Глава 2. Прибереги свои слезы

Мать умерла 18 октября 2014 года, дата, которую я постоянно забываю. Я не знаю, почему так происходит, то ли потому, что не хочу об этом вспоминать, то ли фактическая дата представляется настолько незначительной на фоне всего, что нам довелось испытать. Ей было пятьдесят шесть. Мне – двадцать пять, возраст, который, согласно многолетним уверениям моей матери, будет особенным. Именно в этом возрасте мать познакомилась с моим отцом. В том же году они поженились, она покинула родную страну, мать и двух сестер и вступила в ключевую фазу своей взрослой жизни. Она создала семью, ставшую целью ее существования. Я надеялась, что в мои двадцать пять все наконец встанет на свои места. Но именно в этом году ее жизнь оборвалась, а моя изменилась.

Иногда меня гложет чувство вины из-за того, что я не помню, когда это произошло. Каждую осень я вынуждена пересматривать фотографии ее надгробия, сделанные специально, чтобы не забывать выгравированную дату, наполовину скрытую пестрыми букетами, оставленными мной за последние пять лет. Или я ищу в интернете ее некролог, который так и не озаботилась написать, чтобы подготовиться почувствовать то, что должна испытывать.

Мой отец помешан на датах. Какие-то внутренние часы безотказно жужжат у него в голове перед каждым днем рождения, днем смерти, юбилеем и праздником. Его душа интуитивно мрачнеет за неделю до предстоящего события, и не успеешь оглянуться, как он закидывает меня сообщениями в соцсетях о том, что жизнь несправедлива, и что я никогда не пойму, каково это – потерять лучшего друга. Затем он снова возвращается к езде на своем мотоцикле по Пхукету, куда перебрался через год после смерти моей матери, заполняя пустоту теплыми пляжами, уличными морепродуктами и молодыми девушками, неспособными выговорить слово «проблема».

Чего я, кажется, никогда не забуду, так это то, что ела моя мать. Она была женщиной многих «обычаев». Политый расплавленным сыром ржаной хлеб и жареный стейк, которыми мы лакомились в кафе Terrace после дня, проведенного за покупками. Несладкий чай со льдом с половиной пакетика подсластителя Splenda, который, согласно ее заверениям, она никогда не использовала ни для чего другого. Минестроне[15] в сети итальянских ресторанов Olive Garden из-за недостаточного знания английского языка она заказывала «„с пылу с жару“», а не «обжигающе горячим» с дополнительным бульоном. В особых случаях в рыбном ресторане Jake's в Портленде она лакомилась полдюжиной устриц в половинках раковин с соусом champagne mignonette[16] и французским луковым супом «с пылу с жару». Возможно, она была единственным человеком на свете, который всерьез просил картошку фри «с пылу с жару» в автокафе «Макдоналдс». Мама ела тямпон, острый суп из морепродуктов с лапшой и дополнительными овощами в Cafe Seoul, которое всегда называла Seoul Cafe, используя синтаксис своего родного языка. Зимой она любила жареные каштаны, хотя от них ее всегда ужасно пучило. Ей нравился соленый арахис со светлым пивом. Почти каждый день она выпивала два бокала шардоне, но если в ход шел третий, то ей становилось плохо. Она ела пиццу с острым маринованным перцем. В мексиканских ресторанах просила мелко нарезанный перец халапеньо. Соусы она всегда заказывала отдельно. Она ненавидела кинзу, авокадо и сладкий перец. У нее была аллергия на сельдерей. Она редко ела сладкое, за исключением пинты клубничного мороженого Häagen-Dazs, пакета мандариновых драже, одного или двух шоколадных трюфелей See's на Рождество и чизкейка с черникой в день своего рождения. Она предпочитала все соленое. Мама редко перекусывала и завтракала.

Я отчетливо все это помню, потому что именно так любила моя мать. Она не предлагала ложь во спасение и не твердила заученные аффирмации, но остро подмечала то, что приносит вам радость, и упаковывала это вам с собой, чтобы вы находили утешение и ощущали заботу, даже этого и не осознавая. Она помнила, что вы любите суп с дополнительным бульоном, чувствительны к специям, ненавидите помидоры, не едите морепродукты, обожаете вкусно поесть. Она всегда наблюдала за тем, какой банчан вы опустошили первым, с тем чтобы в следующий раз, когда вы окажетесь за столом, подать этой закуски двойную порцию с горкой, а также не забыть и о различных других ваших предпочтениях, делающих вас – вами.

В 1983 году мой отец прилетел в Южную Корею, отозвавшись на объявление в газете The Philadelphia Inquirer, которое гласило просто: «Работа за границей». Как оказалось, они предлагали программу обучения в Сеуле продажам подержанных автомобилей американским военным. Компания забронировала ему номер в гостинице Найджа, достопримечательности района Йонсан, где моя мать работала на стойке регистрации. Предположительно она была первой кореянкой, которую он в своей жизни увидел.

Они встречались три месяца, а когда программа обучения закончилась, отец предложил моей маме выйти за него замуж. В середине 80-х годов они вдвоем исколесили три страны, живя в Мисаве[17], Гейдельберге (Германия) и снова в Сеуле, где я родилась. Год спустя старший брат моего отца Рон предложил ему должность в своей компании по перевозке грузов. Эта работа обеспечила стабильность и положила конец межконтинентальному переселению моей семьи, которое происходило раз в два года. Мы иммигрировали, когда мне исполнился всего год.

Обосновались мы в Юджине, штат Орегон, небольшом студенческом городке на Тихоокеанском Северо-Западе[18]. Город расположен недалеко от истока реки Уилламетт, которая простирается на 240 километров, беря свое начало к северу от гор Калапуя и впадая в реку Колумбия. Прокладывая свой путь между Каскадными горами (на востоке) и Береговым хребтом (на западе), река образует плодородную долину. Именно этот регион десятки тысяч лет назад подвергся одним из наиболее катастрофических наводнений ледникового периода. Они зарождались к юго-западу от озера Миссула и проносились по современным штатам Вашингтон и Орегон, принося с собой плодородную землю и вулканические горные породы, скрепившие слои почвы, которая прекрасно подходит для самых разных видов сельского хозяйства.

Сам город утопает в зелени, прижимаясь к берегам реки и раскинувшись среди скалистых холмов и сосновых лесов Центрального Орегона. Межсезонье здесь мягкое, с моросящими дождями и серым небом большую часть года, но сменяется пышным, ничем не омрачаемым летом. Дождь идет непрестанно, и все же я никогда не видела ни одного орегонца, который бы носил с собой зонт.

Жители Юджина гордятся изобилием своего края и с увлечением включали в свой рацион местные, сезонные и органические ингредиенты задолго до того как это снова стало модным. Рыболовы ловят в пресных водах дикую чавычу весной и стальноголового лосося летом, а круглый год в устьях рек в больших количествах добывается сладкий краб дангенесс. Местные фермеры каждую субботу собираются в центре города, чтобы продать домашние органические продукты, а также мед, грибы и дикие ягоды. Здесь проживают хиппи, протестующие против сети магазинов Whole Foods в пользу местных кооперативов. Они носят биркенштоки на босу ногу, плетут повязки на голову для продажи на открытых рынках и делают собственную ореховую пасту. Их мужчин зовут Трава и Река, а женщин – Чаща и Аврора.

Когда мне исполнилось десять, мы переехали за город. От центра до нашего дома в лесу пролегал путь в целых одиннадцать километров мимо ферм по выращиванию рождественских елок и пешеходных троп парка Спенсер-Бьютт. Наше новое жилище располагалось почти на двух гектарах земли, где бродили стаи диких индюков, собиравших насекомых в траве, и мой отец при желании мог управлять своей косилкой голышом под защитой тысяч сосен пондерозы, без соседей на многие километры вокруг. Позади дома мать выращивала рододендроны и ухаживала за лужайкой. Дальше поляна уступала место пологим холмам из красной глины, покрытым жесткой травой. Там был искусственный пруд, наполненный мутной водой и выстланный мягким илом, в нем обитали саламандры и лягушки, за которыми было весело гоняться, ловить, а потом выпускать. На участке обильно произрастала дикая ежевика, и в начале лета, во время сезона пожаров, отец брался за нее с большой парой садовых ножниц и расчищал новые тропинки между деревьями, чтобы сформировать круг, по которому мог легко проехать на своем мотоцикле для бездорожья. Раз в месяц он поджигал собранные кучи веток, позволяя мне выливать на них жидкость из зажигалок, и мы восхищались проделанной им работой, когда вспыхивали двухметровые костры.

Мне нравился наш новый дом, но вскоре такая уединенная жизнь начала меня тяготить. Я была лишена компании соседских детей для совместных игр, и в пределах велосипедной досягаемости не было ни магазинов, ни парков. Я чувствовала себя беспомощной и одинокой, единственным ребенком, которому не с кем поговорить или обратиться с просьбой, кроме матери.

Оставшись с ней наедине в лесу, я была ошеломлена тем, сколько времени и внимания она мне уделяла. А ее преданность, как я узнала, может являться как благодатной привилегией, так и оборачиваться удушающими последствиями. Мать была устроительницей дома. Создание дома было целью ее существования с тех пор как я родилась, и, хотя она была внимательной и заботливой, ее не назовешь нежной. Она не была той, кого бы я назвала «мама-мамочка», поэтому я завидовала большинству своих друзей. Мама-мамочка – это та, кто интересуется всем, что говорит ее ребенок, даже если на самом деле ей глубоко на это наплевать; тащит ребенка к врачу, как только он пожалуется на малейшее недомогание; говорит ребенку: «Они просто завидуют», если кто-то его высмеивает, или: «Ты всегда для меня прекрасна», даже если это не так, или «Прелестно!», когда ты даришь ей кусок дерьма на Рождество.

Но каждый раз, когда мне было больно, мама начинала кричать. Не сочувствуя мне, а злясь на меня. Это не укладывалось в моей голове. Если получали травмы мои друзья, их матери тут же уводили их и говорили, что все будет хорошо, или сразу же отправлялись к врачу. Белые люди всегда отводили детей к врачу. Но если поранилась я, мама приходила в ярость, будто я злонамеренно повредила ее имущество. Однажды, когда я полезла на дерево во дворе, выемка, на которую я опиралась, выскользнула из-под моей ноги. Полметра я сползала вниз, обнимая дерево, сдиравшее грубой корой кожу моего голого живота. Попытавшись найти опору для ног, я упала с двухметровой высоты на лодыжку. Я предстала перед ней в слезах, с вывихнутой лодыжкой, в разорванной рубашке, с расцарапанным и окровавленным животом. Но мать не взяла меня на руки и не отвезла к медицинскому работнику. Вместо этого она налетела на меня, как разъяренная тигрица.

«СКОЛЬКО РАЗ МАМА ТЕБЕ ГОВОРИЛА – ПЕРЕСТАНЬ ЗАЛЕЗАТЬ НА ЭТО ДЕРЕВО?!»

«Ой, омма[19], кажется, я подвернула лодыжку! – плакала я. – Думаю, мне надо в больницу!»

Она нависала над моим скрюченным телом, безжалостно визжа, пока я корчилась среди сухих листьев. Готова поклясться, что она пару раз пнула меня ногой.

«Мама, я истекаю кровью! Пожалуйста, не кричи на меня!»

«ЭТОТ ШРАМ ОСТАНЕТСЯ У ТЕБЯ НАВСЕГДА! AY-CHAM WHEN-IL-EEYA?!»

«Прости меня, ладно? Ну прости!»

Я рассыпалась в извинениях, драматично рыдая. Слезы лились градом, перемежаясь протяжными воплями. Я ползла до дома на локтях, опираясь на сухие листья и холодную землю и с трудом волоча за собой обмякшую ногу.

«Айго[20], двэссо! Все, хватит!»

Ее любовь была жестче жестокости из милосердия. Она обладала брутальной, индустриальной силой. Жилистая любовь, никогда ни на дюйм не уступавшая слабости. Эта любовь на десять шагов вперед видела, что для меня лучше, и не заботилась о том, будет ли мне при этом чертовски больно. Мою травму мать ощущала так же глубоко, будто это ее собственное несчастье. Она была виновата лишь в том, что слишком сильно за меня переживала. Я понимаю это лишь сейчас, задним числом. Никто в этом мире никогда не любил меня так истово, как мать, и она никогда не позволяла мне об этом забыть.

«Хватит реветь! Прибереги свои слезы до того момента, когда твоя мать умрет».

Это была обычная поговорка в моем доме. Вместо английских идиом, которые мать никогда не учила, она придумала несколько собственных. «Мама – единственная, кто скажет тебе правду, потому что мама – единственная, кто по-настоящему тебя любит». Некоторые из самых ранних воспоминаний, которые я могу припомнить, связаны с тем, как мать наставляла меня всегда «сохранять десять процентов себя». Она имела в виду, что, независимо от того, как сильно в своем представлении вы любите другого человека, или уверены, что он любит вас, никогда не отдавайте всего себя. Всегда сберегайте 10 процентов, чтобы было на что опереться. «Даже от папы я утаиваю», – добавляла она.

Мать всегда старалась сделать меня самой совершенной версией себя. В младенчестве она щипала меня за нос, поскольку боялась, что он слишком плоский. В начальных классах беспокоилась о том, что я слишком маленького роста, поэтому каждое утро перед школой она инструктировала меня взяться за прутья спинки кровати и тянула за ноги, пытаясь сделать их длиннее. Если я хмурилась или слишком широко улыбалась, она проводила по моему лбу пальцами и приказывала «перестать делать морщины». А увидев, что я хожу сгорбившись, просовывала мне ладонь между лопаток и командовала: «Окке пхиго! Распрями плечи!»

Она была одержима внешностью и часами смотрела телемагазин косметики QVC. Она заказывала по телефону очищающие лосьоны, специальные зубные пасты и баночки со скрабами с икорным маслом, сыворотками, увлажняющими средствами, тониками и антивозрастными кремами. Она верила в продукты QVC с рвением конспиролога. Если бы вы поставили под сомнение легитимность продукта, она бы с яростью встала на его защиту. Мама была искренне убеждена, что зубная паста Supersmile делает зубы на пять тонов светлее, а набор из трех предметов по уходу за кожей Beautiful Complexion от Dr. Denese стирает с лица добрый десяток лет. Ее полочка в ванной представляла собой остров, полный стеклянных горшочков и тонированных баночек, содержимое которых она наносила на лицо и тело, а затем промокала, растирала, похлопывала и разглаживала, неукоснительно следуя десятиэтапному режиму ухода за кожей, включавшему в себя микротоковую палочку для удаления морщин электрическим током. Каждый вечер из холла доносились хлопки ее ладоней по щекам и гул пульсирующего электричества, якобы сужающего ее поры, пока она водила прибором по лицу, а затем наносила слой за слоем свои многочисленные кремы.

Между тем коробки с тональным кремом Proactiv были свалены в кучу под раковиной в моей ванной комнате. Щетки для чистки лица Clarisonic оставались сухими и почти не использовались. Я была слишком нетерпелива, чтобы соблюдать навязываемый матерью режим ухода за собой – источник раздора, который на протяжении всей моей юности лишь обострялся.

Ее совершенство приводило в бешенство, ее аккуратность – полная загадка. Она могла владеть предметом одежды в течение десяти лет, и он выглядел так, будто его никогда не носили. Ни пушинки на пальто, ни пятнышка на свитере, ни единой царапины на лакированных туфлях. А меня постоянно бранили за порчу или случайную потерю даже самых дорогих мне вещей.

Такую же педантичность она проявляла и в отношении домашнего хозяйства, которое содержала в идеальном порядке. Она каждый день пылесосила и раз в неделю заставляла меня протирать все плинтуса, пока сама поливала паркет маслом и натирала тряпкой. Жизнь со мной и моим отцом, должно быть, казалась ей жизнью с двумя огромными малышами, одержимыми желанием разрушить ее идеальный мир. Часто мать вспыхивала из-за какого-нибудь мелкого беспорядка, и мы оба смотрели в одном направлении и недоумевали, где грязно или что не на своем месте. Если один из нас проливал что-то на ковер, мама реагировала так, как будто мы его подожгли. В ту же секунду она издавала вопль раненого зверя, бросалась доставать из-под раковины спреи для чистки ковров компании QVC и отталкивала нас в сторону, опасаясь, что мы размажем пятно. Нам оставалось лишь застыть рядом с ней в смущении, тупо наблюдая, как она заливает и вычищает наши промахи.

Ставки выросли, когда мать начала собирать различные коллекции драгоценных хрупких предметов. У каждого набора было особое место в доме, где он аккуратно в особом порядке выставлялся. Миниатюрные расписные чайники Мэри Энгельбрайт выстроились на книжных полках в коридоре. Фарфоровые балерины – на полке в прихожей (у третьей по счету нет двух пальцев: ежедневное напоминание о последствиях моей неуклюжести). Бело-голубые голландские домики – на кухонных подоконниках (залитые джином в пьяном угаре, с двумя или тремя пробками, небрежно вставленными в окошки, чтобы напомнить моему отцу о его проделках). Хрустальные животные Сваровски возвышались на стеклянных полках шкафа в гостиной. Каждый день рождения и Рождество новый сверкающий лебедь, дикобраз или черепаха находили там свое место, добавляя красок призматическому сиянию, озаряющему ранним утром гостиную.

Ее правила и ожидания крайне утомляли. Но если я от нее отстранялась, то оказывалась изолированной и полностью отвечала за то, чтобы развлекать себя самостоятельно. Так что я провела свое детство, разрываясь между двумя импульсами: то предаваясь внутренним ребячливым капризам, приводившим к ее выговорам, то цепляясь за мать, отчаянно пытаясь ей угодить.

Иногда, когда родители оставляли меня дома с няней, я выстраивала ее фигурки на сервировочном подносе и осторожно мыла каждое животное в раковине со средством для мытья посуды, а затем насухо вытирала бумажными полотенцами. Я протирала полки под ними и очищала стекла с помощью средства для мытья окон Windex, а затем изо всех сил старалась расставить их по памяти, надеясь, что, вернувшись, мать вознаградит меня своей любовью.

Эта маниакальная потребность в уборке у меня выработалась как своего рода защитный ритуал, совершаемый в тех случаях, когда я хоть немного чувствовала себя покинутой – угроза, терзавшая мое юное воображение. Меня преследовали кошмары и сильный страх смерти родителей. Я представляла, как в наш дом врываются грабители, и во всех ужасных подробностях видела убийство родителей. Если они поздно возвращались домой с вечеринки, я была уверена, что они попали в автомобильную аварию. Меня мучили повторяющиеся сны о том, как отец, потеряв терпение в пробках и пытаясь срезать часть пути, приводит машину к краю моста на Ферри-стрит, как она падает в реку Уилламетт, где они тонут, не имея возможности выбраться через двери из-за давления воды.

Судя по положительной реакции на еженедельную уборку плинтусов, я сделала вывод о том, что, если мама вернется в еще более чистый дом, она пообещает никогда больше меня не бросать. Это была моя печальная попытка завоевать ее расположение. Однажды во время отпуска в Лас-Вегасе родители на несколько часов оставили меня одну в гостиничном номере, чтобы поиграть в казино. Все это время я провела, убирая комнату, раскладывая багаж родителей и вытирая поверхности полотенцем для рук. Я не могла дождаться, когда они вернутся и увидят плоды моих трудов. Я сидела на своей раскладушке и лучезарно смотрела на дверь, ожидая увидеть их лица, не задумываясь о том, что на следующее утро придет уборщица. А когда они вернулись, не заметив изменений, я быстро пересекла комнату, волоча их за собой и одно за другим указывая на свои добрые дела.

Я отчаянно искала другие благоприятные возможности и внезапно обнаружила, что наше общее восхищение корейской кухней служит не только формой связи между матерью и дочерью, но и является чистым и неизменным источником ее одобрения. И вот на рыбном рынке Норянчжин во время летней поездки в Сеул эта идея по-настоящему расцвела. Норянчжин – это оптовый рынок, где можно выбрать живую рыбу и морепродукты из резервуаров разных продавцов и отправить для приготовления в одном из кулинарных стилей в рестораны наверху. Мы были с мамой и двумя ее сестрами, Нами и Ынми, и они набрали тонны морских ушек, морских гребешков, морских огурцов, амберджеков[21], осьминогов и королевских крабов, чтобы есть сырыми и вареными в острых супах.

Наверху наш стол сразу же заполнился банчаном, расставленным вокруг бутановой горелки для рагу. Первым блюдом, которое нам принесли, был саннакчи – живой осьминог с длинными щупальцами. Передо мной на тарелке извивались серо-белые кусочки, только что отрезанные от головы, каждая присоска все еще пульсировала. Мама взяла один, обмакнула в пасту кочудян с уксусом, зажала губами и прожевала. Она посмотрела на меня и улыбнулась, увидев мой разинутый рот.

«Попробуй», – сказала она.

В отличие от других сфер родительской власти, мать не придерживалась строгих правил в отношении еды. Если мне что-то не нравилось, она никогда не заставляла меня это есть, а если я съедала лишь половину порции, не настаивала на том, чтобы я доедала все с тарелки. Она считала, что пищей нужно наслаждаться, а растяжение желудка более неоправданно, чем продолжение трапезы после насыщения. Ее единственное правило гласило: любое блюдо необходимо попробовать хотя бы один раз.

Стремясь ей угодить и произвести впечатление на тетушек, я ухватила палочками для еды самую активную щупальцу, которую только смогла найти, окунула в соус, как это делала мать, и сунула в рот. Она была соленой, терпкой и сладкой, с легким оттенком специй из соуса, и очень, очень жесткой. Я долго и старательно грызла щупальцу зубами, прежде чем проглотить, опасаясь, что она присосется к моим миндалинам по пути вниз.

«Молодец, детка!»

«Айго, еппо! – воскликнули тети. – Ай да наша красотка!»

Семья хвалила меня за храбрость, я сияла от гордости, и в этот момент нащупала верный путь. Я пришла к выводу, что, хотя у меня не получается быть хорошей, я могу преуспеть, проявляя смелость. Я начала наслаждаться тем, что удивляю взрослых своими изысканными вкусовыми предпочтениями и вызываю отвращение у неопытных сверстников из-за того, что, как я обнаружила, является одним из величайших даров природы. К десяти годам я научилась разламывать на части целого лобстера голыми руками и щипцами для орехов. Я поглощала бифштекс тартар, паштеты, сардины, улиток, запеченных в масле и приправленных жареным чесноком. Я пробовала сырые морские огурцы, морские ушки и устрицы на половинке раковины. По вечерам мама жарила сушеных каракатиц на походной печи в гараже и подавала их с тарелкой арахиса и соусом из перечной пасты, смешанной с японским майонезом[22]. Отец рвал их на полоски, и мы ели все вместе, сидя перед телевизором, пока у нас не начинали ныть челюсти, а я запивала все это, понемногу потягивая пиво Corona из маминых запасов.

Ни один из моих родителей не окончил колледж. Я не выросла в семье, где много книг или музыкальных записей. В юном возрасте меня не знакомили с изобразительным искусством, не водили в музеи или на спектакли в авторитетные учреждения культуры. Мои родители не знали имен писателей, чьи книги мне следует прочитать, или иностранных режиссеров, фильмы которых я должна была смотреть. В подростковом возрасте мне не попадались ни старые издания таких книг, как «Над пропастью во ржи», ни виниловые пластинки «Роллинг Стоунз», ни учебники из прошлого, которые могли бы помочь моему культурному развитию. Но мои родители были по-своему искушенными. Они многое повидали и попробовали в этом мире. То, чего им не хватало в сфере высокой культуры, они восполняли, тратя свои с трудом заработанные деньги на лучшие деликатесы. Мое детство было отмечено богатством вкусовых ощущений – кровяная колбаса, рыбьи кишки, икра. Они любили хорошую еду – готовить, заниматься поиском, щедро ею делиться – и я всегда была почетным гостем за их столом.

Глава 3. Двойное веко

Каждое второе лето, пока мой отец оставался работать в Орегоне, мы с мамой летали в Сеул и проводили шесть недель с ее семьей.

Мне нравились наши поездки в Корею. Я любила большие города и жизнь в квартире. Я наслаждалась влажностью и запахом столицы, пусть даже мама говорила мне, что все это из-за мусора и загрязнения воздуха. По вечерам я обожала гулять по парку напротив многоквартирного дома бабушки, слушать, как над головой проносятся мириады цикад и стрекотание их крыльев сливается с шумом дорожного движения.

Сеул был полной противоположностью Юджина, где я застряла в лесу в одиннадцати километрах от города, и лишь по милости матери могла до него добраться. Бабушкина квартира располагалась в Каннаме, оживленном районе на южном берегу реки Хан. Через парк находился небольшой торговый комплекс с магазином канцелярских товаров, магазином игрушек, пекарней и супермаркетом, до которого я могла дойти пешком без сопровождения.

С раннего детства я полюбила супермаркеты. Мне нравилось изучать каждую марку товара и его блестящую, чарующую упаковку. Я перебирала в руках различные продукты и представляла их бесконечные вкусовые возможности и сочетания. Я могла часами осматривать морозильные камеры, полные освежающих стаканчиков мороженого из дыни и сливок, и сладкой пасты из красной фасоли, бродить по проходам в поисках пластиковых пакетов с банановым молоком, которое каждое утро мы пили с двоюродным братом Сон Ёном.

Когда мы с мамой жили в Сеуле, трехкомнатную квартиру бабушки делили шесть человек. Невозможно было пройти и полутора метров, чтобы на кого-нибудь не наткнуться. Сон Ён спал рядом с кухней в маленькой комнате размером со шкаф, однако достаточно большой, чтобы вместить крошечный квадратный телевизор Sony PlayStation и небольшой матрас-футон, лежавший на полу под вешалкой с одеждой напротив плаката Мэрайи Кэри, который он приклеил скотчем к своей двери.

Сон Ён был сыном Нами Имо[23] и моим единственным двоюродным братом по материнской линии. Его родители развелись вскоре после того как он появился на свет, и, пока Нами работала, его в основном воспитывала наша бабушка в доме, полном женщин. Он был старше меня на семь лет. Мальчик высокий и крепкого телосложения, но понурый, неловкий и женоподобный, несмотря на свой рост. Он был очень застенчивым подростком, подавленным чрезмерными школьными требованиями и предстоящим призывом на военную службу: каждый корейский мужчина был обязан отслужить в армии два года. Он страшно переживал из-за обилия прыщей и безуспешно пытался с ними справиться с помощью различных очищающих средств и кремов для местного применения. Дело доходило до того, что умывался он исключительно бутилированной водой.

Я обожала Сон Ёна и большую часть лета следовала за ним по пятам. Он был милым мальчиком и проявлял бесконечное терпение и милосердие, когда я, цепляясь за его ноги и спину, вынуждала нести меня на руках через влажную летнюю жару, несмотря на пот, лившийся градом с его лица и пропитывавший рубашку, или умоляла гнаться за мной по двадцати трем лестничным пролетам до квартиры бабушки.

Комната Нами Имо находилась по другую сторону кухни, примыкая к маленькому балкону, выходившему на улицу. Там стоял большой туалетный столик цвета нефрита, поверхность которого была уставлена сотнями различных лаков для ногтей. Каждый раз по приезде в Сеул она приглашала меня к себе и предлагала выбрать цвет, а затем, после моего тщательного обдумывания, красила мне ногти на газете. По завершении процедуры она опрыскивала их специальным спреем из аэрозольного баллончика, который помогал им быстрее высохнуть. Жидкость пенилась над моими кутикулами, а затем исчезала, как сухой лед, оставляя над кончиками пальцев лишь легкую пелену тумана.

Нами Имо также лучше всех на свете читала вслух сборники рассказов. Как и мой дед до нее, она занималась закадровым озвучиванием документальных фильмов и эпизодов аниме, которые Сон Ён и я бесконечно пересматривали на видеокассетах. По вечерам она читала мне корейские книги о Сейлор Мун и озвучивала всех персонажей. Не имело значения, что она не могла перевести эти главы на английский язык – она обладала уникальным голосовым диапазоном и удивительно плавно переходила от кудахтанья злой королевы к крылатой фразе решительной героини, а затем дребезжала словами предостережения бездарного помощника и заканчивала галантным воркованием франтоватого принца.

Когда мне было около восьми лет, Нами Имо начала встречаться с мистером Кимом, которого после их свадьбы я буду звать Имо Бу[24]. Черные волосы с белой прядью Имо Бу были уложены в высокую прическу в стиле «помпадур» как у мультяшного скунса Пепе ле Пью. Он был врачом китайской медицины и руководил собственной клиникой, где сушил, смешивал и извлекал натуральные ингредиенты для создания фитопрепаратов. Для моей матери присутствие Имо Бу стало новым оружием в ее давней кампании по формированию моего идеального тела. Каждое утро он приходил в квартиру и заваривал специальный травяной чай, чтобы помочь мне расти, а пока тот заваривался, Имо Бу втыкал мне в голову акупунктурные иглы, повышающие активность моего мозга, чтобы я лучше училась в школе.

Чай был темно-зеленым с запахом черной лакрицы, смешанной с тигровым бальзамом. На вкус он напоминал фруктовую кожуру, настоянную на мутной озерной воде, и это было самое горькое, что я когда-либо пробовала. Каждый день я покорно зажимала нос и пыталась высосать как можно больше горячей сиропообразной жидкости, пока не начинала давиться. Много лет спустя, в возрасте за двадцать, я поняла, что этот вкусоароматический профиль соответствует любимому в сфере обслуживания горькому итальянскому ликеру Fernet.

Спальня Ынми Имо располагалась напротив комнаты Нами. Она была ее младшей сестрой и единственной, кто учился в колледже. Она окончила вуз лучшей в своей группе по специальности английский язык и взяла на себя роль переводчика после того как моей маме захотелось расслабиться и разговаривать только на родном языке. Ынми была всего на несколько лет моложе моей матери, но, возможно, из‑за того, что она никогда не была замужем и даже не встречалась с мужчинами, я воспринимала ее скорее товарищем по играм, чем опекуном. Большую часть времени я проводила с ней и Сон Ёном, копаясь в их коллекциях компакт-дисков и умоляя взять с собой в канцелярские магазины, ломившиеся от корейских комиксов с новыми, модными в том году персонажами, такими как Сестры в Пижамах, Голубой Медведь или Машимаро, причудливый кролик с вантузом на голове.

Ночью мы с мамой спали на матрасе-футоне в гостиной, напротив стеклянных раздвижных дверей. Я ненавидела спать в одиночестве и наслаждалась возможностью лежать так близко к ней, не ища для этого никакого повода. В три часа ночи мы начинали ворочаться, страдая от смены часовых поясов. В конце концов мать оборачивалась и шептала: «Пойдем посмотрим, что у халмони[25] в холодильнике». Дома меня ругали, если заставали копающейся в кладовке после восьми вечера, но в Сеуле мама вновь превращалась в готового пошалить ребенка. Стоя у стола на кухне, мы открывали каждый контейнер Tupperware, полный домашнего банчана, и вместе перекусывали в синем влажном полумраке кухни. Мы запихивали в рот сладкие тушеные черные соевые бобы, хрустящие желтые ростки соевых бобов с зеленым луком и кунжутным маслом, а также терпкое, сочное кимчи из огурцов вместе с ложками теплого фиолетового конгбапа[26] прямо из открытой рисоварки. Мы хихикали и шикали друг на друга, пока ели руками ганджанг геджанг[27], высасывая из панциря соленого, жирного, маринованного краба, выталкивая языком мясо из мельчайших расщелин, облизывая испачканные соевым соусом пальцы. Между жеванием увядшего листа периллы мать говорила: «Да, ты настоящая кореянка!»

Большинство вечеров мать проводила в комнате халмони. Время от времени я наблюдала за ними из дверного проема. Мать лежала рядом с бабушкой на темно-сером матрасе на полу и безмолвно смотрела корейские игровые шоу, а халмони курила одну за другой сигареты или чистила азиатские груши большим ножом, развернув лезвие к себе и получая одну непрерывную полоску кожуры. Халмони начинала откусывать от самой сердцевины, чтобы ни один кусочек фрукта не пропал даром, а мама ела идеально нарезанные брусочки точно так же, как это делала я, когда она подавала фрукты дома. Мне никогда не приходило в голову, что она пытается наверстать упущенное за все годы, проведенные в Америке. Было трудно себе представить, что эта женщина – мать моей матери, не говоря уже о том, что их отношения станут образцом связи между матерью и мной до конца моей жизни.

Я ужасно боялась бабушку. Она говорила резко и громко, и знала около пятнадцати английских слов, поэтому всегда казалось, что она злится. Она никогда не улыбалась на фотографиях, а ее смех был похож на кудахтанье, которое неизменно заканчивалось пронзительным хрипом и кашлем. Она была сгорблена, как ручка зонтика, и постоянно носила клетчатые пижамные штаны и рубашки из блестящих грубых тканей. Но больше всего меня страшило оружие, которым она гордо размахивала, – тончим. Тончим буквально означает «игла для какашек». Чтобы создать иглу, используемую для проникновения в ничего не подозревающий задний проход, необходимо сжать пальцы в форме пистолета, при этом соединенные указательные пальцы как раз и образуют его дуло. Как бы ужасно это ни звучало, это обычная культурная традиция, что-то вроде корейского пранка, а вовсе не уникальная форма сексуального насилия. Тем не менее тончим в бабушкином исполнении напугал меня до чертиков. Всякий раз, когда она оказывалась рядом, я пряталась за маму или Сон Ёна или прокрадывалась мимо, прижимая задницу к стене, с тревогой ожидая, что бабушка проткнет указательными пальцами мои трусы, кудахча, а затем хрипло кашляя при виде моего удивления и ужаса.

Халмони любила курить, пить и играть в азартные игры, а особенно ей нравилось совмещать все эти три удовольствия, держа в руках колоду хватху. Хватху – это маленькие твердые пластиковые карты размером примерно со спичечный коробок. Оборотная сторона однотонная, ярко-красная, а лицевая украшена красочными изображениями животных, цветов и листьев. Они используются для игры под названием Годори, или Go-stop, цель которой состоит в том, чтобы сопоставить карты в руке с картами, разложенными на столе. Розы складываются с розами, хризантемы с хризантемами, и каждый набор соответствует определенному количеству баллов. Набор карт с лентами приносит одно очко, комбинация из трех карт с птицами – пять. Пять kwang (карт, отмеченных маленьким красным кружком с китайским иероглифом, обозначающим яркость) стоят целых пятнадцать. Как только вы наберете три очка, вы можете решить, стоит ли сделать следующий «ход» и попытаться собрать больше денег, рискуя, что другой игрок вас обойдет, или лучше сказать «стоп», закончить игру и забрать свой выигрыш.

По вечерам халмони расстилала свое зеленое войлочное одеяло, брала бумажник, пепельницу, несколько бутылок соджу[28] и пива, и женщины играли. Годори не похожа на другие карточные игры с их тихими моментами подготовки, анализа, оценки других игроков и хладнокровного вскрытия карт. По крайней мере, в моей семье играли шумно и быстро. Вот моя крестная мать Джеми, она вытягивает руку почти на метр в воздух, а затем со всей мочи лупит своей картой, как будто забивает козла, и красная пластиковая «рубашка» хлещет по «лицу» своего двойника с эпичным ХРЯСЬ. После каждого хода женщины кричали «ПООООК!» и «ЧЖОТХА!», и звенели маленькие серебряные башни корейских вон, которые со временем то росли, то уменьшались.

Пока женщины играли в хватху, я играла в официантку. Как правило, выпивая, корейцы едят закуски, известные под общим названием анджу. На кухне халмони я высыпала пакетики с сушеными кальмарами, арахисом и крекерами на блюда и подносила их своим тетям и крестной. Я приносила им еще пива и наполняла стаканы соджу или делала корейский массаж, представляющий собой не сжимание и растирание плеч, а просто размеренные удары по спине сжатыми кулаками. После того как игра заканчивалась, женщины давали мне чаевые из своего выигрыша, и я водила жадными пальцами по отпечатку бородатого лица Ли Сун Сина[29] на монете в сто вон или, если везло, по парящему серебряному журавлю крупной монеты в пятьсот вон.

Один раз в каждый наш приезд в Корею мы встречались с моим дедом, всегда в одном и том же китайском ресторане Чхи Ён Лу. Это был высокий худощавый мужчина с квадратной челюстью и мягкими, но мужественными чертами лица. В молодости он укладывал свои черные волосы в аккуратный помпадур и выглядел непринуждённо светским в ярких шейных платках и приталенных дизайнерских пиджаках. Он был знаменитым актером дубляжа, известным своей ролью короля Седжона[30] в популярной радиопередаче. Когда моя мать была маленькой, их семья была обеспеченной. Они были первыми в своем квартале, у кого появился цветной телевизор, и соседские дети обычно собирались у забора на заднем дворе и пытались его смотреть через окно их гостиной.

Благодаря своей внешности дедушка вполне мог стать успешным киноактером, но он испытывал трудности с запоминанием реплик. По мере роста популярности телевидения его карьера пошла на спад. Мама часто говорила, что у него было то, что корейцы называют «тонким ухом» – он слишком легко поддавался чужим советам. К тому времени, как мама окончила начальную школу, из-за серии необоснованных финансовых вложений он потерял все сбережения семьи.

Пытаясь увеличить доходы семьи, бабушка продавала на открытых рынках самодельные украшения. А в будние дни покупала грудинку, корневище папоротника, редьку, чеснок и ростки фасоли, варила большую кастрюлю острого супа юккедян, а затем расфасовывала его по маленьким полиэтиленовым пакетам и продавала офисным работникам во время их обеденных перерывов.

А потом дедушка ушел от бабушки к другой женщине и отрекся от семьи. Лишь годы спустя он снова обратился к своим дочерям, чтобы попросить у них денег. Тайком от халмони мать обычно подсовывала ему после обеда конверт и приказывала мне держать рот на замке.

В китайском ресторане Нами Имо резервировала отдельный кабинет с большим столом и гигантским стеклянным подносом «ленивая Сьюзен»[31], на котором вращались маленькие фарфоровые кувшинчики с уксусом и соевым соусом, а также имелась мраморная кнопка звонка для вызова официанта. Мы заказывали декадентскую лапшу чачжанмён, пельмени в наваристом бульоне, свинину тансуюк с грибами и перцем, а также юсансыль со студенистым морским огурцом, кальмарами, креветками и цукини. Халмони непрерывно курила на дальнем конце стола, молча наблюдая, как ее бывший муж обменивается новостями с детьми, которых бросил.

В ресторане Сон Ён водил меня на антресольный этаж посмотреть на двухметровый аквариум, в котором жил детеныш аллигатора. Вечно сонный, он оставался там год за годом, пока не стал таким большим, что не мог сделать ни единого шага вперед, а затем и вовсе исчез.

В ходе очередного приезда к бабушке, когда мне исполнилось двенадцать лет и я стремительно приближалась к пику изнурительной незащищенности, я столкнулась с новым приятным открытием: в Сеуле я считалась хорошенькой. Куда бы мы ни отправились, незнакомцы обращались со мной так, будто я какая-то знаменитость. Пожилые дамы в магазинах останавливали маму и говорили: «У нее такое маленькое[32] лицо!»

«Почему аджуммы[33] постоянно так говорят?» – спросила я у матери.

«Корейцам нравятся маленькие, узкие лица, – ответила она. – Лучше выглядят на фотографиях». Вот почему всякий раз, когда мы делаем групповое фото, люди всегда пытаются отодвинуться на второй план. ЛА[34] Ким всегда выталкивает меня вперед.

ЛА Ким, крупная веселая женщина, была одной из старейших подруг матери еще со школы. Часто в шутку она задирала подбородок, чтобы на фотографии благодаря глубине резкости ее лицо казалось не таким широким.

«А также корейцам нравится двойное веко», – добавила мама, проводя линию между глазом и бровью. Я прежде не обращала внимания на то, что у мамы в этом месте нет складки, и кожа гладкая и ровная. Я бросилась к зеркалу, чтобы посмотреть на свое отражение.

Впервые на своей памяти я была счастлива, что унаследовала что-то от своего отца, чьи кривые зубы и слишком глубокую ямку между носом и ртом я постоянно проклинала. Я мечтала вырасти и выглядеть как мать, с идеальной, гладкой кожей и тремя или четырьмя спорадическими волосками на ногах, которые легко выщипать пинцетом, но в тот момент мне больше всего хотелось иметь двойное веко.

«Есть! У меня двойное веко!»

«Многие корейские женщины делают операцию на двойное веко, – продолжила она. – Теперь оно есть и у Ынми, и у Нами Имо. Только не говори им, что я тебе сказала».

Оглядываясь назад, мне следовало бы сопоставить эту информацию с одержимостью матери красотой и престижными торговыми марками, а также с бесконечными часами, посвящаемыми уходу за собой, и признать, что в основе ее поведения лежит реально существующее культурное различие, а вовсе не поверхностное тщеславие. Как и кухня, красота была неотъемлемой частью ее культуры. Сейчас Южная Корея занимает одно из первых мест в мире по количеству проведенных пластических операций: по оценкам экспертов, каждая третья женщина в возрасте от 20 до 30 лет прибегает к услугам пластических хирургов. И причины подобного положения дел своими корнями уходят глубоко в язык и нравы этой страны. Каждый раз после того как я хорошо поем или правильно поклонюсь старшим, мои родственники говорили: «Аиго, еппо!» Слово «еппо», или «симпатичный», часто использовалось в качестве синонима слова «хороший», или «добронравный», и это слияние морального и эстетического одобрения являлось ранним знакомством с ценностью красоты и вознаграждениями, которые она сулит.

В то время я не владела понятийным аппаратом, чтобы разобраться в том, с чего началось мое неосознанное желание обладать белой кожей. В Юджине я была одной из немногих детей смешанной расы в своей школе, и большинство людей считали меня азиаткой. Я чувствовала себя неуклюжей и непривлекательной, и никто никогда не делал комплиментов моей внешности. В Сеуле большинство корейцев считали меня европеоидом, и только, если рядом со мной оказывалась мать и они замечали во мне ее черты, все вставало на свои места. Внезапно моя «экзотическая» внешность стала поводом для гордости.

Позднее на той неделе это восхитительное открытие достигло новых высот подтверждения, когда Ынми повела нас всех в Корейскую фольклорную деревню, живой музей к югу от Сеула. Точные копии старинных домов под соломенными крышами связывались сеткой грунтовых дорог, вдоль которых были разбросаны сотни ханари[35], рядом с ними на плетеных циновках сушились красные перцы чили, а актеры в традиционной одежде тут и там изображали крестьян и членов королевской семьи династии Чосон.

В тот день здесь снимали эпизод дорамы[36]. В перерывах между дублями режиссер заметил меня и прислал своего помощника. Мама вежливо кивнула и взяла визитную карточку, после чего расхохоталась вместе с сестрами.

«Что он сказал, омма?»

«Он спросил, что ты умеешь делать».

Перед моим мысленным взором вспыхнули картинки из жизни корейского поп-айдола[37]. Я с моей будущей тонкой талией вращаюсь в синхронном танце с четырьмя другими айдолами в одинаковых дизайнерских топах, мультяшные пузыри появляются в кадре во время моих выступлений на ток-шоу, толпы подростков клубятся вокруг моего приближающегося лимузина.

«Что ты ответила?»

«Я сказала, что ты даже не говоришь по-корейски, и вообще мы живем в Америке».

«Я бы выучила корейский! Мама! Если бы я осталась в Корее, я могла бы прославиться!»

«Ты никогда не сможешь стать знаменитостью здесь, потому что не способна быть куклой в чужих руках», – возразила она. Мать обвила меня рукой и притянула к своему бедру. Мимо медленно проходила свадебная процессия в красочных традиционных нарядах. На женихе был темно-бордовый ханбок[38] и жесткая черная шляпа из бамбука и конского волоса с тонкими шелковыми лентами, свисающими по бокам. Его невеста в голубом и красном. Особенно бросался в глаза ее изысканный шелковый жакет с длинными рукавами, которые она несла перед собой, как муфту. На ее щеках красные круги румян.

«Ты возмущаешься, даже когда мама просит тебя надеть шапку».

Такой была мама, всегда думала на десять шагов вперед. В мгновение ока она представила себе жизнь, отмеченную печатью одиночества и строгого режима, в окружении команды мужчин и женщин, теребящих меня за волосы и лицо, выбирающих мою одежду, указывающих мне, что говорить, как двигаться и чем питаться. Она приняла единственно верное решение: взять визитку и уйти.

Так в один миг рухнули мои надежды стать корейским айдолом, но зато в Сеуле я чувствовала себя красивой – настолько, что могла бы стать местной знаменитостью. Если бы не мать, у меня был бы шанс закончить так же как аллигатор в китайском ресторане: его заперли в роскошном аквариуме – и бесцеремонно вышвырнули, когда он стал слишком велик и стар для своей тюрьмы.

Время, проведенное со всеми этими женщинами и моим двоюродным братом, было похоже на прекрасный сон, но сказка закончилась, когда халмони скончалась. Это случилось, когда мне было четырнадцать и я училась в школе, поэтому я осталась дома, а мама полетела, чтобы побыть со своей матерью в больнице. Халмони умерла в день приезда моей матери, как будто ее ждала, ждала, когда рядом будут все три ее дочери. В своей спальне она завернула в шелковую ткань все, что приготовила к похоронам. Одежду, в которой хотела быть кремированной, фотографию в рамке для того, чтобы положить на гроб, деньги на расходы.

С похорон мать вернулась совершенно опустошенной. Она издавала характерные корейские вопли и постоянно выкрикивала: «Омма, омма» – скорчившись на полу в гостиной и рыдая в колени моего отца, сидевшего на диване и плакавшего вместе с ней. В эти моменты я боялась матери и робко наблюдала за родителями издалека, точно так же как украдкой подглядывала за мамой и ее матерью в комнате халмони. Я никогда прежде не видела, чтобы эмоции матери проявлялись таким беззастенчивым образом. Она выглядела потерявшей контроль, как ребенок. Тогда я не могла понять всю глубину ее скорби. Я еще не была на другой стороне, не перешла, как она, в царство глубокой утраты. Я не думала о чувстве вины, которое, возможно, она испытывала за все те годы, проведенные вдали от матери, за то, что покинула Корею. Я не знала слов утешения, которых она, вероятно, жаждала так же, как жажду их я сейчас. В то время я не понимала, какие усилия требуется прикладывать, чтобы просто двигаться.

Вместо этого я могла думать только о последних словах, сказанных мне бабушкой перед тем, как мы вернулись домой в Америку.

«Раньше ты была ужасной маленькой трусихой, – сказала она. – Ты никогда не позволяла мне вытирать твою попу». Затем она издала громкое кудахтанье, шлепнула меня по попе и крепко обняла на прощание.

Глава 4. Нью-йоркский стиль

Когда я узнала, что мать больна, я уже четыре года как закончила учиться в колледже, и прекрасно осознавала, что мне нечем похвастаться. У меня был диплом по творческому писательству и кино, который никак не пригодился. Я работала на трех работах с частичной занятостью, играла на гитаре и пела в рок-группе Little Big League, о которой никто никогда не слышал. Я снимала комнату за триста долларов в Северной Филадельфии, в том самом городе, где вырос мой отец и из которого он в конце концов примерно в моем возрасте сбежал в Корею.

В Филадельфии я оказалась благодаря чистой случайности. Подобно многим детям, застрявшим в маленьком городке, сначала мне было скучно, а потом я начала задыхаться. К тому времени, когда я перешла в старшую школу, стремление к независимости, сопровождаемое конвоем коварных гормонов, превратило меня из ребенка, неспособного спать без матери, в подростка, не выносящего ее прикосновений. Каждый раз, когда она собирала катышки с моего свитера, или клала мне руку между лопаток, чтобы я не сутулилась, или терла пальцами мой лоб, чтобы стереть морщины, у меня возникало ощущение, будто меня пытают каленым железом. Каким-то образом, словно в одночасье, каждый невинный ее совет заставлял меня чувствовать, что я перегреваюсь, недовольство и чувствительность все нарастали, пока не вспыхивали и не взрывались, и в следующее мгновение, утратив над собой контроль, я взрывалась как вулкан, извергающий из жерла лаву: «Перестань меня трогать!», «Неужели ты никогда не оставишь меня в покое?», «Может быть, я хочу, чтобы у меня были морщины. Может быть, мне нужны напоминания о том, что я живу, радуюсь и страдаю».

Колледж представлял собой многообещающую возможность уехать как можно дальше от родителей, поэтому я подавала документы исключительно в учебные заведения на Восточном побережье. Консультант по вопросам поступления в вузы пришел к выводу о том, что небольшой колледж гуманитарных наук, особенно женский, отлично подойдет для таких как я – придирчивых и требующих к себе непомерного внимания. Мы объехали несколько школ. Каменная архитектура Брин-Мора[39] в золоте ранней осени показалась нам идеальным воплощением наших представлений о колледже.

То, что мне удалось поступить в колледж, едва окончив среднюю школу, было в некотором роде чудом. В выпускном классе у меня случился нервный срыв, за которым последовали многочисленные пропуски учебных занятий, сеансы психотерапии и длительный прием лекарств, и мать была убеждена, что все это – явная попытка ей насолить, но каким-то образом мне удалось выкарабкаться. Брин-Мор устроил нас обеих, причем я даже умудрилась окончить его с отличием, став первой из ближайших родственников, кто получил высшее образование.

Я решила остаться в Филадельфии, потому что жить здесь было легко и дешево, а также по причине того, что была убеждена – Little Big League когда-нибудь сможет прославиться. Но прошло уже четыре года, а группа не добилась серьезных успехов – и никаких признаков выхода из безвестности не наблюдалось. Несколько месяцев назад меня уволили из мексиканского фьюжн-ресторана, где я проработала официанткой немногим больше года – самый долгий срок, в течение которого мне удавалось продержаться на одной работе. Я работала там со своим парнем Питером, которого изначально и заманила туда с дальним прицелом выбраться из френдзоны, куда меня, казалось, сослали навечно. Но вскоре после того как я наконец завоевала его расположение, меня уволили, а его повысили. А когда я позвонила маме, рассчитывая на сочувствие и изумляясь тому, что ресторан уволил такого трудолюбивого и обаятельного работника, как я, она ответила: «Ну, Мишель, всякий может носить подносы».

С тех пор я три раза в неделю по утрам работала в магазине комиксов у друга в Старом городе, остальные четыре – ассистентом по маркетингу у кинопрокатчика в офисе на Риттенхаус-сквер, а выходные – в ночном ресторане с суши и караоке в Чайна-тауне, в попытке накопить денег на двухнедельный августовский тур нашей группы. Тур был запланирован в поддержку нашего второго альбома, который мы только что записали несмотря на то, что первый особо никого не заинтересовал.

Мой новый дом сильно отличался от того, в котором я выросла, где все содержалось в чистоте и стояло на своих местах, а мебель и декор были тщательно подобраны в соответствии с пожеланиями матери. Полки в нашей гостиной были сделаны из обрезков фанеры и шлакоблоков, которые Ян, мой барабанщик и сосед по дому, гордясь собой, притащил с помойки. Нашим диваном была запасная скамья, снятая с задней части пятнадцатиместного фургона, на котором мы ездили в турне.

Моя комната располагалась на третьем этаже. Через холл был небольшой балкон с видом на бейсбольную площадку, и летом мы курили там сигареты и смотрели игры Малой лиги. Мне нравилось жить на верхнем этаже. Единственным реальным недостатком было то, что потолок в чулане не потрудились подшить, так что там были видны балки и крыша. Это никогда меня особенно не беспокоило, пока сквозь крышу не пробралась семья белок и не принялась совокупляться и вить гнездо где-то наверху. Иногда по ночам мы с Питером просыпались от их суеты и стука, что было вовсе не так страшно. Но однажды один из них упал в пустоту между стенами и, не сумев выбраться, медленно умер от голода. Его труп испускал в мою комнату густую прогорклую вонь, которая тоже не была такой уж ужасной, пока в невидимых внутренностях дома из гнили не вылупились тысячи личинок, породивших мириады мух, которые тучей выпорхнули к нам однажды утром, когда я открыла дверь спальни.

В итоге я пришла к тому, от чего меня всегда предостерегала мать. Я барахталась в реальности, проживая жизнь неудачливого артиста.

В марте мне исполнилось двадцать пять, и ко второй неделе мая у меня возникла непреодолимая тяга к перемене мест. Я решила отправиться в Нью-Йорк и встретиться со своим другом по колледжу Дунканом, который с тех пор стал редактором The Fader[40]. Втайне я питала слабую надежду на то, что, когда придет время, наконец отказаться от попыток стать музыкантом, мой интерес к музыке с успехом перерастет в карьеру музыкального журналиста. При нынешнем положении дел это время могло наступить скорее раньше, чем позже. Девен, басист Little Big League, недавно начал играть в другой группе, которая набирала обороты. В те же выходные они должны были выступить в Нижнем Ист-Сайде в маленьком клубе исключительно для прессы, что само по себе казалось верным признаком того, что Девен долго в нашей группе не задержится. По словам Девена, они были на пути к тому, чтобы стать «большим Джимми Фэллоном»[41]. Я не совсем была готова это признать, но в те выходные я собиралась в Нью-Йорк отчасти для того, чтобы начать закладывать основу для чего-то, на что в дальнейшем можно будет опереться.

За неделю до этого мать упомянула о том, что у нее проблемы с желудком. Я знала, что в тот день у нее назначена встреча с врачом, и днем отправила несколько сообщений, чтобы узнать, как все прошло. Не отвечать было совсем не в ее правилах.

Я села на автобус до Нью-Йорка с тяжелым чувством. Мать уже упоминала о боли в животе за пару месяцев до этого, в феврале, но в то время я не придала этому особого значения. На самом деле я даже пошутила, спросив по-корейски, нет ли у нее диареи: «Сольса иссоё?» Это слово я всегда помнила, потому что оно очень похоже на сальсу, а фонетическое сходство облегчило его запоминание.

Мать редко посещала врачей, полагая, что болезни проходят сами по себе. Она считала, что американцы слишком мнительны и употребляют чрезмерное количество лекарств, и привила мне эту веру с юных лет, поэтому, когда Питер отравился консервированным тунцом и его мать предложила мне отвезти его в больницу, я едва сдержала смех. В моем доме пищевое отравление не лечили ничем, кроме рвоты. Пищевое отравление было обрядом посвящения. Трудно ожидать, что можно хорошо поесть, при этом ничем не рискуя, и мы страдали от последствий дважды в год.

Если уж мама решила пойти к врачу, значит, случилось что-то серьезное, но я и подумать не могла, что речь идет о смертельной болезни. Всего два года назад от рака толстой кишки умерла Ынми. Казалось невероятным, что мать тоже заболеет раком, ведь молния не бьет два раза в одно и то же место. Тем не менее я начала подозревать, что родители что‑то от меня скрывают.

Автобус прибыл в Нью-Йорк ранним вечером. Дункан предложил встретиться в Cake Shop, маленьком баре в Нижнем Ист-Сайде, в подвале которого устраивались концерты. Я набила одеждой на выходные здоровенный рюкзак и, идя по Аллен-стрит к бару, сразу же почувствовала себя невзрачной и юной.

Весна уступала место лету, и люди, уходящие с работы, сбрасывали куртки и несли их в руках. В моей душе засвербило знакомое непреодолимое желание. Когда дни становятся длиннее и прогулки по городу приятны на протяжении всего дня, мной овладевает безумная, шальная тяга пробежаться пьяной по пустынным улицам, вместе с каблуками сбросив с себя груз ответственности и забот. Но впервые я почувствовала, что от этого импульса мне необходимо отвернуться. Я знала, что у меня больше не будет ни летних каникул, ни праздных дней. Мне нужно было смириться с тем, что в ближайшее время что-то в моей жизни переменится.

Я добралась до бара гораздо раньше Дункана, который написал, что опаздывает примерно на двадцать минут. Я позвонила маме и не получила ответа. «Что происходит???» Я оставила ей сообщение, начиная чувствовать себя покинутой. Я бросила рюкзак под барный стул и стала просматривать пластинки у окна, выходящего на улицу.

Мы с Дунканом никогда не были особенно близкими друзьями. Он был на два года старше и, когда мы познакомились, учился в Хаверфорде[42]. Между нашими двумя кампусами курсировали автобусы, и студенты обеих школ могли записываться на семинары и в клубы любого из колледжей. Дункан был одним из пяти членов FUC, группы, отвечавшей за приглашение музыкальных коллективов, которые приезжали играть в кампусе. Он одобрил мою кандидатуру, когда я подала заявку на вступление, и теперь я надеялась, что он вновь окажет мне поддержку.

Я почувствовала, как вибрирует мой телефон. Наконец-то это была моя мать, так что я схватила сумку и выскользнула наружу, чтобы ответить на звонок.

«Мама, что происходит?»

«Ну, милая. Мы знаем, что ты на выходных в Нью-Йорке, – сказала она. – Мы хотели подождать, пока ты вернешься в Филадельфию и будешь дома и с Питером».

Обычно на другом конце линии ее голос звенел, но сейчас он звучал так, словно она говорила из комнаты с «мертвой акустикой». Я начала ходить туда и обратно по улице.

«Если что-то не так, я бы предпочла узнать это сейчас, – сказала я. – Несправедливо держать меня в неведении».

На другом конце провода повисла долгая пауза, указывавшая на то, что мать начала разговор с намерением не сообщать мне новости до тех пор, пока я не вернусь домой, но теперь пересматривала свое решение.

«У меня нашли опухоль в желудке, – сказала она наконец, и слово упало, как молот на наковальню. – Они говорят, что это рак, но еще не знают, насколько все плохо. Им нужно провести еще несколько исследований».

Я перестала ходить взад-вперед, и застыла на месте, ловя ртом воздух. Через дорогу мужчина входил в парикмахерскую. Группа друзей сидели за столиком на открытом воздухе, они смеялись и заказывали напитки. Люди выбирали закуски. Курили сигареты. Сдавали одежду в химчистку. Подбирали собачьи экскременты. Отменяли помолвки. Мир двигался без остановки в приятный, теплый майский день, а я стояла совершенно потрясенная на тротуаре, узнав, что матери грозит серьезная опасность умереть от болезни, которая уже убила любимого мной человека.

«Постарайся не слишком волноваться, – сказала она. – Мы с этим разберемся. Иди к своему другу».

Как? Как, как, как? Как может женщина в полном здравии обратиться к врачу по поводу расстройства желудка и уйти с диагнозом рак?

Я увидела, что вдалеке из-за угла появляется Дункан. Он помахал мне рукой, когда я закончила разговор. Я сглотнула ком в горле, закинула сумку обратно на плечо и улыбнулась. Вспомнила мамины слова: «Прибереги слезы для моих похорон».

В баре был «Счастливый час»: «купи одну и получи вторую бесплатно», так что мы заказали по две бутылки пива Miller High Life, которые нам принесли мгновенно. Мы обменялись новостями о жизни друг друга после окончания учебы. Он только что закончил репортаж о Лане Дель Рей[43], и после того как я потребовала от него подробностей, рассказал, что на протяжении всего интервью она курила одну сигарету за другой и всю беседу записала на свой iPhone, чтобы защититься от неверного цитирования, что мне в ней очень понравилось.

На второй бутылке я призналась, что рассматриваю идею переезда в Нью-Йорк, полностью осознавая, что сейчас говорю, как героиня некой драмы, мысленно открещиваясь от информации, которую узнала всего час назад. Я понимала, что любые планы, которые я могла строить, теперь обнулились, и что мне, вероятно, придется вернуться в Юджин, чтобы быть там, пока мать проходит курс лечения. Я помешалась на секретности. Мне было противно скрывать такую монументальную информацию, но я считала совершенно неуместным сообщать ее человеку, которого знаю лишь поверхностно, а еще я боялась, что если произнесу эти слова вслух, то тут же разрыдаюсь.

Дункан одобрил мое решение и призвал меня снова к нему обратиться, когда придет время. Мы попрощались, и я позвонила Питеру, стоя на том же месте тротуара, где за два часа до этого узнала, что у матери рак.

Питер был первым из моих парней, который понравился моей матери. Впервые они встретились в сентябре прошлого года. Мои родители праздновали тридцатилетие своей свадьбы в Испании и договорились перед этим сделать остановку в Филадельфии. Прошло три года с тех пор как они посетили меня на Восточном побережье, это был первый раз после выпуска из колледжа. Я была полна решимости произвести на них впечатление знанием города и своей самодостаточной, хотя и шаткой версией взрослой жизни, поэтому провела недели, изучая лучшие рестораны города и бронируя столики, а также запланировала однодневную поездку в Элкинс-Парк, чтобы показать маме корейский район.

Питер отвез нас всех в Джонгачжиб, ресторан, который специализируется на сундубу тиге, остром супе с мягким тофу. Мать просветлела, взволнованная разнообразием блюд, которых не предлагали в корейских ресторанах Юджина, просматривая меню и выбирая то, что понравится моему отцу. Питер выздоравливал после простуды, поэтому она посоветовала ему заказать самгетан, сытный суп из молодой курицы, фаршированной рисом и женьшенем. На общий стол она заказала хэмуль паджон[44] «басак басак», что означает «хрустящие-хрустящие», – к этой тактике она всегда прибегала, чтобы получить как можно более хрустящие блинчики. За сундубу тиге и хрустящими, толстыми ломтиками блинчиков с морепродуктами я рассказала маме о расположенном по соседству корейском спа-центре, похожем на те, в которые мы ходили в Сеуле.

«У них даже есть скраб[45]», – сказала я.

«В самом деле? У них даже есть скраб? Мы все пойдем?» – спросила мама со смехом.

«Звучит забавно», – поддержал Питер.

Тимчжильбаны[46], как правило, разделены по половому признаку, с общей зоной для общения представителей обоих полов в свободных, одинаковых пижамах, выдаваемых при входе. Внутри бани полная нагота является нормой. Если бы Питер с нами пошел, это бы означало, что ему и моему отцу пришлось бы проводить время обнаженными немногим менее чем через двадцать четыре часа после их первой встречи.

Питер послушно съел свой суп, поблагодарив маму за рекомендацию, и с удовольствием поглощал банчаны – миёк мучим, нежный салат из морских водорослей, заправленный терпким уксусом и чесноком; сладкого и пряного вяленого кальмара; гамджа джорим, масленый вареный картофель в сладком сиропе – все эти блюда он полюбил с тех пор, как мы начали встречаться. Одной из моих любимых особенностей Питера было то, как он закрывал глаза, когда ел то, что ему действительно нравилось. Он как будто считал, что отключение одного из органов чувств усиливает остальные. Питер был не робкого десятка и никогда не давал мне понять, что то, что я ем, является странным или отвратительным.

«Он ест как кореец!» – сказала мать.

После того как Питер извинился, чтобы выйти в туалет, родители начали перешептываться, сблизив головы над центральной частью стола.

«Держу пари, что он струсит идти в баню», – сказал папа.

«Держу пари на сто долларов, что он это сделает», – возразила мать.

На следующий день в вестибюле спа-салона, когда пришло время расходиться, Питер, не дрогнув, направился к мужской раздевалке. Мать выстрелила в отца самодовольной улыбкой победителя и потерла палец о палец, намекая на то, что ему придется раскошелиться.

Баня была меньше, чем те, в которые мы обычно ходили в Сеуле. Там было три ванны разной температуры – холодная, теплая и горячая, а напротив них – дюжина насадок для душа, где, сидя на миниатюрных пластиковых табуретах, мылись женщины. В дальнем конце были сауна и парилка. Мы с мамой приняли душ, а затем медленно опустились в самую горячую ванну, сев рядом на гладкую синюю плитку. В отгороженном углу три аджуммы в нижнем белье усердно терли своих клиенток. В помещении было тепло и тихо, единственные звуки – непрерывный хлесткий поток воды, струящейся с потолка в холодную ванну, да случайные шлепки ладоней, скребущих голые спины неизвестных женщин.

«Ты бреешь свою боджи-тхоль[47]?» – спросила она.

Я сильно скрестила ноги, умирая от стыда. «Стригу», – ответила я, краснея.

«Не делай этого, – посоветовала она. – Это выглядит распутно».

«Хорошо», – пробормотала я, погружаясь глубже в воду. Я чувствовала, что она с явным неудовольствием смотрит на татуировки, которые я набила, несмотря на ее яростное неодобрение.

«Мне нравится Питер, – сказала мама. – У него нью-йоркский стиль».

Любой, кто действительно жил в Нью-Йорке, не стал бы приписывать Питеру «нью-йоркский стиль». Несмотря на то что он учился в Нью-Йоркском университете, Питеру не хватало жесткости и стремительной напористости, которые жители Западного побережья обычно ассоциируют с особенностями характера человека Восточного побережья. Он был терпелив и нежен. Он уравновешивал меня так же, как мать уравновешивала моего отца, который, как и я, вечно торопился, быстро отказывался от любой задачи при первых же признаках неудачи и делегировал ее другому человеку. Мать имела в виду, что ей понравилось, что Питер уже в начале знакомства доказал, что он порядочный парень.

* * *

«Я приеду, – сказал Питер по телефону. – Как только освобожусь, я отправлюсь к тебе!»

Это был вечер пятницы, и у него была поздняя смена в баре. Солнце садилось, небо розовело. Я направилась к метро и сказала, чтобы он не беспокоился. Он не выйдет из бара раньше двух, и не стоило приезжать на ночь, если я уже утром собиралась отправиться домой на автобусе.

Я села на поезд линии М до Бушвика, где договорилась переночевать у своего друга Грега. Грег играл на барабанах в группе под названием Lvl Up и жил на складе, известном как The Steakhouse Дэвида Блейна, где проходили шоу DIY[48]. У него было пятеро соседей, и все они спали в крошечных спальнях, которые сами же и построили из гипсокартона. Они напомнили мне деревянные хижины, в которых жили Потерянные Мальчики из «Питера Пэна». Я лежала на диване в гостиной в полном оцепенении. Интересно, что думали их матери, когда сюда приезжали, глядя на бытовые условия, в которые ставят себя музыканты ради дешевой аренды и свободы отдаваться своим чуждым условностей увлечениям.

Я вспомнила, как после бани мама предложила закупиться продуктами в H Mart, а потом замариновать мясо у меня дома, чтобы после их отъезда я могла ощутить вкус дома. Как я затаила дыхание, когда она вошла в мой обветшавший дом, ожидая, что она разберет по косточкам все его убожество или выдаст ту же язвительную мудрость, которую озвучила после моего увольнения. Но вместо этого она без единого слова критики прямиком направилась на кухню, без колебаний протискиваясь мимо коллекции прислоненных к стене велосипедов. Она даже великодушно проигнорировала зияющую дыру в задней стене, которая образовалась после того как наш домовладелец ударил по ней молотком, проявляя находчивость при попытке отогреть замерзшие трубы, в результате чего обнаружилось полное отсутствие пушистой розовой теплоизоляции.

Она не прокомментировала тот факт, что в наших кухонных шкафах нет двух одинаковых предметов, что наша посуда состоит из находок, сделанных в комиссионных магазинах и частично из запасов родителей моих соседей по дому. Она нашла то, что дарила мне на протяжении многих лет – оранжевые контейнеры для хранения LocknLock, сковороды Calphalon, – затем закатала рукава, разложила на разделочной доске купленное в H Mart мясо и начала отбивать его с помощью молотка. Я все ждала, когда же она примется бурчать себе под нос. Я знала, что она все заметила, что от ее острого взгляда не ускользнула потрепанная мебель, пыль в углах и разношерстные тарелки с трещинками и сколами. Я была уверена, что она все мне выскажет, как всегда высказывала свое мнение о моем весе, телосложении и осанке.

Всю мою жизнь она пыталась уберечь меня от подобного образа жизни, а теперь с улыбкой ходила по кухне, нарезала зеленый лук, наливала в миску 7Up и соевый соус, пробовала пальцем, казалось, не обращая внимания на расставленные повсюду ловушки для тараканов и грязные отпечатки пальцев на холодильнике, в твердом намерении оставить после себя ощущение дома.

Мать либо окончательно сдалась, оставив свои попытки превратить меня в нечто, чем я не хотела быть, или перешла к более тонкой тактике, понимая, что вряд ли я протяну еще год в этом сарае, прежде чем обнаружу, что все это время она была права. Или, может быть, сделали свое дело пролегающие между нами пять тысяч километров, так что она просто счастлива быть рядом со мной. Или, возможно, она в итоге смирилась с тем, что я прокладываю свой собственный путь и нашла человека, который любит меня безусловно, так что, она наконец поверила, что со мной все будет в порядке.

Питер все же приехал в Нью-Йорк. Он закрыл ресторан в два и был у Грега в четыре утра. Все еще липкий от кроваво-оранжевой «Маргариты», с прилипшим к джинсам рефритос[49], он прижался ко мне на диване и лежал неподвижно, пока я рыдала в его серую студенческую футболку, наконец получив возможность выплеснуть поток эмоций, подавляемый целый день, благодарная, что он меня не послушал, когда я сказала ему не беспокоиться. Лишь гораздо позднее он признался, что мои родители вначале позвонили ему. Он узнал, что она больна, раньше меня, и обещал им, что будет рядом, когда об этом узнаю я. И будет поддерживать меня в предстоящих испытаниях.

Глава 5. Где вино?

«Почему ты пытаешься исключить только меня?» – заскулила я в свой мобильник, как будто ябедничала на старшего ребенка за то, что он мной пренебрегает. Как будто меня не пригласили на день рождения.

«Ты должна жить своей жизнью, – сказала мама. – Тебе двадцать пять. Это важный год. Мы с твоим отцом справимся с этим вдвоем».

Пришли свежие новости, и ни одна из них не была хорошей. Доктор Ли, онколог из Юджина, поставил ей диагноз: рак поджелудочной железы IV стадии. Шанс выжить без хирургического вмешательства составлял 3 процента. После операции на выздоровление ушли бы месяцы, и даже в этом случае вероятность излечения от рака составляла всего 20 процентов. Мой отец добивался приема у доктора медицины Андерсона в Хьюстоне, чтобы получить второе мнение. По телефону мама произнесла это как «раки поджелудочной железы» и «Энди Андерсон», что навело меня на мысль, что наша единственная надежда – в руках какого-то персонажа из мультфильма «История игрушек».

«Я хочу быть рядом», – настаивала я.

«Мама боится, что, если ты приедешь, вы опять перессоритесь, – позже признался отец. – Она понимает, что должна направить все свои усилия на то, чтобы выздороветь».

Я полагала, что семь лет, которые я прожила вдали от дома, залечили наши взаимные раны и напряжение, накопленное в подростковом возрасте, забыто. Расстояние в пять тысяч километров между Юджином и Филадельфией было достаточным для того, чтобы ослабить влияние матери, и я, свободно исследуя свои творческие импульсы без постоянной критики, начала ценить все ее труды, цели которых стали очевидны лишь в ее отсутствие. Сейчас мы были ближе, чем когда-либо прежде, однако признание отца показало, что от целого ряда воспоминаний мать так и не смогла избавиться.

С самого первого дня, как мне рассказывали, со мной было очень нелегко. Когда мне исполнилось три года, Нами Имо назвала меня «Самой настоящей злодейкой». Натыкаться на предметы головой было моей специальностью. Деревянные качели, дверные косяки, ножки стульев, металлические трибуны на Четвертое июля. У меня до сих пор в центре черепа осталась вмятина после того как я впервые врезалась головой в угол нашего кухонного стола со стеклянной столешницей. Если на вечеринке присутствовал плачущий ребенок, то это точно была я.

В течение многих лет я подозревала, что мои родители, возможно, преувеличивали или просто были плохо подготовлены к реалиям детского темперамента, но постепенно, основываясь на единодушных воспоминаниях многочисленных родственников, я пришла к выводу, что действительно была довольно паршивым малышом.

Но худшее было еще впереди, напряженные годы, которые, как я понимала, имел в виду мой отец. Ко второму семестру одиннадцатого класса то, что до этого момента могло бы сойти за простую подростковую тоску, начало перерастать в глубокую депрессию. У меня начались проблемы со сном, и я все время была уставшей. Мне было трудно собрать волю в кулак, чтобы хоть что-нибудь сделать. Моя успеваемость резко упала, и мы с мамой постоянно были на ножах.

«К сожалению, ты унаследовала это с моей стороны, – сказал мне отец однажды утром за завтраком. – Держу пари, ты тоже с трудом засыпаешь».

Он сидел за кухонным столом, поглощал хлопья и читал газету. Мне было шестнадцать, и я приходила в себя после очередной ссоры с матерью.

«Слишком много всего здесь происходит», – не поднимая глаз, сказал отец, постучал себе по виску, и перешел к спортивному разделу.

Отец был выздоровевшим наркоманом, и его подростковый возраст был гораздо более беспокойным, чем мой собственный. В девятнадцать лет он периодически ночевал под дощатым настилом в Эсбери-парке, и его поймали на продаже запрещенного препарата полицейскому. Шесть недель он провел в тюрьме, а затем переехал в реабилитационный центр округа Камден, где стал подопытным кроликом для нового метода психотерапевтического лечения. Его заставляли носить на шее табличку с надписью «Я угождаю людям» и заниматься бесполезными видами деятельности, которые якобы прививают моральные ценности. Каждую субботу он копал яму во дворе за учреждением, а каждое воскресенье снова ее засыпал. По сравнению с тем, что выпало на его долю, любая беда, в которую я попадала, выглядела незначительной.

Он пытался утешить мою мать, убедить ее, что это нормальная фаза, то, чем так или иначе болеет большинство подростков, но она отказывалась к этому прислушаться. Я всегда хорошо училась в школе, и этот сдвиг очень удачно совпал со временем подачи документов в колледжи. Она восприняла мое недомогание как роскошь, которую им приходилось оплачивать. Родители дали мне слишком много, и теперь я была полна жалости к себе.

Она пошла ва-банк, превратившись в грозный обелиск, следивший за каждым моим движением. Она пилила меня за вес, ширину подводки для глаз, высыпания на лице и нерегулярное использование тоников и отшелушивающих средств, которые заказывала для меня в QVC. Что бы я ни надела, все приводило к стычкам. Мне не разрешали закрывать дверь моей спальни. После школы, в то время как мои друзья разъезжались на ночевки друг к другу, меня увозили на внеклассные занятия, а затем возвращали в лес, оставляя ворчать в одиночестве в своей комнате с открытой дверью.

Раз в неделю мне разрешали ночевать в квартире моей подруги Николь – единственная передышка от властного маминого надзора. Отношения Николь со своей мамой были полной противоположностью моим. Колетт предоставила Николь свободу принимать собственные решения, и, похоже, им действительно нравилось проводить время вместе.

Их двухкомнатная квартира была выкрашена в яркие, смелые цвета, обставлена классной винтажной мебелью и украшена текстилем из секонд-хендов. У входной двери были сложены лонгборды времен подросткового возраста Колетт, проведенного в Калифорнии, а на подоконниках стояли сувениры, приобретенные в Чили, где она в течение года преподавала английский язык. В гостиной с потолка свисали на цепях качели, в звенья которых были вплетены пластиковые цветы из магазина рукоделия.

Я восхищалась тем, что они больше походили на друзей, чем на мать и дочь, завидовала их поездкам на блошиные рынки Портленда. Какой же идиллической представлялась мне эта картина, когда я смотрела, как они вместе занимаются выпечкой на кухне. Разглаживают основу для пиццы из домашнего теста чугунным утюгом, доставшимся им в наследство от итальянской бабушки Колетт; прорисовывают десятки замысловатых узоров на тонких съедобных салфетках; мечтают о кафе, которое однажды откроет Колетт, где они будут продавать свою выпечку и создадут интерьер в точности как у себя дома, дизайн которого я находила нестандартным и очаровательным.

Наблюдение за Колетт заставило меня задуматься о мечтах моей матери. Отсутствие цели в ее жизни все чаще казалось странным, подозрительным и даже антифеминистским. Я наивно отвергала мысль о том, что забота обо мне могла играть главную роль в ее жизни. Я не думала о напряженной, незаметной работе домохозяйки, которая ради этого отказалась от собственной страсти и овладения новыми навыками. Лишь годы спустя, уехав учиться в колледж, я начала понимать, что значит создавать уют в доме. Мне стало ясно, сколько всего я воспринимала как должное.

Но будучи подростком, одержимым поиском призвания, я не могла себе представить осмысленной жизни без карьеры или, по крайней мере, увлечения, хобби. Почему ее интересы и амбиции никогда не всплывали на поверхность? Неужели она действительно удовлетворена своей ролью простой домохозяйки? Я начала задавать вопросы и анализировать навыки, которыми она владела. Я предлагала возможные варианты – университетские курсы по дизайну интерьера или одежды; возможно, она могла бы открыть ресторан.

«Слишком много работы! Ты же знаешь, что мама Гэри открыла свой тайский ресторан – и теперь она вечно в бегах! Никогда ни на что не хватает времени».

«Когда я в школе, что ты делаешь весь день?»

«Много чего делаю, поняла? Ты просто не замечаешь, потому что тебя избаловали. Вот уедешь из дома, тогда увидишь все, что мама для тебя делает».

Могу поклясться, что мать завидовала Колетт – не ее причудливым амбициям, а тому, что я боготворила ее туманные цели, – и чем глубже я погружалась в роль жестокого подростка, тем больше выставляла напоказ свои отношения с Колетт, чтобы играть на чувствах матери. Я считала это расплатой за то, как часто она спекулировала моими.

В вакуум моего безразличия хлынула музыка, чтобы заполнить пустоту. Она расширила трещину, в щепки разнесла и без того шаткий мостик между матерью и мной. Она станет пропастью, грозящей поглотить нас целиком. На свете не существовало ничего важнее музыки, единственного лекарства от моего экзистенциального ужаса. Я целыми днями по одной загружала песни с LimeWire[50] и участвовала в жарких дискуссиях на AIM[51] о том, что лучше: акустическая версия Everlong группы Foo Fighters или оригинал. Я откладывала деньги на карманные расходы и обед, и тратила их исключительно на компакт-диски студии звукозаписи House of Records, анализируя тексты на вкладышах, зацикливаясь на интервью со звездами инди-рока[52] тихоокеанского Северо-Запада, заучивая списки таких лейблов, как K Records и Kill Rock Stars, и планируя, какие концерты стоит посетить.

На тот случай, если гастрольный тур группы пролегал через Юджин, музыканты могли играть на одной из двух площадок. Пока росла, большинство местных коллективов я смотрела в WOW Hall. Menomena, Джоанна Ньюсом, Билл Каллахан, Mount Eerie и Rock'n'Roll Soldiers, группа, которую Юджин мог по праву назвать героями родного города. Они выступали в головных повязках и кожаных жилетах с кисточками, свисавшими с голой груди, и мы восхищались ими, потому что они были единственными из всех, кого мы знали, кто покинул город и чего-то добился – желанной сделки с крупной студией звукозаписи и съемок в рекламе Verizon Wireless[53]. Мы никогда не задавались вопросом, действительно ли то, чего они достигли, было так здорово, если они так часто возвращаются с концертами в наш город.

Большие группы играли в McDonald Theatre, где я слушала Modest Mouse и впервые прыгнула в толпу, предварительно проведя добрых тридцать секунд на краю сцены, чтобы убедиться, что кто-нибудь в первом ряду действительно меня поймает. Айзек Брок[54] был для нас богом. Ходили слухи, что в соседнем городке, в трейлерном парке, о котором поется в песне Trailer Trash, жил его двоюродный брат, и эта потенциальная связь делала его еще более близким – человеком, которого мы могли назвать своим. Все, кого я знала, каким-то образом запоминали каждое слово в его обширном каталоге из сотен записей, включая песни из сайд-проектов[55] и би-сайдов[56], желанных альбомов, которые мы постоянно пытались выследить, чтобы переписать на компакт-диски и вставить в пластиковые конверты. Его тексты отражали, каково это – расти в маленьком невзрачном городке на тихоокеанском Северо-Западе – и медленно задыхаться от скуки. Отправляясь в дальнюю поездку, можно было слушать его раздутые одиннадцатиминутные опусы и катарсические, леденящие кровь крики, и ни о чем больше не думать.

Но ничто не произвело на меня такого сильного впечатления, как DVD с концертом Yeah Yeah Yeahs в зале The Fillmore. Солистка, Карен О, была первой иконой музыкального мира, которой я поклонялась, при этом она была похожа на меня. Она наполовину кореянка, наполовину белая, и отличается непревзойденным мастерством, которое стерло с лица земли стереотип послушной азиатки. Она была известна дикими выходками на сцене, плевалась водой в воздух, скакала по самым дальним уголкам сцены и глубоко заглатывала микрофон, прежде чем заарканить его над головой за кабель. Неотрывно глядя на этот образ, я испытала странное состояние амбивалентности. Моей первой мыслью было: как мне этому научиться, а второй: если это уже делает азиатская девушка, то для меня места просто нет.

Тогда я еще не знала, что такое дефицитное мышление[57]. Диалог вокруг способов репрезентации в музыке находился в зачаточном состоянии, и поскольку я лично была незнакома с другими девушками, которые занимались музыкой, то не знала, что есть такие же, как я, борющиеся с теми же чувствами. Я была неспособна провести аналогию и представить белого парня в той же ситуации, смотрящего концерт на DVD, скажем, The Stooges, и думающего, если уже есть Игги Поп, то где найдется место в музыке для еще одного белого парня?

Тем не менее Карен О сделала музыку более доступной, заставила поверить, что кто-то вроде меня сможет однажды сделать нечто такое, что будет иметь значение для других людей. Подпитываемая этим вновь обретенным оптимизмом, я начала непрестанно уговаривать маму купить мне гитару. Уже вложив изрядную сумму в длинный список внеклассных занятий, от которых я отказалась, она долго сопротивлялась, но к Рождеству окончательно сломалась, и я наконец получила стодолларовую акустическую гитару Yamaha в футляре от Costco. Струны над грифом располагались настолько высоко, что зажимать их приходилось с огромным усилием.

Я начала раз в неделю брать уроки в самом неподходящем месте для обучения игре на гитаре – в Lesson Factory. Lesson Factory был чем-то вроде Walmart[58], только для начинающих гитаристов. Он был соединен с Гитарным центром, и внутри находилось около десяти звуконепроницаемых кабинок, каждая из которых была оборудована двумя стульями и двумя усилителями, а также вашим собственным неудачливым музыкантом, найденным по объявлению на Craigslist[59]. Мне посчастливилось обучаться у преподавателя, который действительно мне понравился. А он, должно быть, считал меня долгожданной передышкой от мальчиков предпубертатного возраста, желавших научиться играть исключительно песни Green Day и вступление к Stairway to Heaven[60].

Уроки пришлись как нельзя кстати. В том же году на английском ко мне подсел Ник Хоули-Геймер, и я почувствовала себя так, будто выиграла в лотерею. Я слышала о нем, потому что он был соседом и бывшим бойфрендом Майи Браун. У меня не было общих занятий с Майей, но она была известна всем, поскольку каждый мальчик в нашем классе был в нее влюблен. Вызывало недоумение то, что она объективно была красивой и популярной, но маскировалась под свою измученную альтернативу. Она красила свои каштановые волосы в угольно-черный, носила вельветовые брюки карамельного цвета и вечно что-то писала ручкой на руках. Эти записи она позднее опубликовала в Живом Журнале, где я усердно за ней следила, хотя в реальной жизни мы не были друзьями. В ее текстах отрывки из песни Bright Eyes перемежались воспоминаниями о собственных романтических встречах и бессвязными руминациями, в основном написанными от второго лица и адресованными кому-то анонимному, либо тому, кто ее обидел, либо человеку, по которому она отчаянно тосковала. Я считала ее одним из величайших американских поэтов нашего времени.

У Ника были лохматые светлые волосы, он красил ногти прозрачным лаком и носил в одном ухе серебряную серьгу-кольцо. На уроках он был тихим и ужасно медлительным, будто все время пребывал под кайфом. Он постоянно спрашивал меня, к какому сроку нужно выполнить задания, и может ли он одолжить мои записи, – жалостливые просьбы, которые я непринужденно вплела в свою личную миссию с ним подружиться. В средней школе у Ника была группа под названием The Barrowites. Я не знала никого, кто играл бы в группе, и было невероятно круто, что у Ника она уже есть. Прежде чем распасться, они выпустили один мини-альбом, который я, приложив определенные усилия, раздобыла у друга своего друга.

Это был самопальный компакт-диск, вложенный в бумажный конверт с рисунками и названиями, сделанными маркером. Как только я вернулась домой, вставила его в проигрыватель, стоявший на столе. Я сидела в кресле-качалке и слушала, все еще сжимая бумажный конверт холодными и влажными руками, и погружалась в текст, представляя себе бурное сексуальное прошлое Ника Хоули-Геймера. На диске было всего пять треков, последний из которых назывался Molly's Lips. Я задалась вопросом, является ли Молли еще одной из его многочисленных бывших или, возможно, это псевдоним Майи Браун. Я была слишком темной, чтобы знать, что Molly's Lips на самом деле просто их кавер-версия группы Nirvana[61], и мне хотелось бы думать, что Ник был, по крайней мере, довольно глуп, чтобы знать, что Nirvana исполняла свою кавер-версию песни группы The Vaselines.

В конце концов я набралась смелости, чтобы спросить, не хочет ли он со мной «поджемовать»[62]. Мы встретились во время обеда под деревом у футбольного поля. Не потребовалось много времени, чтобы вскрылась очевидная истина: я ужасно неумело играла на гитаре. Я никогда раньше ни с кем не «джемовала». Ник начинал песню, а я понятия не имела, в какой она тональности и как ему аккомпанировать. Я старалась спокойно искать и подбирать нужные ноты, пытаясь полностью сосредоточиться на простой ведущей линии, смутно укорененной в звукорядах, которые, как мне казалось, я знаю. Но, в конце концов, извинилась и полностью сдалась. Ник воспринял это спокойно. Он был терпелив и беспристрастен и вместо этого предложил подыгрывать знакомым мне песням. Остаток обеда мы провели, обмениваясь куплетами песен We're Going to Be Friends группы White Stripes и After Hours группы Velvet Underground, и это казалось самым романтическим чудом раннего этапа моей взрослой жизни.

Сочинив несколько собственных песен, я решила записаться на вечер открытого микрофона в Cozmic Pizza, ресторане в центре города со столиками и небольшой сценой за барной стойкой. Там были блестящие цементные полы и высокие потолки и обычно устраивались вечера джаза и мировой музыки. Я пригласила друзей посмотреть свое выступление. Заведение было полупустым, но все же моя акустическая гитара была едва слышна на фоне дребезжания стеклянных кружек, хлопанья дверцы печи для пиццы и голосов кассиров, выкрикивающих номера готовых заказов. Я была в восторге от своих семи минут славы. Поскольку я приводила с собой группу друзей, время, обычно отводимое для выступлений в рамках открытого микрофона, постепенно закрепилось за мной одной, так что я начала работать на разогреве перед концертами местных артистов. С помощью автоспуска я сделала кучу селфи, отсканировала их на компьютере отца и в графическом редакторе MS Paint разработала макет рекламных листовок. Я купила строительный степлер и закрепляла их на телефонных столбах по всему городу, а также спрашивала разрешение у местных предпринимателей, могу ли приклеить флаеры к их витринам. Я создала страничку на Myspace[63] и загрузила записи своих песен в Garage Band[64]. Я отправила ссылку по электронной почте местным группам и промоутерам и умоляла их включать меня в свои концерты. Я играла на школьных благотворительных мероприятиях, и у меня появилось небольшое количество местных поклонников, в основном из друзей и одноклассников, которых я настойчиво приглашала на свои выступления, пока наконец не стала «достаточно известной», чтобы получить приглашение выступить в концертном зале WOW Hall на разогреве у Марии Тейлор[65].

В день выступления Ник пришел пораньше, чтобы меня поддержать, и ждал вместе со мной в гримерке, пока не подошло время моего выступления. Прежде я никогда не была в гримерке, однако даже несмотря на это, ее вряд ли можно было счесть гламурной. Это была ярко освещенная комната размером со шкаф с двумя скамейками и мини-холодильником на деревянном столе. Мы с Ником сидели на скамейке лицом к двери, как вдруг вошла Мария Тейлор с коллегой по группе в клетчатой фланелевой рубашке. Она выглядела потрясающе. Темные волнистые волосы обрамляли выразительные черты ее лица с крупным носом и стройную фигуру. Я затаила дыхание. Она пробормотала: «Где вино?», а затем развернулась и вышла.

Пришли мои родители и встали в задних рядах. Я исполнила около шести акустических композиций, сидя на складном металлическом стуле, одетая в радужную полосатую рубашку Forever 21[66] и выцветшие расклешенные джинсы, заправленные в коричневые ковбойские сапоги. Тогда я действительно полагала, что в этом наряде выгляжу круто. К тому времени, слава богу, я, по крайней мере, уже играла на акустической гитаре компании Taylor с усилителем SWR Strawberry Blonde, который выбрала исключительно потому, что мне нравилось сочетание красного и кремового. Я брала открытые аккорды, двигая каподастр[67] по грифу в каждой песне, чтобы повторно использовать одни и те же виды аккордов. Я пела подростковые песни о тоске по менее сложным временам, не понимая, что именно таким и должен быть этот период жизни. После того как закончила, я выслушала слова одобрения от родителей – «Молодец, доченька!», – великодушно позволивших мне остаться до конца шоу.

Мария Тейлор играла на красной гитаре Gretsch с полым корпусом, выглядевшей комично большой на фоне ее худощавой фигуры. Я взволнованно схватила Ника за плечо, когда она взяла аккорды Xanax, заглавного сингла с ее нового альбома, который я включала во все свои выступления. Песня началась будто с тиканья часов, барабанные палочки стучали по краю малого барабана, пока она перечисляла свои тревоги и страхи. «Боюсь самолета, машины, виляющей на шоссе… обледенелых горных дорог, по которым нам приходится добираться до концертной площадки». Во время последнего удара по струнам она дернулась всем корпусом вперед, и участники группы, стоявшие как вкопанные на протяжении первых двух куплетов, заиграли в унисон припев.

Пусть даже подпевала я песне, подробно описывающей нескончаемые трудности жизни в гастрольном туре, и играли они перед небольшой аудиторией в лучшем случае из тридцати человек в маленьком городке (вероятно, уже пожалев о том, что решили включить его в свои гастрольные планы), наблюдение за тем, как человек гастролирует по всей стране, исполняя песни, которые сам написал, явилось для меня откровением. Я делила с ней сцену, сидела в полуметре от нее в одной гримерке. Я мечтала о жизни артиста – и в тот момент мечта моя казалась вполне достижимой.

После концерта Ник подвез меня домой на Nissan Maxima своих родителей. Он гордился мной, и мне было приятно, что человек, на которого я равнялась, увидел меня в новом свете.

«Тебе действительно стоит записать альбом со всеми своими песнями, – сказал Ник. – Обратись в студию, где мы записывали Barrowites».

На следующее утро мама отвела меня на обед в Seoul Cafe, ресторан рядом с университетом, принадлежащий корейской супружеской паре. Муж работал в зале, а жена готовила. Единственным недостатком было медленное обслуживание, муж терялся, если ему приходилось обслуживать более трех столиков одновременно. В качестве выхода из положения примерно на полпути между нашим домом и рестораном мама делала заказ по телефону.

«Хочешь сегодня пибимпаб?» – спросила она, держась одной рукой за руль, а другой роясь в контактах своего розового телефона-раскладушки Motorola RAZR.

«Да, звучит здорово».

«Ах нет! Аджосси.?»[68]

Каждый раз, когда мать говорила по-корейски, текст расползался перед моим внутренним взором, как карточки игры Mad Libs[69]. Знакомые слова перемежались длинными пробелами, которые я не могла заполнить. Я понимала, что она заказывает тямпон[70] с дополнительными овощами, потому что знала эти слова, тем более что она всегда заказывает одно и то же. Если ей что-то нравилось, она ела это блюдо каждый день, казалось никогда от него не уставая, пока в один прекрасный момент необъяснимым образом не переходила на что-то другое.

Когда мы пришли, мать широко улыбнулась старику за прилавком и заговорила по-корейски, а я послушно налила нам горячего чая из большого металлического чайника и разложила на столе салфетки, металлические ложки и палочки для еды. Она расплатилась у прилавка, взяла корейский журнал и села за стол.

«Мне здесь все очень нравится, но они такие медлительные. Вот почему мамочка всегда звонит заранее», – прошептала она.

Она листала журнал, потягивая ячменный чай и рассматривая корейских актрис и моделей. «Мне кажется, эта прическа тебе бы подошла», – сказала она, указывая на корейскую актрису с идеально уложенными волнистыми локонами. И вновь перелистнула страницу. «Такие куртки с милитари-принтом сейчас очень популярны в Корее. Мамочка хочет купить тебе такую, но ты всегда носишь только уродливые вещи».

Старик привез на тележке и расставил на столе наши блюда и банчаны. Рис на дне моего долсота[71] потрескивал, а мамин суп с лапшой и морепродуктами изрыгал пар со своей ярко-красной поверхности.

«Мащитге дысэё», – сказал мужчина с легким поклоном, желая нам приятного аппетита, и покатил свою тележку обратно к прилавку.

«Как тебе понравилось мое вчерашнее выступление?» – спросила я, сдабривая свой пибимпаб кочудяном.

«Дорогая, не клади слишком много кочудяна, а то пересолишь», – сказала она и оттолкнула мою руку от миски. Я с нарочитым послушанием поставила красную бутылочку на место.

«Ник сказал, что знает студию, где я могла бы записать свои песни. Думаю, что, поскольку это лишь гитара и вокал, я успела бы записать целый альбом за два-три дня. Студийное время стоило бы всего около двухсот долларов, а потом я бы делала копии дома».

Мать подняла длинную нитку лапши и бросила ее обратно в бульон. Она положила палочки на чашку, закрыла журнал и встретилась со мной взглядом через стол.

«Я просто жду, когда ты все это бросишь», – сказала она.

Я уронила взгляд в свой рис. Раздавила ложкой яичный желток и полила им миску с овощами. Мать наклонилась и начала ложкой наливать мне в пибимпаб суп из ростков фасоли. Горячая жидкость шипела.

«Мне не следовало отпускать тебя на уроки игры на гитаре, – сказала она. – Ты должна думать о поступлении в колледж, а не заниматься этими странными вещами».

Я нервно болтала левой ногой вверх-вниз, стараясь не взорваться. Мать схватила меня за бедро под столом.

«Перестань трясти ногой; ты вспугнешь удачу».

«Что, если я не хочу идти в колледж?» – нахально заявила я, вырываясь из ее хватки. Я запихнула в рот ложку кипящего риса, перекатывая его во рту языком и создавая воздушный карман, из которого выходил пар. Мать нервно оглядела ресторан, как будто я только что присягнула на верность сатанинской коммуне. Я наблюдала, как она пытается взять себя в руки.

«Меня не волнует, что ты не хочешь поступать в колледж. Ты должна поступить в колледж».

«Ты совсем меня не знаешь, – воскликнула я. – Эти странные вещи и есть то, что я люблю».

«Ну, ладно, хорошо, тогда иди и живи с Колетт! – вспыхнула мать. Она схватила сумочку и встала, надевая свои огромные солнцезащитные очки. – Уверена, она отлично о тебе позаботится. Там ты сможешь делать все, что захочешь, я ведь у тебя такая злая».

К тому времени, когда я последовала за ней на стоянку, она уже сидела за рулем, и, глядя в зеркало на солнцезащитном козырьке, выковыривала из зубов кочукару[72] сложенной в несколько раз квитанцией. Она ждала, что я ее остановлю – погонюсь за ней и попрошу прощения. Но я не собиралась сдаваться. И без них проживу, думала я про себя с глупой подростковой уверенностью. Я смогу найти работу. Поживу у друзей. Буду продолжать выступать, пока в один прекрасный момент зал не будет битком набит народом.

Мать скомкала квитанцию и бросила ее в подстаканник, закрыла зеркало и опустила окно. Я неподвижно стояла на стоянке, изо всех сил стараясь не дрожать, пока она смотрела на меня поверх своих солнцезащитных очков.

«Хочешь быть голодающим музыкантом? – спросила она. – Ну и живи как тебе нравится».

* * *

Очарование жизни голодающего музыканта быстро испарилось. Я провела несколько ночей у Николь и Колетт, а затем у своей подруги Шенон, которая была на год старше и имела собственное жилье. Мы околачивались в панк-хаусе под названием «Цветочный магазин», который был, по сути, известным сквотом[73]. Панки спали на полу, швыряли стеклянные бутылки с крыши на улицу и в пьяном виде метали кухонные ножи в стены из гипсокартона.

Без матери в качестве якоря я начала еще больше пренебрегать своими обязанностями, о которых мы спорили весь последний год. Документы для поступления в колледж так и остались лежать незаполненными на настольном компьютере моего отца, а я пала жертвой порочного круга прогулов. Я пропускала уроки, не выполняла домашние задания, мне становилось стыдно, что я так сильно отстала, а затем я вновь прогуливала, поскольку не хотела сталкиваться с учителями, которые действительно за меня переживали. Много раз по утрам я просто сидела на улице, курила сигареты на школьной стоянке и не могла зайти внутрь. Я фантазировала о смерти. Каждый предмет в этом мире, казалось, был подходящим для нее инструментом. Автострада – отличное место, где тебя легко переедут, пяти этажей достаточно, чтобы наверняка разбиться. При виде бутылки со средством для мытья стекол я размышляла, какое количество необходимо проглотить. Я думала о том, чтобы повеситься на маленькой веревочке, с помощью которой поднимаются и опускаются жалюзи.

После того как мой промежуточный табель успеваемости подтвердил, что я отстаю по всем предметам и мой средний балл резко упал, мать запланировала встречу с психологом-консультантом колледжа и умоляла его о помощи. Она лихорадочно собрала все необходимые документы, в том числе выброшенные письменные работы, и разослала их в колледжи, к которым я ранее проявляла интерес. Вернувшись наконец домой, я начала посещать психотерапевта, который прописал лекарства для «эмоциональной разрядки» и приложил к пакету моих документов в колледж сопроводительное письмо, объясняющее, что изменение настроения и успеваемости свидетельствует о психическом истощении.

* * *

Оставшиеся месяцы дома были отмечены мрачным молчанием. Мать переходила из комнаты в комнату, едва замечая мое присутствие. А мое решение не идти на выпускной бал было удостоено лишь мимолетным комментарием, несмотря на то, что платье мы выбрали вместе почти год назад.

Я страстно желала, чтобы мать со мной заговорила, но старалась проявлять стойкость, прекрасно сознавая, что она гораздо сильнее меня. Казалось, мать совершенно не смущало то, что мы так друг от друга отдалились. Молчание было наконец нарушено лишь когда я собирала вещи, чтобы отправиться в Брин-Мор.

«В твоем возрасте я бы все отдала, чтобы у меня была мама, которая бы покупала мне красивую одежду», – сказала она.

Я сидела, скрестив ноги, на ковре и складывала полностью сшитый из клетчатых заплаток комбинезон, который купила в секонд-хенде. Я положила комбинезон в сумку вместе со своей коллекцией уродливых свитеров и огромной футболкой Daniel Johnston, которую я превратила в майку-алкоголичку.

«Мне всегда приходилось донашивать то, что оставалось от Нами, а затем смотреть, как Ынми получает новую одежду к тому времени, когда мои обноски доходили до нее, – продолжала она. – На Восточном побережье все будут думать, что ты бродяга».

«Ну, я не такая, как ты, – ответила я. – У меня есть дела поважнее, чем думать о том, как я выгляжу».

Одним махом мать схватила меня за бедро и, перевернув на живот, ударила ладонью по заднице. Это был далеко не первый раз, когда мать меня била, но по мере того как я росла, физическое наказание казалось все более и более противоестественным. В тот момент я весила больше, чем она, и удар почти не причинил мне вреда, если не считать смущения от того, что я чувствовала себя слишком взрослой для подобной практики.

Услышав шум, отец поднялся по лестнице и заглянул из коридора.

«Ударь ее! – инструктировала его мать. Он стоял неподвижно, тупо наблюдая за происходящим. – Ударь ее!» – снова закричала она.

«Если ты меня ударишь, я вызову полицию!»

Отец схватил меня в охапку и занес руку для удара, но, прежде чем он успел ее опустить, я вырвалась, подбежала к телефону и набрала 911.

Мать смотрела на меня как на червяка, незнакомую букашку, пожирающую все ее усилия. Девочка, которая цеплялась за ее рукав в магазине, исчезла. Девочки, которая, рыдая, просила разрешения спать на полу рядом с ее кроватью, больше не было. Прижав телефон к уху, я воинственно смотрела на родителей, но, услышав голос на другом конце линии, запаниковала и повесила трубку. Мать восприняла этот шаг как возможность заняться мной всерьез. Она схватила меня за предплечья, и впервые мы сцепились, стараясь прижать друг друга к ковру. Я пыталась от нее отбиться, но обнаружила, что существует черта, за которую я не перейду. Я знала, что у меня достаточно физических сил, чтобы справиться с матерью, но не могла получить к ним доступ. Я позволила ей сжать мои запястья и усесться мне на живот.

«Почему ты делаешь это с нами? После всего, что мы тебе дали, как ты можешь так с нами обращаться?» – кричала она, и ее слезы и слюна капали мне на лицо. Она пахла оливковым маслом и цитрусовыми. Ее руки, прижимавшие мои запястья к жесткому ковру, были мягкими и скользкими от крема. Ощущение ее веса на моем теле было болезненным, как синяк. Мой отец навис над нами, не понимая, что делать в подобной ситуации и ища причину, почему такой ребенок, как я, оказался настолько несчастным.

«Я сделала аборт после тебя, потому что ты была таким ужасным ребенком!»

Хватка матери ослабла, она слезла с меня и направилась вон из комнаты. Напоследок она зацокала языком, звук, обычно издаваемый, если нечто вызывает у вас огромное сожаление, например вид приходящего в упадок красивого здания.

Так вот оно что. Почти комичным выглядело то, что она хранила такую впечатляющую тайну всю мою жизнь, чтобы обрушить ее на меня в подобный момент. Я понимала, что на самом деле меня никак нельзя винить в аборте. Она сказала это лишь для того, чтобы сделать мне больно в отместку за те чудовищные страдания, которые я ей причинила. Больше всего на свете я была потрясена тем, что она утаивала от меня нечто столь монументальное.

Я завидовала и боялась способности матери хранить секреты, поскольку меня разъедала каждая тайна, которую я пыталась удержать при себе. Она обладала редким талантом хранить секреты даже от нас. Мать ни в ком не нуждалась. Было просто удивительно, насколько легко она без нас обходится. Все эти годы мать учила меня сберегать 10 процентов себя, как это делает она сама, но я даже и не предполагала, что мать скрывает часть себя и от меня тоже.

Глава 6. Тьма

Я считала, что у меня появился шанс загладить свою вину. За все те муки, что я причинила, будучи гиперактивным ребенком, за весь тот яд, который изрыгала моя страдающая подростковая душа. За то, что я пряталась в универмагах, закатывала истерики на публике, уничтожала любимые вещи. За то, что угнала машину, приехала домой «под грибами», заехала в кювет в нетрезвом виде.

Я буду излучать радость и позитив, и это ее вылечит. Я буду носить только то, что ей нравится, безропотно выполнять любую работу по дому. Я научусь для нее готовить все, что она любит есть, и не позволю ей зачахнуть. Я верну ей все свои долги. Я буду всем, в чем она когда-либо нуждалась. Я заставлю ее сожалеть о том, что она не хотела, чтобы я была рядом. Я буду идеальной дочерью.

В течение следующих двух недель отцу удалось договориться о приеме у доктора Андерсона, и родители полетели в Хьюстон. С помощью более качественной аппаратуры там обнаружили, что у моей матери не рак поджелудочной железы, а редкая форма плоскоклеточной карциномы IV стадии, которая, вероятно, возникла в желчном протоке. Врачи сказали, что, если бы родители согласились на операцию, предложенную первым врачом, она бы истекла кровью на операционном столе. Рекомендуемая последовательность действий теперь заключалась в том, чтобы вернуться домой и ударить по раковым клеткам «коктейлем Молотова» из трех мощных препаратов, а затем, если результаты будут положительными, провести облучение. Маме было всего пятьдесят шесть, и, несмотря на рак, она была относительно здорова. Врачи считали, что, если действовать решительно, существует вероятность того, что она сможет победить болезнь.

Вернувшись в Юджин, мама прислала мне фотографию своей новой стрижки пикси. Более десяти лет у нее была одна и та же прическа, простое каре длиной чуть ниже плеч. Иногда она забирала волосы в свободный конский хвост, часто в сочетании с козырьком или шляпой от солнца летом, с шапочкой или маленькой кепкой осенью. Не считая химической завивки, которую она делала, когда была моложе, я никогда не видела, чтобы она выглядела иначе. «Тебе идет!» – ответила в сообщении я, добавив несколько восторженных анимированных смайликов. «Ты выглядишь моложе!!! Один в один Миа Фэрроу!!!»[74] Я действительно так считала. На фото она улыбается, позирует на фоне белой стены в гостиной возле кухонного стола, где родители хранят ключи от машины и стационарный телефон. На ее груди пластиковый порт, края которого закреплены прозрачной медицинской лентой. Она выглядит почти застенчивой. Ее лицо светится надеждой, а тело устремлено вперед. Глядя на эти фотографии, я тоже поверила в благоприятный исход.

Несмотря на первоначальные возражения матери, я уволилась с трех работ, сдала свою квартиру в субаренду и отпросилась в группе. Я планировала провести лето в Юджине и вернуться в Филадельфию в августе, чтобы отправиться в наш двухнедельный тур. К тому времени у меня будет лучшее представление о том, что ждет меня и мою семью впереди, и стоит ли мне уезжать на неопределенный срок. Летом нас обещал навестить Питер.

Я приземлилась в Юджине во второй половине дня, на следующий день после завершения первого курса химиотерапии матери. Я изо всех сил старалась выглядеть уравновешенной и собранной, проведя время пересадки в аэропорту Сан-Франциско перед зеркалом в женском туалете. Я умылась и вытерлась насухо грубым бумажным полотенцем. Расчесала волосы и снова нанесла макияж, осторожно подведя веки самой тонкой стрелкой «кошачий глаз», на которую только была способна. Достала из ручной клади ролик для снятия ворсинок и прошлась им по джинсам, а затем принялась собирать катышки со свитера. Я, как могла, разгладила ладонями мимические морщины. Я приложила больше усилий, чтобы хорошо выглядеть, чем перед любым свиданием или собеседованием.

Так я готовилась навещать родителей еще со времен колледжа, когда возвращалась домой на зимние и летние каникулы. В декабре на первом курсе я тщательно начищала пару ковбойских сапог, которые мама мне прислала, окуная мягкую ткань в пасту на основе воска и нанося ее на кожу, а затем полируя сапоги до блеска деревянной щеткой.

Несмотря на то что мы с мамой расстались со скандалом, раз в месяц я получала огромные посылки – напоминания о том, что она не переставала обо мне думать. Сладкий медовый воздушный рис, двадцать четыре пачки морской капусты с приправами, рис для микроволновки, креветочные чипсы, коробки печенья-соломки Pepero и многочисленные чашки пшеничной лапши быстрого приготовления Шин рамен, которыми я могла питаться неделями, и не посещать столовую. Она присылала отпариватели для одежды, валики для удаления ворса, BB-кремы[75], упаковки носков. Новая юбка, которую она нашла на распродаже в T. J. Maxx[76], прибыла с запиской «это хороший бренд». Ковбойские сапоги обнаружились в одной из таких посылок после того как родители отдохнули в Мексике. Надев их, я обнаружила, что они уже разношены. Мать носила их неделю дома, разглаживая жесткие края в двух парах носков по часу каждый день, формуя плоскую подошву ступнями своих ног, умягчая грубую кожу, чтобы избавить меня от любого дискомфорта.

Я стояла перед зеркалом в полный рост в своей комнате в общежитии и сканировала свою одежду на предмет зацепок и торчащих ниток. Я старалась увидеть себя внимательными маминым взглядом, чтобы заметить то, что ей не понравится. Я хотела произвести на нее впечатление, продемонстрировать, что я выросла и отлично справляюсь без нее. Я стремилась вернуться взрослой.

Мать готовилась к нашей встрече по-своему, замариновав ребрышки за два дня до моего приезда. Она набила холодильник моими любимыми закусками и за несколько недель до моего приезда купила мое любимое кимчи из редьки, оставив его на кухонном столе на день, чтобы к тому времени, когда я вернусь домой, оно дополнительно перебродило и приобрело терпкий вкус.

Нежные короткие ребрышки, пропитанные кунжутным маслом, сладким сиропом и содовой и карамелизированные на сковороде, наполнили кухню богатым дымным ароматом. Мать промыла свежий краснолистный салат и поставила его передо мной на кофейный столик со стеклянной столешницей, а затем принесла банчаны. Сваренные вкрутую в соевом соусе и разрезанные пополам яйца, хрустящие ростки фасоли, приправленные зеленым луком и кунжутным маслом, твенджан тиге[77] с дополнительным бульоном и идеально кислая редька чонгак кимчи.

Джулия, золотистый ретривер, жившая у нас с тех пор, как мне исполнилось двенадцать, упала на спину, задрав лапы вверх и выставив напоказ свой гигантский живот в позе, которую мать всегда называла «Грудью вверх!». А в это время мать жарила гальби[78], блюдо, всегда ассоциирующееся у меня со вкусом дома.

«Джулия толстеет, – сказала я, проводя рукой по выступающему животу собаки. – Ты слишком много ее кормишь».

«Я даю ей только корм для собак… и немного риса! Она корейская собака, она обожает рис!»

В блаженстве я раскрыла ладонь, постелила на нее лист салата и украсила его по своему вкусу: кусочек говядины, ложка теплого риса, капелька соуса самджан[79] и тонкий ломтик сырого чеснока. Затем сложила его в идеальный мешочек и сунула в рот. Я закрыла глаза и смаковала чудесную домашнюю еду, которой долгие месяцы так жаждали мои вкусовые рецепторы и желудок. Даже рис был настоящим чудом – мама умела варить его так, что каждое зернышко сохраняло свою форму и фактуру. Ее рис ничем не походил на липкий рис из микроволновки, каким мне приходилось довольствоваться в общежитии. Мама внимательно наблюдала за выражением моего лица.

«Вкусно? Мащиссо?» Она открыла пакет с водорослями и положила его рядом с моей тарелкой риса.

«Динття мащиссо, очень вкусно», – сказала я с полунабитым ртом, тая от полного восхищения.

Мать села позади меня на диван и убирала пряди моих волос с лица за плечи – я же не могла оторваться от восхитительной еды. Прикосновения ее прохладных и липких от крема рук были такими знакомыми, однако на этот раз я не только не отшатывалась от них, но, наоборот, ими наслаждалась. Как будто за то время, что я провела вдали от дома, внутри меня образовалось новое ядро, неспособное сопротивляться гравитационному полю материнской любви. Я поймала себя на том, что мне снова не терпится доставлять ей удовольствие, смаковать ее смех, пока я развлекаю ее историями о столкновении со взрослой жизнью, раскрывая подробности собственной несостоятельности. Как в результате неправильной стирки любимый шерстяной джемпер уменьшился на два размера, как я отправилась пообедать в шикарный ресторан и случайно потратила двенадцать долларов на газированную воду, наивно полагая, что она включена в стоимость бизнес-ланча. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, мама, ты была права.

Спускаясь по эскалатору в аэропорту Юджина, я была почти уверена в том, что мать, как и раньше, будет ждать меня одна в терминале сразу за зоной безопасности и помашет рукой, как только я появлюсь в поле зрения. Она всегда меня забирала, аккуратно одетая во все черное, в просторной жилетке из искусственного меха и огромных солнцезащитных очках в черепаховой оправе, выглядя белой вороной среди других жителей Юджина в их мешковатых зеленых толстовках с надписью «Oregon Ducks»[80].

Вместо этого на улице меня встретил отец, припарковавший машину у выхода из зоны выдачи багажа.

«Привет, малышка», – сказал он. Он обнял меня и закинул мой чемодан в багажник.

«Как она?»

«Она в порядке. Вчера ходила на химиотерапию. Говорит, что ощущает небольшую слабость».

В машине мы молчали, и я опустила окно, чтобы глубоко вдохнуть орегонский воздух. Было тепло, пахло скошенной травой и началом лета. Мы проехали длинный участок пустынных полей, затем большие магазины на окраине города, мимо дома лучшего друга, с которым я больше не общалась, теперь перекрашенного, с огороженной лужайкой.

Как обычно, отец вел машину агрессивно, виляя в потоке машин, что не соответствовало естественному медленному темпу маленького студенческого городка. Было странно находиться с папой вдвоем без мамы. Мы с ним никогда не проводили много времени наедине.

Отец был счастлив в своей роли кормильца. Одно лишь его присутствие в нашей жизни было достаточным свидетельством того, что он исправил недостатки собственного воспитания и преодолел свои пристрастия, а это кое-что да значило.

В детстве я была очарована рассказами о его прошлом, его мужественности и выдержке. Он потчевал меня историями о своей боевой юности, не упуская ни малейших подробностей. Как он однажды ослепил человека, как ему угрожали ножом, как он двадцать три дня кряду гнал на скоростном велосипеде, ночуя под дощатыми настилами. Он разъезжал на «Харлее» и носил серьгу, а его кряжистая фигура всегда внушала мне чувство безопасности. И он любил выпить. После работы отец встречался с приятелями в Highlands, местном баре напротив своего офиса. Он мог опрокинуть рюмку текилы и полдюжины бутылок пива, как будто это было пустяком, и на следующее утро выглядеть трезвым как стеклышко, без единого следа вчерашнего загула.

В отличие от матери он пытался воспитывать меня без оглядки на половую принадлежность, обучая драться на кулаках и разводить костер. В десять лет он даже купил мне мой собственный 80-кубовый мотоцикл Yamaha, чтобы я могла следовать за ним по грязной трассе, проложенной на заднем дворе.

Но большую часть моего детства он пропадал на работе или в баре, а когда появлялся дома, то в основном занимался тем, что рычал в трубку телефона в поисках пропавшего поддона с клубникой или в попытке выяснить, почему грузовик с салатом «Ромен» отстает от графика на три дня. Со временем наши разговоры стали во многом напоминать пересказ содержания фильма человеку, пришедшему в зрительный зал на последние тридцать минут показа.

Отец часто винил свою работу в том, что между нами растет стена отчуждения. Мне было десять, когда он возглавил бизнес своего брата и его рабочая нагрузка практически удвоилась. Но правда заключалась в том, что его новая должность совпала с покупкой первого в нашей семье настольного компьютера. Именно тогда я впервые и столкнулась с тем, что у моего отца интрижки с женщинами, предлагающими платные услуги в интернете. Этот секрет я скрывала от матери всю свою жизнь.

Даже в своем нежном возрасте я поспешила оправдать неверность отца. Он был человеком страстей, и я предположила, что родители, должно быть, пришли в этом вопросе к определенному взаимопониманию. Но по мере того как я становилась старше, эта тайна начала смердеть. Одни и те же истории утомляли своим однообразием, а его бурное прошлое представлялось не столько подвигами героя, сколько оправданием личных недостатков. Постоянное пьянство больше не вызывало симпатии, а вождение в нетрезвом виде после работы воспринималось как безответственность. То, что доставляло радость ребенку, больше не могло удовлетворить потребности взрослой дочери. Между нами не было той тесной органичной связи, которую я ощущала в отношениях с матерью. И теперь, когда она была больна, я просто не представляла, как мы будем дальше жить вместе.

Мы направились вверх по Уилламетт-стрит, минуя крутой холм, огибающий расположенное в низине кладбище. Покрытие дороги изменилось сразу за знаком, обозначающим конец населенного пункта, и перед глазами развернулась последовательность виденных тысячу раз картин. Все те же повороты с выскакивающими наперерез оленями; прямые участки, где мой отец пытается обогнать «Вольво» и «Субару», медленно плетущиеся в сторону парка Спенсер-Бьютт. Затем извилистая полоса с дорожным ограждением и долина, где покрытые пожелтевшей травой холмы раздвигаются, открывая широкий вид на закат. Затем дорога уходит вверх, и на передний план выходят сосны, скрывая за собой дома. Далее одиночная возвышенность и питомник Дакворта, где павлины свободно бродят мимо деревьев и кустов в горшках, а за ним ферма рождественских елок на Фокс-Холлоу-роуд. Наконец, наш путь пролегает вниз по гравийной дорожке, вьющейся между папоротников и мхов, укрытой кронами деревьев, тесно переплетенных друг с другом, пока буйная растительность не расступается перед нашим домом.

Папа припарковал машину, и я поспешила внутрь, аккуратно поставив туфли в прихожей. Войдя через кухню, я окликнула мать, и она встала с дивана.

«Здравствуй, моя доченька!» – приветствовала меня мать.

Я подошла ближе и осторожно ее обняла. И ощутила между нами твердый пластиковый порт. Я провела рукой по ее волосам.

«Отличная прическа, – сказала я. – Тебе идет».

Она снова села, а я соскользнула с кожаного дивана и устроилась на ковре между мамой и кофейным столиком. Джулия тяжело дышала рядом, ее язык бился об обломанный клык, который мой отец случайно повредил несколько лет назад, сбрасывая с подъездной площадки мячи для гольфа. Я обняла мамины икры и положила голову ей на колени. Я ожидала, что наше воссоединение будет бурным, но она казалась спокойной и невозмутимой.

«Как ты себя чувствуешь?»

«Я чувствую себя хорошо, – сказала она. – Легкая слабость, но это не страшно».

«Чтобы сохранить здоровье, нужно много есть. Я хочу научиться готовить все корейские блюда, которые тебе нравятся».

«О да, ты становишься таким хорошим поваром, судя по фотографиям, которые мне присылаешь. Как насчет того, чтобы завтра утром сделать мне немного свежевыжатого томатного сока? Я покупаю два или три органических помидора и смешиваю их в блендере с медом и льдом. Очень вкусно! Я сделаю для тебя, чтобы ты попробовала».

«Томатный сок. Понятно».

«Через две недели приедет моя подруга Ке. И тогда, возможно, она научит тебя готовить корейские блюда».

Ке подружилась с моей матерью, когда родители жили в Японии. Она была на несколько лет старше моей матери и взяла ее под свое крыло, пока мой отец занимался продажей подержанных автомобилей в Мисаве. Она показала ей, где делать покупки, где выпивать, как водить машину и как подрабатывать на черном рынке, перепродавая товары из PX, дискаунтера на военной базе. Сливки для кофе, средство для мытья посуды, бутылки иностранной выпивки, банки с консервированной ветчиной – мама покупала эти раритеты без налогов в PX за доллар и перепродавала за пять.

Они потеряли связь друг с другом после того как мои родители перебрались в Германию, но восстановили общение пару лет назад. Ке теперь жила в Джорджии со своим мужем Вуди. Я никогда с ней не встречалась, и была рада у нее поучиться, чтобы доказать матери, насколько могу быть полезной. Я представляла вкусную еду, которую мы приготовим вместе, так что я наконец верну свои долги, отплачу за любовь и заботу, которые много лет воспринимала, как должное. Блюда, способные ее утешить и напомнить о Корее. Еду, приготовленную именно так, как она любит, поднимающую настроение, питающую тело и придающую сил, так необходимых ей для выздоровления.

Некоторое время мы вместе смотрели телевизор, молча вычесывая из шерсти Джулии репьи и ища клещей, чтобы их сжечь, пока она тяжело дышала на боку, била нас лапами по запястьям, требуя внимания каждый раз, когда наши глаза смещались от нее к экрану. Мама рано легла спать, и я понесла свою сумку наверх.

Моя спальня располагалась над спальней родителей, широкий прямоугольник сужался до маленьких ниш с выступами крыши по обеим сторонам. В одной из ниш располагался мой письменный стол, а шкаф для проигрывателя с колонками и сиденье с синей подушкой у окна – в другой. Ниши были выкрашены в ярко-мандариновый цвет, а средняя часть – в мятный, так что верхняя часть дома громко возвещала: здесь живет девочка-подросток.

«Прекрати это безобразие!» – ругалась с лестницы мать, пока я прибивала к потолку психоделические гобелены и прикалывала к стене гигантские постеры Дженис Джоплин из «Звездных войн». Я нашла старый шкаф для проигрывателя с его уродливыми деревянными динамиками в секонд-хенде. «Мы можем его покрасить!» – воскликнула я, взволнованная идеей разделить творческий проект с матерью. Но как только мы вернулись с ними в дом, я была предоставлена самой себе. Я расстелила в гараже газеты и покрасила шкаф из баллончика в черный цвет. И не дав ему как следует высохнуть, сразу же нанесла поверх крупные белые горошины, которые, конечно, стекали и деформировались, создавая впечатление тающей коровы. Это напомнило мне о многих подобных бездумных подростковых промахах, особенно тот момент, когда я поставила старый альбом Леонарда Коэна и вспомнила, что этот проигрыватель воспроизводит только монофонические записи.

Я открыла окно, сетку с которого сняла и спрятала в кладовке много лет назад, и выбралась на крышу. Я оперлась спиной о грубый толь, установила ноги над водосточным желобом и обрела устойчивое положение на скате крыши. В небе сияли мириады звезд, более яркие, чем даже те, что я помнила из детства, неомраченные огнями города. Снизу доносилось пение сверчков и лягушек. С другого конца крыши, когда мои родители спали, я обычно спускалась по колоннам портика и встречалась с парнем, которого завербовала быть моим водителем этой ночью. До своих освободителей я добиралась по гравийной дорожке, идя на шум работающих на холостом ходу двигателей. Наконец я была свободна.

Улизнув из дома, чаще всего мы болтались без дела. В большинстве случаев подбиравшие меня дети даже не были близкими друзьями, просто скучающие одноклассники или мальчики постарше с правами, которым больше нечем было заняться. Время от времени в лесу устраивался рейв[81], и мы наряжались в замысловатые костюмы, и танцевали вместе с незнакомыми хиппи. Иногда я воровала ликер, оставшийся с праздничных вечеринок родителей, и, как осторожный химик, незаметно откачивала из разных бутылок жидкость, чтобы смешать ее с содовой и выпить в парке. Но большую часть времени мы просто катались по округе, слушая компакт-диски. А порой отваживались на путешествие длиной в час до водохранилища Декстер или Ферн-Ридж, чтобы просто посидеть на причале и посмотреть на черную воду, темную, как нефть в ночи, открытое всем ветрам пространство, которое мы использовали в качестве резонатора того, насколько мы сбиты с толку в отношении самих себя и того, что именно мы чувствуем. В другие ночи мы подъезжали к парку Скиннер-Бьютт, чтобы получше рассмотреть унылый город, который держал нас в заложниках, выпить кофе и съесть картофельные оладьи в круглосуточном ресторане IHOP или пробраться на чужой участок, где однажды обнаружили веревочные качели. Как-то раз мы даже отправились в аэропорт, чтобы просто посмотреть на людей в терминале, улетающих в города, куда нам страшно хотелось попасть, пара подростков в ночи, связанных глубоким, необъяснимым одиночеством и мессенджером AOL.

Я не могла не заметить, насколько теперь изменились обстоятельства. Я снова была здесь, на этот раз вернувшись по собственной воле и больше не планируя безумный побег в темноту, но отчаянно надеясь, что тьма не вернется.

Глава 7. Лекарства

Первые пару дней все было тихо и спокойно. Мы все ждали, что будет дальше, как будто что-то зловещее маячило поблизости, медленно крадясь по периметру дома. Но поначалу мать чувствовала себя нормально. Я подумала, что прошло уже три дня, может, все как-нибудь обойдется.

Каждое утро я мыла и нарезала три органических помидора и смешивала их с медом и льдом, как она просила. С другими приемами пищи все оказалось несколько сложнее. Я не умела самостоятельно готовить большинство корейских блюд, а те немногие, которые научилась делать, были слишком тяжелыми для ее нынешнего состояния. Я чувствовала себя потерянной. Я постоянно спрашивала, что для нее приготовить, но у матери совершенно пропал аппетит, и она вяло отклоняла любые мои предложения. Единственное, что ей пришло в голову, это суп-пюре марки Ottogi, растворимый порошок, который я купила в азиатском магазине, он обладал нейтральным вкусом и легко усваивался.

В Юджине не было H Mart. Так что в детстве два раза в неделю мы с мамой отправлялись за корейскими продуктами в Sunrise Market, небольшой магазин в городе, которым владела корейская семья. Муж был невысоким и темноволосым. Он носил большие очки-авиаторы и желтые рабочие перчатки и постоянно задыхался от переноски все новых товаров внутрь. Его хорошенькая миниатюрная жена с короткой химической завивкой была дружелюбной и любезной, и обычно работала за кассой. Время от времени там появлялась одна из трех их дочерей, чтобы помочь упаковать продукты и выложить товар на полки. Каждые несколько лет следующая дочь становилась достаточно взрослой, чтобы заменить ту, которая поступила в вуз, и я слышала, с какой гордостью упоминалось название какого-нибудь престижного колледжа, выделяющегося на фоне корейских фраз, которыми их мать обменивалась с моей матерью, пробивая наши ростки фасоли и тофу.

При входе в магазин на промышленных стеллажах лежали гигантские мешки с рисом, а рядом стоял холодильник со стеклянным фасадом с десятью различными видами кимчи и банчанов. В центре располагались ряды с лапшой быстрого приготовления и карри, а на другом краю – морозильные камеры, полные смешанных морепродуктов и пельменей. В дальнем углу была секция корейских видеокассет с полками, битком набитыми контрафактными кассетами в анонимных белых конвертах, с рукописными текстами на корешках. Там моя мама брала напрокат старые серии корейских дорам, которые ее друзья и члены семьи в Сеуле уже смотрели и пересказывали ей годами. Если я хорошо себя вела, мать угощала меня лакомствами, выставленными возле кассы, обычно японским йогуртом Yakult или небольшой чашкой фруктового желе, или по дороге домой мы делили на двоих упаковку мотти[82].

Когда мне исполнилось девять, Sunrise Market переехал в более просторное помещение. Мама с восторгом изучала новые импортные товары, появившиеся на фоне укрупнения магазина: замороженная икра минтая в маленьких деревянных ящиках; упаковки лапши быстрого приготовления Чапагетти[83] с черной фасолью; буно-пан – булочки в форме рыбы с начинкой из мороженого и сладкой пасты из красной фасоли. Каждый новый продукт пробуждал воспоминания об ушедшем детстве, вдохновляя на новые рецепты, способные воспроизвести былые вкусовые ощущения.

Было странно находиться одной в том месте, куда мы всегда ходили вдвоем. Я так привыкла следовать за ней, пока она изучала замороженные пакеты со смесью морепродуктов и муки паджон, вероятно, пытаясь определить, какие из них больше всего напоминают те, которые покупала халмони. Отвязанная от маминой тележки, я сканировала полки в поисках супа быстрого приготовления, который она попросила меня найти, медленно читая корейские буквы в поисках нужной марки.

Я научилась читать и писать по-корейски в «Хангыль Хаккё» (корейской школе). Каждую пятницу с первого по шестой класс мама водила меня в корейскую пресвитерианскую церковь. Небольшое здание с прилегающей парковкой располагало двумя или тремя классными комнатами, разделенными по уровням сложности. Стены всех комнат были увешаны красочными иллюстрациями библейских сцен, оставшимися от воскресной школы. Выше на холме находилось большое здание с кухней и еще одним классом, а на втором этаже была настоящая церковь, куда мы ходили на собрания один или два раза в год.

Каждую неделю матери по очереди готовили обед. В то время как некоторые относились к этой обязанности с благоговением, как к возможности приготовить традиционные корейские блюда, другие считали ее рутиной и вполне удовлетворялись заказом десяти коробок маленькой пиццы «Цезарь», к вящему удовольствию учащихся. «Не могу поверить, что они на самом деле любят пиццу на обед, Грейс омма[84] просто обленилась», – ворчала мать по дороге домой. Все корейские мамы брали имена своих детей. Мама Джиён была Джиён омма. Мама Эстер была Эстер омма. Я так и не узнала их настоящих имен. Их личности были поглощены их детьми.

Когда подошла очередь мамы, она приготовила кимпаб (корейские роллы). Дома после школы она наварила большую кастрюлю риса и часами закручивала желтую маринованную редьку, морковь, шпинат, говядину и нарезанный омлет в идеальные цилиндры с помощью тонкого бамбукового коврика, затем разрезала их так, что получались разноцветные монетки на один укус. Перед уроком мы вдвоем перекусывали оставшимися краями, где по бокам неряшливо торчали овощи.

У меня не было корейских друзей за пределами школы «Хангыль Хаккё». Во время наших обеденных перерывов я часто чувствовала себя не в своей тарелке, бродя по автостоянке, которая также служила игровой площадкой для нашей получасовой перемены. Там было баскетбольное кольцо, которое тут же оккупировали старшие мальчики. Все остальные просто сидели на обочинах, пытаясь как-то себя развлечь. Большинство обучавшихся там детей были чистокровными корейцами, и я всегда изумлялась их послушанию, которое, казалось, составляло ядро их характера, привитое объединенной силой двух родителей-иммигрантов. Они без возражений носили козырьки, купленные для них мамами, и по воскресеньям все вместе ходили в церковь – обычай, от которого моя мать отказалась с самого начала, несмотря на то, что христианство, казалось, играло центральную роль в нашей немногочисленной корейской общине. Возможно, в силу моего смешанного происхождения я всегда чувствовала себя плохим ребенком, что заставляло меня лишь еще хуже себя вести. После очередной моей выходки учителя ставили меня в угол с руками над головой, в то время как другие продолжали учиться. Я так и не освоила корейский, но научилась читать и писать.

«Кырим сыпу», – прошептала я на конглише. Для едва грамотного человека вроде меня конглиш являлся благословенным бесплатным ключом к овладению большим словарным запасом. Это смесь корейского и английского языков, которая подчиняется корейским правилам произношения. Поскольку в алфавите Хангыль нет буквы z, английские слова, содержащие букву z, заменяются звуком j, так что pizza становится pee-jah, amazing превращается в ama-jing, а слово cheese, в котором s звучит как z, произносится как chee-jeu. «Кы-рим сы-пу», – сказала я про себя. Крем-суп. Пакет был ярко-оранжевого и желтого цветов с логотипом подмигивающего мультяшного человечка, облизывающего губы. Я купила несколько разных видов и пару чашек корейской каши быстрого приготовления той же марки, а также упаковку мотти и вернулась домой.

Я вымыла руки и положила розовый мотти на маленькую тарелку, чтобы принести ей в постель.

«Нет, спасибо, дорогая, – сказала она. – Мне не хочется».

«Ну, мама. Съешь хотя бы половинку».

Я сидела рядом с ней, наблюдая. Она неохотно откусила маленький кусочек и положила пирожное обратно на тарелку, стряхнув с пальцев остатки сладкой рисовой муки, прежде чем поставить ее на тумбочку. Я вышла из комнаты, чтобы приготовить крем-суп.

Я смешала сухой порошок с тремя чашками воды и варила 10 минут, периодически помешивая. Я попыталась вспомнить некоторые советы по уходу за больными, найденные мною в интернете. Подавайте еду небольшими порциями, но часто, во время приема пищи постарайтесь создать приятную атмосферу. Блюда можно сделать более привлекательными, если их подавать в больших тарелках, благодаря чему порции кажутся меньше, что важно для человека, страдающего отсутствием аппетита. Я вылила содержимое в симпатичную синюю миску, достаточно большую, чтобы суп казался каплей в море. Несмотря на мои ухищрения, она съела всего несколько ложек.

Вечером того же дня мне пришла в голову блестящая идея приготовить геран тим, диетический паровой омлет, который обычно подают в качестве закуски в первоклассных корейских ресторанах. Питательный, с мягким и успокаивающим вкусом, в детстве он был одним из моих любимых блюд.

Посмотрев рецепт в интернете, я разбила четыре яйца в небольшую миску и взбила их вилкой. Я обыскала кухонные шкафы, нашла один из маминых глиняных горшков и поставила его на плиту, добавив взбитые яйца, соль и три стакана воды. Накрыла горшочек крышкой и через пятнадцать минут, вернувшись, обнаружила, что омлет получился нежным и дрожащим, как бледно-желтый шелковый тофу.

Я поставила его на электрогрелку на столе и, довольная собой, потащила маму на кухню.

«Я сделала геран тим!»

При виде омлета мать вздрогнула и с отвращением отвернулась.

«О нет, детка, – сказала она. – Мне действительно прямо сейчас его не хочется!»

Я пыталась умерить свое разочарование, преобразовать его в тревожное терпение молодой матери с младенцем, страдающим коликами. Как часто матери приходилось справляться с моей детской привередливостью в еде?

«Омма, я сделала это для тебя, – сказала я. – Ты должна хотя бы его попробовать, как ты всегда меня учила».

Мне удалось уговорить ее съесть всего одну ложку, прежде чем она вернулась обратно в постель.

Утром четвертого дня мать начало тошнить и впервые вырвало. Я не могла удержаться от эгоистичной мысли о том, что все мои старания смыты в канализацию. Я пыталась поддерживать оптимальный уровень ее гидратации, настаивая на том, чтобы она пила воду в течение дня, но каждый час она мчалась обратно в туалет, не в силах ничего удержать в себе. В четыре часа дня я обнаружила, что она скрючилась над унитазом и в поисках облегчения сунула два пальца в рот. Мы вместе с отцом ее подняли и уложили обратно в постель. Мы ее отругали, говоря, что, если она не будет стараться удерживать пищу внутри, ей не станет лучше.

Вечером я позвонила в Seoul Cafe и заказала ттоккук, суп из говяжьего бульона с рисовыми клецками. Я подумала, что, если она не ест то, что готовлю я, может быть, ее соблазнит что-нибудь из ее любимого ресторана. Дома я перелила его в огромную миску и принесла ей в постель. Она снова сопротивлялась, осилив лишь несколько ложек. Ее вырвало тем же вечером.

Мы надеялись, что пик побочных эффектов пройден, но на следующий день все стало только хуже. Измученная, она была слишком слаба, чтобы встать с кровати и сходить в туалет, так что мне приходилось бегать к ее постели с розовым пластиковым ведерком в форме сердца, в котором в детстве хранились мои игрушки для купания. Часто к тому времени, когда я споласкивала ведерко в ванне, мне приходилось бежать обратно и снова его подставлять. К шестому дню ее состояние начало ухудшаться. Она была записана на осмотр к онкологу во второй половине дня, и мы решили привезти ее пораньше.

Именно тогда мы поняли, что мама не в себе. Она не могла самостоятельно стоять. Не могла говорить и лишь тихо стонала, раскачиваясь взад и вперед, как будто у нее галлюцинации. Вместе с отцом мы довели мою мать до машины, положив ее руки на свои плечи, чтобы она смогла держаться на ногах. Мы усадили ее на пассажирское сиденье, а я сидела сзади, пока отец вел машину. Я наблюдала, как закатились ее глаза. Как будто ее личность полностью исчезла и она входила в другой ментальный план. Пытаясь вырваться из ада, где оказалась, мама начала отчаянно биться о дверцу машины. Папа громко велел ей прекратить. Одной рукой он держал руль, а другой обхватил маму.

«Останови машину!» – закричала я, боясь, что она вырвется из его хватки и выпадет на тротуар. Отец перенес ее на заднее сиденье, где я подхватила маму под мышки и прислонила к себе. Я крепко ее держала, пока она стонала и извивалась, пытаясь ухватиться за ручку двери. Когда мы наконец прибыли в онкологическую клинику, они мельком взглянули на нее и сказали, что нам нужно ехать прямиком в отделение неотложной помощи.

В больнице Ривербенда отец обнял ее за плечи и посадил в инвалидное кресло. Двое мужчин в синей форме на стойке регистрации сказали нам занять место в зале ожидания. Все кабинеты были заняты. Они без сочувствия смотрели на мою мать и на меня, пока я пыталась удержать ее от падения с инвалидного кресла. Она стонала, раскачивалась и размахивала руками, будто боролась с невидимой силой. Отец с силой хлопнул ладонями по стойке регистрации.

«ПОСМОТРИТЕ НА НЕЕ – ОНА УМРЕТ ПРЯМО ЗДЕСЬ, ЕСЛИ ВЫ НАМ НЕ ПОМОЖЕТЕ».

Он выглядел взбешенным. В уголках его губ образовалась белая пена, и на мгновение мне почудилось, что он готов ударить одного из них.

«Смотрите! – сказала я, указывая на пустой кабинет. – Эта комната пуста! Пожалуйста!»

Они уступили и позволили нам занять кабинет. Спустя некоторое время, показавшееся нам вечностью, доктор наконец прибыл. Организм матери был сильно обезвожен, и, насколько я помню, уровень магния и калия у нее был опасно низким. Ей придется провести здесь ночь. Медсестры увезли ее на больничной койке в палату наверху, где подключили к ряду капельниц, чтобы стабилизировать ее состояние. Отец послал меня домой, чтобы собрать вещи, которые могут ей понадобиться.

Когда я вышла, уже стемнело. В одиночестве в машине я наконец позволила шоку раствориться в слезах. Все, что я когда-либо делала в своей жизни, казалось таким вопиюще эгоистичным и незначительным. Я ненавидела себя за то, что не писала Ынми каждый день, когда она была больна, за то, что не звонила чаще; за то, что не понимала, каково приходилось ухаживающей за ней Нами Имо. Я проклинала себя за то, что не приехала в Юджин раньше, за то, что не была вместе с ними на приемах у врачей; за то, что не знала симптомов болезни, на которые необходимо обращать внимание. И, возможно, в отчаянной попытке уклониться от ответственности, моя ненависть пролилась и на отца. Скольких бы страданий удалось избежать, если бы он прислушался к тревожным сигналам, если бы мы привезли ее в больницу при появлении первых симптомов болезни.

Я вытерла лицо рукавом и опустила окна. Была первая неделя июня, дул теплый ветерок. Луна представляла собой ярчайший тонюсенький серпик, любимую форму мамы. Я подшучивала над ней каждый раз, когда она ею восторгалась, говоря, что это – довольно произвольное предпочтение, если выбирать приходится всего лишь из трех лунных фаз. Я проехала мимо муниципального колледжа Лейн и прибавила скорость на Уилламетте. Я попыталась переключить мысли с мамы и сосредоточиться на дороге, высматривая оленей на поворотах.

Дома я прихватила мягкий плед из гостиной; мамины лосьоны, средство для очистки кожи, тоник, сыворотку и гигиеническую помаду с полочки в ванной; мягкий серый кардиган из ее шкафа. Я упаковала сумку на ночь для себя и свежую одежду для нее, когда нам разрешат уйти. Вернувшись в Ривербенд, я увидела, что мать спит. Отец предложил поехать домой вместе, но я не могла вынести мысли о том, что она проснется в больнице одна, не понимая, как она вообще здесь оказалась. Я предложила ему отдохнуть и приехать утром, а сама растянулась на мягкой скамье у окна.

В ту ночь, лежа рядом с ней, я вспомнила, как в детстве, чтобы согреть свои холодные ноги, просовывала их между бедер матери. Как она при этом дрожала и шептала, что всегда готова страдать, лишь бы меня утешить, что именно так можно понять, действительно ли человек тебя любит. Я вспомнила, как она разнашивала для меня сапоги, чтобы, когда я их получу, я смогла сразу комфортно их носить. Сейчас, больше, чем когда-либо прежде, я отчаянно желала найти способ взять на себя ее боль, доказать матери, как сильно я ее люблю. Если бы я только могла забраться на ее больничную койку и прижаться к ней достаточно близко, чтобы снять с нее бремя страданий. Казалось справедливым лишь то, что жизнь предоставляет мне возможность доказать свою дочернюю почтительность. За те месяцы, когда мать была для меня сосудом, ее органы смещались и сжимались, чтобы освободить место для моего существования, и за агонию, которую она пережила, производя меня на свет, я была бы счастлива отплатить ей добром. Пройти обряд посвящения единственной дочери. Но все, что я могла, это лежать рядом, готовая встать на ее защиту, и слушать медленное и ровное гудение машин, тихие звуки ее вдохов и выдохов.

Матери потребовалось несколько дней, чтобы снова заговорить. Две недели она оставалась в больнице. Отец находился с ней днем, а я проводила рядом ночи.

Этот новый режим не сулил отцу ничего хорошего. Жизнь преподнесла ему роскошный подарок – взять отпуск, чтобы помочь моей матери в ее лечении, но проявление заботы не было его сильной стороной, злосчастное испытание для человека, лишенного родительского попечения.

Он не знал своего отца, который во время Второй мировой войны служил десантником. Предположительно во время аварийной посадки над Гуамом[85] его парашют зацепился за дерево, и он провисел там несколько дней, став свидетелем гибели всего своего подразделения, прежде чем его наконец спасли. Вернулся он совсем другим человеком. Он бил своих детей. Ставил их коленями на стекло и посыпал солью их раны. Он изнасиловал свою жену, оплодотворив ее моим отцом. В конце концов она от него ушла, как раз перед рождением моего отца.

Воспитанный одинокой работающей матерью, у которой едва хватало времени и душевных сил на младшего из четверых своих детей, мой отец рос без особого надзора. Его старшие сестра и брат, Гейл и Дэвид, были соответственно на десять и одиннадцать лет старше и уже покинули родное гнездо к тому времени, когда он пошел в начальную школу. Рон, который был на шесть лет его старше, перенес жестокое обращение, которому подвергался сам, на моего отца, избивая его до бессознательного состояния и подмешивая ему в еду таблетки кислоты, когда моему отцу было всего девять лет, просто чтобы посмотреть, что произойдет.

Затем последовал предсказуемо беспокойный подростковый возраст, кульминацией которого стал его арест, принудительное лечение от наркотической зависимости и несколько последующих рецидивов, пока он работал дезинсектором в свои двадцать с небольшим лет. В конечном итоге его спас неожиданный переезд за границу. Если бы это были мемуары отца, они, вероятно, назывались бы «Величайший продавец подержанных автомобилей в мире». Даже сейчас, более тридцати лет спустя, ничто не возбуждает его больше, чем рассказы о годах, проведенных на военной базе, о продвижении по служебной лестнице в Мисаве, Гейдельберге и Сеуле. Для человека, пришедшего из ниоткуда, жизнь продавца подержанных автомобилей за границей казалась настоящим успехом.

Это были годы, когда мой отец реализовал американскую мечту в чужой стране. Несмотря на то что он был человеком с ограниченным набором навыков и знаний, он дважды компенсировал этот недостаток несгибаемостью воли и непоколебимым упорством в достижении цели. Не было такого дела, которое бы представлялось ему ниже его достоинства, – чего бы это ни стоило, он выходил победителем из любой ситуации.

Отец забрал эту новообретенную дисциплину с собой обратно в Юджин, где стал успешным торговым агентом, получающим удовольствие от решения проблем и делегирования задач. После четверти жизни неудач он наконец нашел то, что у него отлично получалось, и отдал этому делу всего себя. Частично эта жертва означала, что он жил жизнью борзой собаки – смотреть вперед, ощущать запах крови и бежать изо всех сил.

Но болезнь моей матери – не та проблема, где он мог применить свое умение договариваться или проявить усидчивость и трудолюбие. И поэтому он начал чувствовать себя беспомощным, а затем и вовсе попытался сбежать.

Однажды я вернулась домой в полдень, сонная и измученная еще одной ночью, проведенной на больничной скамье, и нашла отца сидящим за кухонным столом. В доме пахло гарью.

«Это не я», – пробормотал он себе под нос. Отец просматривал свою страховку на машину, качая головой. Он поднес телефон к уху, собираясь урегулировать вторую аварию, в которую попал на этой неделе. И в обеих он был виноват. В мусорном ведре валялись два кусочка почерневших тостов; в тостере дымился третий.

Я отключила тостер и взяла нож для масла, чтобы соскрести пригоревшую корочку в раковину. Затем положила тост на тарелку и поставила рядом с ним на стол.

«Я не такой», – сказал он.

Тем же вечером, перед отъездом в больницу, я застала его все на том же месте: он то засыпал, то просыпался, что-то бессвязно бормоча. На нем были майка и белые трусы.

Было девять часов, а он уже выпил две бутылки вина и сосал один из леденцов с марихуаной, которые купил в аптеке для моей матери.

«Она не может даже на меня смотреть, – пробормотал он, начиная рыдать. – Мы не можем даже смотреть друг на друга без слез».

Его широкая грудь вздымалась и опускалась. Трещинки на губах были темно-фиолетовыми от вина. Я часто видела папу в слезах. Он был чувствительным парнем, несмотря на твердость характера. Отец не умел ничего от нас скрывать. В отличие от моей матери он не сберегал свои 10 процентов.

«Ты должна пообещать, что никогда меня не бросишь, – сказал отец. – Обещаешь?»

Он потянулся и схватил меня за запястье, надеясь на утешение. В другой руке он держал недоеденный ломтик «Ярлсберга»[86], который сложился пополам, когда он ко мне наклонился. Я боролась с желанием вырвать свою руку. Я понимала, что мне следует испытывать сочувствие или эмпатию, преисполниться духом товарищества или состраданием, но я лишь сгорала от обиды.

В игре с самыми высокими ставками и непредсказуемыми раскладами он был нежелательным партнером. Он был моим отцом, и я хотела, чтобы он хладнокровно меня подбадривал, а не пытался подтолкнуть идти по этой дороге скорби в одиночку. Я даже не плакала в его присутствии, опасаясь, что он воспользуется моментом, чтобы помериться силой горя, выяснить, чья любовь сильнее и для кого утрата будет тяжелее. Более того, меня до глубины души потрясло то, что он высказал вслух то, что я считала невыразимым. Вероятность того, что она не выкарабкается, что будем мы, но не будет ее.

Через две недели мама наконец смогла вернуться домой. Я установила в ванной обогреватель и приготовила ей ванну, часто проверяя воду, чтобы довести ее до идеальной температуры. Помогая ей подняться с кровати, мы медленно дошли до ванной. Она была слаба и переступала так, словно заново училась ходить. Спустив с нее пижамные штаны, задрала рубашку, как она делала для меня, когда я была ребенком. «Мансэ»[87], – шутливо сказала я. Так обычно говорила мне мать, давая указание поднять руки над головой.

Перенеся ее вес на свое плечо, опустила маму в ванну. Я напомнила ей о тимчжильбане и о пари, которое она выиграла. О том, как неловко, должно быть, чувствовали себя Питер и отец, вынужденные сидеть голыми вместе. Нам повезло – мы давно чувствуем себя комфортно друг с другом. Что есть семьи, где стесняются наготы. Я тщательно вымыла ее черные волосы и, ополаскивая, изо всех сил старалась к ним не прикасаться из опасения повредить.

«Посмотри на мои вены, – сказала она, осматривая свой живот сквозь воду. – Разве это не страшно? Они кажутся черными. Даже когда я была беременна, мое тело не выглядело таким странным. Как будто в меня вкачали яд».

«Лекарства, – поправила я ее. – Убивающие все плохое».

Открыв слив, помогла ей выбраться из ванны, промокнув желтым махровым полотенцем. Я старалась все делать как можно быстрее, опасаясь возможного падения. «Облокотись на меня», – сказала я, заворачивая ее во флисовый халат.

По мере того как вода начала уходить, я заметила черный осадок, скопившийся на белых стенках ванны и опускающийся вместе с поверхностью воды. Оглянувшись на мать, обнаружила, что голова была покрыта проплешинами. Местами отсутствовали большие пряди волос, обнажая бледную кожу головы. Разрываясь между попыткой удержать ее на ногах и стремлением броситься к ванне и смыть улики, я оказалась слишком медлительной, чтобы помешать маме мельком увидеть себя в ростовом зеркале. Я почувствовала, как ее тело обмякло, выскользнуло из моих рук, как песок, просачивающийся сквозь пальцы, и опустилось на ковер.

Мать сидела на полу и рассматривала свое отражение. Она провела пальцами по волосам и посмотрела на пряди, оставшиеся у нее в руке. Это было все то же ростовое зеркало, перед которым она крутилась больше половины своей жизни. Наносила крем за кремом, чтобы сохранить подтянутую, безупречную кожу. Примеряла наряд за нарядом, проходилась, демонстрируя идеальную осанку, с гордостью себя разглядывала, позируя с новой сумочкой или в новой кожаной куртке. Но сейчас в этом зеркале, долгое время тешившем ее тщеславие, перед ней предстала странная и отталкивающая незнакомка, неподвластная ее контролю. Она начала плакать.

Я присела рядом и обняла ее трясущееся тело. Мне хотелось плакать вместе с ней, глядя на этот образ, который я тоже не узнавала, это гигантское физическое проявление зла, вошедшего в нашу жизнь. Но вместо этого я почувствовала, как мое тело напряглось, сердце ожесточилось, чувства застыли. Внутренний голос приказал: «Не ломайся. Твой плач равносилен признанию опасности. Если ты заплачешь, она не остановится». Так что я успокоила внутреннюю дрожь и собралась с силами, не только с целью утешить мать ложью во спасение, но и для того, чтобы действительно заставить себя в нее поверить.

«Это всего лишь волосы, омма, – сказала я. – Они отрастут».

Глава 8. Онни[88]

Прошло три недели, и мать начала поправляться, восстановив силы к концу июня, как раз ко второму курсу лечения.

Был разработан план, согласно которому к нам должны были присоединиться три кореянки, что-то вроде стратегии «Свистать всех наверх!». Друзья, родственники и работники больницы в один голос уверяли нас в том, что мы будем лучше ухаживать за больной, если часть времени уделим заботе себе. При наличии дополнительной помощи у нас появится возможность сосредоточиться на ее диете, подумать о блюдах корейской кухни, которые будут достаточно соблазнительными и легкими для усвоения, несмотря на тошноту.

Первой прибудет тетушка Ке. Затем, через три недели, ее сменит ЛА Ким, а еще через три недели предположительно должна приехать Нами. Но поскольку Нами Имо была единственной сиделкой Ынми в течение двух лет вплоть до ее смерти, мы надеялись, что дело до этого не дойдет. Мы полагали, что достаточно хорошо справимся сами и избавим ее от вида второй сестры, проходящей все те же испытания.

* * *

С приездом тетушки Ке, казалось, что все наладится. Она излучала спокойствие и сосредоточенность, как строгая медсестра. Невысокого роста, крепкого телосложения, с широким лицом, она была на несколько лет старше моей матери. Я думаю, ей было за шестьдесят. Свои длинные «соль с перцем» волосы она собирала в пучок, как истинная дама. Если она улыбалась, ее губы вытягивались в ниточку и замирали на полпути, прежде чем их кончики начинали устремляться вверх.

Мы втроем столпились вокруг нее у кухонного стола. Ке приехала, готовая направлять и отвлекать, вооружившись распечатками новейших исследований, корейскими масками для лица, лаками для ногтей и пакетиками семян. Мама была в пижаме и куталась в халат. Ее волосы торчали неаккуратными клоками, как у нелюбимой куклы.

«Завтра утром я хочу, чтобы мы все посадили это», – сказала Ке.

Она продемонстрировала три тонких пакетика. Семена краснолистового салата, который мы использовали для ссама[89], помидоров черри и корейского зеленого перца. Однажды в детстве я произвела впечатление на мать, интуитивно обмакнув целый сырой перец в самджан в барбекю-ресторане в Сеуле. Горечь и пряность овоща идеально сочетаются с пикантным соленым вкусом соуса, приготовленного из ферментированного перца и соевых бобов. В этом акте прослеживалась поэзия – воссоединить сырой продукт с его дважды умершим родственником.

«Это очень старый вкус», – сказала тогда моя мать.

«Каждое утро мы будем прогуливаться по дому, – продолжала Ке. – А затем поливать наши растения и смотреть, как они растут».

Ке была рассудительной и вдохновляла своим примером. Так что с ее появлением во мне ожила уж было совсем утраченная надежда. Без возможности опереться на расклеившегося отца, ее присутствие стало для меня облегчением. Она твердо заявляла: «Я здесь». С Ке моя мать действительно получала шанс справиться с болезнью, исцелиться.

«Большое спасибо, что приехала, онни», – сказала мать.

Она протянула руку через обеденный стол и положила ее поверх руки Ке. Онни – так корейские женщины обращаются к своим старшим сестрам и близким подругам старшего возраста. Переводится как «большая сестра». У матери не было онни в Юджине. Единственный раз при мне она произносила это слово в квартире халмони, когда разговаривала с Нами. Это делало ее похожей на ребенка, и я задалась вопросом, можно ли, воспользовавшись старшинством Ке, прибегнуть к новой сильной тактике. Ей было бы легче положиться на человека постарше, того, кто разделяет ее культуру, при этом не является дочерью, которую она инстинктивно стремится защищать. Перед силой онни мать, естественно, могла сдаться.

На следующее утро мы посадили семена Ке и неспешно все вместе прошлись по дому. Отец уехал на работу, и Ке уговорила меня уделить немного времени себе, настаивая на том, что она и моя мать справятся самостоятельно. Я решила развеяться и отправилась в город.

В течение многих лет я упрямо считала все формы физической активности пустой тратой времени, но в этот момент неожиданно обнаружила, что ощущаю в себе странное побуждение поехать в спортзал, где занимались родители. До того как мама заболела, она всегда делилась статьями о том, как часто успешные люди занимаются спортом, и у меня возникла мысль, что, если я буду пробегать по восемь километров каждый день, то смогу превратиться в организованного человека, ценную сиделку и идеального чирлидера, какой всегда хотела видеть меня мать.

Час на беговой дорожке. В голове я играла с числами и думала: если я пробегу со скоростью восемь километров в час еще минуту, химиотерапия сработает. Если осилю восемь километров за полчаса, она выздоровеет.

Я не бегала с таким рвением с шестого класса, с первого дня средней школы, когда наш учитель физкультуры объявил, что мы бежим километр на время по школьному двору. Победа уже была у меня в кармане. За год до этого я была самым быстрым бегуном в своем классе и сейчас была готова блеснуть, стремясь поразить своих новых одноклассников суперскоростью. Однако тут же столкнулась с суровой реальностью. Меня догнали за считаные секунды, и я ощущала себя сурикатом, бегущим в стае газелей.

Так протекало половое созревание. Одна длинная мазохистская шутка на перепутье средней школы, где дети переживают три самых смутных и ранимых года своей жизни. Где девочки, с бюстом 4-го размера и уже разбирающиеся в минете, сидят рядом с девочками в топиках Gap, все еще влюбленными в персонажей аниме. Время, когда все уникальное в нас самих, все, что заставляет нас хотя бы немного выделяться на фоне коллективного представления о красоте, становится мучительной проказой, а самоотрицание – единственным подручным средством защиты.

После урока физкультуры, пока я еще не оправилась от позора своего падения с высоты спортивного пьедестала, девочка из моего класса задала мне вопрос, который впоследствии стал привычным.

«Ты китаянка?»

«Нет».

«Японка?»

Я отрицательно покачала головой.

«Ну тогда кто ты?»

Мне хотелось сообщить ей, что в Азии не только эти две страны, но я была слишком обескуражена, чтобы ответить. В моем лице было нечто такое, что другие люди расшифровывали как вещь, перемещенную из места своего происхождения, словно я была инопланетянкой или экзотическим фруктом. Вопрос «Ну тогда кто ты?» – последнее, что мне в двенадцать лет хотелось слышать, поскольку он ясно давал понять, что я выделяюсь, меня не признают, я здесь чужая. До этого момента я всегда гордилась тем, что наполовину кореянка, но неожиданно испугалась, что это станет моей отличительной чертой, поэтому принялась усердно ее ретушировать.

Я попросила маму перестать упаковывать мне обеды, чтобы я могла присоединиться к популярным ребятам и питаться в магазинах за пределами кампуса. Однажды я так испугалась того, что подумает обо мне девочка в кофейне, что заказала то же самое, что и она, простой рогалик со сливочным сыром и полусладкий горячий шоколад, воплощение безвкусицы, сочетание, которое я бы никогда не выбрала сама. Я перестала позировать со знаком мира[90] на фотографиях, опасаясь, что выгляжу азиатской туристкой. Когда мои сверстники начали бегать на свидания, у меня развился комплекс, что единственная причина, по которой я кому-то нравлюсь, это их страсть к азиаткам. Если же я не нравилась, то мучила себя предположением, что, вероятно, это из-за грубых шуток мальчиков из моего класса, которые говорили, что у азиаток киски набок и все они страшно ненасытные.

Хуже всего то, что я притворилась, что у меня нет второго имени, которое на самом деле было именем моей матери, Чонми. С таким именем, как Мишель Заунер, на бумаге я выглядела нейтрально. Я подумала, что это упущение шикарно и современно. Уклоняясь от рудиментарной крайности, я вроде бы избавляла себя от еще одного приступа унижения, когда люди по незнанию произносили мое второе имя как «Чоу Мейн». Но на самом деле я просто стеснялась того, что кореянка.

«Ты не представляешь, каково это быть единственной кореянкой в школе», – пожаловалась я матери, которая в ответ с недоумением на меня уставилась.

«Но ты не кореянка, – возразила она. – Ты американка».

Когда я вернулась домой из спортзала, Ке и моя мать вместе ели за кухонным столом. Ке сварила соевые бобы, замоченные накануне вечером, и смешала их с семенами кунжута и водой, чтобы приготовить холодный бульон из соевого молока. Она сварила вермишель, промыла ее под краном и подала в тарелке с нарезанным соломкой огурцом, полив все это сверху молочно-белым бульоном.

«Что это такое?» – спросила я.

«Этот называется конггуксу[91], – сказала Ке. – Хочешь попробовать?»

Я кивнула и села на свое обычное место за столом напротив матери. Я всегда считала, что хорошо разбираюсь в корейской кухне, но тут начала сомневаться в широте своих познаний. Никогда раньше я не слышала о конггуксу. Мать никогда это блюдо не готовила, и я ни разу не встречала его в ресторане. Ке вернулась с тарелкой для меня и снова села рядом с моей матерью. Я съела одну ложку. Вкус был простым и чистым, с ореховым послевкусием. Лапша была твердой, а бульон жидким с небольшими грубыми кусочками перемолотой в блендере сои. Идеальное блюдо для лета, а также для матери, которую легко тошнило от ароматов и вкусов, которыми она наслаждалась до начала лечения.

Мать нависла над своей большой синей керамической миской и направила остатки тонкой лапши в рот. Ее голова была чисто выбрита.

«Ты сбрила волосы», – сказала я.

«Да. Ке-онни сделала это для меня, – ответила мать. – Ведь так намного лучше, правда?»

«Гораздо лучше».

Я испытала чувство вины из-за того, что не предложила сделать это раньше, и не могла не чувствовать себя немного обойденной, поскольку они сделали это без меня.

«Гунмуль мащё, – уговаривала Ке. – Пей бульон».

Мать послушно наклонила миску и выпила всю жидкость. С тех пор как она начала курс химиотерапии, я впервые увидела, что она съела блюдо целиком.

Вечером Ке воспользовалась нашей рисоваркой, чтобы приготовить домашний яксик. Она смешала вареный рис с местным медом, соевым соусом и кунжутным маслом, добавив кедровые орехи, китайские финики без косточек, изюм и каштаны. Раскатала смесь на разделочной доске и разделила плоский пирог на мелкие квадраты. Только что из рисоварки, он был дымящимся и липким и радовал глаз яркими красками осени: насыщенно-красные китайские финики, светло-бежевые каштаны в обрамлении бронзового карамелизированного риса. Она отнесла кусочек пирога с кружкой ячменного чая в постель моей матери.

Вечером Ке достала из морозилки корейские маски для лица и поставила поднос с орехами и крекерами, сыром и фруктами. Мы втроем плотно приложили холодный белый тканый материал к лицу и позволили вязкому увлажняющему крему впитываться в наши поры.

Затем Ке расстелила журналы на мамином пуховом одеяле и обвела рукой привезенную из дома коллекцию лаков для ногтей, велев моей матери выбрать цвет для педикюра. Я корила себя за то, что не подумала об этом раньше. Наблюдение за тем, как мать получает удовольствие от незначительных процедур по уходу за собой, реально утешало, особенно после того как она потеряла волосы. Я была благодарна за то, что с нами была Ке, зрелая личность, способная наладить нашу жизнь.

На следующее утро Ке готовила на кухне джатчжук – кашу из кедровых орехов, которую мать готовила для меня, когда я болела. Я вспомнила, как она говорила, что семьи готовят джатчжук для больных, потому что эта каша легко усваивается и богата питательными веществами и что это редкое лакомство, поскольку кедровые орехи очень дороги. Я мысленно ощутила его густую кремовую текстуру и успокаивающий ореховый вкус, наблюдая, как каша густеет в кастрюле. Ке медленно помешивала ее деревянной ложкой.

«Вы можете научить меня это готовить? – спросила я. – Мама сказала, что вы можете помочь мне научиться для нее готовить. Я хочу быть в состоянии помочь, чтобы у вас тоже было время для себя».

«Не беспокойся об этом, – сказала Ке. – Я почти закончила, а ты поможешь мне приготовить ужин для себя и твоего папы».

Я подумала, стоит ли мне попытаться объяснить, насколько это для меня важно. Что приготовление пищи для матери представляет собой абсолютную смену ролей, и я намерена справиться с новой ролью на «отлично». Что еда всегда была нашим языком общения и стала символом нашего воссоединения, нашей связи, тем, что нас объединяет. Но я была так благодарна Ке за помощь, что не хотела ее беспокоить. Я списала свои чувства на неоправданную самоуверенность единственного ребенка и решила, что, если Ке не будет меня учить, мне следует посвятить себя чему-то другому.

Так что я стала домашним регистратором. Я записывала все принимаемые матерью лекарства, время их приема, и симптомы, на которые она жаловалась, и научилась с ними бороться с помощью других прописанных нам препаратов. Я следила за консистенцией и текстурой ее испражнений, при необходимости вводя слабительные средства, как советовал врач. В блокноте на кухне я начала одержимо записывать все, что она съела, изучая питательную ценность каждого ингредиента, ведя подсчет калорий в каждом приеме пищи и суммируя их в конце дня, чтобы посмотреть, насколько мы отстаем от обычной диеты в две тысячи калорий.

Два помидора содержат сорок калорий. Столовая ложка меда дает еще шестьдесят четыре. Так что, подсчитала я, после того как мать выпила свой утренний томатный сок, она получила добрую сотню калорий.

Ей не нравились напитки с пищевыми добавками, такие как Ensure, потому что они были мелоподобными и похожими на коктейль, но одна из медсестер в онкологическом центре посоветовала нам попробовать Ensure Clear, который на вкус больше напоминал сок. Мать сочла их гораздо более вкусными, что было великой победой. Отец накупил ящики всех вкусов в универсаме Costco и сложил их в нашем гараже, где раньше мать хранила свои запасы белого вина. Мы пытались заставить ее их пить два или три раза в день, навязчиво наполняя бокал, из которого раньше она пила свое шардоне. Это в сумме давало нам шестьсот или семьсот калорий.

Мисутгару стал еще одним основным продуктом. Этим мелким светло-коричневым порошком с едва уловимым сладковатым вкусом мы летом любили посыпать патбинсу[92]. Один или два раза в день я смешивала его с водой и небольшим количеством меда. Две столовые ложки доводили количество калорий до тысячи.

На обед Ке готовила кашу, или нурунджи. Она раскладывала свежеприготовленный рис тонким слоем на дне кастрюли, поджаривала его до хрустящей корочки, затем заливала горячей водой и подавала как водянистую, пикантную овсянку.

Клубничное мороженое Häagen-Dazs на десерт обеспечивало знаменательную победу со своими колоссальными 240 калориями, содержащимися в половине стаканчика.

У матери появились язвы на губах и языке, из-за которых было почти невозможно есть. Любая пища с приправами жгла крошечные порезы во рту, что оставляло нам лишь несколько диетических, в основном жидких, вариантов, которые не были прохладными или пресными. Это делало получение двух тысяч калорий в день труднее, чем когда-либо прежде. После того как ее язвы стали такими глубокими, что она не могла глотать обезболивающие, я начала давить викодин[93] тыльной стороной ложки и посыпала ярко-голубыми крошками шарики мороженого, словно наркотическую посыпку. Наш стол, когда-то красивый и уникальный, стал полем битвы протеиновых порошков и пресловутой овсяной каши; время обеда, подсчеты калорий и уговоры в попытке заставить мать хоть что-то съесть.

Эта одержимость маминым потреблением калорий убила мой собственный аппетит. С тех пор как я обосновалась в Юджине, я потеряла четыре килограмма. Небольшая жировая прослойка на животе, за которую всегда меня щипала мать, исчезла, а от стресса мои волосы начали выпадать большими клочьями. От всего этого я испытывала некую извращенную радость. Собственная потеря веса еще больше привязывала меня к ней. Я хотела стать воплощением физического предупреждения – если она начнет исчезать, я тоже исчезну.

Посеянные нами семена начали давать всходы, со своим стойким аппетитом без усилий поглощая июльское солнце. Мать начала второй курс химиотерапии. После катастрофической реакции на первое лечение наш онколог уменьшил дозировку почти в два раза, но, несмотря на это, следующая неделя оказалась трудной.

Ке прожила с нами уже две недели, и мои родители стали все больше и больше на нее полагаться. Я начала беспокоиться, что без нее мы не сможем заботиться о матери. Отец все чаще проводил время в городе, и матери, естественно, было легче обращаться за помощью к Ке. Я подозревала, что полагаться на меня ей не позволяет гордость. Даже измученная химиотерапией она часто спрашивала, как я себя чувствую и не голодны ли мы с отцом.

Ке отказывалась отдыхать несмотря на наши увещевания. Она проводила с моей матерью целый день, массируя ей ступни и заботясь обо всех ее нуждах, и никогда от нее не отходила, даже если я намекала, что хотела бы ненадолго остаться с матерью наедине. Это заставляло меня чувствовать себя виноватой, даже когда я выходила из дома всего на час, чтобы пробежаться в спортзале. Эти двое были неразлучны, и, хотя я была благодарна Ке за ее поддержку, я начала чувствовать себя выброшенной за борт. Несмотря на то что я загнала страх перед худшим в самые дальние уголки своего разума и пыталась похоронить его под спудом позитивного мышления, в глубине души я понимала, что существует вероятность того, что это мои последние минуты с матерью, и я хотела быть рядом с ней, пока еще это возможно.

Мы договорились о проведении инфузионной терапии, чтобы улучшить водно-электролитный обмен организма матери, и я вызвалась отвезти ее на процедуру. Ке не хотела оставаться дома, но я твердо решила поехать с ней одна.

«Пожалуйста, найдите время для себя, тетушка Ке. Вы это заслужили».

Я не возила мать с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать и я училась водить машину. Тогда она ужасно нервничала, постоянно уверенная в том, что я пересекаю разделительную полосу с ее стороны. Мы визжали друг на друга, усугубляя ситуацию, споря из-за тривиальных вещей вроде того, когда включать сигнал поворота и по какому маршруту ехать через город.

На этот раз мы молчали. Мы держались за руки, и было приятно наконец побыть вдвоем. Я подумала, что мы справились бы и без Ке.

В клинике инфузионной терапии медсестра отвела нас в отдельную тихую и тускло освещенную палату. Клиника находилась в одном из зданий кампуса Орегонского университета, напротив небольшого магазинчика, где летом я покупала мягкое мороженое, прежде чем направиться к расположенной поблизости дыре в заборе из сетки-рабицы по дороге к участку реки Уилламетт, обрамленному скалистым плато. Мы с друзьями прыгали со скользких зазубренных скал и позволяли порогам тянуть наше тело вниз по течению, пока нас не относило на добрые полкилометра. Затем мы с усилием гребли к берегу, снова прыгали, и все повторялось сначала.

Я вспомнила те беззаботные летние дни. Мои руки были липкими от мягкого мороженого с карамелью, солнце палило шею, пока я размыкала замок велосипедной цепи своего неуклюжего Schwinn, стремясь скорее погрузиться в ждущую меня холодную, освежающую воду. Я понятия не имела, что это там за здание напротив. Тогда больница означала нечто совсем другое. Даже если бы я знала, что там находится, я все равно была бы неспособна представить себе людей внутри. Их страдания, как пациентов, так и их близких, и что именно поставлено на карту. Там было так много людей, которым повезло гораздо меньше, чем нам. У одних не было ни готовых помогать родственников, ни страховки. А другие не могли даже взять отпуск на время лечения. Нас было трое, но даже в нашем случае забота о раковом больном часто казалась геркулесовым подвигом.

По дороге домой я решила не делиться своими чувствами с Ке. Вместо этого я просмотрела диски, загруженные в CD-плеер матери. Там я нашла первый альбом своей группы; любимого певца матери Бруно Марса, а также альбом Барбры Стрейзанд Higher Ground. Мать, казалось, нечасто слушала музыку, но любила Барбру Стрейзанд, считая «Какими мы были» и «Йентл» двумя своими любимыми фильмами. Я вспомнила, как мы вместе пели песню Tell Him («Скажи ему»), и пролистала альбом, пока не нашла ее на четвертом треке.

«Помнишь это?»

Я рассмеялась и увеличила громкость. Это дуэт Барбры и Селин Дион, двух мощных див, объединившихся для одного эпического трека. Селин играет роль молодой женщины, не решающейся признаться в своих чувствах мужчине, которого любит, а Барбра, ее близкая подруга, побуждает ее сделать этот решительный шаг.

«Я боюсь, так боюсь показать, что он мне небезразличен… Не сочтет ли он меня слабой, если при этом мой голос будет дрожать?» – начинает Селин.

Когда я была ребенком, мать для пущего драматического эффекта пропевала эти слова дрожащим голосом. Мы устраивали целое представление в нашей гостиной. Я была Барброй, а она Селин. А для достоверности мы добавили выразительный танец и придали своим лицам страстное выражение.

«Я была там, с открытым сердцем…». Тут вступала я, и моя партия сопровождалась звоном колокольчиков. «Но что ты должна понять, ты не можешь упустить шанс любить его!» – восклицала я, прыгая из стороны в сторону, поднимая руку, чтобы взять более высокие ноты, демонстрируя свой широкий вокальный диапазон.

Затем мы с триумфом пели вдвоем. «Скажи ему! Скажи ему, что солнце и луна восходят в его глазах! Обратись к нему!» И мы кружились в бальном танце на ковре, глядя друг другу в глаза и напевая припев.

Мама мягко хихикнула с пассажирского сиденья, и остаток пути домой мы тихонько пели. Когда мы проезжали мимо поляны, солнце садилось, и фестончатые облака окрасились в темно-оранжевый цвет, делавший их похожими на магму.

К тому времени, как мы вернулись, Ке пребывала в маниакальном состоянии. Она вышла из спальни моих родителей и продемонстрировала наголо обритую голову, точь-в-точь как мамина. В холле она остановилась, отвела бедро в сторону, сделала широкий жест руками и томно закатила глаза.

«Что скажете?»

Она похлопала ресницами, и ее свежевыбритая голова подалась в сторону моей матери, которая протянула руку и провела по щетине. Я ждала, что мать ее отругает, как поступила бы со мной, сотвори я такое, или отшатнется, как Ынми, когда я высказала эту идею три года назад, но вместо этого она растрогалась.

«О, онни», – сказала она, и в ее глазах стояли слезы. Они обнялись, и Ке уложила ее обратно в постель.

Когда три недели прошли, Ке сказала, что останется с нами подольше. Зачем прилетать кому-то еще? Она чувствует себя на подъеме и желает продолжать заботиться о нашей больной. Мать испытала облегчение и преисполнилась благодарностью, но и отца, и меня ее присутствие начало напрягать.

Ке была совсем не похожа на нас двоих – всегда такая сдержанная и аккуратная. Она выросла в Ульсане, городе на юго-восточном побережье Кореи. Покинув базу в Японии, последние двадцать лет провела с мужем Вуди в Джорджии. Я предполагала, что, поскольку она родом из южного региона Кореи и живет в южной части Соединенных Штатов, у нее будет более открытый характер, но Ке было трудно «прочитать». Она отличалась от большинства корейских женщин, с которыми я выросла. Те были теплыми и преисполненными материнской любовью, к ним обращались по именам их детей. У Ке не было собственных детей, и она держала нас с отцом на расстоянии вытянутой руки. Ее холодность отпугивала нас.

У Ке была привычка оставлять продукты гнить на кухонном столе. На кухне начали роиться плодовые мушки, а поскольку иммунная система матери была ослаблена, мы с отцом забеспокоились о том, что некоторые используемые Ке ингредиенты могут оказаться испорченными. После того как мой отец обратил ее внимание на хурму, над которой вился шлейф мошки, она возмутилась и высмеяла его излишнюю осторожность.

Однажды вечером за ужином я расположилась рядом с матерью. Ке передвинула мои столовые приборы на другой конец стола и заняла это место сама. После того как мы поели, она протянула моей матери длинное письмо, написанное от руки на корейском языке, и попросила ее прочитать его молча, пока мы с отцом все еще сидели за столом. Там было три страницы, и на середине моя мать заплакала и взяла Ке за руку.

«Спасибо, онни», – сказала она. Ке торжественно улыбнулась в ответ.

«Что там написано?» – спросил отец.

Мать молча продолжила читать. Если бы не туман, вызванный наркотиками, она бы заметила наш дискомфорт, но в ее нынешнем состоянии она была слепа по отношению к нашим дурным предчувствиям.

«Это только для нас», – сказал Ке.

Почему эта женщина здесь? Неужели она не скучает по мужу? Не странно ли, что шестидесятилетняя женщина покинула свой дом в Джорджии, чтобы жить с нами больше месяца без какой-либо компенсации? Я не была уверена в том, имеют ли мои опасения право на существование, или я просто параноик, или, что еще хуже, завидую тому, что эта женщина лучше ухаживает за моей матерью, чем я. Насколько нужно быть одержимой собой, чтобы ревновать к человеку, самоотверженно вызвавшемуся помочь?

По мере того как ее лекарства делали свое дело, мать становилась все более сонливой и бесцветной, и с ней все труднее было общаться. Она начала соскальзывать на свой родной язык, что особенно бесило отца. В течение почти тридцати лет она бегло говорила по-английски, и абсолютным шоком для нас явилось то, что она забывает переводить то, что говорит, таким образом исключая нас из общения. Временами мне даже казалось, что Ке этим пользуется, отвечая на корейском языке и игнорируя просьбы моего отца говорить по-английски.

Во время посещения специалиста по облегчению боли я поймала себя на том, что пытаюсь торговаться, опасаясь, что, если ей увеличат дозировку обезболивающих препаратов, она еще больше от нас отдалится. Вы действительно уверены, что степень прорывной боли составляет шесть баллов, а не колеблется в пределах четырех? Я прижимала к груди свою записную книжку, подсознательно стремясь утаить свои записи о количестве раз, когда нам приходилось вводить жидкий гидрокодон дополнительно к трансдермальному пластырю со скоростью высвобождения фентанила 25 мкг/ч. Все не так плохо, как кажется, настаивала я. Я не хотела, чтобы она испытывала боль, но и не была готова потерять ее окончательно.

Врач почувствовал мое отчаяние и прописал небольшую дозу нового лекарства, чтобы нейтрализовать действие обезболивающих. После первого приема в ней появилось так много энергии, что нам пришлось физически ее сдерживать, чтобы она не убирала дом. На короткий промежуток времени мне показалось, что ко мне вернулась моя мать. В следующий раз, когда мы остались наедине, я воспользовалась возможностью, чтобы рассказать о своих чувствах в отношении Ке.

«Она так много для меня делает, – сказала мать дрожащим голосом. – Никто никогда не делал для меня того, что делает она. Мишель… ах, она даже подтирает мне задницу».

«Я хочу подтирать тебе задницу», – хотела прокричать я, понимая, насколько это прозвучит нелепо.

«У Ке была очень тяжелая жизнь, – сказала она. – Отец Ке был бабником. Когда он ушел от матери Ке к новой любовнице, он заставил воспитывать Ке эту любовницу. Потом он встретил еще одну женщину, и бросил их обеих. Эта бывшая любовница и воспитывала Ке всю свою жизнь и никогда не признавалась, что она не ее настоящая мать. Но Ке знала, потому что до нее доходили слухи от жителей города. И вот, когда эта женщина заболела раком, Ке заботилась о ней, пока та не умерла. Даже на смертном одре она никогда не говорила Ке, что не является ее родной матерью, а Ке так и не сказала, что уже давно это знает.

И знаешь, она вторая жена Вуди, и его дети так ее и не приняли, потому что раньше она была его любовницей, – добавила мать. – Несмотря на то что они женаты уже более двадцати лет, его дети по-прежнему с ней жестоки из-за того, как, по их мнению, она обошлась с их матерью. Однажды, по ее словам, они так ее расстроили, что ей пришлось лечь в психиатрическую больницу».

* * *

На следующее утро Ке приготовила на завтрак яйца всмятку. Она разбила и сняла верхнюю часть скорлупы и протянула маме яйцо, чтобы та ела его ложкой. Желток плавал на шелковистой прозрачной жидкости. Яйцо выглядело практически сырым.

«Вы уверены, что это хорошая идея?» – спросила я.

Я всегда предпочитала яйца с жидким желтком, но болезнь матери сделала меня сущим параноиком. Пищевое отравление больше не казалось обрядом посвящения. Это была игра, которую мы больше не могли себе позволить. Ке меня проигнорировала, ее взгляд сосредоточился на разбивании скорлупы другого яйца.

«Я беспокоюсь, потому что ее иммунная система слаба, – добавила я. – Я не хочу, чтобы она отравилась».

Ке с прищуром на меня взглянула, как будто рассматривала в микроскоп блоху. Затем тихо фыркнула. «Вот как мы едим это в Корее», – сказала она. Мать тихо сидела рядом с ней, как послушная собачонка. Я ждала, что она встанет на мою защиту, но она молчала, с отсутствующим видом держа свое яйцо обеими руками.

«Какой жестокий поворот судьбы», – подумала я, и мое лицо залило краской, пока я пыталась сдержать слезы. Я провела юность, пытаясь стать своей среди американских сверстников, и достигла совершеннолетия с ощущением, что мою принадлежность необходимо доказывать. Другие люди вечно решали, на чьей я стороне и на кого мне следует равняться. Я никогда не принадлежала целиком и полностью одному из двух миров, а всегда лишь наполовину, со страхом ожидая, когда меня выбросит оттуда человек с большими, чем у меня, претензиями. Не полукровка, кто-то цельный. Долгое время я пыталась принадлежать Америке, стремилась к этому больше всего на свете, но в данный момент все, чего я хотела, – это чтобы два незаинтересованных во мне человека признали меня кореянкой. Ты не одна из нас, казалось, говорила Ке. И ты никогда по-настоящему не поймешь, что ей необходимо, как бы сильно не старалась.

Глава 9. Куда мы идем?

«Ты отправляешься в путешествие, и у тебя есть пять животных, – сказала Ынми. —

Лев.

Конь.

Корова.

Обезьяна.

И ягненок».

Мы сидели на террасе кафе, и она объясняла мне правила игры, которой научилась у коллеги. В пути четыре остановки, на которых приходится отдавать одно из животных; в итоге можно оставить только одно.

Это был первый раз, когда я прилетела в Сеул после смерти халмони. Мне было девятнадцать, и между первым и вторым курсами в Брин-Мор я записалась на летнюю языковую программу в Университете Йонсе. Я жила с Ынми Имо шесть недель.

Я никогда не ездила в Корею без мамы. Впервые в квартире, которую помню с детства, были только я и Ынми. Мы и противный белый той-пудель, которого она усыновила[94] и назвала Леон, потому что в сочетании с фамилией тети «Ли», Леон звучит как «иди сюда».

Я спала в бывшей спальне Нами. К тому времени она вышла замуж за Имо Бу, и они переехали в другую квартиру в нескольких кварталах отсюда. Сон Ён жил в Сан-Франциско, где работал графическим дизайнером. Комната халмони осталась как есть, дверь в нее всегда была закрыта. Некогда шумная квартира поначалу казалась пустой, но за шесть недель превратилась в разгульную холостяцкую берлогу. По вечерам Ынми Имо звонила и заказывала жареную курицу по-корейски и разливное пиво Cass. Мы впивались зубами в хрустящую кожу, горячее масло победоносно хлестало из дважды обжаренной корочки, пока мы вгрызались в блестящее темное мясо, а разделавшись с курицей, хрустели маринованными кубиками дайкона, полагающегося к каждой доставке.

После ужина мы располагались за низким столиком в гостиной, и Ынми помогала мне с домашним заданием по корейскому языку. По выходным мы сидели в кафе и модных пекарнях на Каросу-гиль[95] и наблюдали за прохожими. Молодые женщины с идеальными пышными формами и дизайнерскими сумочками проходили под руку с такими же прекрасно выглядящими мужчинами, у 90 процентов из которых, казалось, были одинаковые стрижки.

«От кого ты откажешься первым?» – спросила Ынми.

«Определенно это будет лев, – сказала я. – Он бы съел других животных».

Ынми согласно кивнула. У нее было детское лицо, более круглое и полное, чем у ее сестер. Она была одета скромно: капри цвета хаки и тонкий белый кардиган.

На дворе стоял июль, и мы заказали на двоих патбинсу, чтобы спастись от влажности. Эта версия была гораздо более сложной, чем домашние произведения из моего детства, ее основа представляла собой идеальную мягкую ледяную стружку, покрытую пастой из сладкой красной фасоли и украшенную аккуратно нарезанной клубникой, идеальными квадратиками спелого манго и маленькими подушечками разноцветных рисовых пирожных. Тонкая паутина сгущенного молока стекала по бокам, а сверху возвышалась пирамидка мягкого ванильного мороженого.

«И от кого же ты избавишься следующим?» – спросила Ынми, аккуратно проводя ложкой по стружке льда и сладкой красной фасоли, за которой тянулась тонкая нить сгущенного молока.

Я размышляла над этим вопросом, представляя себя в путешествии с пересадкой на разные виды транспорта. Я видела, с каким трудом справляюсь с большими животными, как они упрямятся, когда мы садимся на пароход, поезд, паром. Я решила, что лучше сначала отказаться от крупных.

«Думаю, корова, а потом лошадь», – сказала я.

Выбрать между ягненком и обезьяной оказалось сложнее. Оба животных маленькие и легко управляемые. Ягненок казался наиболее комфортным вариантом. Я вообразила, как зарываюсь в его шерсть, чтобы согреться, трясясь в одиночестве в поезде, мчащемся в неведомую тьму. Но ведь обезьяна – лучший компаньон, способный помочь пережить это нелегкое путешествие.

«Я бы сохранила… обезьяну», – решила я.

«Интересно, – сказала она. – Итак, каждое из животных символизирует твои жизненные приоритеты. В первую очередь ты избавляешься от того, кого считаешь наименее важным. А тот, кого ты оставляешь в конце, является твоим высшим приоритетом. Лев символизирует гордость, от которой ты отказалась в первую очередь».

«Это имеет смысл, – сказала я. – Я боялась, что он съест остальных животных, точно так же, как гордость разъедает другие наши приоритеты. К примеру, слишком гордый человек не способен по-настоящему любить или продвигаться по службе, если чувствует, что все вокруг ниже его достоинства».

«Корова символизирует богатство, потому что ее можно доить. Лошадь – карьеру, потому что на ней можно быстро скакать. Ягненок – это любовь, а обезьяна – твой ребенок».

«А кого из них сохранила ты?» – спросила я.

«Я выбрала лошадь».

Ынми единственная из сестер училась в колледже и окончила его лучшей в своей группе по специальности английский язык. Она получила работу переводчика в авиакомпании KLM, по скользящему графику, летая между Голландией и Кореей, что сделало ее естественным переводчиком для меня и моего отца. Мучимая детскими страхами однажды в результате трагической случайности осиротеть, я умоляла родителей записать в свои завещания, чтобы Ынми назначили моим законным опекуном. Она была не просто моей холостяцкой подругой; она была для меня как вторая мать.

«Ты рассказала об этой игре моей маме? Что она выбрала?» – спросила я, надеясь, что мы выбрали одно и то же, что она выбрала меня.

«Твоя мама, конечно, оставила обезьяну».

Два с половиной года спустя мать позвонила мне и сообщила, что у Ынми рак толстой кишки IV стадии. Она продала квартиру халмони и хранила свои вещи в квартире-студии в жилом здании с коммерческими помещениями на нижних этажах. Сама же переехала к Нами и Имо Бу, чтобы они могли ей помочь, пока она проходит химиотерапию.

Подобный диагноз просто не укладывался у меня в голове. Ынми была человеком пуританской морали. Ей было всего сорок восемь. Она никогда в жизни не курила. Она занималась спортом и ходила в церковь. Если не считать наших редких холостяцких «куриных» вечеров, она почти никогда не пила. Ее никогда не целовали. Такие люди не болеют раком.

Я погуглила аденоматозные полипы, маленькие грибовидные наросты, ядовитые грибы, которые разрослись в большие злокачественные цветы из розовато-коричневых тканей толстой кишки моей тети. Теперь я знаю, что к тому времени рак поразил соседние органы и дал метастазы в три регионарных лимфоузла. Но в тот момент я не понимала, что это за болезнь. Я не следила за изменением клинической картины, как делала в случае моей матери. Я знала только то, что у нее рак толстой кишки и что она проходит химиотерапию и прилагает все усилия, чтобы его победить. И этого было достаточно, чтобы искренне верить, что она это сделает.

Двадцать четыре химиотерапевтические процедуры спустя в День святого Валентина Ынми умерла. Космически жестокая судьба для женщины, никогда не знавшей романтической любви. Ее последними словами были: «Куда мы идем?»

Я прилетела в Сеул из Филадельфии и встретилась с родителями на похоронах. Траурные мероприятия проходили три дня в старомодном деревянном помещении с раздвижными дверями, отделанными рисовой бумагой. Вдоль коридоров стояли большие венки из живых цветов, украшенные лентами, а внутри на деревянном мольберте, возвышающемся над уставленной цветами платформой, лежала глянцевая фотография в рамке, на которой Ынми держит на руках Леона. Нами и мама в черных ханбоках обслуживали нескончаемый поток гостей, предлагая закуски и наливая напитки, пока они выражали свое почтение. Мне казалось несправедливым, что им двоим приходится за всеми ухаживать, когда их горе, несомненно, самое глубокое.

«Нами гораздо лучше с такими вещами справляется», – призналась мне мать, пока мы наблюдали, как ее старшая сестра обменивается обычными любезностями с новыми посетителями. Это признание собственной стеснительности со стороны человека, которого я всегда считала образцом уравновешенности и авторитета, заставило меня почувствовать себя ближе к ней. Оно пролило свет на истину, в которую мне часто было трудно поверить: мать не всегда была олицетворением изящества, когда-то она обладала той же самой непокорностью сорванца и нетерпением по отношению к формальностям, за которые часто меня ругала. И время, проведенное вдали от Сеула, возможно, лишь еще больше отдалило ее от своих корней, традиций, которых я никогда не знала.

В последний день, одетая в черный ханбок и пару белых хлопчатобумажных перчаток, я возглавила процессию к крематорию. Холод был угнетающим. Воздух был резким, как будто мороз пронзал каждую пору моего лица, и от каждого ледяного порыва ветра слезились глаза.

В крематории мы ждали в прихожей, а затем столпились у стеклянного окна. Мужчина в хирургическом халате и хирургической маске стоял перед столом, куда по конвейеру доставлялись останки. Небольшая кучка серой пыли не представляла собой сплошной порошок, а больше напоминала щебень. Я видела кусочки кости, ее кости, и вдруг почувствовала, что теряю равновесие. Отец поймал меня, пока я падала. Мужчина в хирургической маске завернул ее в нечто, похожее на вощеную бумагу, аккуратно и бесстрастно загнув края вокруг пепла, как если бы это был бутерброд, а затем сунул его в урну.

После похорон Нами и мать отвезли меня в квартирку, где Ынми хранила свои вещи. На холодильнике крепились фотографии моя и Сон Ёна. Не имея собственных детей, она все оставила нам двоим. Мы с мамой рылись в ее шкатулке с драгоценностями. Я заметила простой серебряный кулончик в форме сердца на тонкой цепочке и спросила, могу ли оставить его себе. «Вообще-то, это я подарила его Ынми на день рождения, – ответила мама. – Как насчет того, что я оставлю этот кулон себе, а как только вернусь домой, куплю тебе новый, чтобы у нас были одинаковые. Когда мы их наденем, сможем думать о ней вместе».

Мы с отцом сели на автобус до аэропорта Инчхон, а мать осталась, чтобы запустить процесс оформления наследства Ынми. По дороге из города я обнаружила, что смотрю на Сеул как на чужака, сейчас он совершенно не напоминал идиллическую утопию моего детства. После ухода халмони и Ынми я почувствовала, что он принадлежит мне немного меньше.

После смерти Ынми мать сильно изменилась. Когда-то одержимый и заядлый коллекционер, теперь она нашла себе новые увлечения и проводила время с новыми людьми. Мать вместе с несколькими своими корейскими друзьями записалась в небольшую школу рисования и живописи. Раз в неделю она присылала мне фотографии своих работ в мессенджер Kakao. Поначалу они были очень плохими. Особенно комично выглядел карандашный набросок Джулии, на котором та напоминала толстую колбасу на ножках, но через несколько недель у нее стало получаться лучше. Я была в восторге от того, что мать наконец нашла способ себя выразить, изображая небольшие предметы из своей повседневной жизни, домашние безделушки, книжную закладку в виде кисточки, чайник; что она поглощена совершенствованием чего-то столь обманчиво простого, как светотень. На Рождество она нарисовала мне открытку с изображением бледно-желтых и лиловых цветов со стеблями цвета морской волны. «Это особенная открытка. Свою первую открытку я сделала для тебя», – написала она внутри.

Одной из последних просьб Ынми к матери была «начни посещать церковь», но мать ее так и не исполнила. Мама была единственной в семье, кто не исповедовал христианство. Она верила в некую высшую силу, но ей было тесно в рамках организованной религии, даже несмотря на то, что именно религия тесно объединяла большую часть корейской общины в Юджине. «Как можно верить в Бога, когда происходит нечто подобное?» – говорила она.

Ее самым большим выводом из смерти Ынми явилось то, что можно пройти процедуру химиотерапи двадцать четыре раза и все равно умереть. А она ни за что не хотела подвергать себя подобному испытанию. Когда матери впервые поставили диагноз, она обязалась пройти два курса лечения, а если они окажутся безуспешными, сказала она нам, она не будет продолжать. Если бы не мы с отцом, я не уверена, согласилась ли бы она на это вообще.

К концу июля у матери заканчивался второй курс химиотерапии. Побочные эффекты стали менее выраженными, и уже через две недели онколог должен был определить, уменьшился ли размер опухоли.

Мне пришло время вернуться на Восточное побережье. На первые полторы недели августа у моей группы был запланирован тур, последние концерты, которые мы пока планировали отыграть. После этого я собираю вещи, которые оставила в Филадельфии, и навсегда возвращаюсь в Орегон.

Мать заверила меня, что хочет, чтобы я уехала, но, когда она стояла на крыльце с Ке и махала рукой, пока мы с отцом уезжали в аэропорт, я видела, что она плачет. Часть меня хотела выскочить из машины и броситься к ней, как в романтическом фильме, но я знала, что это ничего не изменит. Теперь нам оставалось только надеяться и ждать. Все, что я могла, это сознавать в глубине души, что она рада, что я все-таки к ней вернулась.

В Филадельфии было душно. Воздух был настолько пропитан влагой, что, двигаясь, казалось, что плывешь. Для меня было шоком после трехмесячного уединения в лесу снова оказаться среди такого количества людей. Было заметно, что мои друзья понятия не имеют, что мне сказать. Они смотрели на меня так, будто обдумывали этот вопрос, но отговорили себя от всего, что придумали. Группе, с которой я тусовалась, на самом деле подобное было несвойственно. Мы выражали привязанность, копаясь в комплексах друг друга, и для большинства из нас это была неизведанная территория.

Через несколько недель Питер переходил на новую работу: преподавать философию в качестве адъюнкт-профессора[96] в небольшом колледже в пригороде. Я посоветовала ему отправить резюме еще до того, как мама заболела, но теперь он не решался дать свое согласие, поскольку это означало еще один сезон вдали друг от друга. Но я понимала, что это слишком важная возможность карьерного роста, чтобы ее упустить. Я предложила ему поработать хотя бы в течение семестра, а во время зимних каникул мы могли бы вновь вернуться к этому вопросу. В конце концов мы решили переехать в Портленд, когда моя мама выздоровеет. Мы могли бы найти там новую работу, и я бы навещала ее по выходным.

А пока Питер взял полторы недели отпуска в ресторане, чтобы играть на бас-гитаре в турне с Яном, Кевином и мной, поскольку Девен отправился на гастроли с другой группой в надежде стать «большим Джимми Фэллоном». Наше первое выступление состоялось в небольшом баре в Филадельфии, метко названном «Пожар», так как он находился по соседству с пожарной станцией. Оттуда мы направились на юг через Ричмонд и Атланту, чтобы дать несколько концертов во Флориде, а затем поехали на запад, в Бирмингем и Нэшвилл. Повсюду царила духота. Большинство мест, где мы выступали, представляли собой площадки для выступления самодеятельных коллективов без окон и кондиционеров. Каждый вечер наша одежда пропотевала насквозь, и часто дома, в которых мы ночевали, были настолько убогими, что казалось более гигиеничным избегать душа. В фургоне едко пахло немытым телом и несвежим пивом. Перед лицом жизни и смерти большая дорога, когда-то полная надежд и возможностей, незнакомцы, которых она приютила, такие творческие и щедрые, свет образа жизни – раньше такой чарующий, начали тускнеть.

Родители заверили меня, что дома я ничего не пропускаю. К маме возвращаются силы, и остается только ждать. И все же я испытывала чувство вины. Я корила себя, уверенная в том, что должна быть с ними в Орегоне, а не сидеть на заднем сиденье пятнадцатиместного «Форда» где-то за пределами Форт-Лодердейла и есть такитос[97] на заправке. Я смотрела на длинные участки шоссе I‑95 и сознавала, что в следующее свое турне отправлюсь очень нескоро.

После выступления в Нэшвилле мы тринадцать часов гнали прямиком в Филадельфию. На следующий день я собирала оставшиеся вещи, а Питер вернулся за стойку ресторана, наверстывая пропущенные во время гастролей смены. И тут мне позвонили.

«Тебе следует сесть», – сказал отец.

Я уселась на полу своей спальни между наполовину упакованными картонными коробками. И затаила дыхание.

«Это не сработало», – прохрипел он. Я слышала, как он на другом конце провода разрыдался, его дыхание было учащенным.

«Она не уменьшилось… совсем?» – спросила я.

У меня возникло ощущение, будто он просунул свою руку глубоко мне в горло и сжал мое сердце в кулаке. Я провела столько времени, сдерживая слезы, пытаясь стать глыбой стоического позитива, чтобы убедить себя в том, что впереди нас непременно ждет чудо исцеления. Неужели все было зря? Черные вены, клочья волос, ночи в больнице, страдания матери – зачем все это было?

«Когда нам сказали… Мы просто сидели в машине и смотрели друг на друга. Все, что мы могли сказать, это: ну вот и все».

Я понимала, что отец не был готов к тому, что моя мать откажется от лечения. У меня создалось впечатление, что он надеется, что такое решение меня возмутит и мы вдвоем объединим свои усилия и вдохновим ее продолжать. Но было трудно не заметить, что химиотерапия уже украла последние крохи достоинства матери и, что, если найдется что-то еще, лечение заберет и это. С тех пор как ей поставили диагноз, она доверяла нам принимать за нее многие решения, быть ее защитниками, умолять медсестер и врачей, от ее имени ставить под сомнение назначение лекарственных препаратов. Но благодаря Ынми я знала, что, если два курса химиотерапии не помогут матери избавиться от рака, она хотела бы прекратить лечение. Я чувствовала, что это ее решение мне необходимо уважать.

Мама забрала у отца телефон. Тихим, но решительным голосом она сказала мне, что хочет, чтобы мы все вместе съездили в Корею. Ее состояние выглядело стабильным, и, хотя врач отговаривал их от этого, казалось, что пришло время выбрать жизнь, а не смерть. Ей хотелось получить возможность попрощаться со своей страной и старшей сестрой.

«В Сеуле есть небольшие рынки, на которых ты еще не была, – сказала она. – Я никогда не водила тебя на рынок Кванчжан, где аджуммы уже много лет готовят биндэтток и разные виды чон».

Я закрыла глаза и позволила слезам свободно течь. Я попыталась представить нас снова вместе в Сеуле. И перед внутренним взором встала картина: тесто из маша, шипящее в жире, мясные котлеты и устрицы в яично-пшеничном кляре; мать, объясняющая все, что мне необходимо знать, пока еще не слишком поздно, и показывающая все места, которые, как мы всегда предполагали, у нас еще будет время увидеть.

«Затем, через неделю, Нами забронирует нам красивый отель на острове Чеджу. В сентябре там идеальная погода. Будет тепло, но не слишком влажно. Мы сможем вместе расслабиться и полюбоваться пляжем, а вы увидите рыбные рынки, где продаются самые разнообразные морепродукты».

Чеджу славился своими хэнё – женщинами-ныряльщицами, которые на протяжении поколений обучались задерживать дыхание без акваланга, добывая морские ушки, морские огурцы и другие подводные деликатесы.

«Может быть, я сниму все это на камеру. Я могу сделать документальный фильм или что-то в этом роде. О нашем времени там», – сказала я. Это был мой инстинкт – все документировать. Использовать что-то столь уязвимое, личное и трагическое в качестве творческого артефакта. Я осознала это, как только произнесла это вслух, и стала самой себе противна. Стыд расцвел и вытолкнул меня из той мечты, которую она нарисовала. И реальность вернулась со всей своей тошнотворной ясностью.

«Я просто… Омма, я просто не могу в это поверить…»

Я поджала колени к груди и громко рыдала, часто икая, лежа на деревянном полу спальни, чувствуя, будто все мое существо вот-вот откажется бороться. Впервые она меня не отругала. Возможно, потому, что она больше не могла прибегнуть к своей сакраментальной фразе. Потому что вот они, слезы, которые я так долго приберегала.

«Гвенчан-а, гвенчан-а, – сказала она. – Все в порядке, все хорошо». Такие знакомые корейские слова, нежное воркование, которое я слышала всю свою жизнь, гарантировавшее мне, что любая боль пройдет. Даже умирая, мать предлагала мне утешение, ее материнский инстинкт подавлял любой личный страх, который она могла испытывать, но искусно скрывала. Она была единственным человеком в мире, который мог мне сказать, что все каким-то образом наладится. Эпицентр бури, спокойный свидетель того, как она сметает все на своем пути.