные. Жан Малори, французский полярный исследователь, живший в Гренландии с инуитами в Туле в 1950‑х годах, рассказывал, что маленькое сообщество, в котором он провел несколько сезонов, могло добывать до полутора тысяч зайцев каждый год только из‑за шкурок, находя заячье мясо безвкусным. С разницей в несколько тысячелетий полярные вкусы и обычаи абсолютно совпадают…

Тундростепи, лишенные деревьев, заставили древних людей приспособить свои технологии к отсутствию древесины, важнейшего материала, применяемого по всей Евразии на протяжении сотен тысяч лет для производства охотничьего оружия: копий, дротиков, а позже и стрел. Древки для оружия – ценное приспособление, абсолютно необходимое для охоты на оленя, лошадь, бизона, живших на полярных просторах. На Янской стоянке дерево ловко заменено бивнем. Охотники забивали мамонтов преимущественно для добычи их бивней. За исключением языка мамонта или мяса мамонтенка, которое, по‑видимому, мягче и вкуснее, мясо убитых толстокожих, похоже, их не интересовало. И особенно янские охотники специализировались на самках. Почему? Потому, что их бивни гораздо прямее бивней самцов. Люди все время добывали эти большие, не столь изогнутые бивни, чтобы использовать их как костяные основания для дротиков, столь нужных им для охоты; изготовить их из чего‑либо другого на северных просторах было невозможно.

Возможно, варианты генов древних северных сибиряков, унаследованные от неандертальцев, славящихся своей биологической устойчивостью к холоду, могли стать преимуществом в их успешном освоении Севера.

Кто эти жители Крайнего Севера? Просмотрев все археологические коллекции, мы можем без сомнений установить происхождение этих народов: эти технологии совершенно современны и по сей день остаются исключительно свидетельствами нашего биологического вида. Да, конечно, они кажутся необычными и очень мало совпадают с нашими знаниями о более южных народах палеолита в Сибири или даже в Европе, но эти технологии, эти знания легко узнаваемы, они однозначно принадлежат человеку разумному. Всё здесь носит отпечаток современных обществ: фигурки, узоры, дротики из бивней мамонта, даже миниатюрные швейные иглы. Такие тонкие технологии были необходимы для изготовления теплой, прочной и непромокаемой одежды. И, тем не менее, хотя эти знания принадлежат людям современного типа, присмотревшись, мы обнаружим, что их технологии все‑таки сильно отличаются от того, что мы знаем о более южных популяциях: некоторыми узорами, но, прежде всего, точными техническими прикладными знаниями этих ремесленников.

На Янской стоянке год за годом были раскопаны обширные площади с целью разгадать эту таинственную полярную популяцию. Ученым удалось найти два человеческих молочных зуба. Они сразу же запросили их генетический анализ. Эти зубы, сохранившиеся на протяжении 30 тысячелетий в замерзшей земле, продолжали содержать большую часть генетических данных. Анализ ДНК показал, что они действительно принадлежали группе современных людей, но из ранее не известной популяции. Эта северная ветвь человечества четко отличается от других палеолитических популяций, уже определенных генетикой. Генетики назвали вымерший народ «древними северными сибиряками». В их геноме также прослеживается некоторая неандертальская примесь, как у всех современных евразийских народов, но цепочки неандертальской ДНК гораздо длиннее, чем у нынешних людей, а это значит, что встреча между этими двумя популяциями случилась незадолго до времени заселения Янской стоянки. Она могла произойти от 80 до 100 поколений до рождения детей, потерявших молочные зубы на стоянке. И удивительным образом древние северные сибиряки не показывают никакого смешения с денисовскими людьми, еще одним вымершим человечеством, двоюродными братьями неандертальцев, найденными и определенными в южных сибирских горах на Алтае. При этом генетические следы денисовских людей есть у большинства современных народов от Юго-Восточной Азии до Австралии.

Происхождение древних северных сибиряков столь же туманно, как и их судьба[5], но перед колонизацией полярных земель или даже, может быть, во время заселения предки этих таинственных популяций пересеклись с неандертальцами. Они несли в себе «генетическую память» этих вымерших людей. Метисация с неандертальцами вкупе с отсутствием денисовских генов может означать, что эта встреча случилась очень далеко от средних и низких широт Восточной Азии, где гены денисовцев до сих пор широко распространены. Значит, это было гораздо западнее, ближе к Европе и потенциально севернее, ближе к полярным землям, которые эти народы очень быстро заняли и освоили[6]. Возможно, варианты генов древних северных сибиряков, унаследованные от неандертальцев, славящихся своей биологической устойчивостью к холоду, могли стать преимуществом в их успешном освоении Севера. Но простых биологических показателей, дающих лучшую переносимость холода, недостаточно.

Арктическая окружающая среда очень суровая, как свидетельствует история инуитов, требует, прежде всего, точных знаний об условиях этой среды и четко спланированного использования природных ресурсов в соответствии с каждым временем года. Только понимание особенностей этих высоких широт дает возможность выжить в период длинных лютых полярных зим. Но, к сожалению, на Янской стоянке фауна, извлеченная из вечной мерзлоты, лишена плоти и шерсти. Как это возможно? Ведь эти остатки хранились здесь со времен ледникового периода, и их так тяжело сейчас доставать из замерзшей земли.