Глава первая
Золушка после бала

 
Как много нас было! Любой нам был друг,
И шире не виделось круга.
Куда всё девалось? Как замкнут наш круг!
Как мы далеки друг от друга!
 

М. Яснов

Золушка изумлённо огляделась. В доме было тихо, только с верхнего этажа раздавался приглушённый закрытой дверью храп отца. Было удивительно, что всё стояло и висело на прежних местах, ровно в том же виде, в каком это было до её отъезда во Дворец. Когда же это было?..

Она посмотрела на деревянные часы над камином. Кукушка молча и таинственно пряталась за дверцей резного домика. Боже мой, прошло всего три с небольшим часа!.. А ощущение такое, что она прожила целую жизнь…

В голове всё ещё звучала великолепная музыка королевского оркестра, сквозь которую пробивался восхищённый шёпот рассматривающих её придворных, перед глазами стояло взволнованное лицо Принца, настойчиво засыпавшего её быстрыми многочисленными вопросами, от которых она, смеясь, уходила…

Золушка тяжело опустилась на колченогий скрипучий табурет, с лёгким стоном расправила затёкшие ступни. Хрустальные туфельки сильно натёрли ноги, не привыкшие к обуви с каблуками. Попробуйте повальсируйте часок в таких туфельках! А эта пробежка по лестнице вообще далась ей с невероятным трудом, хорошо ещё, что она не полетела кубарем, на потеху смотрящей ей вслед толпы, вот было бы славное завершение всей истории!

Если бы она не скинула одну туфельку, она бы наверняка сломала или по крайней мере уж точно подвернула бы ногу! Ей всё равно, что они там подумали, пусть бы сами попробовали стремглав побегать вниз по лестнице на хрустальных высоких каблучках!..

А всё-таки это было здорово! А главное – Принц, сам Принц, он ведь был совершенно искренен, когда жарко говорил ей о том, как он потрясён этой встречей, как он очарован ею!.. Она почти поверила ему.

Ещё бы не потрясён, разве там на ком-нибудь было подобное платье! Спасибо добрейшей крёстной! Настоящий тончайший лионский шёлк, расшитый китайским жемчугом, да вдобавок украсившие наряд толедские кружева и атласный воротничок из Вероны!.. Кто бы не устоял перед такой красотой!.. Видел бы он её сейчас…

Золушка обвела взглядом своё старенькое, залатанное в восьми местах платьице, горько усмехнулась. Интересно, что бы он запел, обнаружив свою Прекрасную Незнакомку в этаких лохмотьях?

На глазах невольно навернулись слёзы. Она резко и сердито смахнула их. Плакать нельзя! Она ведь знала условия игры, понимала, что это счастье быстро закончится, что это просто подарок на короткое время, она всё это прекрасно осознавала, была готова к этому обратному превращению, она же не дура, в конце концов, но просто почему-то сейчас было очень обидно.

Может, лучше было и не ездить никуда, тогда не было бы такого горького возвращения к этой проклятой жизни!.. Зачем весь этот маскарад, если всё равно ничего нельзя изменить, если ей навсегда суждено оставаться Золушкой!..

Нет, так нельзя думать! Ведь всё ж таки это было! И бал был, и Принц был, и она, как ни крутите, была настоящей Царицей на этом балу!.. Всё это было, и никто уже никогда не отнимет от неё эти воспоминания! В конце концов, миллионы бедных девушек могут только мечтать об этом, а у неё это всё произошло на самом деле! Грех жаловаться!..

За окном раздался стук копыт, донеслись резкие визгливые голоса. Подъезжала карета с возвращавшимися после бала сёстрами и мачехой.

Золушка глубоко вздохнула, встала, сунула ноги в деревянные сабо, опытным взглядом оглядела кухню, поскольку знала, что первым делом мачеха сунет свой нос сюда, чтобы непременно найти что-нибудь недомытое, по её мнению, или не доведённое до необходимого блеска. Так и есть: один горшок действительно недочищен!..

Золушка быстро засунула его в дальний угол буфета, заставила двумя кастрюлями, поправила передник и, постукивая башмачками, понуро пошла открывать дверь, в которую уже настойчиво и бесцеремонно стучали…

Виктор Борисович Гордин, кинорежиссёр, Заслуженный деятель искусств, призёр международных кинофестивалей, уныло бродил по собственной квартире, с необычайной остротой ощущая себя вернувшейся после бала Золушкой.

Ещё позавчера он был в центре внимания, раздавал автографы, давал интервью – короче, делал всё, что положено делать известному кинодеятелю, члену жюри престижного Сан-Себастьянского кинофестиваля. К тому же в рамках фестиваля была показана ретроспектива его фильмов, что было особенно приятно в связи с бурным темпераментом испанских зрителей, которые равно восторженно отреагировали и на любовные приключения Волика в обоих «Поисках любви», и на переживания Ленина в «Никто из близких», и даже на сердечные страдания юного Копушкина в его ранней, ставшей поистине культовой картине «Любовь второгодника».

За эти десять фестивальных дней Гордин выслушал неимоверное количество комплиментов, обзавёлся увесистой пачкой визитных карточек кинематографистов и журналистов со всех концов мира, побывал на бесчисленных вечеринках по разным поводам, причём всякий раз получал персональное, выполненное с отменным полиграфическим искусством приглашение. Мало того, он даже попал на корриду, о чём мечтал с детства, после того как прочёл роман Бласко Ибаньеса «Кровь и песок», и познакомился, даже, можно сказать, подружился с настоящим тореадором. Плюс ко всему этому он посмотрел хорошее кино и всласть налюбовался роскошными ландриновыми видами Сан-Себастьяна, в котором, казалось, навсегда поселилась изумительная открыточно-сувенирная погода.

Всё это было ужасно давно, позавчера, тогда же все и закончилось. Вчерашний день был уже совсем иным, типичным московским, встретил его холодным, злым осенним дождем, пустой квартирой и полнейшим, ставшим уже привычным за последнее десятилетие ощущением непонятности дальнейшей жизни.

Непонятно было всё – будет ли продолжена картина под условным пока названием «Поиски любви-3», съемки которой были начаты летом, а затем в самом разгаре остановлены в связи с неожиданным исчезновением инвестора, каковой обнаружился в Лондоне спустя две недели и не выказал при этом ни малейшего интереса вернуться обратно, что, впрочем, было вполне объяснимо, ибо в Москве ему предстояло предстать перед судом. Снято было много, примерно процентов семьдесят, но это ровным счётом ничего не означало и ни на что в нынешней ситуации не влияло.

Соответственно, было непонятно, чем, собственно, он теперь должен был заниматься, если срочно не свалится откуда-то новая инвестиция. В институте, где Гордин преподавал последние годы кинорежиссуру преимущественно ради скудной, хоть как-то поддерживавшей его зарплаты, он в связи с запуском появлялся не чаще одного раза в неделю, так что времени вдруг освободилось невероятное количество. Можно было, разумеется, использовать его для поисков нового инвестора, но совершенно непонятно было, куда, к кому надо обращаться за этими чертовыми деньгами, у кого валяться в ногах, через какие новые унижения проходить…

Еще несколько месяцев назад всё казалось уже настолько хорошо, стабильно, что они с Любой окончательно решились, залезли в сумасшедшие долги и купили эту квартиру в самом центре, куда Гордин наконец с облегчением вернулся после многолетней эмиграции на окраине.

И что теперь, спрашивается, делать с этими долгами, как отдавать?..

Уж он-то должен был знать, что стабильности в его жизни нет и быть не может… Но вот снова расслабился, поверил и в результате влип теперь по уши.

Короче, ничего нового, всё было обыкновенно, просто эта обыкновенность уже достала до печени, особенно сейчас, после этого подарка судьбы, неожиданного приглашения в жюри Сан-Себастьяна. Людям, которые искали его расположения и общения с ним там, на фестивале, даже в голову не могло бы прийти, что известный маститый режиссер у себя на родине фактически находится в перманентном положении юного дебютанта, не просто ищущего деньги на картину, а пытающегося тем самым ещё и обеспечить себе хоть какое-то мало-мальски сносное существование.

Примечательно, что всякий раз, уезжая, бурно проживая какое-то недолгое время вдали от дома, у него возникало полное впечатление, что и здесь тоже за этот период что-то происходит, возникает, пузырится, и как же разочарованно смотрел он, возвращаясь, на застывшую, как творожная масса, жизнь, в которой почти ничего не менялось, сколько бы он, Виктор Гордин, не отсутствовал в ней.

Как он понимал сейчас бедную Золушку!..

Гордин бесцельно слонялся по замершей квартире, безнадежно пытаясь составить хоть какой-то план действий. Было совершенно невозможно, как это уже не раз случалось, снова сесть Любе на шею, беспомощно смотреть, как она носится по свету, зарабатывая им всем на жизнь. Старый друг, волнистый попугайчик Вова, одинокий свидетель многолетних гординских метаний, насупившись, следил за перемещениями хозяина.

Гордин раздраженно повел плечами, с размаху плюхнулся в любимое просевшее кресло, жалобно отозвавшееся печальным скрипом. Люба, одержимая манией всё менять, неоднократно покушалась на это произведение мебельного искусства пятидесятых годов прошлого века ещё на старой, однокомнатной квартире, но он отстоял верного товарища и аккуратно перевез его сюда, в новые четырехкомнатные хоромы.

Вообще, признаться, если б не Любина энергия и абсолютная её вера в его, гординский, гений, скорей всего, он никакое кино бы уже не снимал. Когда они познакомились, он уныло прозябал на второстепенном телевидении, халтуря на всяческих дебильных передачах, да и то благодаря многолетним связям экс-вайф Людмилы.

Любу он встретил, будучи уже давно разведённым, во время своей поездки по стране с фильмом «Поиски любви», в которую отправила его сердобольная Ирэна Максимовна из Бюро пропаганды российского киноискусства. Один Бог знает, каким образом в маршрут этой поездки попало никому доселе не известное село Курица, находящееся в самой что ни на есть российской глубинке, заведующей клубом которого и оказалась непредсказуемым образом Любовь Сергеевна Рожкова, его Люба, искренняя любительница кино, знавшая наизусть все его картины…

Виктор невольно улыбнулся, вспомнив ту провинциальную заведующую, так раздражавшую его поначалу в этой её узкой чёрной юбке, белой блузке и ладных сапожках на крепких икрах. Разве мог он тогда представить себе, во что выльется их первый, проведённый вместе вечер в тесном заэкранном пространстве её кабинетика во время киносеанса «Поисков любви»… Вино, которое Люба охотно носила кувшинами, пилось легко, как компот, но действие при этом, однако, имело такое, что Гордин впервые в жизни вышел на сцену представлять фильм на следующем сеансе, в буквальном смысле еле держась на ногах…

Он, возможно, никогда бы больше не услышал и не увидел Любу, поскольку стыдился вспоминать об этом событии, если бы не её письмо, на которое он просто не мог не ответить в силу природной обязательности. Так, почти случайно, и завязалась их переписка, длившаяся больше года, ставшая для него насущной потребностью, важной частью его тогдашнего существования, без которой он уже себя просто не мыслил.

Это благодаря постоянной Любиной вере и поддержке он задумал и потом написал «Поиски любви-2» и в конце концов нашёл деньги и снял этот, теперь известный повсюду фильм, получивший «Серебряного медведя» на Берлинском кинофестивале.

И опять-таки, если бы не Люба, возможно, он так бы и прозябал в своём столичном одиночестве, довольствуясь этими странными, никак не соотносящимися со временем эпистолярными отношениями. Это она настойчиво пригласила его в конце концов приехать повидаться с ней в профсоюзный сочинский дом отдыха «Черноморка», путёвку в который она неожиданно получила ранней весной девяносто девятого года.

И Виктор, категорически отказавшийся поначалу, страшащийся всякой мысли о новой встрече с этой, жившей на другом краю света, виденной им лишь однажды провинциалкой, боявшийся безвозвратно повредить так долго и тщательно плетущуюся лёгкую золотистую паутину их переписки, всё же не выдержал, вдруг сорвался, полетел и только там, в «Черноморке», неожиданно понял, какое удивительное и ничем не заслуженное счастье вдруг упало к нему прямо в руки в лице этой миловидной молодой женщины с тёмно-зелёными глазами.

И, поняв это, он уже действовал без оглядки. К искреннему изумлению Юры Федорина, ближайшего своего друга и соавтора, Гордин в кратчайший срок женился и перевёз Любу вместе с её дочкой Настей к себе в Москву. Село Курица вместе со всеми его немногочисленными достопримечательностями, включающими в первую очередь Дом культуры, а также бывшего мужа Любы, Настиного отца, медленно, но верно спивающегося местного конюха Толяна, осталось в другой жизни, которая стремительно и безвозвратно удалялась от них.

Этому способствовал и тот факт, что Толян через полгода после их отъезда, ведомый какой-то пьяной обидой, официально отказался от отцовства, прислав пространное, написанное корявым почерком и заверенное у городского нотариуса заявление. Гордин с удовольствием удочерил Настю, прошёл через все бюрократические формальности, что оказалось далеко не так просто, но в конце концов всё произошло к общему удовольствию, и они зажили настоящей полноценной семьёй.

Они периодически спохватывались, строили планы съездить туда, в Курицу, навестить родные места, но планам этим никогда не суждено было осуществиться, так как что-то более важное и насущное вечно мешало их искреннему стремлению. Оказавшаяся чрезвычайно способной к рисованию Настя столь успешно училась в художественной школе, что её практически без экзаменов и преждевременно, ещё до окончания средней школы, в порядке исключения приняли на первый курс Суриковского института. Что же касается Любы, то она против ожидания довольно быстро сориентировалась в столичной жизни и уже спустя несколько месяцев после переезда открыла собственное туристическое агентство с романтическим названием «Дева», именованным по знаку Зодиака, под которым она родилась.

Поначалу Люба занималась этим одна с редкой Настиной помощью, но, благодаря её недюжинной энергии и неизменной лучезарной доброжелательности, дело успешно двигалось, число клиентов росло, и на сегодняшний день в «Деве» уже работал приличный штат сотрудников, а само агентство занимало небольшое, но вполне пристойное помещение в самом центре города. Единственным минусом этой бурной туристической деятельности было регулярное Любино отсутствие дома, поскольку ей приходилось бесконечно летать в командировки буквально по всему свету, организовывая постоянные туры и поездки, укрепляя уже наработанные связи и открывая новые возможности.

За три года из скромной кульпросветработницы, толком не видевшей в своей жизни ничего, кроме злополучной Курицы, Люба превратилась в уверенную в себе бизнесвумен, для которой такие таинственно звучащие названия, как Мальдивы, Багамы или Карибы, а также неведомые ранее словосочетания, типа «пятизвёздочный отель» или «всё включено», стали постоянными, легко произносимыми идиомами, не вызывавшими уже никакого трепета в её провинциальной душе.

Виктор постепенно привык к частым отлучкам жены, жили они с Настей в эти периоды дружно, так что особых проблем на этот счёт не возникало.

Просто вчера, обнаружив, что Настя уехала на несколько дней со своим курсом в Пушкинский заповедник, а Люба как раз накануне его возвращения вынуждена была срочно вылететь на Сейшелы, где возник какой-то неприятный инцидент с попавшими в полицию туристами, он искренно расстроился. Мало того что не с кем было поделиться фестивальными радостями, ему сейчас сильно не хватало, как правило, оптимистичного, но при этом вполне трезвого взгляда жены на всю эту историю с фильмом.

А ситуация на самом деле была серьёзной, и чем больше Гордин размышлял о ней, тем более драматической она ему рисовалась. «Поиски любви-3», или, как давно уже решил он назвать новую картину, «Нескончаемые поиски любви», лишь на треть финансировались государством, причём эта треть выдавалась лишь при условии наличия остальных денег. Если таковые не найдутся в самое ближайшее время, то ждать никто не будет, готовых проектов и режиссёров, жаждущих этих самых денег, вокруг полно, к тому же группа долго в простое быть не может, она неизбежно распадётся, актёры расползутся по другим фильмам, и картина, временно замороженная сейчас, несмотря на всю проделанную работу, в конце концов просто окончательно закроется, как это уже не раз случалось. Пойди потом, начни всё заново… Ведь целых два года ушло уже на эту картину.

Собственно, изначально Гордин задумывал совсем другой фильм, название которого – «Последний поэт» – давно уже, до всяких «Поисков любви», постоянно крутилось у него в голове. Он возвращался к этой идее после первых «Поисков», но так и не решился на неё тогда, затем опять всерьёз стал раздумывать о ней уже после «Поисков любви-2».

Притом он вряд ли мог бы объяснить, откуда вообще пошёл этот импульс, этот первый толчок, давший ход всему замыслу, но освободиться от него никак не мог. Однако же по-настоящему чёткого сюжета всё не было, история толком не выстраивалась, хотя периодически возникало название и всплывали в сознании отдельные кадры, а порой даже и целые сцены. В девяностых годах, когда разваливалась империя, и люди, озабоченные добыванием куска хлеба и собственным неясным будущим, всё больше отдалялись от поэзии, он думал об этом названии особенно часто.

Виделся ему почему-то Александр Блок, прячущий от морозного ветра семнадцатого года в жёсткий воротник солдатской шинели своё флорентийское лицо, греющий зябнущие руки у разложенных на площадях костров, удивлённо разглядывающий представителей самого передового класса и навсегда исчезающий в снежной пыли петроградских переулков.

Последний поэт.

Ничто не приходит само по себе. Может быть, кто-то произнёс вслух этот титул, горестно прошептал его у него над ухом, как бы утверждаясь в этом, когда, отрезанный от советской власти шаткими церковными дверями, молоденький Витя Гордин стоял среди других ленинградцев во время отпевания Анны Андреевны Ахматовой.

Когда гроб вынесли на улицу, тело Ахматовой окружила глубокая ленинградская осень, ржавчиной разъедающая падающие листья. Природа прощалась с последним великим поэтом ушедшей эпохи.

Что есть поэт, размышлял Гордин. В чём суть его? В особом ли состоянии души? В чрезмерной ли, отличной от других чувствительности к окружающему нас? В странном свойстве характера? В необычном складе ума?..

Что такое талант поэта? Дар ли это изящно выражать свои мысли? Или же данное от Бога умение ощущать нечто, неведомое остальным?..

Можно написать большую поэму, а можно не сочинить ни строчки, но прожить свою жизнь как поэму и быть поэтом.

Иногда это сочетается. В тех случаях, когда поэт не просто поэт, а гений. Кто из начинающих не мечтал об этой судьбе – поразить мир блистательными стихами и молодым, в ореоле славы, погибнуть на дуэли, сражаясь за честь красавицы жены?!

Гордин считал, что ему весьма повезло с собственной юностью. Она пришлась на начало шестидесятых годов, когда подъём интереса к поэзии в Ленинграде, где он жил в ту пору, был необычайно высок. Кафе поэтов открывались на каждом шагу, стихи читались, звучали везде и были неотъемлемой частью прожитого дня.

Совершенно невозможно было оставаться в стороне от этого. Мощная поэтическая волна подхватила всех, в ком зрело хоть малейшее зёрнышко литературного дара. И, взлетая на гребне этой волны, Виктор замирал от восторга, глядя на толпу, собирающуюся слушать стихи у подножия Александрийской колонны на Дворцовой площади. Они были очень разного возраста, эти люди, и читающие, и внимающие, но одной крови и одного племени.

«Да, впрочем, какое имеет значение возраст в поэзии?» – думал он, размашистым почерком набрасывая заметки для будущего сценария.

Ни малейшего.

Пример страстной дружбы – юный гений-дитя Артюр Рембо и великий стареющий Поль Верлен. Разрыв этой дружбы был самым большим ударом в жизни обоих. Ударом, от которого ни тот, ни другой поэт так и не оправились. После кончины Верлена Рембо вообще перестал писать, да и сам прожил немного.

Может, это и есть история о Последнем поэте?..

Неясный замысел этого фильма стал мучать Гордина с новой силой, когда он узнал о смерти Давида Самойлова. Ему доводилось встречаться с поэтом, он часто бывал на его выступлениях.

Самойлов был небольшого роста, лысоватый, близорукий. Не было в его облике ничего романтического, ничего общего ни с прихрамывающим Байроном, ни с хулиганствующим Есениным, ни с загадочным, аристократичным Гумилёвым. Но он был настоящим поэтом, высоким профессионалом, так же остро чувствующим несовершенство стиха, как музыкант слышит фальшивую ноту, взятую кем-то из оркестрантов.

Друзья звали его «Додик». Он писал исследование о русской рифме, отрывки из которого Гордин прочёл в журнале «Юность», и иронизировал надо всем вокруг, включая себя самого.

Его внимательный, прячущийся за толстыми очками взгляд бывал то лукав, то наивно-простодушен. Что-то ребяческое, как казалось Виктору, по-детски обаятельное проскальзывало порой в его интонациях и жестах.

Стихоплёты нуждаются во внимании, признании, аудитории, наконец. Поэты нуждаются только в одном – в чистом листе бумаги.

В разгаре своей славы Самойлов вдруг поступил более чем странно – купил домик в маленьком эстонском городке Пярну на берегу моря и уехал туда. Там он и жил, там писал свои стихи, переводил чужие.

Еврей Додик гулял по эстонскому берегу. Русский поэт Самойлов всматривался в холодную даль Балтийского моря и думал об удивительных зигзагах русской истории.

«Почему он уехал?» – пытался понять Гордин.

Далеко от своей привычной литературной среды, друзей, поклонников, редакций, издательств. Возможно, он старался скрыться, вырваться из паутины всеобщей лжи и фальши, всё более затягивающей тогда страну?..

И хотя она никак особо не коснулась его самого, кому, как не поэту, было ощущать её повсеместно распространяющийся едкий запах!..

Размышляя о фильме, Гордин пытался представить себе, что стало с домиком Самойлова там, в Эстонии, которая всячески старается освободиться от инородцев. Нужна ли ей память о русском поэте, может быть, последнем поэте рухнувшей империи?!

С годами зрение Самойлова всё более ухудшалось. Стёкла очков его становились всё толще, а слегка растерянный взгляд за ними казался всё более уходящим внутрь себя. Гордину представлялось – а впрочем, может, так оно и было, – что поэт видел что-то, недоступное остальным.

На премьере «Поисков любви-2» в Центральном доме литераторов Виктор вдруг наткнулся на такой же хорошо запомнившийся ему взгляд. Кто-то доброжелательно и несколько удивлённо рассматривал его из-за толстых очковых линз. Это был поэт Наум Коржавин, приехавший в Москву после долгих лет отсутствия. Вынужденный когда-то эмигрировать, он так толком и не прижился в Америке. Не стал там широко известным, не получил Нобелевской премии. Просто был и остался поэтом.

Гордин стоял в фойе, отвечал на вопросы окруживших его зрителей. Коржавин, сказав несколько добрых слов, распрощался.

Виктор через окно следил за его маленькой, неуклюжей фигуркой, исчезающей в толпе. Именно тогда с новой силой всплыло это не дающее ему покоя название – Последний поэт.

Он стал вновь набрасывать отдельные сцены, многое ему нравилось, хотя сомнения постоянно терзали его. Нужен ли был кому-нибудь этот фильм, кроме него самого? Пойдут ли на него зрители?..

Какое им дело до истории об одиноком поэте? Это же не знаменитый гангстер, не крупный мафиози, не маньяк-убийца… Поэт.

Поди разбери, чем он там занимается. То ли труд, то ли безделие. Со стороны кажется – дуракавалянье, а присмотришься, прислушаешься – и вздрогнешь вдруг, и почувствуешь, и заплачешь…

В конце концов после долгих совещаний с Федориным решено было эту идею отложить. Как говорится, до лучших времён. На пару лет по крайней мере. А там видно будет, глядишь, и ситуация изменится.

Тем более что и студия в лице гендиректора Речевского, вдохновлённого коммерческим успехом первых двух «Поисков», всячески подталкивала его к продолжению, обещала зелёную улицу. Кто же знал, что из этих обещаний выйдет…

А ведь как всё отлично складывалось… Просто на редкость быстро и гладко всё шло. Пожалуй, даже слишком быстро и гладко. Вот когда надо было бы озаботиться, подстраховаться, а не пребывать в дурацкой эйфории от себя, любимого…

Но ведь действительно сценарий написался на одном дыхании, и деньги нашлись моментально, разве можно было заподозрить, что что-то не так?!

Резко и противно зазвонил телефон.

Гордин подозрительно вслушался в звонок, раздумывая, стоит ли вообще снимать трубку. Ничего хорошего от этого источника связи он всё равно не ждал.

Но телефон трезвонил так настойчиво, что попугай Вова в конце концов сильно заволновался. Он суетливо захлопал крылышками и стал нервно прыгать с жердочки на жердочку.

Это было уже слишком. Виктору ничего не оставалось, как только выкарабкаться из кресла и подойти к аппарату.

– Алло! – осторожно произнёс он.

– Витя, ты?! – обрадованно загудел в трубке знакомый голос, принадлежавший директору киностудии Речевскому. – Вернулся, значит. Ты там жизнью наслаждаешься, а мы здесь, между прочим, за тебя вкалываем! В общем, хорошие новости. Прыгай, старик!.. Я тебе инвестора нашёл.

– Серьёзно? – загорелся Виктор. – И кто же это?

– Аптекарев. Знакома фамилия?

Ликование, которое охватило Гордина, несколько поугасло. Аптекарев, безусловно, был личностью широко известной, однако далеко не той, с которой бы ему хотелось тесно контактировать. Один из пивных королей, сколотивший миллионы в первые годы перестройки, Аптекарев в последнее время со свойственной ему настырностью устремился в большую политику, стал депутатом Госдумы, создал и возглавил ЛНП – Либеральную народную партию. Он без конца мелькал во всевозможных телевизионных программах, не стесняясь, принимал журналистов на своей роскошной подмосковной дворцовой вилле, огорошивал интервьюеров и телезрителей резкими, зачастую достаточно голословными обвинениями в адрес правительства.

– Ну, ты чего замолк? – поинтересовалась трубка. – Онемел, что ли, от радости?

– Он что, уже согласился? – сдержанно спросил Гордин.

– Почти. Материал хочет посмотреть. Его право. Но я его дожму, я тебе обещаю. Главное сейчас, чтобы ему материал понравился. Просмотр послезавтра, в три, в моём зале. Чтоб всё у тебя было готово!

– Хорошо, Володя, не волнуйся, я всё подготовлю в лучшем виде. А как ты на него вышел?

– Это отдельная история. Случайно получилось. Он видел твои вторые «Поиски любви», ему понравилось. В общем, потом расскажу, я сейчас тороплюсь, у меня заседание правления через пять минут.

– Ладно, я всё подготовлю. Спасибо тебе.

– Да чего там, дело-то общее. И потом, ты же знаешь, я за тебя болею. Ну, до встречи!

Гордин положил трубку и подмигнул Вове. Как, однако, всё быстро меняется в этой жизни. Собственно, в этом, видимо, и состоит её прелесть, в этих бесконечных американских горках, взлётах и падениях, в этой восхитительной непредсказуемости, заставляющей не расслабляться, быть в постоянном напряжении, всегдашней готовности к новым виткам этой странной, уходящей в неизвестность спирали под названием «судьба».

Аптекарев так Аптекарев, чего ему бояться. За материал он в общем-то спокоен. Всё, конечно, показывать не стоит, надо выбрать три-четыре более-менее смонтированные сцены, и достаточно. Всё равно инвестор ничего не поймёт. Материал надо уметь смотреть. Ещё не было дилетанта, который бы что-то понимал в материале.

К тому же, если Аптекареву понравились предыдущие «Поиски», есть опасность, что в этих он может сильно разочароваться. Здесь и романтики поменьше, и юмора, всё пожёстче. Да и снимает он сейчас совсем по-другому, достаточно необычно, преимущественно длинными планами, на сложном внутрикадровом монтаже, ну, и вообще, это принципиально новое другое кино, разве что тема несколько перекликается.

Если «Поиски любви-2» были фильмом ностальгическим, где он вместе с героем первых «Поисков любви», журналистом Воликом, вернулся в его, Волика, юность, в восьмидесятые, то новый фильм, завершающий трилогию, был задуман абсолютно современно, и герои в нём были совершенно новые. Волик, правда, по-прежнему был задействован в нём, но маячил где-то на втором плане, постольку-поскольку новый главный герой картины, студент журфака Саня, работал на практике в газете и набирался ума-разума под его, Воликовым, началом.

В определённом смысле Саня, по сути дела, и был Воликом, равно как и Санина подруга Марина подозрительно смахивала на воликовскую Алину. Был, впрочем, и ещё ряд совпадений.

Так, скажем, ближайший друг Сани, Тоша, точно так же работал в цирке, как и воликовский друг Петюня из «Поисков любви-2», причём был он ассистентом у этого самого Петюни, ставшим уже в этой картине полноценным дрессировщиком Петром Брандовским. Другое дело, что Петюня в прошлом фильме был в общем-то персонажем эпизодическим, а Тоша в новом – одним из главных, и хотя он, в отличие от Петюни, был близорук, носил очки, да и вообще отличался, связь, тем не менее, прослеживалась.

К тому же в одной из сцен «Поисков любви-2» мелькала воздушная гимнастка Тамара Басина, в общем-то проходной персонаж, но настолько полюбившийся Гордину, что в новой картине возникла Регина Ночева, которая, так же как и Тамара, была не просто гимнасткой, но к тому же ещё и бывшей женой клоуна. И Саня, к слову говоря, равно как и когда-то Волик с Тамарой, тоже знакомился с Региной за кулисами цирка, навещая работавшего там друга.

Юра Федорин, с которым Виктор снова после долгого перерыва вместе писал сценарий, активно воевал против всех этих реминисценций, совершенно не понимая и не разделяя гординского стремления к подобным парафразам. Для Гордина же эти уже использованные однажды мотивы были не просто дороги, он, напротив, считал их присутствие в новом, принципиально ином фильме необходимым для, как он выражался, «связи времён».

На самом же деле суть была не только в этом. В «Нескончаемых поисках» он пытался развить то, что только частично, некоторым осторожным намёком затрагивал в предыдущей картине, создавая на экране свой собственный, только весьма поверхностно напоминающий реальный, гординский мир, и оттого так держался за некоторых своих персонажей, этот мир изначально и постоянно населявших.

Что же касается Волика, то эта тема просто стала у них камнем преткновения, из-за которого они опять чуть не разошлись.

Федорин был категорически против его участия, справедливо считая, что никакой драматургической необходимости в присутствии Волика в новом фильме нет и это только запутывает зрителя. Они долго и устало спорили, но Гордин упёрся рогом, доказывая, что именно поэтому, дабы избежать упрёков в их сходности, оба героя и должны быть задействованы одновременно, и в конце концов Юра сдался, и любимый гординский персонаж, умышленно наделённый целым рядом свойственных самому Виктору качеств, остался и в этой картине.

Волик, равно как и исполнявший его роль актёр Николай Добрынин, не только осуществлял собой некую символическую преемственную связь между двумя фильмами, он являлся для Гордина своеобразным талисманом в нынешнем его проекте.

Глава вторая
Фильм «Нескончаемые поиски любви». Баскетболистка

 
Душа смиряет в теле смуты,
Бродя подобно пастуху,
А в наши лучшие минуты
Душа находится в паху.
 

И. Губерман

Волик, пряча усмешку, с интересом внимал непринужденно усевшемуся на край его редакционного стола Сане. Он с изначальной симпатией относился к этому светловолосому практиканту, чем-то ему неуловимо напоминавшему его самого лет этак пятнадцать тому назад.

– Короче, она встряхнула этой своей роскошной рыжей шевелюрой и пошла себе, представляете? – возбужденно рассказывал юноша.

– Представляешь, – поправил его Волик, – мы же договорились.

– Ну да, – обаятельно улыбнулся Саня, – извини, забыл. Ну так вот, она встала и пошла. Вот так.

Саня тут же вскочил и наглядно продемонстрировал Волику горделивую походку неведомой рыжей красавицы.

– А я, как мудила, так и остался сидеть. Два метра роста, понимаешь? Там, где, извини, у нее пизда, у меня нос, так что как я могу рядом идти?!

Волик не выдержал, расхохотался, живо представляя себе описываемую картину.

– Ничего смешного, – обиженно заметил Саня, усаживаясь обратно. – Чего делать, не знаю. Ни о чем думать не могу.

Волик посерьезнел, сочувственно шмыгнул носом.

– Как ее зовут? – профессионально поинтересовался он. – Откуда она?

– Вика, – оживился Саня. – Филфак, первый курс. Ну и само собой, баскетболистка. Ей сам бог велел с таким-то ростом. Короче, Волик, полный облом. Я уж не знаю, как это вышло, но развела она меня на все сто. Пропал я, короче, – с подкупающей искренностью заключил он.

Волику стало неподдельно жаль парня. Ведь и вправду не на шутку переживает, ещё не дай бог какие-нибудь глупости натворит. Он откинулся в удобном кожаном кресле, закурил.

– Знаешь что, – поразмыслив, сказал он, – я вот сейчас вспомнил, я когда-то фильм смотрел, французский. Франсуа Трюффо, по-моему. Назывался «Украденные поцелуи». Там у героя была примерно такая же проблема. И его друг ему посоветовал, ты, говорит, попробуй с ней общаться с крайне деловым видом, и всё получится. Ну, он попробовал, и всё там произошло. То есть это, конечно, с юмором было сделано, но знаешь, Саня, я думаю, тот парень, советчик, был недалёк от истины. Ты не забывай одну вещь, эта твоя Вика наверняка мучается от диких комплексов…

Внимательно слушавший его Саня недоверчиво прищурился.

– Уверяю тебя, – кивнул Волик, – ты уж мне поверь, я в этом кое-что понимаю. Думаешь, много у неё ухажеров? Она из-за своего роста небось и на улицу боится высунуться. И в баскетбол пошла, потому что это единственное место, где она себя нормально чувствует, среди своих, понимаешь? Ты, когда её там увидел, в этой столовке, она с кем сидела?

– Одна! – обрадовался Саня.

– Ну вот видишь! Я уверен, что большую часть времени она одна и проводит. Так что не тушуйся. Действуй уверенно и, как французы нам подсказывают, деловито. Успех тебе обеспечен. Она из-за одной благодарности к тебе на шею бросится. Ты же ее от комплексов избавишь!..

Саня уже давно опять стоял на ногах, с широко открытыми глазами, ловя каждое его слово.

– Знаешь что, – серьезно сказал он, – я тебе верю. Правда. Ты для меня авторитет. Спасибо.

– Не за что, – улыбнулся Волик. – Всегда, пожалуйста. Обращайтесь, если что…

Он хотел сказать еще что-то, не менее остроумное, но Сани уже и след простыл.

Волик задумчиво выпустил кольцо дыма, вздохнул и вернулся было к своему рутинному репортажу, как вдруг Саня возник снова.

– Забыл тебе рассказать, – сияя, сообщил он, – мой одноклассник Тошка пошел в цирк работать, он сейчас там ассистент дрессировщика Петра Брандовского.

– Так это ж Петюня! – поразился Волик. – Мой ближайший друг!

– То-то и оно! – рассмеялся Саня. – Я же помню, ты про него рассказывал. Тошка, когда мне сказал, я даже прибалдел. Вот уж воистину причудливо тасуется колода!…

– Да, мир тесен… – глубокомысленно начал было произносить Волик, но вновь опоздал: Саня уже опять испарился, и на сей раз окончательно.

Вика сидела в открытом уличном кафе, далеко выставив из-под столика длинные стройные ноги. Она маленькими глоточками пила эспрессо, время от времени бросая взгляд на обвивавшие левое запястье часики. Маленькая стрелка стояла на шести, большая быстро подходила к двенадцати. И как только это произошло, почти мгновенно перед ней возник Саня.

Вика лениво подняла на него свои удивлённые, обрамлённые рыжими ресницами глаза. Саня выглядел совсем иначе, чем в прошлый раз. На нем были тщательно выглаженные брюки, черный кожаный пиджак, галстук, в руке он держал дипломат, и вид при этом имел крайне озабоченный.

Вика хотела спросить его об этой разительной перемене, но не успела, Саня заговорил сам, причем быстро, энергично, не давая ей вставить ни слова. Она рассеянно слушала. Из этой речи было единственно понятно, что сейчас надо было быстро допить кофе и куда-то с ним, Саней, идти.

Вика, поначалу намеревавшаяся было упираться, возражать, задавать вопросы, неожиданно для самой себя ослабла, закивала рыжей головой и, повинуясь этому потоку завораживающей энергии, внутри которого она вдруг оказалась, отодвинула чашечку, выросла из-за стола и пошла рядом с ним в неизвестном направлении. Вика быстро переступала своими длинными ногами и с недоумением ловила себя на том, что ей чуть ли не впервые за все её восемнадцать лет совершенно не мешало, что она поглядывает на этого озабоченного, что-то крайне серьезно объясняющего ей молодого мужчину сверху вниз.

Утром следующего дня они сидели за завтраком на маленькой Саниной кухне.

Вика не отрывала от него сияющих глаз. Она уже давно опаздывала в университет, но не было сил разрушить резким вставанием ту удивительную блаженную истому, в которой она пребывала со вчерашнего вечера, с того самого момента, когда всё вдруг столь неожиданно завертелось и понеслось куда-то… На мороз пошло, по Саниному выражению, почему-то насмешившему ее до невозможности.

Саня подлил молока в кофе, искоса поглядывая на рыжекудрую, сидящую визави девушку. Он и сам не мог поверить, что всё это и вправду произошло с ними, причем с такой невероятной стремительностью, от которой они оба всё ещё никак не могли опомниться. Единственное, что выручало, это верно взятый вчера деловой тон, который он всё время боялся не выдержать и потому злоупотреблял им чрезмерно.

Впрочем, Вика ничего этого не замечала. Она вообще находилась далеко отсюда, в счастливом, лениво обтекающем её покое, откуда можно было молчаливо любоваться Саней, его замечательным мужским лицом, его порывистыми мужскими движениями, звуками его чуть хрипловатого мужского голоса, сурово произносящего какие-то обращенные к ней слова.

Вика заставила себя прислушаться, осознать смысл этих грубоватых мужских фраз.

– Короче, сделаем так, – говорил Саня, – сейчас допьем кофе и по делам. То есть ты в университет, а я должен в редакцию заскочить. У меня там срочный материал, в следующий номер идет, я тебе вчера говорил, помнишь?

Вика радостно закивала, хотя на самом деле помнила она совсем другое… его руки, его губы – вот что она помнила.

– А часов в пять можем встретиться у Ломоносова, – продолжал Саня. – Я предлагаю следующее…

Неожиданно он осёкся, нахмурился, оглянулся, на лице его появилось озабоченное выражение.

Вика повернула голову вслед за ним. Теперь услышала и она – в дверном замке поворачивался ключ. Входная дверь открывалась.

– Ёшкин кот! Предки вернулись! – обреченно прошептал Саня. – Должны были только к вечеру нарисоваться…

Дверь хлопнула, раздались голоса, шаги. На кухне возникли родители – маленькая розовощёкая мама и лысоватый, такого же небольшого росточка папа.

– Привет! А у нас гостья, – слегка зафальшивил Саня. – Вот познакомьтесь, это Вика. Это мои родители. Завтракать будете?

– Кофейку, пожалуй, попьем, – вышел из неловкого положения папа.

Все несколько церемонно расселись вокруг раскладного кухонного столика.

– Вы что же, вместе учитесь? – любезно спросила мама у Вики.

– Практически, – ответил Саня прежде, чем Вика успела открыть рот. – Мы на параллельных курсах, но очень много общих предметов. Так что очень удобно вместе к экзаменам готовиться, проверять друг друга.

– Конечно, – с энтузиазмом одобрила мама, – вдвоём всегда проще. Мы тоже всегда так делали…

Саня исхитрился нажать Вике на ногу. Девушка приняла сигнал, вскинула рыжие ресницы.

– Мне к сожалению пора, я на лекцию опаздываю, – произнесла она своим мелодичным голосом. – Очень приятно было познакомиться.

– И нам тоже, – заулыбалась мама, – приходите, Викочка, будем всегда рады…

Мама не договорила, голова её запрокинулась высоко наверх.

Вика встала.

Тело её, ещё не отошедшее от этой невероятной ночи, увенчанное рыжей короной пышных волос, неожиданно распрямилось и колонно вознеслось над кухонным столом, на какое-то мгновение полностью перекрыв падающий из окна свет.

– Спасибо за приглашение! – раздался сверху звучный Викин голос. – До свидания!

И, аккуратно нагнувшись, чтобы не задеть висящую на уровне ее лица люстру, Вика на удивление легко для её роста скользнула мимо онемевших родителей и исчезла в дверном проеме.

Саня бросился её провожать, задевая за кухонные табуретки в обрушившейся тишине.

Вернувшись, он обнаружил маму с папой всё в той же, напоминающей немую гоголевскую сцену позиции. Оба сидели с отвисшими челюстями, вперив изумленные взгляды в тёмную пустоту дверного проема, словно ожидая, что там сейчас вновь материализуется так внезапно поразившее их видение.

Глава третья
Обсуждение

 
Старик, держи рассудок ясным,
Смотря житейское кино:
Дерьмо бывает первоклассным,
Но это всё-таки говно.
 

И. Губерман

В просмотровом директорском зале зажёгся свет. Всего несколько человек комфортно расположилось в новеньких, покрытых бордовым плюшем креслах. Один ряд, подальше от экрана, занимали студийные – сам директор, Гордин, постоянный гординский оператор Игорь Стрельцов, соавтор по сценарию Юра Федорин, а также исполнительный продюсер, то бишь, по-старому, директор картины, маленький кругленький Марк Рыскин.

Впереди, через ряд от них, сидел инвестор – Сергей Иванович Аптекарев, крупный мужчина лет сорока. По левую руку от него развалился здоровый детина по имени Гурам, представленный инвестором в качестве его имиджмейкера, хотя, с точки зрения Гордина, он куда больше смахивал на телохранителя. По правую – восседала Ирина, высокая крашеная блондинка несколько вульгарного вида, заявленная Аптекаревым как консультант по культуре.

– Ну, что скажете, Сергей Иванович? – начал Речевский. – Какие соображения?

Инвестор осклабился.

– Вообще-то занятно, – хохотнул он. – Где это вы такую дылду нашли?..

Поскольку вопрос не был адресован к нему лично, Гордин не счёл нужным отвечать.

Возникла небольшая пауза.

Речевский выразительно посмотрел на Рыскина, и тот тут же, как будто только и ждал этого взгляда, радостно подался вперёд всем телом.

– Она на самом деле баскетболистка, – энергично начал излагать Марк, – из нашей олимпийской команды, очень способная девушка, на лету всё хватала. Виктор Борисович с ней в принципе недолго работал, если, скажем, сравнить…

– Да, здоровая тёлка, – прервал его словоизлияния инвестор. – Но чего-то в конце, по-моему, вы малость переборщили. Чего это они так на неё вылупились?

Виктор, задетый тоном Аптекарева, снова промолчал, делая вид, что вопрос к нему не относится. На этот раз выкручиваться пришлось самому Речевскому.

– Ну, это же материал, Сергей Иванович, – благодушно забасил он. – Всё подсократится, подмонтируется, будет нормально, поверьте. Ну, а в принципе вы что скажете?

– В принципе? – озаботился инвестор. – В принципе ничего, неплохо. Ты как считаешь, Ира?

– Мне кажется, довольно любопытно, – томно начала консультант по культуре. – Я вот только не поняла…

Что именно она не поняла, так и осталось неизвестным, поскольку Аптекарев ничтоже сумняшеся тут же перебил и её.

– А чего не показали, как они трахаются? – спросил он и с коротким ржанием добавил: – Народ это любит!

Гордина внутренне передёрнуло. Ему безумно захотелось послать депутата Госдумы как можно дальше. Речевский, быстро взглянув на него, тут же всё понял и мгновенно принял огонь на себя.

– Эта сцена у нас снята, Сергей Иванович, – пояснил он. – Просто Виктор Борисович ещё далеко не весь материал смонтировал. Так что всё будет в порядке в этом плане. Гордин – режиссер опытный, коммерческий…

Инвестор, однако, уже явно потерял интерес к теме и откровенно широко зевнул.

– А Нонна Поглазова здесь будет сниматься? – поинтересовался он, покончив с зевком.

Виктор поморщился.

Вопрос был крайне болезненный. Нонна Поглазова, в то время ещё студентка ВГИКа, сыграла главную роль в его первых «Поисках любви» в девяносто первом году. Во время съёмок у них случился бурный скоропалительный роман, в результате которого Гордин в конце концов развёлся со своей тогдашней женой Людмилой. Роман этот, однако, неожиданно оборвался, так как Нонна Поглазова уехала в Америку, в Голливуд.

Появилась она в Москве столь же внезапно, сколь и уехала, спустя почти восемь лет, причём привезла с собой американского продюсера, который должен был финансировать фильм о Екатерине Великой с ней, Нонной Поглазовой, в главной роли. Гордину, пребывавшему в тот момент в отчаянной депрессии в связи с затянувшейся безработицей, она предложила снимать фильм, и он было загорелся, подхватился, начал работать, но вскоре понял, что влип во что-то совершенно непотребное, сценарий никуда не годился, ничего, кроме эротических сцен, там не было, к тому же попутно выяснилось, что Нонна Поглазова, выдававшая себя за новоявленную американскую кинозвезду, на самом деле в основном специализировалась на порно.

В общем, всё кончилось большим скандалом, он отказался от картины, вновь было возобновившиеся отношения с Нонной Поглазовой прервались на этот раз бесповоротно.

Фильм о Екатерине Великой по той или иной причине так и не состоялся, что же касается самой Нонны Поглазовой, то она снова сгинула на какое-то продолжительное время и сравнительно недавно объявилась опять, на этот раз весьма активно и массированно, вела какую-то передачу на телевидении, снялась в двух модных картинах и теперь постоянно мелькала то в одной телепрограмме, то в другой, выглядела при этом роскошно, декольте носила запредельное и, несмотря на уже далеко не юный возраст, настойчиво претендовала на звание секс-символа страны.

– Так как же? – повторил Аптекарев, на этот раз обращаясь непосредственно к Виктору. – Она ведь, кажется, у вас начинала? Я недавно её интервью слышал…

Снова выручил чудесный Речевский.

– С этим проблем нет, Сергей Иванович! – развел он руками. – Нонну Поглазову мы хорошо знаем, она нам никогда не откажет. Собственно, Виктор Борисыч её сам и открыл когда-то. Так сказать, крёстный отец. Так что если надо, значит, будет сниматься, правда, Виктор Борисович?

Гордин хмыкнул что-то неопределённое, из чего можно было сделать вывод, что в жизни бывают всякие непредсказуемые нелепости, в том числе и такие, как Нонна Поглазова.

– Ну что, хотите, продолжим просмотр? – обратился Речевский к инвестору. – У нас есть ещё несколько готовых сцен. Можем показать.

Тот посмотрел на часы с крупными бриллиантами по всему циферблату и решительно покачал головой:

– Давайте в другой разок, я уже сейчас не успеваю, должен через сорок минут быть в Думе. Давайте на следующей неделе продолжим. Давайте вы мне позвоните в понедельник, мы договоримся.

С этими словами депутат встал и, распрощавшись, вышел из зала. Вслед за ним молча продефилировали имиджмейкер и консультант по культуре.

– Ты бы, Витя, мог бы быть чуть дипломатичней, что ли? – произнёс Речевский, когда они остались одни.

– Я постараюсь, – искренно пообещал Гордин. – Честное слово, Володя.

Директор внимательно посмотрел на него, затем отчего-то глубоко вздохнул, безнадёжно махнул рукой и поспешил вслед за инвестором.

Виктор спустился в вестибюль за плащом, но тут же остановился, заинтересовавшись презанятной сценой.

Почти одновременно с ним, очевидно, задержавшись в директорском кабинете, в вестибюль вышел Аптекарев со своей свитой. Вечно толкавшиеся там фотографы и тележурналисты, караулившие возвращающихся со съёмок звёзд, тут же нацелили на него свои камеры.

Аптекарев, уверенно направлявшийся к выходу, уже одетый в шикарное, перепоясанное мягким кушаком светло-бежевое пальто, завидя папарацци, а также прочих любезных его сердцу представителей СМИ, моментально поменял направление движения, подошёл к гардеробу и лучезарно улыбнулся обретавшимся за стойкой трём стареньким гардеробщицам.

– Как живёте, девоньки? – несколько развязно вопросил он. Старушки, завидев знакомое лицо и маячившие за ним телекамеры, смущённо переглянулись.

– Да живём божьей милостью, – наконец ответила одна, побойчее.

Аптекарев осклабился ещё больше.

– Я вам, дорогие мои, малость помогу! – объявил он и извлёк из-за пазухи туго набитый бумажник.

Вынув оттуда пачку сотенных, депутат отсчитал каждой по пять купюр.

– Берите, берите, не стесняйтесь! – хохотнул он. – Помните Аптекарева, девоньки!

– Дай тебе Бог здоровья, голубчик! – хором отвечали ошарашенные старушки, быстро пряча деньги.

Щедрый даритель сделал рукой красноречивый жест, означавший, что, мол, благодарить его не надо, не за что, развернулся и гордо пронёс свой медальный профиль мимо телекамер, ухитрившись ни разу не взглянуть ни в одну из них.

– Профессионал! – ехидно заметил ему вслед подошедший Федорин.

– Показушник хренов! – пробурчал в ответ Гордин. – Пошёл он!.. Ладно, Юрок, извини, я тороплюсь, давай вечерком перезвонимся.

– А ты куда это? – как бы невзначай поинтересовался соавтор.

– Я тебе разве не говорил, – удивился Виктор, – в аэропорт, Алла прилетает. Удрала наконец от своего араба. Возвращается. Вместе с Борькой. Насовсем, представляешь?

Алла была единственной дочерью Виктора и Людмилы. Около пяти лет назад, будучи в турпоездке по Египту, она неожиданно влюбилась в гида, возившего туристов на собственном автобусе, вышла за него замуж, родила ребёнка и осталась жить где-то в окрестностях Каира, к полному ужасу Людмилы, периодически выплескивающей этот ужас на Гордина.

Два дня назад Алла неожиданно позвонила и, торопясь, сообщила, что с замужеством её навсегда покончено и она срочно вылетает домой.

– Слушай, Вить, – несколько застенчиво, что было ему совсем не свойственно, произнёс Федорин. – А давай я с тобой поеду. Можно? По дороге обо всём и поболтаем. А то всё ж таки давно не виделись…

Гордин недоумённо взглянул на друга. Юрка был далёк от сантиментов, вечно нёсся куда-то, всегда опаздывал, делал пять халтур одновременно, поэтому предложение это прозвучало весьма необычно.

Виктор пожал плечами.

– Ты на машине? – спросил он.

– Нет, – обрадовался Федорин. – Как раз вчера отдал в ремонт.

– Ну что ж, поехали! – согласился Виктор.

– Махни рукой! – посоветовал Юра.

Глава четвёртая
В Москву

 
Ох, как худо жить Марусе
В городе Тарусе.
Петухи одни да гуси,
Господи Иисусе!
 

Н. Заболоцкий

Олеся открыла глаза и с жадным любопытством посмотрела вниз, в иллюминатор. Москва, долгожданная манящая фантастическая Москва, стремительно приближалась.

Она с облегчением вздохнула. Томительная постоянная ненависть, измучившая её за все эти годы, да что там говорить, за добрых два десятка лет, наконец-то отступила, ушла куда-то вглубь и теперь, надо полагать, вообще вскоре исчезнет.

Олеся, нервничая, достала косметичку, пудреницу, срочно занялась макияжем. Не хватало ещё, чтобы Валерий увидел её заспанное отёкшее лицо. Это после трёхмесячной-то разлуки!..

С Валерием Олеся познакомилась случайно, когда отдыхала на Иссык-Куле ещё пару лет назад. Какое-то время они скупо переписывались, вернее, обменивались открытками, а в этом году так удачно получилось, что он приехал в Тараз в долгосрочную командировку и, конечно, тут же разыскал её. Спустя два дня после этого события Олеся собрала вещи и решительно, несмотря на протесты матери и негодование бабушки, перебралась к нему на съёмную квартиру.

Они прожили вместе почти полгода. Выйти за него замуж он ей ни разу не предложил, но Олеся и так была счастлива. Работала она теперь в два раза меньше, поскольку Валерий взял на себя все её расходы, и вообще, с её точки зрения, жили они расчудесно, смотрели бесконечное количество фильмов на видео, энергично и подолгу занимались сексом, гордо прогуливались по центру.

Она очень изменилась за это время. От запуганной, стыдящейся собственной тени девушки, которая почти два года после изнасилования боялась высунуться на улицу, не осталось и следа. Напялив на себя самые модные тряпки, какие только можно было достать в городе, она шествовала по бульвару, как манекенщица по подиуму, – вызывающе выпрямив спину и приподняв подбородок.

От этих регулярных выходов в местный свет каждый получал свои дивиденды: Олеся наслаждалась завистливыми взглядами бывших одноклассниц и ревнивыми – одноклассников, а Валерию явно импонировала их обращавшая на себя внимание разница в возрасте: ему было почти сорок, притом выглядел он несколько старше, а Олесе недавно исполнилось двадцать два, но была она миниатюрная, тоненькая, и больше семнадцати ей никто не давал.

При этом Олесю почти никогда не оставляло ощущение, что эта жизнь, которую она ведёт, так или иначе явление временное. Она была уверена про себя, что не должна здесь жить, что не для того отпущена ей радость бытия, чтобы она осуществляла это самое бытие в унылом местечке под названием Тараз.

Когда-то, тысячелетия назад, здесь проходил знаменитый Шёлковый путь, бурлила красочная загадочная жизнь, теперь же решительно ничего не напоминало о былой славе городка. Однообразные бездарные постройки советских времён – вот всё, что окружало Олесю с момента её рождения.

Мама, школьная учительница, фанатично преданная русской литературе, назвала её в честь купринской героини, и Олеся, подспудно испытывая почти что родственную симпатию к своей литературной тёзке, так же как и она, остро переживала своё одиночество в этом, нелюбимом ею мире.

Она знала наизусть каждый звук в округе и мучалась от набившей оскомину монотонной палитры этих звуков. Нельзя сказать, что она ненавидела свой город, по своему она даже любила его. Но она от души ненавидела своё сильно затянувшееся пребывание в этом городе. По большому счёту всё это время она вовсе не жила, она просто ждала и терпела. Поэтому Валерий подвернулся ей как нельзя более вовремя. Она давным-давно созрела для него.

Олеся мечтала родить ему ребёнка, но он по разным и вроде бы весомым причинам отказывался, логично доказывал ей безусловную неразумность этой затеи, она слушала, соглашалась, иногда немножко плакала, но быстро утешалась – то ли в силу жизнерадостного, открытого характера, то ли просто в силу прущей из всех пор легкомысленной своей молодости.

Полгода, однако, пролетели быстро, и Валерий вернулся в Москву, где проживал вдвоём с мамой в неведомом районе Строгино. Перед отъездом он подолгу не вылезал из постели, рассуждал об отношениях между полами, обещал Олесе вызвать её к себе, как только подробно переговорит с мамой на эту тему.

Она всё ждала, шла неделя за неделей, Валерий в редких телефонных разговорах объяснял, что ещё не время, отпуск, ремонт, командировка, болезнь и прочее, она расстраивалась, переживала, опять горько плакала, но всё ждала – и вот наконец счастливо дождалась, что-то там созрело, поменялось, он её позвал, она тут же сорвалась, помчалась, купила билет на давно сэкономленные и тщательно запрятанные деньги, объявила матери, что всё решилось, она выходит замуж, и теперь летела, сладко и томительно предвкушая новую, с каждой секундой всё более укрупняющуюся, несущуюся снизу навстречу ей жизнь.

Глава пятая
Аэропорт

 
Присно, вчера и ныне
по склону движемся мы.
Смерть – это только равнины.
Жизнь – холмы, холмы.
 

И. Бродский

Гордин с удовольствием вёл свой, трёхлетней давности «Форд-Таурус», купленный в прошлом году. Наконец-то после пятидесяти пяти лет жизни он впервые ездил на хорошей машине и наслаждался этим необычайно. Правда, с её приобретением возник целый ряд новых, ранее не волновавших его проблем. Тут же замаячила угроза возможного угона, грабежа и, соответственно, возникла необходимость, помимо страховки, обзавестись для большей безопасности гаражом, который нужно было не просто купить и перевезти, а ещё найти для него подходящее место, что было отнюдь не легко в центре города, получить на это место в соответствующих инстанциях соответствующее разрешение и тому подобное.

И опять-таки Люба с её счастливой энергией избавляла его от большинства этих бесконечных и почти неразрешимых, как ему представлялось, для обычного смертного задач. И как-то сам собой и гараж находился, и место для него было удачное, и требуемая документация возникала в специально заведённой по этому случаю кожаной зелёной папке.

Хорошо бы Люба уже вернулась!

Не вовремя она застряла на этих чёртовых Сейшелах, что-то там новое раскручивает! Некому даже рассказать об этом треклятом Аптекареве, вылить накопившееся раздражение.

За отсутствием жены Гордин вначале выплеснул всю свою ненависть к толстосуму на бедного Юру, а потом тут же без перехода перескочил на их фильм. Он понял, что остановка картины в определённом смысле даже играет им на руку, так как возникла редкая возможность заново всё осмыслить, и, в частности, сегодня, во время просмотра, ему пришла в голову идея, что можно улучшить, к счастью, ещё не отснятый финал. Для этого надо внести некоторые изменения в ряд сцен, а одну сцену – объяснения Сани с его одноклассницей Мариной, влюблённой в него с детских лет, – переписать полностью.

Гордин с пылом-жаром выкладывал соавтору свои соображения, совершенно не замечая того, что тот всю дорогу отмалчивался, явно пытаясь перевести разговор на другую тему. Было очевидно, что никакого энтузиазма идея переработки финала у Федорина не вызывала.

Только перед самым аэропортом Юра наконец решился прервать друга.

– Слушай, Вить, – медленно протирая очки, начал он. – Давай про картину попозже поговорим. Я хочу, чтобы ты меня сейчас выслушал. Помнишь, я три года назад был на фестивале в Каире?

– Ну, помню, – недовольно протянул Виктор.

– И я тогда по твоей просьбе позвонил Алле и встретился с ней, подарки ей от вас с Людмилой передавал…

– Я знаю, и что же?

Виктор оторвался от дороги и недоумённо покосился на Федорина.

– В общем, она была очень несчастна, отношения с мужем были ужасные, она совершенно не понимала, как жить, чем жить. Короче, я почти весь фестиваль тогда провёл с Аллой.

– В каком смысле? – насторожился Гордин.

Разговор начал недвусмысленно походить на исповедь, и ему это определённо не нравилось. Только было начавшая вновь выравниваться жизнь опять начинала подозрительно напоминать американские горки.

– В самом прямом, – отчаянно сказал Юра. – Каждую свободную минуту, как только она могла вырваться из дома, мы были вместе. Я был для неё такой отдушиной, понимаешь?..

– И что же ты с ней делал в роли отдушины? – не выдержал Виктор.

– Витя, пойми правильно. В конце концов, она взрослая женщина…

– Слушай, не тяни, а?! Что ты мне голову морочишь! Подожди!..

Они подъехали к аэропорту. Гордин открыл окно, заплатил за въезд, молча запарковал машину, выключил мотор и только тогда резко повернулся:

– Говори прямо, что там у вас произошло?

Юра наконец-то завершил безмолвную процедуру тщательного протирания очков, водрузил их обратно на свой мясистый нос и в свою очередь развернулся к Виктору. Глаза его сквозь очковые стёкла были огромными и серьёзными.

– Ничего особенного, – прокашлявшись, сказал он. – Я же Алку знаю с детства, можно сказать, вместе с тобой её растил, наблюдал. А тут вдруг взрослая замужняя женщина. И несчастная к тому же. И… В общем, я вернулся в Москву, тогда и позвонил ей. Вернее, она сначала позвонила. Впрочем, сейчас это уже не имеет никакого значения. Короче, я через два месяца купил тур в Египет и опять полетел к ней…

– Так… – зачем-то сказал Виктор. – Ну и…

– Ну и опять мы были вместе. Я к ней за эти три года восемь раз летал…

Наступила нехорошая пауза.

Ни тот ни другой не очень понимали, что теперь следует говорить или делать. Оба внимательно следили за невесть как залетевшей в салон мухой, с противным жужжанием перепархивавшей с руля на лобовое стекло и обратно.

– Хорош друг… – в конце концов горько произнёс Гордин, пытаясь осознать обрушившуюся на него новость. – Вот, значит, на что ты все деньги тратил! – И он метким ударом кровожадно уничтожил надоевшую донельзя муху. – А я-то всё диву давался, куда они у тебя улетают, сколько ни зарабатываешь, а всё денег нет…

Он с отвращением счистил останки мухи с ладони правой руки.

– И всё это время ты, скотина, молчал!..

– Я ей слово дал, – заволновался Федорин. – Она умоляла тебе ничего не говорить. Она боялась, что ты неадекватно будешь реагировать. Что ты всё испортишь, разрушишь… У нас всё очень серьёзно, пойми…

– Юра, тебе сколько лет? – прервал его Виктор. – Она же ещё девочка совсем…

Федорин отвернулся. Стало неожиданно тихо.

– Это ты так думаешь, – наконец глухо произнёс он.

Олеся протянула свой казахский паспорт, инстинктивно вытянулась под подозрительным взглядом таможенника.

– И чего вы сюда все прётесь! – недобро пробурчал тот, чуть ли не обнюхав весь документ и осмотрев её с головы до ног. Затем с брезгливой гримасой звучно проштамповал паспорт и крикнул: – Следующий!

Олеся, первая девушка города Тараза, моментально растеряла весь кураж, на глазах потускнела и пристыженно поплелась в зал ожидания.

Она прошла совсем рядом с Гординым, который стоял в плотной толпе встречающих, выглядывая дочь и усиленно стараясь не замечать находившегося в полуметре от него старого друга.

Он всё ещё не мог прийти в себя от услышанного.

Алла, его Алла, прилетает к его Юре!..

Юра Федорин собирается усыновить его внука Борю!!!…

Ну и дела!

Валерия Олеся увидела сразу, машинально отметила, что он слегка поправился, немного полысел, что выбрит плохо, что цветов у него в руках нет.

Валерий замахал рукой, неспешно приблизился, деловито чмокнул в щёку.

– Ну, как долетела, нормально? – поинтересовался он. Олеся, намеревавшаяся было поразить его подробностями своих драматических переживаний во время пролёта через зону турбулентности и даже заготовившая для пущего впечатления пару оригинальных, собственного изобретения эмоциональных выражений, неожиданно передумала.

– Нормально, – ответила она, гася улыбку.

– Ну вот и хорошо, – заключил Валерий. – Давай чемодан.

Алла всё не появлялась.

Угрюмо молчавший Гордин неожиданно хихикнул. Федорин удивлённо покосился на него.

– Ты чего, Вить? – озабоченно спросил он.

– Да ничего. Просто представил себе, как Людмила на всё это отреагирует…

Теперь уже смеялись оба. Воображения им было не занимать. Чем живее представляли они себе сцену объяснения с безумной гординской экс-вайф, чем больше красочных деталей добавляли в неё, тем больший безостановочный смех их разбирал.

Такими, хохочущими до упаду, и увидела их удивлённая Алла.

– Я ему всё рассказал! – выпалил Федорин, вытирая выступившие от смеха слёзы.

– Господи, как я счастлива, – шептала Алла, поочерёдно расцеловывая их, – что я уже здесь, что вы оба меня встречаете! Дорогие вы мои, любимые…

Гордин подхватил на руки очумевшего от всего происходящего Борьку, и все вместе весело зашагали к выходу.

Глава шестая
Фильм «Нескончаемые поиски любви». Подруга детства

 
Грусть подави и судьбу не гневи
Глупой тоской пустяковой;
Раны и шрамы от прежней любви —
Лучшая почва для новой.
 

И. Губерман

– Короче, прокатила она меня, мать, по полной программе! – безутешным голосом сообщил Саня, машинально почёсывая при этом за ухом чёрно-белого кота Фёдора, отчего кот моментально разнежился, заурчал и бесстыдной пушистой кучей развалился у него на коленях. – Комплексует она, – пояснил Саня. – И ничего тут не поделаешь. Я у неё под мышкой прохожу. Она, конечно, конкретно не признаётся, но понятно, что дело в этом. Появляться ей со мной стыдно, я её понимаю. А мне, веришь, всё равно, какого она роста. Я, когда на неё смотрю, всё забываю…

При этих словах Фёдор от непрерывного почёсывания перешёл на особую вибрирующую низкую тональность, выпустил когти и с наслаждением впился ими в Санины колени. Саня взвыл, с возмущением сбросил оскорблённого кота и вскочил на ноги.

Внимательно слушавшая его Марина, верная Санина подруга и поверенная на протяжении всей его сознательной жизни, невольно усмехнулась.

– А откровенно с ней поговорить ты не пробовал? – спросила она.

– Я всё пробовал, – вздохнул несчастный влюблённый. – И так и сяк, всё бесполезняк. Я ей знаешь какие стихи писал! Классика! И ничего! Стихи берёт, а встречаться не хочет. Наотрез. Хочешь прочту?

– Хочу, конечно. – Марина вздохнула и устроилась поудобней. – Читай.

Саня отошёл на два шага и, тряхнув головой, начал читать. Читал он замечательно, вдохновенно, с характерной авторской, именно поэтической, а не актёрской, раскрашивающей слова интонацией:

 
От себя смешно скрываться,
Угораздило влюбиться,
Ну, куда теперь деваться,
Не могу тобой напиться.
 
 
Я – как пьяница запойный
С пересохшею гортанью,
Весь я отдан, беспокойный,
Неизбывному желанью.
 
 
Эту страсть вовек не выбить,
Пусть она мной верховодит.
Мне тебя до дна бы выпить!
Как от жажды скулы сводит!..
 

Марина слушала его, чуть приоткрыв губы, завороженно ловя каждое слово.

– Очень хорошо. Ты – поэт, Саня, – певуче произнесла она, задумчиво разглядывая его своими тёмными глазами. – И этим всё сказано. Хочешь знать правду?

– Ага, – быстро кивнул Саня.

– Вика твоя при всём её росте до тебя просто недоросла, извини меня за парадокс. Она это чувствует и поэтому тебя боится. И она права. Ничего у вас не выйдет. Нестыковка, понимаешь?! У тебя стихи, а у неё баскетбол. Ты что-нибудь в баскетболе понимаешь?

– Нет, – честно признался Саня. – Я знаю, что надо мячом в корзину попасть.

– Ну вот, так же и она в стихах. Знает, что нужно, чтобы в рифму было.

– И что же делать? – беспомощно спросил Саня, вдруг мгновенно превратившись в того самого новичка-пятиклассника, который однажды раз и навсегда вошёл в её, Маринину, жизнь.

Марина невольно улыбнулась:

– Ничего не делать. Писать. Влюбляться. Жить дальше.

– А она как же? – поразился пятиклассник.

– А она пойдёт своей дорогой, – терпеливо объяснила Марина. – Будет на сборы ездить, в соревнованиях участвовать, потом замуж выйдет за тренера. Отпусти её, Саня, не ломай ей жизнь. Ничего хорошего не будет, поверь мне.

– Ну почему, Мань, со мной вечно какой-то бред происходит! – взвыл Саня, в отчаянии плюхаясь обратно в кресло. – За что мне это всё?!

– Это не за что, это потому что, – с бесконечным материнским терпением сказала Марина. – Потому что ты – поэт. Потому что ты таким родился. И ничего с этим не поделаешь.

– Что же я обречён, что ли, вечно мучиться?

– В известном смысле да, обречён.

Оба задумались, осмысливая сказанное.

Незлобивый кот Фёдор, пережив обиду, подошёл и, восстанавливая отношения, начал неспешно тереться о Санину ногу.

– Знаешь что, – прервала наконец затянувшееся молчание Марина. – У меня есть для тебя одна идея. Может, развеешься, отвлечёшься. К маме в Интурист пришло несколько заявок от Московского кинофестиваля. Он начинается девятнадцатого июня. Так вот, в частности, им нужен гид-переводчик для одной принцессы.

– Какой такой принцессы? – безучастно поинтересовался совсем уже было увядший Саня.

– Самой настоящей. Чистокровной. Из королевства Лесото.

– Чего? – невежественно вопросил поэт. – Что ещё за королевство такое?

– Южноафриканское. Прямо в центре Южной Африки и находится. Посмотри на карте.

– И сколько лет этой принцессе? – небрежно полюбопытствовал Саня.

– Точно не знаю, – усмехнулась этой нарочитой небрежности Марина, – по-моему, лет девятнадцать-двадцать.

– А зовут как? – деловито спросил Саня, моментально совершая обратное превращение – из наивного пятиклассника в молодого, но уже вполне опытного секс-агрессора.

– Ташуша её зовут, – подавляя улыбку, серьёзно ответила Марина.

– Она что же, кино снимает? – в свою очередь усмехнулся безутешный влюблённый.

– То ли снимает, то ли снимается, то ли просто любит смотреть, понятия не имею. Во всяком случае, они с папой гости фестиваля, приезжают на две недели.

– А кто у нас папа? – уже с нескрываемым интересом спросил Саня.

– Папа у нас король, Летси Третий. А дедушка у нашей принцессы тоже, к слову говоря, был король, Мошуша Второй.

– Смотри, как ты у нас подкована, Мань! – восхитился друг детства, оживляясь прямо на глазах. – И на каком же языке эти Ташуши-Мошуши изъясняются, интересно?

– Вообще-то у них два официальных языка – сесуто и английский. На сесуто, боюсь, ты не потянешь, а с английским, я полагаю, у тебя проблем нету?

– Это правда, – скромно согласился Саня и благодушно взгромоздил упрямо трущегося кота обратно к себе на колени. – И две недели в июне я, в принципе, запросто выкрою. Где наша не пропадала! Давай звони маме. Скажи, ты меня уговорила. Пусть никого не ищет. Бесполезняк. Кто лучше меня принцессе город покажет?

– Никто! – решительно подтвердила Марина.

Глава седьмая
Мутотень

 
И день бежит, и дождь идёт,
во мгле летит авто,
и кто-то жизнь у нас крадёт,
но непонятно кто.
 

И. Бродский

Монтажёр Люся, спокойная, полная женщина, работавшая с Гординым ещё со времён «Любви второгодника» и понимавшая его с полуслова, нажала на кнопку, и миловидное, обрамлённое тёмными вьющимися волосами лицо Марины – актрисы Кати Лобовой – застыло на экране, глядя на них с затаённой иронией.

– По-моему, сцена собралась? – вопросительно заметила Люся, оглядываясь на сидящих у неё за спиной Гордина и Юру Федорина.

Гордин промолчал, из чего опытная Люся тут же заключила, что сцена, с его точки зрения, ещё далеко не совершенна. Юра же не преминул высказаться.

– Катя очень хороша! – безапелляционно заявил он. – А Кирсанов ваш, по-моему, пережимает.

– Есть пара мест, – миролюбиво согласился Гордин, тоже почувствовавший несколько фальшивых нот в сцене.

Несмотря на это замечание, Алёша Кирсанов ему очень нравился. Мало того, у него был тайный замысел по его поводу.

Он предпринимал немало усилий, чтобы тот, уже достаточно громко заявивший о себе артист, всячески заинтересовался никому не знакомой дебютанткой Катей Лобовой, что было совсем нелегко, поскольку Кирсанов жил не один, а со своей бывшей однокурсницей, ныне известной эстрадной певицей. Но Гордин, тем не менее, при каждом удобном случае осторожно нахваливал ему Катю. Он знал по опыту, что общий градус картины может необычайно повыситься, если актёрское исполнение будет к тому же подкреплено личными взаимоотношениями артистов.

Похоже было, что в конце концов лёд тронулся. В последние дни, до того как картина встала, он всё чаще замечал, что в студийном буфете Алёша вроде бы случайно оказывался сидящим рядом с Катей. Поскольку раньше тот обычно предпочитал сидеть за столом вместе с каскадёрами, то это было вполне