самособойня

Человек одевается в слова, думая, что выбирает сам себе фасон, и не подозревая о неприкрытых местах. Кое-где сквозь швы проглянет то или иное место, вызывая внимание. Тут бы к зеркалу подойти и поправить, да где взять это отражающее?! А если и найдется, то только (бы не) для удостоверения: еще жив.

Поэт одевается в слова осмысленно, совершая над привычностью речи творческое насилие: то вгоняет ее в прокрустово ложе метра, то возгоняя до рифменного испарения, то опрокидывая в длинные ряды созвучий… Неприкрытые места оставлены намеренно: они беспокоят, тревожат своей оголенностью, оголтелостью, ошпаренностью. Наблюдая, как «слова значения меняют», поэт речью фиксирует возникновение происходящего как импульса из сферы страхов и желаний: из бормотаний и неожиданных афоризмов появляется неопределенный силуэт свершающегося, но оглядка на неказистость речи вызывает потребность ускользнуть от прямого называния растущего. В надежде сказать что-то по существу речь сама себя перебивает, приходит к осмысленной обессмысленности, толкается в безуспешность сказаться. Тонкий расчет на косноязычие оказывается чреват развержением чрева речи, скорее внутренней, предохраняющей тихо произносящего от острых углов мира сего:

Обыденный говор постоянно вторгается в стиховую ткань этих текстов, и это не простая инкрустация. Слушающий и реагирующий на услышанное собственными словесными всхлипываниями герой этой, с виду ролевой лирики помогает автору преодолеть инерцию регулярного стиха: говор неожиданной волной нарушает упорядоченность, приоткрывая вход для poiesis’а. В напластовании разных уровней речи, в том числе ритмически организованной и разговорной, разворачивается диалог, восприятие которого требует рефлексии: кто говорит, кто проявляет себя в данной реплике (строке)? Так, считалочка «три погибели…» создает ритм анестезирования автоматическим говорением, где слова особым образом обнажены — в своей естественной, бытовой бессмысленности и одновременно чудовищности: «…ых четыре / вопли-сопли / фигли гибли / пять», — так и хочется продолжить: «я иду искать», чтобы то ли быть пойманным, то ли поймать самому. Кем? Кого?

вокруг «так» строится высказывание, как будто отдаляя последнюю строку, а то и делая ее невозможной для произнесения вслух — во всеуслышание. Получается: не «лишь бы сказать», даже не «лишь бы сказать, чтоб услышали», а «лишь бы услышали» неположенное, неподобающее, непринятое, несвоевременное. В этом не(-сразу-)прямом высказывании, кажется, ощутима поэтическая линия Вс. Некрасова (его имя возникает под эпиграфом к одному из текстов — рядом с прославленным однофамильцем из XIX века), стратегически учитывавшего отсутствие «аудитории», а потому создававшего в каждом тексте некую монодраму с повторяющимся словом, вокруг которого совершалось смысловое движение, овеществлявшее и усложнявшее мир, делавшее его местом опрокидывания смыслов, поворачивания их неожиданной стороной. В этом замедлении речи с целью продлить не само говорение, а время достижения «цели высказывания», в запинках о то, что принято называть «словами-паразитами» (а таковыми могут быть и вездесущие вводные конструкции), тонет говорящий субъект, сжимаемый страхом своего слова и высвобождением в пустомелье, которые обнаруживают странное родство — то ли синонимическое, то ли антонимическое: