Оглавление

Дуальность времени: последнее путешествие Том 3. Финал

События разворачиваются в Сан — Вриго, столице вымышленного островного государства Врига — Вриго, расположенного к северу от Испании и к западу от Франции. После наводнения 1972 года большая часть земли потеряла плодородие из-за попавших в воду отходов химического завода. Только земля в городе Фертилесойлвелли осталась чистой и известна как самая плодородная в стране. Фермеры упорно трудились, чтобы спасти страну от голода, старались вырастить урожай за короткое время и преуспели в этом. Однако в этот период начались голод и беспорядки, и в стране постепенно воцарился хаос. Со временем появились банды и уличные драки, люди пытались выжить, грабя дома друг друга. Сильные подчиняли себе слабых. Банды поделили улицы, начались территориальные войны. В девяностые годы уровень преступности в стране достиг пика. Тюрьмы были переполнены. Даже полиция не могла справиться с ситуацией. Однако после заключения сделки с бандами Альянса в 1998 году в стране стало спокойнее и безопаснее. До серийных убийств, которые начались в 2015 году.

Эта заключительная книга наконец раскрывает все карты. Жак Бенколин осознаёт, что его путешествие в прошлое привело к серьёзным изменениям в ходе времени. Общая угроза — Метатрон: срок его ультиматума полиции по задержанию людей из списка истекает. Герои пытаются остановить его и предотвратить новые жертвы. В конце все объединяются с командой из будущего, чтобы вернуть временную линию к лучшему и начать её заново. Но время оказывается куда упрямее, чем они могут представить…

P.S. Названия городов, используемые в книге, вымышлены. Персонажи и события не имеют ничего общего с реальными людьми и учреждениями. Это полностью выдуманная история. Содержит насилие, страх, поведение, которое может послужить негативным примером.

Глава1. Жак Бенколин в прошлом

04.11.1984

Сначала Жаку Бенколину показалось, что его тело рассыпается в пыль, разлетается на тысячи невидимых частиц, как прах, рассеянный по ветру. Он чувствовал, будто едет в скоростном поезде без окон, без сидений, без направления — только невыносимый гул и дрожь в костях.

«Я умер?» — мысль промелькнула, как вспышка, и тут же утонула в вязкой пелене света.

Нога с глухим шлепком коснулась земли, будто он свалился с высоты. Мир начал проясняться: сперва расплывчато, потом всё чётче — словно кто-то медленно снял с него плотную белую вуаль.

Он стоял в большом парке. Был вечер — около пяти. Воздух тёплый, но уже с лёгкой прохладой, как бывает осенью, когда день медленно переходит в сумерки. Солнце клонилось к горизонту и слепило сквозь кроны деревьев, окрашивая небо в медно-золотистые оттенки. Листья под ногами шуршали, а трава сияла влажными бликами от недавнего дождя.

Жак ощутил, как его желудок сжался в тугой узел. Головокружение накрыло, как морская волна. Он присел на скамейку, вцепился в её холодные перила и втянул воздух, чтобы унять рвоту.

Парк казался знакомым, но чужим. Как будто он попал в картину, написанную по памяти. Что-то было не так — цвета, запахи, даже звук ветра.

Эта было безумие. Он знал это с самого начала. Машина времени. Опасность. И всё-таки… любопытство свербело внутри, как старый шрам на непогоду.

Ему не давал покоя тот факт, что он не взял с собой пистолет. Но в это время быть пойманным полицией с оружием и без документов означало, что его сразу же отправят в тюрьму. Он не хотел проходить через то, что прошел Логан. Предположительное время встречи его матери с Уильямсоном в баре — около восьми вечера. До этого времени он решил немного прогуляться и, по возможности, посидеть в безопасном месте, где меньше людей, и перекусить.

Бенколин отправился в сторону центра. Дороги были шире, чем он помнил. Дома ниже. Люди выглядели моложе. Всё пахло по-другому — свежее, чище, как в мире до катастрофы. Машины гудели иначе. Патрульные полицейские машины проезжали мимо медленно, как акулы, и каждый раз он напрягался, не в силах избавиться от навязчивой мысли: а вдруг его отец — в одной из них?

Он стиснул зубы. Мысль была нелепой. И опасной. Видеть отца. Говорить с ним. Предупреждать его. Нет. Это было бы вмешательством. И он не должен. Он знал это.

В 17:40 он вошел в закусочную. Внешне — обычное место: неоновая вывеска, подернутая пылью, облупившаяся краска на дверной ручке. Внутри — тепло, пахло кофе и карамелью. Четверо посетителей: молодая парочка у окна, женщина с короткой стрижкой справа и подросток лет пятнадцати в углу, уткнувшийся в газету.

Жак прищурился. Что-то в мальчике настораживало. Может, поза. Может, то, как он держал газету — как взрослый. Или то, что он выглядел слишком спокойным.

Он сел у стойки, не оглядываясь. Заказал горячий мясной пирог и чёрный кофе.

Официантка — женщина с усталым лицом, но добрыми глазами — принесла заказ с лёгкой улыбкой, кивнула и вернулась за стойку, вновь уткнувшись в потрёпанный журнал.

Пирог оказался восхитительным. Его насыщенный вкус, тёплый, с хрустящей корочкой и сочной начинкой, неожиданно вызвал вспышку воспоминаний — кухня в старом доме, пар над плитой, голос матери, зовущий к столу. Его пальцы дрожали, когда он подносил вилку ко рту.

Он уже почти доел пирог, когда дверь скрипнула. Вошла девушка.

Готический стиль. Тёмные волосы, чёрная кожа куртки, зелёные глаза с ядовитым блеском. Она скользнула взглядом по залу и направилась к подростку в углу.

Когда проходила мимо Жака, их взгляды встретились.

Мгновение. Всего пара секунд. Но хватило. Она будто прошила его глазами насквозь, вывернула наизнанку. Её зрачки сузились. Жак не сомневался, что она поняла, что он полицейский. Странное чувство охватило его изнутри, будто волна холода прошла по позвоночнику. Что-то до боли знакомое. Почти как дежавю.

Разговор за тем столиком стал более оживлённым, хотя слов он не слышал. Только тон — напряжённый. Острый. Через несколько минут официантка отложила журнал в сторону, вышла из-за стойки. Подошла к ним. Очевидно, она тоже почувствовала опасность и хотела как можно скорее избавиться от них.

«Вам пора уходить, — сказала она, но не требовательно. Просящее. — Пожалуйста».

Голос девушки взвился:

«А если не уйдём? Что ты сделаешь, старуха?»

Плюнула официантке в лицо. Вся закусочная замерла. Жак наконец обернулся. Женщина ахнула и, не думая, схватила девушку за руку.

И тут мелькнуло лезвие.

Жак вскочил, будто тело само знало, что делать. Через долю секунды он уже был рядом. Хват. Скручивание запястья. Звон — нож ударился о кафель. И снова то же самое чувство. Жак был уверен: он уже переживал этот момент раньше. Казалось, он мог поклясться в этом — каждая деталь, каждый звук казались до боли знакомыми, будто вырванными из чужой памяти.

Девчонка зашипела, как кошка.

Жак, все еще сжимая ее запястье, сказал: «Если не хотите неприятностей с полицией, убирайтесь отсюда к черту! Чтоб я вас здесь больше не видел!» — угрожающе произнес он и сильно толкнул ее. Та едва удержалась на ногах, отшатнулась и одарила Жака взглядом, полным ненависти.

Он впервые слышал столько оскорблений и ругательств от девушки такого возраста.

Официантка всё ещё стояла, потрясённо глядя на нож.

«Ещё увидимся, дяденька, — бросила она. — Надеюсь, ты умеешь бегать» — выдохнула девушка с ядом в голосе, и тот парень, что сидел с ней, потянул её за локоть к выходу.

Жак не двинулся. Он просто наблюдал. А потом… подросток, уже почти выйдя из закусочной, обернулся. Показал Жаку средний палец. Жест был грубым, детским, но что-то в нём… не давало покоя. На его запястье — едва заметная, но слишком узнаваемая татуировка: рыцарь на змеехвостом коне.

Жак побледнел. Мир как будто на мгновение утратил звук.

«Абигор…» — беззвучно шепнул он губами.

Имя, будто шепот призрака, повисло в воздухе. Логан упоминал его. Буквально вечером. Немыслимо — чтобы именно здесь, в этой точке времени, он появился. Возможно, он ошибся. Возможно, это просто совпадение. В конце концов, такую татуировку мог набить кто угодно. Но…

Он даже не успел закончить мысль — из размышлений его вырвал дрожащий голос официантки.

«Большое спасибо, сэр! Вы… вы спасли мне жизнь. Эта маленькая дьяволица… она могла бы меня покалечить».

«Маленькая дьяволица», — эхом откликнулось в голове. Он вспомнил взгляд той девчонки: острый, как стекло, змеящийся под кожей. Такой взгляд не оставляет.

Он покачал головой, выдыхая, и сказал:

«Думаю, вам стоит быть осторожнее. В следующий раз рядом может не оказаться ни меня, ни кого другого».

«Вы правы! — она кивнула, лицо побелело. — Я с самого начала не доверяла этим двоим. Они два дня подряд приходят, заказывают кофе и сэндвичи — и просто сидят до вечера. Глаза у них… как у голодных волков».

«Думаю, больше они не придут, — сказал Жак. Но сам знал: если они те, за кого он их принимает… они ещё вернутся. И не вдвоем. Он сжал губы. — Держите под рукой что-нибудь посерьёзнее, чем тряпку».

«У меня под стойкой баллончик с перцовым и охотничье ружьё. Только я дура, недооценила их. Больше так не сделаю».

Он кивнул. Попросил счёт. Но женщина мотнула головой:

«Ни цента. Я обязана вам жизнью. Еда за счет заведения».

Он не стал спорить. Поблагодарил, вышел. Живот был полон. А голова — нет. Там был вихрь. Слишком много вопросов, слишком мало ответов.

Он шёл по городу, как во сне. Улицы были чужие, но отголоски памяти цеплялись за вывески, лица прохожих, старые рекламные щиты. Он запрограммировал себя не вмешиваться. Но уже вмешался. И, возможно, изменил чей-то путь.

Ведь если бы он не оказался сегодня в том кафе, неизвестно, что бы случилось с той женщиной. Возможно, он изменил судьбу одного или нескольких человек. Его душила необходимость оставаться равнодушным, когда у него была возможность изменить все к лучшему. Если бы он не отпустил эту сомнительную парочку и вызвал полицию, возможно, их взяли бы под стражу и отправили в тюрьму раньше, а их жертвы, которых они лишили жизни, были бы живы.

Жак потерял счет времени, размышляя обо всем этом. Взглянув на часы, он понял, что время встречи приближается, и решил подождать поблизости от адреса. Он уверенной походкой направлялся к назначенному месту встречи. Его взгляд внимательно скользил по окружающим зданиям и вывескам. Вскоре, среди ряда старых кирпичных фасадов, он заметил знакомый неоновый знак — вывеску бара, который искал.

Он замедлил шаг и на мгновение остановился, чтобы оценить обстановку вокруг, затем, вошёл внутрь.

Паб был небольшой и выглядел в точности как заведённый на плёнке VHS — с темными деревянными стенами, неоновыми вывесками над стойкой, в углу играла кассета с Билли Айдолом.

Внутри было полу мрачно, как в церкви. Пахло старым деревом, сигаретами и пролитым пивом. В нем было немноголюдно. Четверо сидели за столиками. Один — у стойки. Барменша, крупная женщина с копной пышных волос и одеждой восьмидесятых, протирала стойку. По телеку — новости: страна готовится к чемпионату Европы.

«Напрасно стараются, — буркнул мужчина у стойки, не отрываясь от газеты. — Всё равно Франция или Испания возьмут кубок».

«Согласна», — отозвалась барменша.

Бенколин сел. Поднял взгляд.

«Здравствуйте. Можно мне пива?»

«Здравствуйте, сэр! — её голос прозвучал обнадёживающее, почти радостно. — Конечно!»

Она взяла бокал, наливала медленно, с любовью. Пена поднялась, как плотная облачная шапка. Она поставила бокал на салфетку, улыбнулась:

«Приятного аппетита, сэр».

Он сделал глоток. Глаза расширились. Пиво было… живым. Оно текло по горлу, как янтарь, как что-то родное, забытое.

«Впервые вижу, чтобы кто-то пил пиво с таким удовольствием», — сказала она, смеясь.

«А я впервые пробую такое, — ответил Жак, облизнув губы. — Великолепно».

«Рада слышать. Вы, должно быть, не местный. Я вас здесь раньше не видела».

«Верно. Я из Гольденхорнбурга. Приехал к другу. Надолго не задержусь, но если будет возможность — вернусь именно за этим пивом».

«Всегда рады. Я Клаудия Дэвис. Владелица этого заведения».

«Жак Бенколин. Приятно познакомиться. Теперь знаю, где можно отдохнуть».

«Мы работаем до девяти. Каждый день».

«Девяти?» — он приподнял брови. Потом вспомнил: восьмидесятые. Улицы были опасны, особенно ночью.

Женщина взглянула на него, как на человека, вернувшегося с Марса:

«После восьми никто не выходит. Девять — это уже вызов судьбе».

«Понимаю… А много у вас клиентов днём?»

«Как у всех, — проворчал мужчина рядом. — Проклятые банды. Работы нет. Город умирает».

«Боюсь, что он прав, — кивнула Клаудия. Затем повернулась к Жаку: — А вы, если не секрет, кем работаете?»

Жак поставил бокал, медленно повернулся к ней и, не меняя выражения лица, ответил:

«Я полицейский».

Молодой человек рядом нервно улыбнулся и сказал с легкой насмешкой:

«Теперь я понимаю, почему вы не в курсе того, что творится в стране».

Клаудия нахмурилась, и в её голосе прозвучала нотка строгой материнской укоризны:

«Эдди!»

Затем, обернувшись к Бенколину, она спросила:

«Вы сказали Бенколин, не так ли? А случайно, вы не родственник лейтенанта Бернарда Бенколина?»

Упоминание отца заставило Жака внутренне вздрогнуть, но он не дал виду. Лишь слегка приподнял бровь и спокойно ответил:

«К сожалению, я не знаю такого человека».

«Интересненько, — протянула она, чуть скептически. — Просто, знаете, фамилия у вас редкая. А раз вы оба полицейские, я решила — вдруг родня. Хотя… вы не очень-то похожи».

«Вот теперь мне стало интересно, — произнёс Жак с ровным тоном. — Хотел бы с ним познакомиться. Он часто сюда заходит?»

Он вопреки своим словам, напротив, опасался, что его отец случайно заглянет сюда.

«Это не он, а его жена, часто приходит сюда, — сказала Клаудия, отстранённо полируя бокал, как будто с каждым кругом на стекле хотела стереть какую-то мысль. — Очень красивая женщина. Добрая. Только несчастная. Замужем за полицейским. Он постоянно на работе, а жена с ребёнком дома одна, в ожидании его возвращения. Я не понимаю… зачем он вообще женился?»

Эти слова не были адресованы никому в баре. Это был упрёк самой жизни.

Жак отвернулся, и тень упала на его лицо. В памяти всплыла мать: пьяная, разбитая, плачущая у окна. Её голос, пьяный смех, хлопки дверей, а потом — та авария. И пустой дом после.

«Полицейскому нелегко — быть и женатым, и при этом выполнять свой долг, — сказал он наконец, тяжело вздохнув. Он поднял руку и чуть улыбнулся: — Вот почему мой палец пуст».

Клаудия взглянула на его безымянный с какой-то горькой теплотой и понимающе кивнула.

«У меня к вам вопрос, сэр, — вдруг вмешался молодой человек. — Если вы не примете его на свой счёт».

Жак кивнул.

«Если принять во внимание, что по улицам разгуливают члены банд, то чем же так занята полиция?»

Тот понимающе кивнул головой:

«Со стороны, может, и кажется, что мы бездействуем. Но поверьте, каждый полицейский работает на износ. Этот кошмар закончится только тогда, когда они вырежут друг друга под корень… или наконец договорятся. А пока мы просто делаем своё дело — охраняем улицы и стараемся защитить невинных. Это тяжелее, чем кажется. Чтобы понять — надо быть внутри».

«Такими темпами мне, наверное, придётся стать полицейским, — хмыкнул Адриан. — Я подал заявки почти везде. Платят мало, требуют много. А если место хорошее — не берут, потому что я латиноамериканец. Я не знаю, что делать».

Он говорил, глядя в пол, и теребил край газетной вырезки на столе. Его пальцы чуть дрожали.

Бенколин посмотрел на молодого человека и сказал: «Вы выглядите молодым. Разве вы не должны учиться?» — спросил он.

Едва окончил школу. Всю жизнь работал. Помогал родителям. Сейчас у меня есть девушка… Я её люблю. Но её отец богат. Он считает, что я ей не пара. И… он прав».

«Глупости! — вмешалась Клаудия резко, словно резанула ножом по столешнице. — Ты любишь её, она — тебя. И именно ты сделаешь её счастливой. Хочешь, чтобы её выдали за богача и обрекли на несчастье? Ты лучший зять, которого только можно пожелать».

«Если ты действительно её любишь, — сказал Бенколин, — сначала завоюй доверие её отца. Докажи, что ты человек, на которого можно положиться».

«Вы правы, — сказал юноша, и в его глазах появился огонёк. — Я сделаю всё, чтобы он понял: я достоин её».

Жак посмотрел на часы на стене. 20:46. Ни его матери, ни Уильямсона не было видно. Подумав, что они уже не придут сюда, он решил отправиться в квартиру, которую снимал Уильямсон.

Парень снова взглянул на Бенколина и спросил, с надеждой в голосе:

«Сэр… а вы думаете, я мог бы стать полицейским? Ну… вообще, это прибыльно?»

Жак на мгновение опустил взгляд, будто в этом вопросе было что-то болезненное.

«Думаю, тебе стоит выбрать другую дорогу. Посмотри на меня: мне сорок один, и я до сих пор одинок. У полицейского почти не остаётся времени на личную жизнь».

«Сорок один? Правда? Вы выглядите моложе. И… у вас интересный стиль. Прическа, одежда… вы не похожи на обычного копа. Вы… хороший человек, сэр».

Он на секунду замялся, словно испугался, что сказал лишнего, и протянул руку:

«Простите. Меня зовут Адриан Торрес».

Имя ударило по памяти Бенколина, как по струне. Он уже слышал его. Где-то. Недавно. Адриан Торрес… Отец Ирен.

Он не подал виду, пожал руку:

«Жак Бенколин».

«Француз?»

«Мой отец из Франции».

«Понятно… — сказал Адриан, и вдруг, чуть пригнувшись к нему, перешёл на шёпот: — Вы здесь под прикрытием?»

Наивность парня вызвала на лице Бенколина лёгкую, добрую усмешку. Он достал из кармана блокнот, оторвал листок, что-то на нём написал. Сложил бумажку и подал знак Адриану наклониться ближе.

Тот сделал это с охотой, с детской жаждой секрета.

«На самом деле… я прибыл сюда из будущего, — прошептал Жак. — Завершу свою миссию — и исчезну. Кстати, в этом году мы выйдем в финал с Францией. Счёт будет 2:1 — мы выиграем».

Он встал, положил на стойку деньги, оставил щедрые чаевые. Протянул бумажку Адриану и дружески хлопнул по плечу.

«Мне пора. Рад был познакомиться».

Он пошёл к выходу.

Адриан смотрел ему вслед, сжимая бумажку в руке и сомневаясь — всё это была шутка… или?..

Жак вышел на улицу. Было 20:52. Город уже начал выдыхать суету — в витринах отражались тени, воздух был сдавленно холодным. Аллея впереди — длинная, пустынная, с редкими фонарями — казалась бесконечным коридором одиночества.

Он натянул воротник пальто, вжав подбородок. В голове стучало: квартира Уильямсона. Он не собирался спускать всё на тормозах. Пусть хоть чёрт за ним стоит — он туда поедет.

Но вдруг взгляд зацепился за темноту в стороне.

У входа в другой бар — безымянный, тусклый, облупленный, с мутным стеклом на двери — стояла Кармен. И рядом с ней — он. Рейнольд.

Жак застыл. Сердце ухнуло вниз, будто кто-то выдернул из-под него пол. Он всё это время ждал не там. Он ошибся баром.

Рейнольд говорил с ней, почти нависая, будто настаивал. Пытался взять за руку, но Кармен слегка отстранялась, шатаясь. Она была пьяна — это было видно по походке, расфокусированному взгляду, замедленным движениям. Он шептал что-то, указывая рукой в сторону автостоянки. Кармен спорила — голос её звучал глухо, срываясь, но с нотками раздражения.

Жак пошёл за ними, сдерживая гнев. Они свернули в переулок, пахнущий затхлостью, потом на заднюю стоянку. Желтоватый фонарь, мигая, освещал старый бетонный пандус, который вёл вниз — туда, где в темноте сиротливо стояли несколько потрёпанных машин. Сбоку были ступени, ведущие на нижний ярус парковки.

Там они остановились. Жак ускорил шаги. Рейнольд пытался её убедить, рукой указывал в сторону, где, стояла его машина.

«Отойди от неё», — резко сказал Жак, подходя ближе и вставая между Рейнольдом и Кармен.

Рейнольд выпрямился, прищурился.

«Кто ты, чёрт побери?»

«Она не обязана никуда с тобой ехать», — спокойно, но жёстко ответил Жак.

Кармен моргнула, пытаясь сосредоточить взгляд.

«Простите… вы… вы кто?»

Рейнольд фыркнул, лицо побелело от злости.

«Ах вот как… Понятно. — Он обернулся к Кармен. — Ты поэтому меня бросаешь? Ты с этим… с ним?»

«Что? Нет! Я… я его не знаю!» — запротестовала Кармен, делая шаг вперёд.

«Не ври мне! — выкрикнул Рейнольд. — Ты думаешь, я дурак?! Я всё чувствовал! С самого начала!»

«У неё есть муж и сын, урод, — бросил Жак. — Если ты ещё раз к ней подойдёшь…»

«И что ты сделаешь, герой? — Рейнольд шагнул к нему, сжав кулаки. — Покажи!»

Он схватил Жака за ворот пальто — в тот же миг Жак ударил. Завязалась драка — короткая, злая, с хрипами, ударами, скрипом обуви по мокрому бетону. Они сражались, как звери, без слов — только ярость, только глухие звуки ударов.

Кармен бросилась между ними:

«Перестаньте! Прошу вас! Не надо!»

Рейнольд, задыхаясь, срывался на визг:

«Этот ублюдок лучше меня, Кармен?! Я прикончу его прямо сейчас!»

«Посмотрим, кто кого, сволочь», — выдохнул Жак и ударил снова, в живот.

Кармен бросилась к ним, хватала за руки:

«Пожалуйста! Перестаньте! Рейнольд, клянусь, я его не знаю!»

Но мужчины её не слышали.

Кармен пыталась встать между ними, умоляя, крича, когда её каблук соскользнул по трещине на краю пандуса. Она вскрикнула, потеряла равновесие, пошатнулась. Жак заметил это в последний момент и рванулся вперёд, пытаясь схватить её.

«Нет!..»

Он почти коснулся её руки, но пальцы лишь скользнули по ладони. Время застыло. Она падала — в тишине, будто в замедленной съёмке. Тело ударилось о край платформы, потом покатилось вниз. Хруст. Тишина.

Жак застыл. Он не дышал. Всё исчезло — улица, свет, звуки.

Рейнольд оцепенел, затем резко побледнел. Он бросился вниз по ступеням. Жак за ним.

Кармен лежала на спине. Платье сбилось, волосы растрепались, глаза полуприкрыты, губы чуть приоткрыты. Шея — в неестественном изгибе.

«Кармен… Нет… Нет…» — захрипел Рейнольд, и рухнул возле неё. Он обхватил её, как ребёнок — раздавленную игрушку, и начал раскачиваться вперёд-назад, всхлипывая в её волосы. Его крик был не криком мужчины — это был звериный вой. Он терял её, снова и снова, с каждым мгновением.

Жак стоял, как парализованный. Сердце билось где-то в горле, дыхание рвалось прерывистыми рывками. В ушах стоял гул. Мир сжался до одного момента, одного движения, одной ошибки, которую уже не исправить. Он чувствовал, как в груди поднимается паника, но не мог даже закричать. Только одно отчётливо звучало в его голове: вмешательство не меняет ход событий — оно его порождает.

Он не должен был приходить. Он не должен был пытаться её спасти. Но теперь было слишком поздно.

Теперь он начинал понимать.

Натан, Гвендолин, Ирен — каждый из них пытался его остановить. Их тревога, их сомнения, их настойчивые: «ты не понимаешь, к чему это приведёт» — всё это казалось ему раньше проявлением излишней осторожности.

Но сейчас…

Сейчас, стоя над телом матери, которую он так отчаянно хотел спасти, он впервые осознал, что они просто знали то, чего он не знал.

Он думал, что спасёт её. Что перепишет судьбу.

А стал её частью.

Рейнольд поднял голову. Его глаза налились кровью. Лицо исказилось, потемнело от ярости.

«Это ты… Ты её толкнул! — выкрикнул он. Голос рвался, срывался на визг. — Ублюдок! Ты её убил!»

«Я… я пытался спасти!» — выдавил Жак, как если бы воздух стал ядом.

«Ты за это заплатишь! — рявкнул тот, но Жак шагнул вперёд:

«Всё из-за тебя, сволочь! Ты спал с женой друга! Убери от нее свои грязные руки»

Уильямсон встал, чтобы наброситься на него. Но Жак был быстрее. Его кулак вошёл точно в скулу. Хруст. Рейнольд пошатнулся, но устоял. Они сцепились, как псы, катаясь по земле, поднимая пыль и окровавленные листья.

«Я обещал… — прошипел Жак, прижимая его к кирпичной стене, — Но я всё равно убью тебя».

Он душил его, вдавливая запястья в чужую плоть, будто хотел раздавить не горло — душу. В его взгляде не было ни пощады, ни сомнений. Только ярость. Только отчаяние.

Рейнольд пытался глотнуть воздух, хрипел, вырывался, глаза закатились, рот приоткрылся — беззвучный крик.

В это время со стороны парковки послышался громкий смех. Пьяные посетители, шатающиеся фигуры, голоса. Один чиркнул зажигалкой, другой хлопнул дверью машины. Жак отвлекся.

Рейнольд, уловив шанс, ударил Жака в бок. Вывернулся, вскочил и, спотыкаясь, побежал, растворяясь в темноте.

Жак кинулся за ним, но тот исчез, как тень. Поворот. Переулок. Тишина.

Он стоял, тяжело дыша, в пустом воздухе. Потом медленно вернулся…

К матери.

Она по-прежнему лежала там. Безмолвная. Холодная.

Он опустился на колени, взял её за руку, провёл пальцами по волосам, пригладил их. Коснулся щеки.

Слёзы хлынули. Молчаливые, тяжелые, словно из сердца вырваны.

В груди будто уголь раскалённый — сжигал изнутри, не оставляя живого.

Но он знал. Знал, что будет, если правду расскажет. Кому это принесет пользу? Какое клеймо упадёт на её память? На имя его отца? На него самого? Он знал, что скажут, если узнают, с кем и зачем встречалась Кармен. Скандал. Газетные заголовки. Он знал, какой позор падёт на имя отца — и на её память.

Он хотел бы кричать, но рот оставался закрытым.

Он просто сидел. Молча.

А чуть поодаль двое мужчин запрыгнули в свою машину, даже не посмотрев в сторону. Рёв мотора, хлопок двери — и всё стихло.

Жак долго смотрел на неё, а потом… принял решение. Не было ни полиции, ни следов. Только он и она.

Потом… он поднялся.

Медленно. Как человек, которому некуда спешить, потому что спешить уже некуда. Нашёл сумочку, достал ключи.

Внизу на стоянке стояла её машина. Одинокая, словно она всё ещё ждала хозяйку.

Обернулся. Огляделся. Пусто. Ни души.

Он поднял мать на руки. Он нес её, не глядя по сторонам, как солдат, что знает — возвращения не будет.

Усадил её на пассажирское сиденье. Пристегнул ремень. Аккуратно, как будто она просто уснула.

Сел за руль.

Завёл. Двигатель загудел глухо.

Он посмотрел наверх — на солнцезащитный козырёк.

И увидел фото. Старое. Потёртое по краям.

Отец. Мать. Он сам — между ними.

Все трое улыбаются. Ещё целые. Ещё вместе.

Сердце скрутило.

Он оторвал взгляд от фотографии, перевёл рычаг в положение D, медленно отпустил тормоз.

Машина плавно тронулась с места и исчезла в темноте.

Он свернул с главной улицы и поехал вниз — к старой портовой дороге. Асфальт был потрескавшийся, усыпан гравием. Вдоль обочины — проржавевшее ограждение, кое-где сломанное. За ним — обрыв, уносящийся в темноту, туда, где внизу шипели волны.

Фары выхватили из ночи дорожный знак, предупреждающий о крутом повороте.

Жак остановился.

Он вышел.

Здесь не было камер. Людей. Любопытных глаз.

Он обошёл машину.

Открыл водительскую дверь.

Пересадил мать за руль. Пристегнул ремень.

Пальцами убрал прядь с её лица.

Потом наклонился.

И поцеловал её в лоб.

«Прости меня мам», — прошептал.

Слова вышли еле слышно, как выдох.

Сел на пассажирское сиденье. Повернул ключ — двигатель завёлся с глухим рывком. Он включил ближний свет — чтобы не привлекать внимание. Перевёл рычаг в положение «D».

Машина стояла на наклонной. Он потянулся, аккуратно нажал на газ — ровно настолько, чтобы машина сдвинулась с места.

Затем, одним движением, открыл дверь и выпрыгнул наружу, когда машина уже набирала ход. Его ботинки скользнули по гравию, но он удержался на ногах и поспешно отступил в тень, наблюдая, как авто плавно катится вниз по дорожке.

На повороте, где заканчивалось старое бетонное ограждение, машина сделала резкое движение вбок и сорвалась с обрыва.

Звук металла, ломаемого деревом. Удар. Потом — тишина.

Жак стоял один. На краю.

Смотрел вниз.

А перед глазами всё ещё стояла та фотография.

Семья. Трое.

И остался только он.

«Прости, мама… — прошептал он. — Я просто хотел спасти тебя».

***

Жак шёл. Просто шёл, не разбирая дороги. Асфальт был мокрым, где-то в темноте капала вода с крыш. Ветер шипел в ушах, холод пробирал сквозь одежду, но он ничего не чувствовал. Только пустоту.

Каждый шаг отзывался болью в груди. Он пытался дышать — не получалось. Перед глазами стояло её лицо. Кармен. Его мать. Последний взгляд. Последний крик. Он мог… он почти… и не успел.

«Чёрт… — выдохнул он. — Чёрт, чёрт, чёрт…»

Он не знал, куда идёт. Хотел только одного — заглушить всё это. Утопить. Хоть ненадолго забыть. В алкоголе, в боли, в темноте. В чём угодно, только не в этой реальности.

Он свернул в переулок, прошёл мимо полуразрушенного склада, потом — мимо магазина, за витриной которого мигал неоновый крест. Где-то должен быть бар… где-то должен быть свет, грохот музыки, пьяные голоса. Он шёл туда, где боль могла стать тише.

Только бы не думать. Только бы не чувствовать.

И тут — крик.

Резкий, отчаянный женский крик прорезал тишину, словно нож. Он застыл. Сердце вздрогнуло, мышцы напряглись.

«Помогите!» — повторилось, уже ближе, за углом.

Жак мгновенно пришёл в себя. Инстинкты полицейского, спящего в нём, пробудились. Он рванулся вперёд, перескочил через мусорный бак, свернул за угол.

Там, в тусклом свете уличного фонаря, он увидел силуэт женщины, зажатой между стеной и высокой фигурой мужчины. Тот держал её за горло, другой рукой что-то вырывал из сумки. Женщина отбивалась, царапалась, кричала.

«Эй! — рявкнул Жак, срываясь с места. — Брось сумку! Я вызвал полицию!»

Мужчина обернулся, зло сверкнул глазами из-за маски и прохрипел:

«Кто ты такой, чёрт возьми?! Вали отсюда!»

Он выхватил из кармана нож. Металл блеснул в слабом вечернем свете.

Женщина вскрикнула и инстинктивно отпрянула, отпуская сумку. Грабитель шагнул вперёд, чтобы её схватить, но не успел.

Бенколин перегородил ему путь.

«Нет! — сказал он твёрдо, глядя прямо в глаза. — Я не позволю тебе красть эту сумку. Просто уходи. Мы не видели твоего лица».

Мужчина издал мерзкий смешок:

«Ты, должно быть, желаешь смерти».

Он рванулся вперёд, замахнувшись ножом. Женщина закричала.

Но Бенколин, как будто предчувствуя движение, схватил мужчину за запястье, провернул его и выбил нож из руки. Лезвие с глухим звоном ударилось о землю.

Грабитель не сдавался — он ударил ногой, но Бенколин уклонился, перехватил его, толкнул в стену и повалил на землю. В следующую секунду он вырвал сумку из его рук и быстро вернул её женщине.

«Спасибо, сэр… — сказала она, запыхавшись, с трясущимися руками прижимая сумку к груди. — Если бы не вы…»

Но вдруг её лицо изменилось. Она застыла, глядя за его спину, и в её глазах отразился страх.

Бенколин начал оборачиваться, но не успел. Удар по голове оказался неожиданным и сильным, как молния, ударившая прямо в висок. Он упал.

Последнее, что он услышал, прежде чем провалиться в темноту, был визг полицейской сирены и крики женщины, пронзающие вечер, как лезвие.

***

Жак открыл глаза. Голова болела так, будто в неё вбивали гвозди. Он медленно потянулся рукой — бинты. Плотно намотанные, тёплые. Рядом — мягкий свет лампы и запах антисептика.

«Доктор, он приходит в себя!» — радостно воскликнула женщина, сидящая у кровати.

Она была красива. Даже в больничной палате, в тусклом свете, её голубые глаза светились, как ледяные озёра. Белоснежная кожа, тонкие губы, высокий изящный нос, вьющиеся волосы, собранные на затылке. Женщина из другого времени. Или из сна.

«Как вы себя чувствуете?» — спросила она с тревогой в голосе.

«Голова болит, — пробормотал он. — Что случилось?»

«Вы спасли меня. Вор пытался вырвать у меня сумку. Вы вмешались. Вернули её мне… а потом он ударил вас по голове. Камнем. Но как раз в этот момент подъехал полицейский патруль. Он убежал. А вас мы доставили в больницу».

Он попытался вспомнить этот момент, но всё было размыто. Только шум, крик… и удар.

«А вы в порядке?» — спросил он.

«Благодаря вам — да, — мягко улыбнулась она. — Сегодня день зарплаты. Я не знаю, что бы делала, если бы потеряла сумку. Спасибо вам огромное, мистер…»

Она запнулась, поняв, что не знает его имени.

«Простите… как вас зовут?»

Он задумался. Попытался вспомнить. Но имя… как будто его никогда не существовало. Чёрная дыра засосала его из памяти, из сердца.

«Я… не знаю», — тихо произнёс он.

Женщина с тревогой посмотрела на доктора. Тот шагнул ближе, заглянул в глаза Бенколину и сказал:

«Не волнуйтесь. Это временная амнезия. Такое случается при черепно-мозговых травмах. Ваша память должна вернуться».

«Мы не нашли у вас никаких документов, — сказала женщина, задумчиво глядя на него. — Может быть, кошелёк остался в машине?»

Жак покачал головой, его глаза блестели от растерянности: «Честно говоря, понятия не имею»

Женщина мягко улыбнулась и положила руку ему на плечо:

«Это временно, вы обязательно вспомните. Кстати, меня зовут Сабрина Льюис. Но вы можете звать меня просто Сабрина».

Он кивнул:

«Приятно познакомиться, Сабрина».

«Хотите, пока вы не вспомните, мы дадим вам временное имя?»

Он пожал плечами:

«Можно и так».

Сабрина поднесла пальцы к подбородку, задумалась, и вдруг сказала:

«Может… Даниил? Оно вам подходит. В нём есть сила. И доброта».

«Конечно, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Я не против».

И в этот момент Даниил стало его имя в этом новом мире. Новый человек с забытой душой. Или старый человек, которому только предстоит вспомнить, кто он на самом деле.

2 недели спустя…

18.11.1984

Сабрина толкнула дверь плечом. Тяжёлая, с облупившейся белой краской и латунной ручкой, она со скрипом открылась, впустив их в тесную, но уютную квартиру на втором этаже старого кирпичного дома. На стене у входа висел плакат с Мэтью Бродериком, а из радиоприёмника из соседней квартиры доносился шёпотом голос Фила Коллинза — «Against All Odds».

Жак замер на пороге, будто боялся ступить внутрь чужого мира. Он озирался, словно надеялся, что глаза найдут в обстановке хоть одну знакомую деталь, но в его взгляде сквозило лишь замешательство.

«Заходи, Дэниел, — мягко сказала Сабрина, подталкивая его локтем. — Не стесняйся. Теперь это и твой дом».

Он пробормотал:

«Сабрина… Спасибо. Правда».

«Сколько можно благодарить? — она усмехнулась, снимая пальто и вешая его на крючок. — Оставайся здесь, сколько потребуется. Пока не вспомнишь, кто ты, откуда ты… Пока мы не поймём, почему ты оказался в том переулке. Может, ты вообще не отсюда. Не из этого города. Не из этой страны. Ты должен оставаться здесь, пока не вспомнишь. В конце концов, все это случилось с тобой из-за меня».

Он покачал головой:

«Это не твоя вина. Виноват тот ублюдок. Что бы ни случилось, я благодарен тебе. Завтра выйду в город. Может, что-то всплывёт, если я увижу знакомые места».

Сабрина кивнула, провела рукой по волосам.

«Хорошо. А пока — поедим. А потом, может, включим кино. Может быть, это тебе что-то напомнит».

Они вместе готовили ужин на крохотной кухне с облупившимся линолеумом и гудящим холодильником марки Frigidaire. Она жарила яйца и бекон, он резал хлеб — медленно, с сосредоточенным видом, как будто нож в его руках был впервые.

Во время ужина Сабрина болтала — больше для того, чтобы заглушить неловкость. Он слушал, почти не отвечая. Потом был попкорн, мягкий плед и старый VHS-кассетник, в который она вставила кассету с «Тутси». Жак смотрел, не отрываясь, затаив дыхание, смеялся вместе с Сабриной над забавными моментами. Внутренне он надеялся, что увиденные кадры что-то ему напомнят, но, напротив, они были абсолютно незнакомы. Хотя Сабрина утверждала, что этот фильм нравится всем и что каждый смотрел его хоть раз, Жак был уверен, что видит фильм впервые.

Прошли дни. Он гулял по городу, заходил в магазины, кафе, парки. Слушал, вдыхал, смотрел. И каждый вечер — фильмы. Он с жадностью впитывал лица актёров, саундтреки, декорации — как будто где-то в этих пикселях мог таиться ключ. Но всё было новым. Пугающе новым.

Сабрина купила книги с кроссвордами, шахматы, даже кубик Рубика. Они решали задачи, тренировались. Иногда она уговаривала его играть на её старом Yamaha синтезаторе, надеясь, что пальцы вспомнят то, чего не помнил мозг. Но пальцы слушались плохо.

Проходили дни. Он привык к ней. К её голосу, к тому, как она подкручивает прядь волос, когда нервничает. Она стала его якорем. Утром она уходила — в деловой костюм, с портфелем — и возвращалась в семь или восемь, уставшая, но светлая. Он учился готовить, стирал, пылесосил, читал газеты. Он начал чувствовать себя… человеком.

Рождество. Они срубили ёлку в пригородном лесу — и тащили её в машину под весёлые крики, с красными от холода щеками. Вечером пили какао с зефирками, слушали Wham! и украшали ель игрушками из 70-х — стеклянными шарами и бумажными цепочками.

Иногда они дразнили друг друга, смеялись, подкалывали. Жак удивлялся, как быстро он научился быть с ней собой — даже не зная, кто он такой.

Но в тени смеха прятался страх: а что, если он вспомнит? И потеряет всё это?

28 декабря 1984 года.

Утро началось с запаха ванили и подрумяненного теста. Жак стоял у плиты в футболке и спортивных штанах, аккуратно переворачивая блины. За окном — белый туман, с неба сыпались первые снежинки.

Сабрина, в махровом халате, вышла из спальни, зевнула и остановилась, глядя на него.

«Дэниел… тебе не обязательно вставать каждое утро ради моих блинов», — сказала она, облокотившись на дверной косяк.

Он оглянулся через плечо и улыбнулся:

«Знаю. Но ты улыбаешься, когда их ешь. А это стоит каждого раннего подъёма».

Она подошла, коснулась его плеча.

«Я счастлива, что ты здесь».

«А я счастлив, что ты — рядом».

И в этот момент Сабрина подскочила, ткнув пальцем в окно:

«Снег! Смотри! Первый снег!»

Он поднял голову.

«Первый… в моей новой жизни», — прошептал он.

Она хихикнула:

«Точно! Быстро одевайся — мы выходим. Завтрак возьмём с собой».

Они бежали по улицам, как подростки. Снег таял на ресницах, прилипал к волосам. Сабрина слепила снежок и бросила ему в грудь. Он ответил тем же. Они визжали, кружились, падали в сугробы.

Счастье. Простое, искреннее, как будто этот день был самым важным в жизни.

Новый год они встретили вдвоём. Он держал в руке бокал дешёвого шампанского, а за окном взрывались фейерверки. 1985 год. Он вошёл в него под чужим именем.

6 января 1985 года.

Квартира пахла жареными овощами и тёплым хлебом. На столе — две глубокие тарелки с рагу, аккуратно разложенные салфетки, дешёвое вино в старом графине и свеча, которую Жак нашёл в ящике под раковиной. Он не знал, зачем зажёг её — просто показалось правильным. В этом было что-то тёплое. Домашнее.

Когда щёлкнул замок, и послышались шаги в прихожей, он вышел из кухни и сдержанно улыбнулся:

«Ты как раз вовремя. Всё готово».

Сабрина скинула пальто, повесила его на крючок и сбросила туфли, устало потянувшись.

«Ты приготовил мясное рагу? — её лицо вспыхнуло улыбкой. — Дэниел, это… так приятно».

«Не знал, чем себя занять, — пожал он плечами. — И решил порадовать хозяйку».

Они сели. Несколько минут они ели молча, наслаждаясь теплом и уютом. Сабрина разглядывала еду, будто не могла поверить, что это всё действительно приготовлено им.

«У тебя талант, — сказала она, отпивая вино. — Осторожно, а то я начну лениться и буду ждать твои ужины каждый вечер».

Жак усмехнулся, но глаза его оставались задумчивыми.

Сабрина поставила бокал и чуть наклонилась вперёд, голос её стал чуть тише:

«Сегодня утром по радио передавали странную новость. Женщина погибла… Упала в шахту лифта. Тридцать два года. Кажется, её звали Линда Савилл».

Жак замер. Вилка застыла в воздухе. Имя ударило, как капля льда за шиворот. Мимолётный образ, ощущение, будто он уже слышал это имя. Где-то. Когда-то.

«Самое жуткое, — продолжила Сабрина, — это не случайность. Просто халатность. Кто-то не закрыл шахту, не поставил табличку. Она просто шагнула в пустоту. Умерла, потому что кто-то не сделал свою чёртову работу».

Он аккуратно положил вилку. Смотрел перед собой, словно пытался через скатерть заглянуть внутрь собственной памяти.

Жак отложил вилку. Смотрел в одну точку на скатерти, как будто пытался пробиться через тьму в голове.

«Ты в порядке?» — Сабрина посмотрела на него с лёгкой тревогой.

«Линда Савилл… — пробормотал он, словно пробуя имя на вкус. — Такое чувство, будто я её знаю. Но чем больше пытаюсь вспомнить, тем сильнее начинает болеть голова…»

Сабрина отложила вилку и слегка наклонилась вперёд, её голос стал мягким, почти шёпотом:

«Это имя? Или фамилия? Что из этого тебе показалось знакомым?»

Жак нахмурился, вглядываясь в пустоту перед собой.

«Я не знаю… Может, имя… или как оно звучит вместе. Оно будто цепляет… но не даёт ничего».

«А может… — её голос стал осторожнее, — …дело в том, как она умерла? Падение в шахту лифта… Может, это вызывает у тебя ощущение дежавю?»

Он провёл рукой по лбу, прикрыв глаза. Лицо сморщилось от внутреннего напряжения.

«Что-то есть… Будто я уже видел это… где-то. В каком-то другом контексте. Но где?»

Сабрина на секунду замолчала, а потом снова попробовала:

«А может, ты был свидетелем подобного случая? — осторожно продолжала она. — Или… кто-то из твоих знакомых умер так?»

Жак покачал головой, в глазах мелькнуло раздражение:

«Это как… слово, крутится на кончике языка, но не можешь сказать. Чем сильнее пытаюсь — тем больше давит вот здесь, — он указал на висок. — Всё внутри как в дыму. Образы есть, но лица… звуки… всё неразборчиво».

Сабрина осторожно положила руку на его ладонь, тепло сжала:

«Не мучай себя. Память — упрямая. Она сама выберет момент. Если это действительно важно — она вернётся. Не сейчас, так позже».

Он кивнул, всё ещё с нахмуренным лбом.

Жак посмотрел в окно. Потом, глубоко вздохнув, повернулся к Сабрине:

«Слушай… Я больше не могу просто сидеть. Я хочу работать. Искать что-то, хоть что-то делать».

Она оторвалась от еды и внимательно посмотрела на него:

«Думаешь, уже готов?»

«Не знаю. Может, и нет. Но я с ума сойду, если не начну двигаться. Мне нужно чувствовать, что я снова живу. Я справлюсь».

Сабрина кивнула с теплом и уверенностью:

«Тогда вместе найдём тебе работу. Я помогу. У меня есть знакомые, можно поспрашивать. Главное — ты не один».

Он улыбнулся. Неловко, но искренне.

01.03.1985.

Снег начал таять. С крыши капала вода, оставляя темные круги на асфальте. Надежда Жака угасала с каждым днем. Он уже почти перестал верить, что память вернётся. Пора было начинать новую жизнь.

Сабрина сидела за кухонным столом с чашкой кофе. Она украдкой наблюдала за Жаком — тот задумчиво ковырял вилкой омлет.

«Дэниел, — тихо сказала она. — Я поговорила с профессором Кальдероном. Объяснила ситуацию. Он сказал, что ты можешь устроиться охранником. Старый уходит на пенсию на следующей неделе».

Жак поднял голову, и его глаза впервые за долгое время засветились:

«Мы будем работать в одном месте? Это же отлично!»

Сабрина улыбнулась:

«Да! — Она встала, бросила взгляд на часы. — Мне пора. Но… нам нужно будет оформить тебе новое удостоверение личности».

«Хорошо. Я разберусь».

Он не успел договорить — капля крови упала на стол. Сабрина мгновенно оказалась рядом, вытащила салфетку и приложила к его носу.

«Ты в порядке?» — её голос дрожал.

«Всё нормально. Не переживай».

Но внутри него уже рос страх. Это была вторая носовая кровотечение за неделю — и он подозревал, что дело не просто в сухом воздухе или стрессе. Что-то шло не так. Что-то внутри него…

Тем же днём он подал заявление на получение нового удостоверения. А через неделю — вышел на свою первую смену.

12.05.1985

Он собирался переехать. Хотел быть самостоятельным, начать с чистого листа. Но Сабрина его остановила.

«Останься, — сказала она, положив руку на его. — Мне с тобой спокойно».

Он остался.

За полгода они сблизились, как будто были вместе всю жизнь. Они ни разу не поссорились. Сабрина смеялась его шуткам, он ловил каждое её движение, каждую улыбку. Но Бенколин всё ещё робел. Он не знал, как делать первый шаг, и боялся испортить то, что уже было.

Однажды в выходной день он взял Сабрину на прогулку. Они катались на велосипедах, ели мороженое. Весенний ветер был прохладным, но солнце уже грело по-летнему.

Когда они дошли до моста влюблённых, Жак остановился. Ветер трепал волосы Сабрины, над рекой стелился тонкий туман, и фонари отражались в воде, как звёзды. Он переступил с ноги на ногу, кашлянул, посмотрел на неё, потом на воду… и снова на неё.

«Я… — он прокашлялся и неловко улыбнулся. — Слушай, я вроде взрослый человек… Но в этих… сердечных вопросах я немного… эээ… как это… как слепой на катке».

Сабрина приподняла брови и с трудом сдержала улыбку.

«Так вот, — продолжил он, — если ты вдруг… теоретически… хотела бы… может быть… начать… ну, что-то вроде… отношений… со мной… я был бы… очень рад. Вот».

Он отвёл взгляд, пожал плечами и добавил, почти шёпотом:

«Понимаю, что это прозвучало как предложение бизнес-партнерства, но я старался».

Сабрина прищурилась от ветра, сделала вид, что задумалась, потом посмотрела на него с нежностью.

«Хм… — протянула она. — Нужно подумать…»

Жак улыбнулся и опустил взгляд. Сабрина сделала шаг вперёд — хотела что-то сказать, но вдруг сзади прозвучал звон — по мосту на полном ходу проехали велосипедисты. Жак среагировал мгновенно: схватил её за талию и притянул к себе, защищая.

Они столкнулись. Её ладони легли ему на грудь. Их лица — в нескольких сантиметрах. Вдох. Пауза. И… их губы соприкоснулись. Но никто не отстранился.

Жак затаил дыхание. Сабрина всё ещё держалась за него. И когда их губы вновь встретились — на этот раз чуть увереннее, — всё вокруг замерло. Шум проехавших велосипедов, вечерний ветер, прохладный воздух — всё исчезло. Остались только они.

А потом оба замерли, немного растерянные. Он посмотрел на неё, стараясь угадать, не было ли это ошибкой. Но Сабрина только прошептала:

«Вот теперь можешь не спрашивать».

Она смотрела ему прямо в глаза, будто изучала каждую деталь его лица.

Они не спешили возвращаться. Шли по ночному городу, рука в руке, будто боялись, что если отпустят — всё исчезнет, окажется сном. Сабрина улыбалась, иногда бросала на него короткие взгляды, как будто только сейчас начинала видеть его по-настоящему. Жак был немного растерян, но в его глазах читалось удивление, тёплое и счастливое.

Дома они включили свет, но он показался слишком ярким. Сабрина подошла к окну и чуть приоткрыла его — впуская весеннюю прохладу. Комната наполнилась свежестью и тишиной, в которой они стояли, не зная, кто сделает следующий шаг.

«Я… не хочу спешить, — неловко сказал Жак. — И не знаю, как это обычно бывает. Просто… я не хочу испортить».

Сабрина подошла ближе. Положила руки ему на грудь, чувствуя, как быстро бьётся его сердце.

«Ты ничего не испортишь, — прошептала она. — Мы ведь оба здесь, вместе. Этого достаточно».

Она снова поцеловала его. На этот раз — чуть дольше. Глубже. Он прижал её к себе, медленно, будто боялся спугнуть волшебство.

Они не говорили. Не нужно было слов. Всё было во взгляде, в прикосновении, в том, как осторожно он убирал прядь волос с её лица, и как она коснулась его щеки.

Ночь стала их союзницей. Тихой, ласковой. Они не заметили, как оказались рядом на кровати, в объятиях, в которых было больше, чем желание — было доверие. Была нежность. Было то, чего так долго не хватало каждому из них.

Он уснул, прижавшись к ней лбом. Она слушала его дыхание, гладила его волосы и думала, что, возможно, даже если он так и не вспомнит прошлое — с ним можно построить прекрасное будущее.

3 месяца спустя

16.08.1985

Это был обычный день. Жак стоял у монитора на первом этаже, следя за камерами. Экран мигал кадрами пустых коридоров, складских помещений и научных отсеков. Он уже привык к размеренному темпу охранной службы в лаборатории, где каждый день походил на предыдущий.

Внезапно в динамике рации зашипел голос:

«Второй этаж, срочно. Конфликт в кабинете профессора Кальдерона. Необходима охрана.

Он поднялся по лестнице на второй этаж.

Уже в холле второго этажа до него донёсся мужской крик:

«Вон отсюда! И чтобы я тебя больше не видел! Ты?! Жениться на моей дочери?! Не смеши меня! Держись от неё подальше, ясно?!»

Жак ускорился. В дверях кабинета он застыл на секунду: профессор Рикардо Кальдерон, лицо пылает гневом, указывает рукой на молодого человека, стоящего напротив с выпрямленной спиной и отчаянно сжатым подбородком. Рядом с ними — Сабрина, растерянно пытающаяся унять профессора, и ещё одна женщина — миниатюрная, с густыми чёрными волосами, собранными в хвост.

«Профессор, пожалуйста, — пыталась его успокоить Сабрина, в белом халате, с блокнотом в руках. — Это не повод устраивать сцену…»

Жак подошёл вместе с другим охранником. Молодой человек не сопротивлялся, но глаза его горели обидой.

«Мы любим друг друга. Почему вы так предвзято ко мне относитесь?» — тихо, но с вызовом сказал он, глядя профессору в лицо.

«Какой к чёрту любовь?! — взорвался Риккардо, указывая на юношу пальцем, словно на преступника. — Ни образования, ни карьеры! Кто ты вообще такой?! На мои деньги собираешься стать человеком?»

«Мне не нужны ваши деньги, синьор! — твёрдо ответил Адриан, шагнув вперёд. Его голос звенел от сдержанного гнева. — Я работаю в пекарне. Это тоже работа. Или вы считаете, что достоинство есть только у тех, кто носит костюм и сидит в офисе?»

Риккардо покраснел, брови сдвинулись к переносице. Он хотел что-то возразить, но в этот момент миниатюрная брюнетка сделала шаг вперёд и мягко положила руку ему на плечо.

«Профессор, — тихо сказала она, глядя ему в глаза, — пожалуйста… так вы ничего не добьётесь. Позвольте ему хотя бы объясниться».

«Не вмешивайся, Роуз! — бросил он резко, сбрасывая её руку. — Этот юнец больше не переступит порог моей лаборатории. Пусть ищет себе любовь где-то в другом месте!»

Жестом он подозвал охрану:

«Выведите его. И чтобы я больше его здесь не видел!»

Жак, переглянувшись с коллегой, неохотно подошёл к Адриану.

«Пошли, дружище, — тихо сказал он. — Без скандала. Так будет лучше».

Парень держался прямо, лицо покраснело, но он стоял с достоинством:

«Почему вы меня так ненавидите? Я не сделал ничего плохого».

Кальдерон только зарычал в ответ.

Жак и его напарник взяли молодого человека под локти и сопроводили его вниз. Тот не сопротивлялся, только крепко стиснул челюсти.

На первом этаже Сабрина подошла следом, её лицо было встревоженным:

«Послушай, Адриан… просто дай ему время. Он вспыльчивый, но он хороший человек. Он не всегда был таким…»

Юноша тяжело вздохнул. И тут его взгляд упал на Жака. Он удивлённо моргнул, потом шагнул ближе, прищурившись:

«Эй, это вы! — вдруг воскликнул он, широко улыбаясь. — Я так рад вас снова увидеть! Вы были правы — наша сборная победила, со счётом два: один! Я поставил деньги, и выиграл кучу! Спасибо вам!»

Жак и Сабрина обменялись растерянными взглядами. Жак слегка наклонил голову, словно пытался вспомнить.

Парень нахмурился, заметив его замешательство.

«Вы меня не узнали? — удивлённо спросил он. — Мы встретились в баре… В ноябре. Я Адриан Торрес».

Жак напрягся, будто в затылке щёлкнуло. Его взгляд стал рассеянным, он чувствовал, как внутри что-то дрогнуло… но — пусто.

Сабрина распахнула глаза, её сердце учащённо забилось.

«Ты его знаешь?! Ты точно его знаешь?!»

«Да, конечно! — удивлённо кивнул Адриан. — Вы тогда выглядели немного иначе… Поэтому я не сразу вас узнал. Но теперь я уверен — это точно вы».

Жак всё ещё молчал. Он смотрел на лицо незнакомца и пытался что-то выудить из мрака своей памяти. Но в ответ — только тупая боль в висках.

«Подождите… — пробормотал Адриан, вдруг начав шарить по карманам своей куртки. — У меня где-то была… та самая бумажка, которую вы мне дали в баре»

Сабрина мягко проговорила:

«Прости… он потерял память. У него амнезия после травмы. Он действительно не помнит никого из прошлого».

Парень посмотрел на неё, затем снова на Жака — с удивлением, затем с сочувствием.

«Ох… Простите. Я не знал. Это ужасно… Такая невезучесть…»

Жак, всё ещё не веря, пристально посмотрел на молодого человека.

«Вы… вы знаете моё имя?» — спросил он, голос его дрожал.

Адриан удивлённо вскинул брови.

«Конечно, знаю. Жак… Жак Бенколин. Мы тогда познакомились в баре, в ноябре. Вы сказали, что работаете в полиции… Мы говорили о справедливости. Вы впечатлили меня».

Мир на секунду застыл.

Имя. Работа. Бар. Ноябрь. Голоса, лица, звуки — всё нахлынуло, как волна. «Полиция». «Бенколин». Он почувствовал, как сердце сжалось от внезапного узнавания. Где-то в груди что-то щёлкнуло — как дверца, за которой пылились воспоминания.

Жак пошатнулся, схватился за голову. Виски пронзила резкая боль, как будто мозг перегружен вспышками памяти.

Сабрина тут же подскочила, поддержала его под локоть.

«Дэниел, спокойно. Ты в порядке?» — спросила Сабрина тихо.

Жак медленно кивнул. Но внутри что-то тревожно ворочалось.

Адриан — достал лист бумаги.

«Вы дали мне это. Помните?»

Жак взял записку. Его рука задрожала. Он узнал почерк. СВОЙ почерк.

«Чтобы помочь человеку, который вам дорог, вы должны поехать в свой коттедж 5 августа 1994 года. Но знайте, что, сделав это, вам придётся заплатить высокую цену. Выбор за вами, Адриан.»

Воспоминания нахлынули — обрывками, вспышками. Машина времени. Уильямсон. Мать. Гвендолин. Боль. Свет. Крик.

«У тебя снова идёт кровь», — сказала Сабрина, поднося носовой платок.

Он едва заметил её.

Он поднял глаза.

«Ты искал работу. Хотел жениться».

Адриан просиял:

«Да! Вы вспомнили?»

Сабрина смотрела на Жака, не дыша. Но он не улыбался.

Он просто прошептал:

«Я вспомнил. Всё вспомнил Адриан».

***

С тех пор как они вернулись домой, Жак будто стал другим. Он просто стал… тихим. Пугающе тихим. Он подолгу сидел у окна, вглядываясь в ночной город, словно пытался разглядеть в тенях и огнях что-то, чего никто другой не видел. Сабрина старалась не мешать. Она чувствовала, что внутри него происходит нечто важное, хрупкое, как ранний лёд на реке, который стоит только потревожить — и всё рухнет.

В ту ночь она лежала в постели, но сон так и не пришёл. Часы тикали с напористой настойчивостью, словно дразнили её бессилие. Наконец, Сабрина встала, накинула халат, купленный на распродаже в Woolworth, и босиком прошла в гостиную. Там, у окна, в свете уличного фонаря, сидел Жак. Профиль резкий, почти чужой, плечи напряжены, пальцы сцеплены в замок.

«Ты не хочешь спать?» — прошептала она, обнимая его сзади, прижимаясь щекой к его лопатке.

Он чуть вздрогнул от прикосновения, как человек, которого вытащили из глубоких раздумий.

«Да. Прости, что не дал тебе уснуть, — ответил он, обернувшись. Его лицо осветилось слабой улыбкой, и он крепко обнял Сабрину, прижав её к груди».

«Ничего страшного, — тихо сказала она. — Я волнуюсь за тебя. Всё в порядке?»

Он кивнул, но глаза остались настороженными, как у лиса, заметившего капкан.

«Я знаю, что ты волнуешься. Я всё тебе расскажу, но… дай мне немного времени, хорошо, дорогая?»

Сабрина молча кивнула. Она ощущала, как в нём кипит внутреннее напряжение, но давить было нельзя.

«Да. Поступай так, как тебе будет удобно. Но я должна тебе кое-что сказать».

Жак чуть приподнял брови, взглянув на неё внимательно:

«Хорошо. Тогда давай, мне любопытно».

«Даниэль… — начала она по привычке и тут же осеклась. — Прости, Жак. Извини, я всё ещё не привыкла».

Он усмехнулся, наклонив голову:

«Называй меня как хочешь. Я уже привык к своему новому имени. Или старому. К чёрту, уже сам не понимаю».

Сабрина сделала глубокий вдох, словно ныряя в ледяную воду:

«Жак, я… я беременна».

Он замер. Взгляд его помутнел, губы приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, но не смог. Внутри него что-то переклинило — как будто шестерёнки памяти с грохотом зацепились друг за друга.

Он знал, что Дэниел был сыном Сабрины. Он также знал, что его отец бросил их еще до его рождения. Но теперь… теперь всё стало предельно ясно. Слишком ясно. И слишком ужасающе логично.

Ривера знал. Ответ на вопрос, который никто не мог дать ответ: кто был первым — курица или яйцо? Сейчас Жак задавал себе тот же вопрос.

Он стоял молча. Долго. Слишком долго.

Сабрина прикусила губу, всматриваясь в него:

«Я понимаю. Это немного неожиданно. Возможно, несвоевременно, но…»

И в этот момент он наклонился и поцеловал её. Без слов. Без плана. Просто чтобы остановить бег мыслей, заглушить бурю, прижаться к реальности. И в этом поцелуе было всё: страх, любовь, извинение, радость и немое обещание, которое нельзя нарушить.

Когда он отстранился, на его лице была редкая, искренняя улыбка.

«Я так люблю тебя, Саб… Я готов провести с тобой всю жизнь. Ты выйдешь за меня?»

«Да! — выдохнула она с такой искренностью, будто это было единственным словом, которое имело значение в этом мире».

Он подхватил её на руки, закружил посреди гостиной, засмеявшись как ребёнок. В эту секунду он был не путешественником, не потерянным в петле времени. Он был просто Жак. Мужчина, влюблённый в женщину.

На следующий день он рассказал ей всё. Почти всё. Сабрина слушала внимательно, иногда с приоткрытым ртом, иногда с изогнутой бровью. Как учёный, она искала логику. Как женщина — верила сердцем.

Но он не сказал самого главного. Он не сказал, что она должна была умереть. Не сказал, что Дэниел — их сын.

***

Позже в лаборатории у Жака взяли кровь, волосы, кожу. Риккардо был взволнован, словно стоял на пороге величайшего открытия. Весь день рядом с ним сновала его ассистентка — миниатюрная брюнетка по имени Роуз. Она подавала инструменты, делала записи, проверяла оборудование с выученной точностью и почти материнской заботой. Несмотря на молчаливость, в ней ощущалась внутренняя сила и решимость.

МРТ показало то, что невозможно было объяснить.

«Ваш мозг… — произнёс профессор Кальдерон, не отрывая взгляда от снимков, — он функционирует с аномальной скоростью. Не только нейронные связи — весь ваш обмен веществ ускорен в несколько раз. Сердце, лёгкие, печень, регенерация тканей… всё работает так, как будто организм постоянно находится в состоянии крайней тревоги или угрозы».

Он сделал паузу, провёл рукой по лицу.

«Это вызывает перегрузку систем. Старение клеток ускоряется. Первые симптомы уже начались: головные боли, носовые кровотечения, возможна потеря волос, бессонница, нарушения терморегуляции. Ваше тело буквально „сгорает“ изнутри. Словно время для него течёт быстрее».

Сабрина сжала руку Жака:

«Профессор, разве мы не можем как-то остановить это?»

Риккардо молча кивнул Роуз — та, словно по одному взгляду, быстро разложила перед ним графики и снимки. Он наклонился над ними, пальцы постукивали по столу.

«Мне нужно поработать с его генетикой. Нам нужна сыворотка… что-то, что замедлит клеточное старение, замедлит этот безумный метаболический ритм».

Он поднял глаза на Жака, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на тревогу.

«Но на это нужно время. А боюсь… у вас этого времени просто нет».

Он резко поднялся, подошёл к шкафчику, достал небольшую баночку с таблетками и протянул ему:

«Это — временное решение. Они слегка замедлят процессы. Не панацея, но дадут нам пару недель, может, больше. А за это время я попробую посоветоваться с Энтони».

Жак нахмурился:

«Энтони?»

«Думаю, вы с ним знакомы, — кивнул Риккардо. — Энтони Чарльз Линкольн. Он — молекулярный биолог, один из лучших».

Жак не раз сталкивался с Линкольном в коридорах лаборатории, но по-настоящему тот обратил на него внимание однажды.

Жак заметил, как у входа в лабораторию бывший сотрудник которого тот уволил месяц назад за халатность, попытался напасть на того. Мужчина собирался вылить на него опасное вещество, но Жак вовремя вмешался и предотвратил нападение. После этого случая Линкольн стал уважать его и всегда приветливо с ним общался.

Когда Жак вспомнил своё прошлое, он понял причину удивления Линкольн при их первой встрече.

Он знал, кем тот станет в будущем. Поэтому теперь, услышав, что Риккардо собирается посвятить его в свои анализы, внутри у Жака всё сжалось. Он не хотел, чтобы Энтони узнал, чьи данные сейчас изучаются. Это было бы слишком опасно.

«На самом деле, — сказал он тихо, — я был бы признателен, если бы вы не рассказывали ему обо мне».

Профессор Кальдерон кивнул:

«Конечно, я не скажу ему, кому принадлежат эти образцы».

Жак посмотрел на него с надеждой:

«Профессор, если вы создадите эту сыворотку, она сможет остановить моё старение?»

«Я разработаю сыворотку, учитывая вашу уникальную генетику, — объяснил Кальдерон, — …она замедлит старение всех, кто будет её использовать, не только вас. Поэтому никто не должен знать, что мы над этим работаем».

На мгновение профессор задержал взгляд на Жаке, словно пытаясь разгадать какую-то тайну:

«Что же в вас такого особенного? Почему ваши нейроны активны настолько, что вызывают перегрузку? Вы не подвергались облучению или чему-то подобному?»

Жак и Сабрина обменялись взглядом, решив не раскрывать правду. Он лишь пожал плечами, скрывая за этим лёгкую улыбку и молчание.

«Как вы думаете, профессор, у вас получится?» — спросила Сабрина с глазами, горящими надеждой.

«Я попробую, — кивнул Риккардо. — Но у нас мало времени. Я создам сыворотку, но пока дайте мне тишину и немного чуда».

Жак молчал. Он знал: чудо уже произошло. Оно лежало сейчас в утробе женщины, которую он любил.

Риккардо подошёл к столу, посмотрел на папку с записями и добавил:

«У нас уже есть часть ваших образцов, но чтобы начать работать по-настоящему, нужно больше. С вашего разрешения, мисс Ривера возьмёт у вас ещё несколько».

Жак вздрогнул, услышав имя. Ривера?

Он медленно повернулся к женщине, которая как раз стояла у стола, сосредоточенно раскладывая инструменты. Миниатюрная, смуглая, с прямыми чёрными волосами, собранными в строгий пучок. Лицо спокойное, но решительное. Что-то в её глазах — или, может быть, в линии скул — будто пробуждало в нём отголоски воспоминаний.

Гаспар… Ривера.

Жак вдруг понял, кто она. В будущем она будет матерью того самого человека — Гаспара Риверы. И вот теперь всё вставало на свои места. Энтони, профессор Кальдерон, мисс Ривера… Люди, которых он знал по отдельности, оказались связаны гораздо теснее, чем он мог предположить. Он почувствовал, будто мир начал замыкаться вокруг него, стягиваясь в плотный узел судьбы, где каждый шаг имел значение.

Глава2. Бенколин и Адриан

12.09.1985

Жак Бенколин вошёл в бар семь ноль-ноль, как и планировал. На нём был старомодный плащ, не по времени чистый и выглаженный. Официантка по имени Клаудия разливала пиво с механической ловкостью, словно делала это всю свою жизнь. Запах сигарет, кислого эля и давнего веселья висел в воздухе густым коктейлем времени.

Он обвёл взглядом полумрак, и глаза его остановились на юноше у заднего столика.

Адриан сидел, слегка сутулившись, пальцы крутили бокал, будто он пытался сквозь стекло прочитать судьбу. Парню было девятнадцать, но в глазах — осмысленный огонь, зрелость, которой обычно добиваются годами боли и выборов.

«Вы пришли, — сказал он, не поднимаясь. — Я ждал».

«И я благодарен, что ты пришёл», — ответил Жак и сел напротив.

Они выпили, и Жак начал. Он говорил просто, без украшательств, будто вынимал из себя одну за одной страницы правды. Путешествия во времени, другой век, его потерянная память, Сабрина, сын…

Адриан слушал. Иногда моргал чуть чаще, чем надо. Потом отхлебнул пива и, поставив кружку, задал вопрос:

«Ого. Значит, машина времени. А у вас там… летающие машины? Или вы, не знаю, болтаете с инопланетянами по телефону?»

Бенколин усмехнулся.

«Нет, наши машины тоже не летают. Но у нас есть смартфоны — видеосвязь, интернет. До инопланетян ещё не добрались. Хотя, глядя на некоторые лица в подземке, я не уверен».

Адриан рассмеялся.

Жак сделал глоток холодного пива, медленно поставил бокал на стол и, не поднимая взгляда, с едва заметной усмешкой сказал:

«Вижу, ты поверил мне быстрее, чем я ожидал».

Адриан понизил голос, словно опасаясь, что кто-то может подслушать:

«Может, я бы и не поверил… Но меня сбило с толку то, что женщина по имени Кармен Бенколин, о которой говорила тебе Клаудия, погибла в ту же ночь, когда мы с тобой познакомились. Мы с Клаудией пошли на похороны… и там я увидел её восьмилетнего сына — Жака. Когда я посмотрел на него… он был как ваша маленькая копия. Я был в шоке».

Он выдохнул и наклонился чуть ближе:

«А потом… когда наша сборная действительно выиграла чемпионат, я начал копать глубже. Но в архивах Гольденхорнбурга не оказалось ни одного полицейского с вашей фамилией. И ваша записка… — он усмехнулся криво. — Она только сильнее всё запутала».

«Я и не ждал, что поверишь с первого раза. Некоторые вещи объяснить трудно даже себе», — вздохнул Жак.

Адриан посмотрел в сторону.

«У моей девушки… её семья — потомственные шаманки. Они могут видеть прошлое и будущее. Она варит отвары из трав и мечтает о дочери, чтобы передать ей дар. Я с такими вещами знаком».

Жак кивнул.

«Значит, теперь ты не можешь вернуться?» — тихо спросил Адриан.

«Да. Скорее всего, они не знают, где я».

«Напишите письмо. Укажите дату и место. Попросите доставить его в 2018 году. Может, на почте и посмотрят как на сумасшедшего, но по закону они обязаны его отправить».

Жак замолчал, его взгляд затуманился, но где-то в глубине глаз впервые за долгое время мелькнула тень надежды. Он провёл рукой по волосам, не сразу решившись произнести вслух:

«А если письмо не дойдёт?»

Адриан пожал плечами и подался вперёд, голос его стал спокойным, уверенным:

«Тогда оставьте его где-нибудь, где его точно найдут. Или передайте мне. В 2018-м мне будет пятьдесят три. Если память меня не подведёт, я сам прослежу, чтобы они его получили».

Жак напрягся. Эта фраза словно ударила в грудь. Он знал, что в 2018 году Адриан сидел в тюрьме. Но не мог — не имел права — сейчас сказать об этом. Поэтому просто молча кивнул.

Адриан с подозрением сузил глаза:

«Что? — спросил он. — Что вы не договариваете? Я умру?»

Жак вздохнул. В голосе его прозвучала горечь, как будто он нес на плечах невыносимую тяжесть.

«Есть хорошая новость. И плохая», — произнёс он тихо.

«Начните с хорошей», — напряжённо сказал Адриан.

Жак посмотрел прямо ему в глаза.

«Ты женишься на своей девушке. У вас будет сын. А потом — дочь. И она унаследует дар своей матери».

Лицо Адриана просветлело. Он шумно выдохнул, в глазах загорелся живой огонь.

«Это… это благословение! Я знал, что Бог не отвернулся от меня!» — Он на секунду закрыл глаза, будто молился.

Но голос Жака стал глубже. Тяжелее.

«Но… в 1994 году твоя дочь придёт из будущего. Она попросит о помощи. Ты согласишься. И будешь разлучён со своей семьёй… надолго».

Тишина, что повисла между ними, была почти физически ощутимой. Надежда в глазах Адриана не исчезла, но померкла. Он опустил голову.

«А если я откажусь?»

«Тогда кто-то пострадает. Может, твоя дочь. Может, ребёнок, которого она защищала. Не знаю».

Адриан закусил губу.

«Это нечестно».

«Жизнь редко бывает честным. Но оно — как река. И ты сам выбираешь, прыгать в неё или нет».

Жак встал, положил руку юноше на плечо. И в этот момент раздался щелчок.

«Эй! — послышался голос Клаудии. — Вы такие серьёзные, будто мир собираетесь спасать».

Они повернулись. Клаудия стояла с пленочным фотоаппаратом «Canon AE-1» в руках, в джинсовом жилете, с начёсом в стиле Мадонны и подмигивала.

«Для стенда почётных посетителей, — сказала она, — вдруг вы станете знаменитыми?»

«Сомневаюсь», — усмехнулся Адриан.

«Всё возможно», — парировала она, и щёлкнула затвором ещё раз.

Бенколин улыбнулся — что-то в этом моменте казалось правильным. Как будто они действительно были героями. Хотя бы на кадре. Осознание того, что он уже видел эту фотографию, только что сделанную, вызвало в нем особое волнение. Он чувствовал себя так, словно завершал свою миссию.

Клаудия подмигнула и пошла дальше, оставляя за собой след из духов и лака для волос.

***

Дома Жак долго смотрел на чистый лист. Ручка дрожало в пальцах. Он не знал, что писать. Он не хотел возвращаться. Он хотел остаться — с Сабриной, с сыном, с их ещё не начавшейся жизнью.

Сабрина села напротив, глядя на пустой лист.

«Почему ты не пишешь?»

«Я… я не знаю, что сказать».

«Просто адрес и дата. Они поймут».

Жак бросил ручку.

«Это не должно было быть так! Я не могу оставить тебя!»

Глаза Сабрины заблестели.

«Если ты останешься — ты умрёшь. Каждый день здесь убивает тебя. Я не могу смотреть, как ты исчезаешь у меня на глазах!»

«Я не хочу, чтобы ты растила нашего сына одна…»

«У нас будет шанс, если профессор создаст сыворотку. Уйди сейчас. Вернись, когда она будет готова».

И в этот момент потолок осветился ослепительным светом. Шторы взметнулись, будто в комнату ворвался ураган.

Они выбежали в гостиную. В воздухе ревел портал — торнадо света, сверкающий облачный глаз.

«Они нашли тебя!» — крикнула Сабрина, перекрикивая вой.

«Как?..» — прошептал Жак, глядя в сияющую бездну.

«Беги! Пока он не исчез!»

Он обнял Сабрину, вцепился в её лицо ладонями, запомнил каждую черту.

«Послушай! Сыворотка разобьётся. Все в лаборатории будут заражены. Ты не должна идти туда в этот день. 27 февраля 1987 года. Слышишь меня?»

Сабрина не ответила — только кивнула, сдерживая слёзы. И тогда портал поглотил его.

А когда ветер стих, и свет исчез — она стояла одна, в тишине, глядя в пустую гостиную, будто смотрела в вечность.

Глава3. Тристан и Ривера

Понедельник, 11 октября 2018. 01:53

Тристан вернулся в Вавилон вместе с Гаспаром Риверой. Когда они вошли в офис, Ривера окинул Тристана оценивающим взглядом и спросил: «Ты собираешься рассказать мне, что произошло там?»

«Когда я приехал туда, сработала автомобильная сигнализация…”, — начал Тристан спокойным тоном, но Ривера остановил его: «Я говорю о человеке, которого ты тащил за руку и который исчез».

Как бы Тристану ни не нравилось действовать за спиной Риверы, он не мог рассказать ему всю правду. Он не хотел говорить, что помог Курту взорвать лабораторию.

«Я видел, как он прятался там. Я хотел забрать его и отвезти в какую-нибудь глушь, чтобы выяснить, зачем он все это сделал, но он исчез».

«И ты не удивился, потому что..?»

«Потому что он сказал мне, что прибыл из будущего, что ему необходимо уничтожить машину времени и что у него очень ограниченное время», — ответил Тристан и, чтобы избежать дальнейших вопросов, спросил: «Почему ты настоял на том, чтобы отправить Бенколина в прошлое?»

«Чтобы сохранить поток времени. Чтобы родился Дэниел. Потому что его отец — Жак Бенколин».

Когда Тристан справился с первоначальным шоком, он сказал: «Если бы Бенколин не отправился в прошлое, Дэниел не родился бы, а значит, не было бы и машины времени. Уильямсон не сбежал бы в прошлое, а тебя не похитили бы и не ранили. Не было бы необходимости в сыворотке, и ты был бы здоров». Сделав паузу, он подошел к Гаспару и спросил: «Тогда почему ты это допустил?»

«Логан и Ирен изменили нашу жизнь. Мое нынешнее положение — результат информации, которую Логан передал моей маме. Если бы не все это, кто знает, в какой уличной банде я бы оказался, как и мой отец. Я не хочу потерять все, что у меня есть. А ты?»

Тристану не нужно было много думать об этом. Он был доволен своей жизнью и, если бы ему предоставили выбор, ни за что не захотел бы ничего менять.

«Если кто-то из будущего хочет уничтожить машину времени, тебе не кажется, что это не просто так? Что, если эта машина имеет более опасные последствия, чем мы думаем?»

«У Уильямсона были свои причины явиться из будущего, чтобы убить меня, — сказал Ривера, расстегивая запонки и закатывая рукава, — и, разумеется, у этого человека есть свои причины уничтожить машину времени, но я не могу поверить никому на слово, пока сам не сообщу себе об этом из будущего».

Тристан вспомнил видео, которое показал ему Курт. Он снял и отправил себе видео из будущего. Потому что он действительно знал, что не может доверять никому, кроме своего собственного слова. У него был трудный день, и он был очень растерян. Он не хотел, чтобы Метатрон получил власть. Все, что он знал, — это то, что он будет всячески препятствовать такому будущему.

«Курт был с тобой, когда я звонил?» — вывел его из задумчивости Ривера.

«Да», — коротко ответил Тристан.

«Мне кажется, ты изменился с тех пор, как Курт появился в твоей жизни».

«Как именно?»

«Не знаю. Как будто ты что-то скрываешь от меня».

«Мне жаль, что ты так думаешь, — сказал Тристан, разочарованно глядя на него, — я бы никогда не сделал ничего во вред тебе. Ты сам это знаешь. Если верить тому, что написано в этой книге, 14 октября должна открыться истинная личность Метатрона. Раз этот человек пришел из будущего, он должен был знать о Метатроне, поэтому я и хотел его допросить, Гаспар. Вот и все».

Ривера кивнул в знак понимания. «Курт Альваро слишком хорош для Кастильо. Я бы хотел, чтобы он работал на нас. Ты можешь привлечь его на нашу сторону?» — спросил он.

Тристан не знал, был ли это настоящий вопрос или вопрос с подвохом. Поэтому ему было трудно дать правильный ответ.

«Он слишком предан Кастильо. Он перейдет на нашу сторону только как двойной агент. Поэтому я не рекомендую это делать».

«Ты знаешь его лучше. Раз ты так говоришь, — сказал Ривера и потянулся, расправив плечи, — уже поздно. Иди в постель и отдохни».

Тристан почтительно поклонился и ушел.

Глава4. Дом Дэниела

09:13

Первое, что сделал Дэниел, вернувшись домой, — принял душ. Ирен пришла с ним. Пока он был в душе, она сварила кофе и поставила на стол купленные из пекарни булочки. Они сели за стол, но у него не было особого аппетита. Даниэль был в оцепенении после того, как Жак поделился с ними тем, что произошло в прошлом. Между ними возникла странная неловкость. Даниэль думал, что отец бросил их с матерью еще до его рождения. Теперь он не знал, как реагировать, столкнувшись с такой реальностью. Жак выглядел не менее обескураженным, поэтому он решил пока оставить все как есть. Ночью никто из них не спал. До самого утра все продолжали задавать Жаку вопросы. Гвендолин пристально смотрела на Дэниела, как будто видела его впервые, Логан пытался шутить, чтобы разрядить обстановку, но даже он был слишком растерян ситуацией. Сегодня Дэниел чувствовал себя так, словно его жизнь разделилась на «до» и «после».

«Дэн, давай, съешь что-нибудь», — сказала Ирен, и положила ему на тарелку пончик.

«Мне не хочется, Ирен,» — рассеянно сказал Дэниел, взяв кружку с кофе в обе ладони, словно согревая руку.

«Я знаю, что все это нелепо до невозможности. Я тоже не могу поверить, что Бенколин твой отец. Представь, если бы мы вернули его оттуда раньше, мы бы вычеркнули тебя из времени. Это ужасно».

«Нет, я не понимаю, если это я изобрел машину времени, то как Бенколин мог вернуться в прошлое и оплодотворить мою маму?»

«Звучит как тот самый вечный вопрос: что появилось первым — яйцо или курица? — Ирен нервно усмехнулась и тяжело выдохнула. Её пальцы теребили подол блузки, словно в попытке унять нарастающее волнение. — Чёрт возьми, я сама уже запуталась. Время — опасная штука. Мы думаем, что исправляем, а на деле только усугубляем».

Она на секунду замолчала, прежде чем продолжить, и в её голосе прозвучала горечь:

«То же самое было с моим отцом. Он попал в тюрьму из-за Уильямсона. Ты уверен, что до сих пор хочешь вернуться и спасти свою мать?»

Она посмотрела в глаза Дэниела, с тревогой и болью:

«Послушай… Бенколин тоже пытался спасти свою мать. И что вышло? Он сам стал частью событий, которые привели к её гибели. И даже сыворотка, появилась благодаря нему. А если именно твоё возвращение в прошлое станет причиной её разрушения?»

«Я уже ни в чем не уверен, Ирен. — тихо произнес он, его голос почти сорвался под грузом стресса и усталости. — Усталость давит на меня, как будто я тонул в море проблем. Завтра у меня конференция, и нужно выступать с докладом. Там будут величайшие умы — успешные профессора, мощные личности, интересующиеся наукой, как Паскаль. Мне нужно произвести впечатление. Их поддержка важна для моих новых проектов. Я должен показать себя с лучшей стороны, но в голове — полный хаос»

«Дэн, ты очень талантливый и блестящий ученый! — голос Ирен был полон искренности, она схватила его за руки, пытаясь передать свою веру. — У тебя есть цели! Ты обязательно их достигнешь. Я верю в тебя. Завтра я буду там. Я буду с гордостью наблюдать за тобой и аплодировать тебе стоя в конце твоей презентации».

«Спасибо, Ирен. Я рад, что ты здесь», — сказал он с теплой улыбкой, искренне ощущая, насколько важно её присутствие в этой буре. Он накрыл её руку своей, и в этот момент всё вокруг словно замерло. Но спустя мгновение, он убрал её и, с сердитым выражением на лице, произнес: «Ривера знал, что он мой отец. Этот ублюдок слишком многое знает о моей жизни!»

«Дэн, ты забыл, что он главарь мафии? Не стоило затевать с ним драку».

«В этом мире никто не неприкасаем, Ирен! Он слишком высоко о себе мнит! Он бросил мне вызов, словно искал отваги, и это выводит меня из себя. Его поведение, его отношение меня разозлили. И я зол на него за то, что он сделал с Матео. Ты отвергла мое предложение заплатить ваш долг. Меня очень беспокоит, что твой брат в долгу перед этим ублюдком».

«Осталось совсем немного, не волнуйся. Он сам обо всем позаботился», — соврала Ирен, и тут раздался стук в дверь. Дэниел встал и открыл ее. Это была Николь.

«Привет, Дэн, надеюсь, я тебя не побеспокоила. Я звонила тебе, но не смогла дозвониться».

Дэниел изумился: «Доброе утро, Николь, мы как раз завтракали с Ирен, кажется, у меня села батарейка. Проходи», — сказал он, впуская её в дом с тем нежным тоном, который ей нравился.

Ирен повернула голову, её холодное выражение лица не изменилось.

«Привет», — произнесла она, коротко и сдержанно.

Николь точно так же поздоровалась, но голос её звучал чуть более игриво. Она указала на коробку с булочками с корицей:

«Я взяла свежеиспеченные булочки с корицей. Ты их любишь. Но я взяла их на двоих. Не думала, что ты будешь здесь Ирен, вы же расстались».

«У нас перерыв», — поправила Ирен, избегая прямого взгляда Николь.

Та, не упуская возможность поддеть соперницу, ответила с ноткой насмешки:

«Думаю, это одно и то же, но как скажешь».

Поставив коробку на кухонную стойку, она открыла её, словно выставляя свою вольность в этом доме напоказ.

Дэниел протянул ей тарелку: «Мы были в лаборатории с Ирен. Только что вернулись домой и как раз завтракали. Думаю, еды хватит на всех».

Ирен была возмущена тем, что Дэниел разговаривал с Николь так, будто отчитывался, и что он позволял ей так вольно вести себя в его доме. Но она молчала, так как знала, что если выскажется об этом, то виноватой в итоге окажется сама.

Николь посмотрела на Ирен с бессмысленным выражением лица: «Как я знаю, Ирен не может наесться, поэтому я так и сказала».

Ирен все больше и больше раздражала эта девушка. Как будто ей не хватало смелости прийти в дом Дэниела, она пыталась ещё и унизить её перед ним своим сарказмом.

«Обычно я быстро наедаюсь. Только когда я злюсь, много ем, так что это нормально, что я переедаю рядом с тобой», — сказала Ирен и, глядя Николь прямо в глаза, взяла булочку, которую протянул ей Дэниел, и откусила большой кусок.

Николь оторвала взгляд от девушки, устроилась за столом и спросила: «Как дела, Ирен? В последнее время тебя не видно».

«Я занята. Работаю».

«Где?» — спросила Николь, её голос стал более настойчивым

«Помощницей ассистента в одной компании, — ответила та, стараясь сменить тему, чтобы избежать дальнейших расспросов. — Кстати Гвендолин выписали из больницы. Она идет на поправку».

«Я рада», — произнесла Николь, но, скрестив руки на груди и не имея намерения оставлять вопрос без ответа спросила: «У компании, в которой ты работаешь, есть название?»

«Почему ты так интересуешься, Николь? Неужели ты хочешь прислать мне цветы в честь моей новой работы?» — ухмыльнулась Ирен, потянувшись за стаканом воды, чтобы скрыть свою раздраженность. Она прекрасно понимала мотивы Николь.

Дэниел, услышав разговор, не смог удержаться от любопытства: «И правда, Ирен, ты никогда не говорила мне, что это за компания?»

Ирен нарочно откусила кусочек булочки, медленно жуя его, в надежде обдумать ответ. Затем, наконец проглотив, сказала: «Я работаю в компании InnovaMed, занимающейся производством потребительских товаров и медицинских изделий. Я просто там, выполняю простые поручения, так что у меня на самом деле очень скучная работа».

Зная, что это дочерняя компания холдинга Ривера, она решила выдать ложь, близкую к правде.

«Но, похоже, они хорошо платят, — заметила та, указала на новый мобильный телефон Ирен, лежащий на столе, и добавила: можем судить об этом по марке твоего нового телефона».

Ирен напряженно посмотрела на Николь, чьи губы изогнулись в самодовольной усмешке. Она сама тоже попыталась улыбнуться, но стиснутые зубы выдали ее гнев.

Дэниел только сейчас заметил телефон, взял его в руки и, подняв взгляд на Ирен, с легким удивлением сказал:

«Твой телефон постоянно барахлил, я думал, ты его отремонтировала, но ты не говорила мне, что купила новый».

Ирен, вроде бы безразлично поднимая брови, ответила: «Потому что не я его купила. Это подарок Логана. Он купил мне его на свою первую зарплату, когда устроился телохранителем», — соврала она, не желая раскрывать правду.

«Это щедрый подарок», — произнес Дэниел, положив телефон обратно на стол, а в его голосе прозвучал намек на возмущение. Ему не нравилось, что кто-то другой делает то, что должен был сделать он. Но, в конце концов, они с Ирен на время взяли паузу в своих отношениях. Он пытался убедить себя, что не несет перед ней никакой ответственности.

«Ривера, должно быть, хорошо ему платит, — напряженно произнес Дэниел. — Вот почему он вчера вёл себя перед ним как послушный пёс. Несмотря на то что он мой друг, он защищал этого мерзавца».

«Ты несправедлив, Дэн, — возразила Ирен, — Логан сделал все возможное, чтобы остановить вашу с Ривера драку».

«Погодите-ка, — перебила Николь, не понимая, о чем идет речь, — что я пропустила? Когда это вы с Ривера встречались лицом к лицу? О какой драке идет речь?»

«Ах да! Николь, ты же не знаешь, — сказала Ирен, её тон был полон иронии, когда она откинула волосы назад, демонстрируя уверенность. — Бенколин ночью отправился в прошлое. Если бы ты только знала, сколько важных событий ты пропустила!»

Николь удивленно посмотрела на Дэниела, и они с Ирен рассказали ему о случившемся. Таким образом, тема работы была забыта. Но Ирен не понравился взгляд Николь. Она как будто хотела выведать ее секрет. Несмотря на то что тема пока была закрыта, ей нужно было придумать хорошую ложь для будущее.