Евгения Владимировна Селищева

О чем говорят итальянцы. Рассказы с юга Италии

Моим дорогим маме и папе

© Селищева Евгения, текст, 2023

© Фабио де Марцо, иллюстрации, 2023

© Вильямс А. Л., литературная редактура, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Совпадение / Una coincidenza (вместо предисловия)

– Чао, хорошего пути! – крикнул оставшийся стоять на перроне кудрявый парень. Девушка помахала ему на прощание рукой и ушла внутрь. Поезд был ночной, но сидячий, за стеклянными дверями – узкие «купе» на шесть пассажиров, которым предстояло договариваться о том, в какую сторону закидывать ногу и когда меняться, чтобы не упереться друг в друга коленками. До отправления оставалось еще около получаса, и пока в вагоне никого не было. Пустота, смазанная дикция вокзальных объявлений и поздний час – время приближалось к полуночи – быстро произвели нужный эффект: девушку на сиденье сморил сон.

Проснулась она в сумраке, когда поезд уже двигался, и не сразу поняла, что светильник на потолке купе загораживает контролер. Он тряс ее за плечо: «Синьорина, бильетто!» Машинальным движением она залезла в карман сумки.

– Простите, но у вас билет… до Рима! – Голос контролера прозвучал не сурово, а скорее ликующе – так, будто он только что распутал сложное преступление.

Пассажирка не сразу собрала воедино простые слова:

– А мы… куда едем?

Она явно была иностранкой, с пока сырым, как необожженная глина, итальянским.

– В Милан! – воскликнул он, соединяя пальцы рук в знак того, что ситуация вырисовывалась сложная.

– Но… я садилась в поезд на Рим, – уточнила пассажирка на всякий случай, хотя было понятно, что теперь ей придется высаживаться в Милане, а оттуда садиться на поезд до Флоренции, и что на запланированный утром урок она уже не успеет, и что придется тратить лишние деньги, которых и так негусто.

– Ну конечно! – радостно согласился контролер. – Но, наверное, вы не услышали – или, возможно, не поняли, – когда по вокзальному радио объявили смену путей. Поезда на Рим и на Милан стояли рядом и просто поменялись платформами. Это объявили за пятнадцать минут до отправления! – гордо добавил он. Ну конечно, она уже спала, пока итальянские поезда производили эти совершенно естественные для них манипуляции. И она тоже сложила руки у груди, соединяя кончики пальцев в знак того, что ее предупреждали, что на юге все именно так, безнадежно непредсказуемо.

Контролер пристально посмотрел девушке в глаза. Он явно воспринял машинально скопированный жест как мольбу о помощи.

– Подожди. – Тихим голосом он резко перешел на «ты», доставая телефон из кармана форменных штанов и движением руки приглашая следовать за ним в тамбур. «Сумки, сумки тоже бери!» – подсказал следующий жест, рисовавший круг в воздухе и поднимавший невидимые ручки. Через несколько секунд через раскрытое окошко коридора на них подуло свежим ночным воздухом окрестных полей. Иностранка честно вслушивалась в разговор контролера, до конца не понимая, что происходит. Наконец он посвятил ее в свой план, радуясь ему, как ребенок, у которого, несмотря на поздний час, не отобрали игрушки.

– Видишь, – начал он, тыкая пальцем в темноту за окном, – мы еще в Апулии, еще не доехали до Фоджи, понимаешь?

Девушка неуверенно кивала.

– Поезда на Рим и на Милан идут с разницей в десять минут как раз до станции Фоджа, – торопливо продолжал кондуктор, уже набирая на клавиатуре телефона следующий номер. – А потом расходятся. И все.

И все, он уже снова кричал кому-то «Pronto!», итальянское «алло». В этот раз разговор шел с машинистом миланского поезда. Командирским тоном контролер давал распоряжения: доедем до Фоджи – стоим и ждем, я уже позвонил Джованни и обо всем договорился, пересаживаем на Рим, проверяем, села ли, если что – забираем назад. Несколько раз прозвучали вместе слова «иностранка» и «блондинка». Путешественница вслушивалась и не верила, поэтому лишь сильнее сжимала кожаные ручки дорожной сумки. Они стояли в тамбуре всего лишь несколько минут, но ей казалось, что скоро наступит рассвет.

Контролеру же некогда было перевести дух. Cтоило закончить с распоряжениями – снова звонок: машинист поезда на Рим перезванивал со станции Фоджа. Начальник станции требовал от него быстрее освобождать платформу, машинист интересовался, где застряли «миланцы». Кондуктор пялился в темноту и описывал что-то невидимое за окном. Пассажирка успела поймать в потоке его речи слово «мост», но никакого моста заметно не было, и ей оставалось лишь теряться в догадках: то ли кондуктор врет, то ли они и правда где-то близко.

Скорее всего, правдой было и то и другое. Обернувшись, она посмотрела через стеклянные двери на свое купе: свет был выключен, ехавшие в Милан люди, договорившись о закидывании ног, спокойно заснули. Поезд въезжал на вокзал Фоджи. Кондуктор крикнул ей: «Беги через рельсы!» – и она побежала.

Бежать было сложно: двум желтым фонарям не удавалось разогнать густую темноту станции. Подошвами туфель она ощущала острую гальку, гладкие крутые рельсы, шершавые шпалы. Машинисты поезда на Рим приветственно помахали ей рукой, дверь одного из вагонов была открыта. Она забралась внутрь, проникла в темное купе, бесшумно опустилась на сиденье и, соединив пальцы рук на уровне груди, провалилась в сон. Поезда, просигналив друг другу, разошлись по своим дорогам: один помчал вверх вдоль линии Адриатики, второй свернул налево через горы, проделывая в обратном направлении маршрут древнеримских завоевателей четвертого и третьего веков до нашей эры.

Проснулась путешественница в той же позе, когда было уже светло. На секунду она решила, что странная ночная история ей просто приснилась. Но люди в купе смотрели в окошко с выражением отчаянного смирения, одна женщина предупреждала кого-то по телефону, что снова опоздает на работу: «Да, да, выбились из графика, неизвестно сколько простояли в Фодже, вечно у них что-нибудь случается, хоть бы раз возместили стоимость билетов, да, да, на пересадку, скорее всего, не успею». Девушка схватила газету, лежавшую на свободном сиденье справа, и развернула ее так, чтобы полностью спрятаться от своих попутчиков: очевидно, они не помнили, где именно она села в вагон, но под прикрытием прессы все-таки было надежнее. Глаза ее беспокойно бегали от строчки к строчке, а думалось лишь об одном: хотелось побыстрее доехать, выпрыгнуть из вагона, позвонить Джузеппе, чтобы рассказать ему о невероятном приключении, и проверить в словаре услышанное тогда впервые слово «пересадка», понятное по контексту и все-таки совершенно неправдоподобное. Coincidenza, «совпадение»: слово, вмещающее в себя все, что стоит знать иностранцам о работе местного транспорта.

* * *

Прошло много лет, и теперь эта история кажется мне произошедшей с кем-то другим – как давно увиденный и оставшийся в памяти фильм. Девушкой, пересевшей в поезд на Рим, была, конечно же, я сама, и в невидимом измерении сюжетных линий жизни это событие стало для меня символической «пересадкой» в сторону юга. Через год цепочка обстоятельств, созданных тем ночным «совпадением» на станции Фоджа, окончательно привела меня в Апулию, где я и встретилась со всеми персонажами этой книги.

1. Еще чего не хватало / Ci mancherebbe

В тот вечер я вышла из дома с авоськой – купить еды на ужин – и захлопнула входную дверь, изнутри которой был вставлен ключ. Я поняла это сразу, и в тот же момент в глаза мне бросилась внушительных размеров буква G, выложенная на лестничной площадке аккуратной коричневой плиткой. Она напоминала, что, несмотря на розовые стены, дом принадлежит семье с воинственной фамилией Гуэрра, и заставляла еще больше тревожиться о том, как открыть дверь, не ставя в известность хозяев.

Дом Гуэрра находился в маленьком городке, окруженном оливковыми рощами. Я переехала туда несколькими месяцами раньше и хотела пожить спокойно, предпочитая не заводить знакомств. Поначалу синьора Гуэрра, бывшая учительница, приветствовала меня радушнейшими «буонджорно», называла коллегой и советовала, где покупать рыбу и мясо. Ее муж приносил пакеты апельсинов, гордо подчеркивая, что они – с его малой родины, из Калабрии. Я обитала этажом ниже хозяев и хорошо слышала их кашель, бормотание старой собаки и разговоры с балкона с соседями. Верхний этаж занимала мансарда сыновей Гуэрра – Стефано и Николы.

На первом осмотре квартиры с агентом по недвижимости мы сели за круглый стол на кухне под уютной люстрой в стиле «Тиффани», и синьор Гуэрра сказал: «С нами вы будете как в семье. Мы хотим, чтобы жильцы приходили к нам за солью или за оливковым маслом, по любой нужде, с любой проблемой, мы всегда рады помочь». Я взяла время на раздумье, и оно затянулось.

Однажды те же самые слова я услышала от пожилого итальянца при приеме на работу. «Семья» – итальянские альфа и омега, но опыт подсказывал мне, что часто это слово используют как фасад именно там, где семейственность означает всякое отсутствие личных границ.

Перезвонив мне через неделю, агентша прибегнула к уловке. «Твоим квартиросдателем будет Стефано, иметь дело с родителями не придется вообще», – сказала она мне по телефону понимающим голосом. Повздыхав еще один день, я согласилась: квартира в доме Гуэрра была самой большой и самой новой, с местом для парковки и двумя балконами.

Стефано и Никола не хотели, чтобы я ходила к ним за солью, – достаточно было пары вежливых фраз при встрече. Они дали мне пароль от своего вайфая и вмонтировали на кухне новую духовку. Казалось, что мои опасения насчет излишней южно-итальянской «семейственности» были напрасны.

Как-то утром в квартире раздался звонок домофона. Мне не хотелось вставать из-за компьютера: переехала я совсем недавно, моего адреса еще никто не знал, а значит, почтальон прийти не мог – разве что свидетели Иеговы. Домофон промычал еще пару раз и затих. Через минуту моя входная дверь начала медленно открываться. Я окаменела, вцепившись пальцами в клавиатуру. Письменный стол стоял от двери слева, немного в глубине, и увидеть меня с порога было невозможно. Еще через пару секунд дом огласил крик синьоры Гуэрра: войдя внутрь снимаемого мной жилья, она ну совершенно не ожидала меня увидеть!

На ее вторжение, конечно же, имелись веские причины: развешивая на балконе белье, синьора упустила коврик, который зацепился за мой балкон и повис, рискуя улететь в сад. Дело требовало срочного вмешательства, а «срочно» и «вмешательство» – любимые слова итальянцев, когда речь идет об удовлетворении любопытства. «Эх, если бы только вы ответили на домофон!» – продолжала повторять синьора Гуэрра, обыскивая глазами гостиную. Она проверяла, действительно ли у меня так много книг, чтобы заполнить все те полки, которые при переезде я попросила освободить от никем не читанных собраний сочинений.

– Анна, только я прошу вас больше не заходить ко мне в квартиру в мое отсутствие, – сказала я в дверях домовладелице. Рукой с тремя крупными перстнями она прижимала коврик к сердцу.

– Еще чего не хватало! – досадливо отрезала она и вышла на лестничную площадку, стараясь не наступать на жирную G.

На следующий день синьора Гуэрра и соседка с нижнего этажа уже обсуждали прямо с собственных балконов мои странные привычки («Не покупает рыбу в магазине напротив, а ездит на рынок в Бари!») и моих странных гостей («Вся расфуфыренная, в вечернем платье, и дверь за собой даже не придержала, а от этого у нас замок ломается!»). Так я поняла, что мне объявлена война.

Я надеялась, что рано или поздно балконные пересуды прекратятся и я обрету желанный покой, ради которого и переехала в маленький городок, где меня никто не знал. Но в тот вечер, когда за мной захлопнулась дверь, я сразу представила себе звонок мастеру, замену замочной скважины, расходы и, конечно, возмущение синьоры Гуэрра, о котором станет известно всему околотку. Последняя часть понравилась мне меньше всего. Тогда я позвонила Кармеле. Всем переезжающим в Италию должны выдавать на границе вот такого предприимчивого друга или подругу, готовых бросить все ради решения твоих проблем.

Кармела знала в Скупатиццо[1] почти всех, а кого не знала она, знали ее многочисленные родственники. Это она затащила меня сюда, когда мне нужно было найти жилье на ближайший год, и познакомила с агентшей по недвижимости Эсмеральдой, которая заманчиво улыбается с билборда уже на въезде в городок – там, где последняя олива смыкается с первым двухэтажным коттеджем.

Кармела нашла меня на парковке под домом: из машины я с тоской смотрела на собственный балкон, думая о том, что еще полчаса назад сидела вот в том плетеном кресле с книжкой в руках.

– А что, если балконная дверь не заперта? – подумала я вслух.

– Да, но где найти такую высокую лестницу? – развела руками Кармела.

На этот вопрос у меня был готовый ответ. Каждое утро я встречалась с ними на узких перекрестках – жители Скупатиццо прикрепляют длиннющие лестницы прямо к крыше машины, когда едут работать в оливковые рощи. Кармела так привыкла видеть на улицах городка транспорт с садовым инструментом, что полностью перестала его замечать, и мне стоило большого труда убедить ее в том, что нам всего лишь нужно найти знакомого фермера. Подруга произвела какие-то внутренние подсчеты, позвонила кузену, а тот позвонил дяде – и вот мы уже шагали, маневрируя концами лестницы на поворотах, по городку, на который ложились сумерки.

Земля у дома идет под уклон, балкон высоко, а лестница о-о-очень длинная и совсем не устойчивая – все это мы поняли в тот момент, когда подошли к дому. Опасно размахивая стремянкой в сгустившейся темноте и сдавленными голосами давая друг другу указания, мы услышали, как на парковке останавливается фургон. Меньше чем через минуту семейная пара ласково интересовалась, что происходит, а я давала им объяснения, стараясь скрыть досаду. Винченцо и Беатриче оказались близкими приятелями семьи Гуэрра. Они сообщили, что старшие домовладельцы уехали в Калабрию, и предложили свою помощь.

Кармела стала карабкаться вверх. Лестница, которую мы держали вдвоем с Винченцо, покачивалась и одной ногой почти не опиралась на землю. Зад Кармелы описывал опасные круги в воздухе и особенно страшно завис прямо над нашими головами, когда она перекидывала ноги через балконную решетку. Но дверь оказалась закрыта на ключ. Лезть обратно подруга побоялась и осталась наблюдать за происходящим сверху.

Беатриче, не теряя времени, вводила в курс происходящего всех соседей, высунувшихся из открытых окон. Ей пришлось рассказать несколько раз, как они подъехали на фургоне, увидели лестницу и решили, что в дом Гуэрра лезут воры. Если бы из мэрии принесли рупор, ее смогли бы услышать и в соседнем городке. План незаметно и спокойно прожить в Скупатиццо год разбивался вдребезги на моих глазах. Я разглядывала звезды, чтобы не смотреть на соседей, представляя, как кто-нибудь уже набирает номер моих домохозяев.

Ничего другого, в общем, и не оставалось – я сама позвонила Стефано, чтобы попросить у него запасной комплект ключей, хранившийся в сейфе после вторжения его мамы.

– Ну что, что он сказал? – спросила Беатриче, стоило мне завершить звонок, и громким голосом повторила для публики на балконах: «Задерживается на работе!» И спустя еще полминуты: «А Никола недоступен!» В нескольких секундах воцарившейся тишины чувствовалось серьезное осуждение в отношении недоступного Николы.

– Он в «Тайнике»! – раздался вдруг из темноты хриплый женский голос. – Сама видела, как они туда входили, он и эта анорексичная, у нее еще отец владеет бензоколонкой на трассе.

– Ты знаешь, где это? – обратилась ко мне Беатриче и, не дожидаясь ответа, потянула меня за руку. Я и правда не знала, но было видно, что ей очень хотелось пойти туда со мной.

«Тайник» – это пиццерия, спрятанная в узле узких улочек старой части городка, в доме с толстенными стенами, где пропадает связь с внешним миром. Люди сидят там плотно, почти тесно, зал гудит голосами, и даже если бы телефон поймал сигнал, то вряд ли кто-то услышал бы звонок, а тем более голос звонящего.

По тому, как мы ворвались внутрь, было очевидно, что пришли мы совсем не за пиццей. На входе, за стойкой, встречал гостей хозяин. Когда он поднял на нас глаза, я уловила в них мимолетный испуг и сразу же вспомнила, почему его лицо показалось мне знакомым.

Дело было пару недель назад. В то утро я, как обычно, выехала на работу, но уехала недалеко. Колесо опасно застучало – лопнула шина, мне удалось развернуться перед выездом на трассу и дотащиться на медленном ходу до красивого розового дома не очень далеко от фамильного гнезда Гуэрра. Я была занята борьбой с домкратом, когда молодой мужчина с брюшком, копавшийся у себя в гараже, увидел мои страдания и предложил помощь. Всплескивая руками и растерянно улыбаясь, я наблюдала за тем, как он устанавливает запаску, а потом, прихрамывая, возвращается в гараж, и кричала ему вслед раскатистые «грацие». Прежде чем исчезнуть внутри гаража, он обернулся и с болезненной улыбкой произнес положенное по этикету: «Ci mancherebbe». Его хорошо воспитывали в детстве.

Ci mancherebbe – вежливый аналог «пожалуйста», такой мощный в своей щедрости, что им можно установить собеседника на пьедестал, но в целом это выражение годится для демонстрации самых разных эмоций. Им можно выразить негодование («Этого только не хватало!»), снисходительное одобрение («Ну еще бы!») или вот эту небывалую щедрость в ответ на чужую благодарность: «По-другому и быть не могло», «Я не смог бы поступить иначе». В «чи манкереббе» ясно слышится глагол «недоставать», mancare, которым итальянцы скучают друг по другу или сообщают, что в блюде недостаточно соли.

Если бы нам захотелось развернуть в полную длину «Ci mancherebbe», произнесенное моим спасителем, то получилось бы что-то в этом духе: «Недоставало еще, чтобы я сделал вид, что не замечаю, как вы, прекрасная незнакомка, боретесь с домкратом, и не вызвался сам устанавливать вам запасное колесо, хотя мне было очень непросто нагибаться в этих вот узких джинсах, да и спина вообще-то побаливает. Недоставало еще, чтобы я не выполнил свой долг джентльмена и бросил вас на произвол судьбы – этого, как вы понимаете, совсем и ни в коем случае не могло произойти, ci mancherebbe!»

В жизни итальянцев часто бывает перебор – событий, эмоций, людей, переживаний, но никак не недостача. Недостача – предмет извинений и глубинного беспокойства.

За стойкой пиццерии был именно он, Джованни, и по испугу во взгляде я уловила, что боль в спине после галантного жеста еще давала о себе знать.

– Что случилось? – спросил он меня осторожно. Черт его знает, чего еще можно ожидать от этой иностранки с тягой к приключениям.

Пока я пересказывала Джованни свой вечер, Беатриче снова проявляла активность. Она вошла в зал и, не видя Николу, громким голосом выкрикивала его имя. Никола с девушкой сидели в дальнем углу, разрезая только что принесенную пиццу. Он увидел размахивающую руками Беатриче в тот момент, когда подносил первый кусок ко рту. Комок моцареллы, воспользовавшись заминкой, мягко свалился на тарелку. Беатриче не дала им возможности даже попрощаться.

На парковке у дома тем временем все были на своих местах: Кармела на балконе сражалась с комарами, Винченцо под балконом почему-то продолжал держать лестницу, соседи на других балконах курили, пили пиво, давали подзатыльники детям и обсуждали еще утренние новости – грядущее повышение стоимости комуслуг и скандальный пересчет пенсий в пользу государства. Отношение собеседников к государству было понятно по жестам, которые исполнялись на фоне освещенных окон, как в театре теней. Скорее всего, большая часть этих людей уже успели забыть, почему они решили провести вечер на открытом воздухе всем околотком.

И вдруг те же руки затрепетали в аплодисментах – Никола вынес из дома запасной комплект ключей!

– Молодец, Беатриче! – закричала какая-то девочка.

Зрители стали расходиться, желая друг другу спокойной ночи. А что, они очень неплохо провели вечер.

Я швырнула ключи Кармеле – и… Не долетев до балкона, они жалко шмякнулись во дворик соседки снизу. Той самой соседки, которая так любила посплетничать обо мне с синьорой Гуэрра.

На этот раз сопровождать меня вызвался Винченцо. Я чувствовала себя не более чем статисткой: нажать на кнопку домофона, прошептать «буонасера», позволить Винченцо извиниться за поздний час и быстро, по-мужски, объяснить ситуацию. Соседка вышла из дома в махровом халате с крупными объемными розами и подала мне связку ключей. Во второй раз их бросал Винченцо – они, конечно, долетели по назначению, и Кармела наконец-то открыла балконную дверь. Я могла возвращаться домой. Винченцо загрузил на крышу фургона лестницу, чтобы отвезти ее обратно по месту назначения.

– Большое спасибо. – Слова благодарности вышли у меня почти бесшумными, потому что я была в ужасе от гвалта, нечаянно произведенного мной в последние часы.

– Чи манкереббе, – радостно ответил Винченцо и улыбнулся так, что можно было разобрать буквально: «Еще недоставало, чтобы я, увидев, как воры пытаются залезть в дом Гуэрра, не пошел выяснять, что происходит, а потом…»

На следующий день я купила в цветочном магазине горшок с красивыми фиалками и оставила его у двери соседки снизу вместе с запиской: «Прошу простить за вчерашнее беспокойство».

О возвращении старших Гуэрра стало известно еще через день, когда возобновил свою работу клуб балконных новостей. Припарковав машину, я увидела, как оба квартиросдателя свешивались с третьего этажа, а соседка снизу, подобравшая ключи, жестами показывала, где стояла я, где стояла лестница, куда упала связка… Она также намекала, что из моей квартиры доносился запах гари и что неплохо бы проверить, не спалила ли я что-нибудь из хозяйского имущества.

– И представляете, она мне еще и цветы оставила, – сообщила она на диалекте, используя для «цветов» слово, похожее на «сорняк». – «Прошу простить за беспокойство». Она что вообще думает, что она в Париже?

Чета Гуэрра искренне расхохоталась.

– Ну и что, ты сорняк-то взяла?

– А то! Ci mancherebbe!

2. Дети Венеры / Di Venere e Marte

– Синьора, вы придете сегодня? – Секретарь позвонил мне за пять минут до назначенного времени.

Я поднялась с лавочки в тени платана и, пройдя через сквер, подошла к палаццо малинового цвета. Первая слева дверь – дубовая, авторитетная – вела в адвокатскую контору. Я нажала на позолоченную кнопку у входа, но звонок эхом прошелся по пустому особняку, а за ним второй и третий. В недоумении я осталась стоять, прислушиваясь, перед дверью. Ровно в десять по ступенькам поднялся полный мужчина в мятых серых брюках и рубашке поло. Открыв дверь ключом, он пригласил меня внутрь.

Просторный холл был наполнен старыми фотографиями городка: церковь Святого Эразма, особняк Караччоло, бенедиктинский монастырь… В углу стояло бесполезное кресло с позолоченными завитушками. Я мысленно приготовилась к ожиданию, но мужчина жестом указал мне на открытую дверь: адвокат готов вас принять.

Адвокат оказался женщиной. Около шестидесяти, светлые волосы с темными корнями тщательно выпрямлены, на руках – длинные розовые ногти. Многие итальянки не носят длинных ногтей. Они обильно покрывают руки перстнями, когда выходят из дома, но по их ногтям всегда можно сказать, занимаются ли они готовкой и уборкой собственного дома. Длинные ногти указывают не столько на богатство, сколько на интеллектуальную профессию – или на то, что ты все еще живешь с мамой. Но самым примечательным в адвокате был халат: шелковый, с розово-красными переливами и дорогим матовым эффектом. В кабинете с массивным столом, расписной плиткой столетней давности и вышитым фамильным гербом он смотрелся так, как будто хозяйка только что отослала одевших и причесавших ее слуг, чтобы принять в будуаре гостя, но случайно ошиблась комнатой.

– Мария Джузеппе Мадзарелли, – представилась она, пожимая мою руку так, чтобы как можно меньше до нее дотронуться.

Мария Джузеппе говорила высоким срывающимся голосом, глядя прямо перед собой, уставившись в одну точку маленькими глазками. Она не задавала лишних вопросов и не склонялась к разговорам, даже когда я попыталась польстить ее тщеславию, вслух обратив внимание на герб с бело-голубыми квадратами и странной рукой, сжимающей пучок прутьев.

Пока я осторожно шныряла глазами по кабинету, адвокат читала принесенные мной документы. Затем она подытожила ситуацию, разложив ее на статьи гражданского кодекса и все возможные муки, которые может претерпеть ответчик, если правильно повести дело. Дама в халате явно уже представляла, как оппонент будет умолять о пощаде у ее ног. Во взгляде у нее читался охотничий азарт, а на носу выступили капельки пота. Пучок прутьев с герба вдруг перестал казаться загадочным.

Прояснив все необходимые детали, я сообщила, что свяжусь с секретарем, как только приму окончательное решение, и повернулась ко входу. На стене, которая все это время оставалась за моей спиной, висела большая репродукция «Рождения Венеры». Мария Джузеппе явно вдохновлялась ею при походах в парикмахерскую. Еще в древности одним из семи недостатков богини красоты считалась неравномерность цвета волос: на самых корнях их оттенок был более темным.

Моя машина стояла как раз за углом. Объезжая палаццо сзади, я успела увидеть, как адвокат переходит улицу – в красном шелковом халате, с идеально уложенными волосами – и скрывается в доме напротив. На ногах у нее были розовые пляжные тапочки.

Вы бы доверили свое дело Марии Джузеппе? На всякий случай я решила получить еще одну консультацию.

Многоэтажное здание в самом центре крупного города. Входят и выходят жильцы с собаками, звонят в домофон клиенты контор, занимающих нижние этажи. Гвалт летнего утра, в парке напротив сидят на скамейках старики, вокруг парка кружат машины в надежде на парковку.

Я стою у входа уже пятнадцать минут, но сверху, из адвокатской конторы, никто не отвечает. Та же тишина – по телефонному номеру секретаря. Пожилая женщина заходит под козырек подъезда и просит прикрыть ее, чтобы пересчитать деньги, взятые из банкомата. Еще одна старушка останавливается на оклик случайной прохожей: «Тетя Розальба!» И еще до того, как ей удается выяснить имя незнакомки, Розальба оказывается вовлеченной в видеозвонок с каким-то общим родственником.

В двадцать две минуты одиннадцатого перезванивает секретарь:

– Ах, адвоката еще нет? Ну что вы так переживаете? Наверное, попал в пробку или случилось что-то еще. Не уходите, он уже в пути!

Еще через пять минут появляется пухлый юноша с пакетом круассанов и приглашает подниматься за ним. За дверью – новые двери. Ожидаю в малюсеньком предбаннике с тремя складными стульями.

Адвокат – мужчина не старше сорока – входит, неся впереди ослепительную улыбку. На нем узкие джинсы и льняная рубашка в полоску, раскрытая до первых курчавых волос на груди. Загар, солнечные очки, массивные часы, портфель, только что купленная финансовая газета. И еще – браслет из ракушек, их продают на пляжах африканцы, а покупают – те, кто хочет прослыть сердобольным человеком.

Чтобы попасть в его кабинет, нужно пройти через комнату для собраний, где пухлый ассистент дожевывает круассан. Адвоката зовут Луиджи, и он сразу пытается войти в мое положение:

– Все в порядке? Вижу, вы обеспокоены.

– Обеспокоена? Нет, я просто болезненно пунктуальна.

– Ах да, я опоздал. Прошу простить меня! Chiedo venia!

Chiedo venia – это вам не обычное «сорри». Им не извиняются, наступив на ногу или невольно подрезав кому-то дорогу. Для примирений после семейных ссор оно тоже не подходит, иначе домашние решат, что ты издеваешься. «Venia» – слово языческое, означающее «милость богов» и уцелевшее в речи со времен почитания Венеры. Современные итальянцы «просят милости богов» в двух случаях: чтобы придать извинениям возвышенную академичность или чтобы извиниться понарошку, в шутливой форме, за какую-то совсем незначительную провинность. Даже у католической церкви есть специальное понятие «вениальных грехов»: они, в отличие от грехов смертных, могут быть прощены «автоматом», без покаяния. Например, те же опоздания.

Я вновь излагаю адвокату свою проблему: в доме течет крыша, бывший владелец просто залатал сверху дырки, не удосужившись сделать серьезный ремонт или предупредить меня в момент продажи.

Луиджи ерзает на стуле, читая документы. Говоря со мной, он ищет визуального контакта и соединяет кончики пальцев рук домиком. В отличие от адвоката в розовом халате, ему больше нравится тактика синицы в руках.

– Зачем доводить дело до суда? Никогда же не знаешь, какой попадется судья. А если это женщина, которая собирается в декрет? Придется ждать ее потом два года! А еще судье может просто не понравиться дело, потому что оно скучное, про какую-то крышу, и он будет его все время откладывать. Поэтому надо обязательно постараться договориться и найти полюбовное решение с бывшим хозяином.

Луиджи смотрит на меня выжидательно, надеясь на одобрение, и, не вытерпев, продолжает:

– Ты не смотри, что я такой спокойный и любезный! Я всегда стараюсь избежать конфликта, но, когда нужно настоять на своем, я настоящий боец! Да, и прости, что я к тебе на «ты», но я увидел в контракте твою дату рождения и понял, что мы ровесники…

И его несет все дальше и дальше – так что в какой-то момент я ловлю себя на мысли, что с этим парнем вполне можно устроить ночной автоперегон до Рима без риска заснуть.

Из спортивного интереса спрашиваю у Луиджи, сколько будет стоить формальное письмо бывшему владельцу дома и сколько времени уйдет на его подготовку. Это оказывается отличным поводом, чтобы красивым жестом поднести к лицу запястье с часами:

– М-м-м, сегодня четверг… Не раньше понедельника, а то и в среду!

– Так долго? Целая неделя?

– Разве ты не знаешь? На Венеру и на Марса не женятся!

Старинная пословица запрещает итальянцам жениться, начинать путешествия и любые новые дела, тем более те, что требуют креативности, по вторникам и пятницам – дням Марса и Венеры. Короткая неделя была придумана в этой стране задолго до получения полных гражданских прав.

Когда наконец уже можно подняться со стула, адвокат останавливается перед дверью и не удерживается от последнего монолога:

– Так вот, чтобы окончательно прояснить ситуацию, хочу рассказать тебе, почему опоздал сегодня утром!

– Да я уже забыла об этом, не беспокойся. Наверняка ты просто попал в пробку…

– А вот и нет! – В голосе Луиджи трубит ликование. – У меня дома завелись муравьи!

Принимая мое недоумение за желание тотчас же узнать детали, Луиджи радостно продолжает:

– Просыпаюсь я и вижу в коридоре муравьев! Звоню жене – она ночевала сегодня у мамы – и говорю: «Где у нас средство от насекомых?» Она говорит, в шкафу, но я там уже смотрел. Она говорит: «Посмотри получше», я перерываю там все – если сейчас зайти ко мне домой, то там на полу просто взрыв из всех этих флаконов! – но от насекомых ничего нет, и тогда… Тогда я иду завтракать.

Луиджи оставляет небольшую вежливую паузу для ответной реакции, но я не успеваю ей воспользоваться.

– Я всегда завтракаю в одном и том же баре, уже много лет. Если кто-то хочет встретиться со мной или, допустим, меня убить, сделать это очень просто: нужно всего лишь прийти в бар напротив дома. Я вхожу и сразу сажусь за столик без заказа – там все и так знают, что мне принести.

В этот момент я замечаю, что Луиджи как будто сделался выше – ах эти волшебные дрожжи самоупоения! Мне также становится понятно, кто тот самый гипотетический судья, которому скучно разбирать дела про чужие крыши.

– После завтрака мне пришлось еще зайти купить средство от муравьев в магазине неподалеку и вернуться домой, чтобы везде побрызгать!

В конце рассказа Луиджи все-таки чувствует неладное и, не успевая убрать торжествующую улыбку, добавляет, смазывая финал:

– Ну а потом, конечно, были пробки!

Сомнений в выборе адвоката у меня не осталось, и главным аргументом в пользу Марии Джузеппе была, конечно, ее очевидная беспощадность. Сразу же после, с небольшим отрывом, шла моя уверенность в том, что для зала суда у нее наверняка заготовлен совершенно особенный наряд…

Правда, ни увидеть этот наряд, ни помечтать о нем мне не пришлось: уже на следующее утро позвонил «ответчик», бывший хозяин дома. С предложением решить дело полюбовно.

Нет, его не замучила совесть – просто он случайно узнал, что его племянница Бэлла защищает у меня диплом. А Бэлла, соответственно, обнаружила, что ее профессиональному будущему угрожают дядины проделки с крышей. До меня быстро дошли слухи о том, как днем раньше моя студентка кричала на своего пожилого родственника прямо за стойкой центральной кофейни городка, при всех дядиных приятелях, с которыми он обычно перелистывает часами спортивные газеты и пялится на женские округлости. И потом, за неполный день затишья и внутриклановых переговоров, диплом с надеждой на высший балл перевесил на семейных весах стоимость ремонта крыши.

Я не была уверена в том, что они родственники: мало ли ходит людей с одинаковой фамилией. И, конечно, не стала бы топить Бэллу, даже если бы эта семейная связь вдруг сделалась для меня явной. Но меня никто не спрашивал: все, как часто бывает в Италии, произошло само собой, стоило только моему «делу» попасть в руки к «нужным людям».

В день защиты диплома на Бэлле была белая рубашка со скругленным воротничком, застегнутая до последней пуговки, и элегантные серые брюки. Стол приемной комиссии загибался углом, и с моего места было отлично видно, как сбоку брючная ткань расходилась смелым разрезом до бедра. От лодыжки до колена красивую ногу Бэллы покрывала татуировка – стрела, оплетенная розами. Ее голос прерывался от волнения, и время от времени она скашивала глаза, ища моей поддержки.

Неподалеку от меня, прямая, как статуя, сидела мама Бэллы в розовом костюме. Она сосредоточенно и бесшумно двигала губами, повторяя слова дочери, как заклинание. Пальцами правой руки синьора вертела браслет с ракушками, задерживаясь на каждой из них на несколько мгновений – так местные женщины перебирают зернышки четок, когда молятся о чем-то важном своей главной богине.

3. Пораженный Маттео / L’affetto

Я вспоминаю Маттео сидящим с сигаретой за столиком в баре. Зеленая поношенная куртка, желтые штаны, нелепый шарфик в серо-розовую клетку – топорщится из-под куртки, как у ребенка, который повязал его сам, – и розовые кроссовки. Не полностью розовые, но все-таки с перебором. Маттео купил их на развалах у африканцев. Говорит, что других цветов 43-го размера не было, но я ему не верю. Он наверняка их подбирал в тон к шарфу.

У Маттео длинное лицо с узким подбородком, похожее на продолговатую пупырчатую тыкву, большой нос, маленькие глаза и оливковая кожа: он наполовину ливиец. Его отец, инженер по образованию, когда-то участвовал в итальянской кампании по обустройству африканских колоний. Строя дороги, он встретил маму Маттео и привез ее в родной городок Скупатиццо. Маттео рос среди южно-итальянских сверстников, компенсируя свою более темную кожу природной беглостью диалекта.

Итальянский у Маттео так же темен, как лицо. Понять, что он говорит, полностью невозможно из-за ужасной дикции, и поэтому я отвлекаюсь, разглядывая одежду собеседника со смелыми сочетаниями цветов и стилей. Его тонкая творческая натура не имеет иного выхода, кроме экстравагантного облика: Маттео работает в секретариате на юридическом факультете местного университета. Ежедневно он принимает очереди из студентов, выдает бланки, регистрирует сданные экзамены, подшивает документы.

Сколько Маттео точно лет, непонятно, как будто цвет кожи перекрывает даже его возраст. Наверное, около пятидесяти или чуть больше. Я знаю, что у него есть две дочери, которые не хотят его видеть.

Маттео дружит с коллегой по работе, Габриэле, моложе его лет на двадцать. Вместе они участвуют в поездках по Италии, организуемых университетом для всех сотрудников, или просто встречаются вечерами в кафе. Габриэле ест мороженое, Маттео курит и пьет кофе – даже вечером. И всегда угощает, несмотря на эмоциональные протесты друга. Это дает ему возможность уйти в одиночку к кассе и, оплачивая счет, прихватить пару билетов мгновенной лотереи. На лотерею и сигареты Маттео тратит всю свою и так небольшую зарплату. Точнее, ту ее часть, которая остается от алиментов.

Везде – в кафе, на улице, в поездках – Маттео знакомится с людьми. С женщинами. Он разумен – не ищет женщин моложе сорока и присматривается к ним заранее, чтобы увидеть на лице морщинки глубоких переживаний. Он ищет того волшебства, которое итальянцы называют «аффэтто».

Affetto – это не аффект. Точнее, и аффект тоже, но только для специалистов. Для остальных это одновременно и «чувство», и «привязанность», и даже «любовь». В общем – сердечный порыв: именно его обозначал когда-то существовавший в латыни глагол, переводившийся как «трогать», «впечатлять», «вызывать эмоцию». В этом слове – не страсть, а тепло. Им могут назвать близких людей, но его не станут употреблять сгорающие в любовном пламени подростки, чтобы дать имя своим переживаниям, оно будет для них слишком спокойным, слишком безмятежным.

Женщины не хотят заводить с Маттео серьезные отношения. Может быть, потому, что он выглядит небогато. А может, из-за его дикции они толком не понимают, что именно ему нужно.

Чтобы понять, что нужно Маттео, достаточно провести с ним вечер в пиццерии. Он всегда заказывает одно и то же: пиццу с анчоусами и бутылку светлого пива, интересуется моими делами, а потом пускается в сбивчивые воспоминания о дочерях, когда они были маленькие и он возил их на море, покупал им мороженое и рассказывал, как морская вода обтачивает камни до гальки, а потом до песка… Давая волю воспоминаниям, Маттео прикрывает сигаретным дымом останавливающиеся в уголках глаз слезы.

Мне не удалось понять до конца, почему его бросила жена, от Маттео нельзя было добиться репортажной точности. Из его запутанных рассказов выходило, что она просто нашла себе новую «привязанность», но не скрывал он и того, что его любовь к лотерее возникла задолго до развода. Как бы то ни было, бывшая жена продолжала жить в их общей квартире на деньги Маттео со своим новым «аффектом» – итальянское законодательство иногда бывает безжалостно, даже если опирается на добрые намерения. Дочери избегали встреч с отцом и чаще всего даже не отвечали на звонки. Из немногих слов и горького молчания я догадалась, что они считали его неудачником.

Однажды Маттео предложил Габриэле поехать вместе «помочить ножки в Неаполитанском заливе». Его не смущал ни 43-й размер «ножек», ни то, что от залива их отделяло три часа скоростной автотрассы. Южанам бывает достаточно и менее значительного повода, чтобы сорваться с места. Но Маттео не просто хотел сменить обстановку – у него был четкий план. Габриэле понял это только тогда, когда его «Фиат Уно» без кондиционера, с раскрытыми настежь окнами, въехал на платную трассу, а Маттео, скрючившийся на переднем сиденье с неизменной сигаретой в руках, попросил остановиться на ближайшей бензоколонке. Габриэле решил, что его спутнику нужен туалет, но тот сразу же помчался к окошку табачной лавки за лотерейными билетами.

– Эта поездка должна стать решающей! – провозгласил Маттео, размахивая цветными бумажками. Оказалось, что он собирался останавливаться на каждой бензоколонке до самого Неаполя. Это был его личный способ выяснить отношения с синьорой Фортуной.

Affetto в итальянском – не только существительное. Это еще и причастие от теперь уже не существующего глагола, того самого, что когда-то имел значение «трогать», «впечатлять». Постепенно он приобрел еще один смысловой оттенок – «поражать», но уже не эмоционально, а физически. Причастие «аффэтто» используют, когда говорят о людях, пораженных любыми недугами. Тонкий призрачный мостик между «привязанностью» и болезненным состоянием аффекта. Тонкий налет грустной лингвистической иронии.

– Ведь ты же купишь себе «акулу», если мы выиграем?

Этот вопрос был их неизменным окликом и паролем. Проводя время вместе, они бесстыдно мечтали о том, что будет, когда на них свалится куча денег и их жизнь кардинально изменится. Габриэле мечтал о новой модели «БМВ», которую его друг называл «акулой», а Маттео мечтал переехать на Ибицу: он считал, что там у него будет больше шансов встретить настоящую любовь.

Габриэле опасался тратить на лотерею слишком много, поэтому играл с осторожностью, как будто робко поднимал руку с задней парты, надеясь, что однажды его кто-то заметит. Но в этот раз ему было жаль расстраивать планы друга, и он согласился на авантюру. Ему тоже очень хотелось верить, что этот элегантный ход должен сработать.

По дороге два приятеля голосили любимые песни, а каждая остановка начиналась радостным предвкушением. Но удача все не приходила. Ближе к обеду Маттео и Габриэле оказались в Неаполе, посидели полчасика на камнях у моря с бутылкой пива и куском фокаччи и помчались обратно – у них же в запасе были еще заправочные станции с противоположной стороны трассы!

Но фортуна так и не улыбнулась. Они не выиграли даже пары несчастных евро, на которые обычно сразу же покупают новый билет. Ничегошеньки. Зеро.

Последняя часть пути прошла в неловком молчании. Выходя из машины у своего дома, Маттео без слов помахал другу рукой.

После развода Маттео жил у сестры. Она была замужем за архитектором, который владел красивым двухэтажным домом в центре городка. Еще до семейной катастрофы, случившейся с Маттео, туда переехала их мать-ливийка: у нее начала развиваться деменция. Ее поселили на первом этаже, в единственной большой комнате, которая до этого была просто гостиной с мебелью из орехового дерева и серебряной посудой. Такие гостиные есть во многих благополучных итальянских домах: к предметам обстановки там притрагиваются лишь для того, чтобы протереть пыль. Вместо дивана с торчащими пружинами и цветочным принтом маме поставили огромную кровать с чугунным изголовьем. Вместе с ней на этой кровати пришлось спать и выгнанному из дома Маттео.

Курила мама еще больше, чем сын. Много раз он просыпался от дыма, ударявшего ему в нос: ночью ей не хотелось вставать с постели. Однажды, задремав с сигаретой в руках, бедная синьора чуть не подожгла собственные простыни. А потом это случилось еще раз, и еще один… Маттео привык спать вполглаза, чтобы не допустить беды.

Как-то ночью он заснул неожиданно крепко. Еще во сне, где он стоял на станции с чемоданом в руках в ожидании поезда, раздался крик какой-то женщины. С противоположной стороны перрона она стала быстро приближаться к Маттео и принялась лупить его дамской сумочкой с острыми углами. Очнувшись, он понял, что его бьет мама.

– Лоредана! – орала она, стараясь разбудить дочь, спавшую этажом выше. – У меня в кровати мужчина! Он хочет меня изнасиловать! Лоредана!

Сидя за столиком бара, Маттео рассказывал мне об этом происшествии в своей обычной шамкающей манере, называя мать уменьшительно-детским «маммина». Лоредане спросонья пришлось делать «маммине» укол успокоительного: та никак не желала верить, что мужчина в кровати – ее сын. Маттео ушел спать в кресле, свернувшись калачиком. Касаясь губами пенки кофейного эспрессино, я представляла, как он ворочается, стараясь уместить там свои длинные ноги.

– Бедняжка, – подытожил мой собеседник, отхлебывая макиато. – Забыть своих близких – что может быть хуже?

Синяки на руках его совершенно не беспокоили.

Это была наша последняя встреча.

Я узнала о смерти Маттео в самый разгар августа, накануне праздника Феррагосто, от одной из его университетских коллег. Долгое время в секретариате думали, что Маттео просто прогуливает работу: это случалось с ним все чаще за последние годы, но его отсутствие всегда прикрывали, потому что настучать было просто немыслимо.

– Ты же знаешь, он всегда умел поднять настроение и всегда угощал нас кофе, хотя мы отлично знали, что у него нет денег, и подкладывали ему их тайком в кошелек.

Когда прогулов накопилось на целый месяц, Маттео отправили официальное письмо с предупреждением из университета – на телефонные звонки он не отвечал. Через пару дней на факультет позвонила сестра, сообщив, что ее брат в больнице – рак крови, последняя стадия. Те, кто хотел, едва успели с ним попрощаться, он ушел быстро, как будто стесняясь.

На Феррагосто, день Успения Богородицы, я оказалась с экскурсией в старинной церкви с готическими фресками. На одной из них была изображена усопшая Мария. Она покоилась с закрытыми глазами на ложе, окруженном святыми. Над Марией возвышался Христос, держащий в руках маленькую фигурку с нимбом, закутанную в белое одеяние.

– Это – душа Марии, – объяснил нам гид. – Возносясь на небо, Богородица из матери как будто бы превращается в дочь Христа.

Я смотрела на ложе, на склоненных старцев, на ангела с мечом, сражающегося с загадочной фигурой в черном, и не переставала думать о «маммине» Маттео на кровати с чугунным изголовьем и о том, как, наверное, он стоит теперь над ней, вынимая зажженную сигарету из расслабленной спящей руки.

4. Казино с доставкой на дом / Un casino

– В Скупати-и-иццо? – с ужасом повторяли мои барийские друзья название городка, куда я решилась переехать спустя десять лет, проведенных в столице Апулии. Большинство из них в Скупатиццо никогда и не были, потому что твердо убеждены: делать там абсолютно нечего. До моря, мол, далеко, а окрестные оливковые рощи только подтверждают, что место это – деревенское и провинциальное. Впрочем, поразмыслив, многие из них вспоминали, что бывали когда-то в замке Скупатиццо на банкете по приглашению друзей, и что замок был, в общем, ничего, и что даже прошутто давали сносное.

В замке на самом-то деле не хватает только привидений, да и на этот счет существует несколько мнений. В остальном здесь полный комплект: древние захоронения, подземные ходы, башни с бойницами, астрологические символы, гербы, остатки фресок и средневековая каменная резьба. Никому не кажется странным, что сейчас в бывших конюшнях и сводчатых залах проводят конференции и отмечают дни рождения: совсем недавно, годов до 70-х, внутри замка не только жили целыми семьями, но и ходили в школу и на почту, торговали, шелушили миндаль и месили строительный раствор, на котором крепится большинство современных домов городка.

Замок окольцован рядами невысоких зданий, и по неровной каменной кладке можно легко определить самые древние из них. В одном из этих домов я и поселилась.

Как-то вечером в конце третьей зимы, проведенной в Скупатиццо, ко мне пришли Джорджо и Микеле. Обычно мы виделись по более радостным поводам, но незадолго до этого у них умер отец, и они попросили меня встретиться по «важному вопросу». Микеле, брат моего друга Джорджо, держал в руках папку с документами.

Речь шла о наследстве. После смерти папы братьям нужно было собрать целый ворох бумажек для переоформления семейной недвижимости – квартиры в многоэтажном доме и гаража, где стояли старые отцовские мотоциклы и каждый год сменяли друг друга мамины банки с сушеными помидорами и сладким соусом из инжира.

– А теперь смотри, что значится в кадастровой выписке на наш гараж, – завершил вступительную часть Микеле и протянул мне скрепленные степлером листы бумаги с логотипом национального Агентства по налогам.

Я нехотя опустила взгляд в расчерченный на графы лист, опасаясь, что ничего там не пойму, но опасения были напрасны: в самом верху таблицы отсвечивало неудобоваримым сочетанием согласных иностранное имя – мое. По мнению итальянской налоговой службы, гараж со старыми мотоциклами и домашними заготовками принадлежал не Микеле и Джорджо, а мне! Никто из нас троих не знал, смеяться ли или хвататься за голову, и на всякий случай мы сделали и то и другое.

– Тащи акт о купле-продаже! – наконец распорядился Микеле. Он работает налоговым консультантом и лучше других умеет сохранять трезвую рассудительность перед выкрутасами итальянской бюрократии.

В день, когда я подписывала этот акт, ни о какой трезвости не шло и речи. Покупка средневекового строения, которое в Скупатиццо считают самым древним в городке после самого замка, казалась мне не более чем кинематографическим сюжетом. Владевшие домом пожилые братья Мартинуччи и агент по недвижимости Анджелика, выглядевшая как голливудская дива, так и просились в объектив камеры, пока заполняли залихватскими подписями договор. По этому договору я становилась собственницей двух жилых этажей, подвала, а в придачу – еще двух маленьких примыкающих к дому помещений, доступ к которым был снаружи, с улицы. Ключи были переданы мне в виде пяти разносортных связок, и понадобилось немало времени и телефонных звонков бывшим владельцам, чтобы подобрать нужный ключ к каждой из десятка приобретенных мной дверей и дверец.

Кино про средневековые двери началось несколькими месяцами раньше, когда Анджелика с идеальными локонами в идеально выглаженной блузке предложила мне посмотреть «один особенный дом», а я согласилась – из любопытства и желания отвлечься от университетской экзаменационной рутины. В сводчатых комнатах с потемневших овальных репродукций на меня ласково смотрели Христос и Мария, а на террасе с красивыми арками сушились цветные панталоны хозяев. Седовласый владелец одного из этажей, Гаэтано, поздоровался со мной, слезая с лестницы, по которой он забирался на крышу через окно в потолке. На выходе Анджелика подняла палец с идеальным розовым ногтем, указывая на каменное украшение над дверной аркой.

– 1790 год! – важно подчеркнула она.

Мое внимание зацепилось за надпись, вырезанную над датой. Начиная с эпохи Возрождения, знатные итальянские семьи размещали над своими входами фамильные гербы и девизы на латыни, чаще всего используя для этих целей цитаты из Ветхого Завета. Таким образом они сообщали посетителям дома и просто прохожим о собственных добродетелях. Множество каменных свитков с такими надписями еще рассыпано по историческим центрам местных городов.

– Нул-ли чер-та домус, – по слогам прочитала я и на всякий случай сделала фотографию на телефон. О покупке такого дома, конечно же, не шло и речи, но смысл надписи, ускользавший от понимания, будоражил мое филологическое любопытство.

Летом в Скупатиццо редко просыпаешься по будильнику. В старом городе с наступлением рассвета начинают голосить неугомонные стрижи. Чуть позже их крики перекрывают колокола церквей, и громче всех, конечно, старается главная церковь на центральной улице. Для людей с особенно крепким сном всегда найдутся соседи, громогласно раздающие указания домашним перед отправлением на работу. Последним вступает в хор нового дня городской оркестрик, бродящий по улицам для поднятия настроения жителей по поручению мэрии.

На следующее после осмотра дома утро стрижи застали меня уже за компьютером. Я проснулась в четыре часа, как бывает, когда ожидаешь еще с вечера важных вестей, и в погоне за источником загадочного латинского выражения совершенно потеряла ощущение времени. Пока я перелопачивала разные части Ветхого Завета, стало окончательно светло. Опуская жалюзи от солнца под звуки телефонного разговора соседки, я собиралась было окончательно сдаться, но среди открытых в компьютере закладок мой глаз случайно зацепился за выделенную желтым цитату – вот же она! На закладке значилось – Вергилий, «Энеида». И я стала читать.

На страницах античной классики троянец Эней в сопровождении Сибиллы спускался в загробный мир в поисках своего отца Анхиза. Он проходил через ужасы преисподней и оказывался наконец на Елисейских полях, в обители душ блаженных, усопших героев – защитников отечества, атлетов, поэтов. Под звуки летнего оркестра Скупатиццо, доносящиеся через открытое окно, их предводитель Мусей объяснял Энею, чем эта часть преисподней отличается от остальных, и произносил долгожданное: Nulli certa domus – «Нет обиталищ у нас постоянных». Он имел в виду, что здесь в награду за свою праведную жизнь души вольны бродить где им вздумается, по цветущим полям, по берегам прохладных ручьев. В 1790 году человек, живущий в Скупатиццо, заказал каменщику вырезать надпись о свободе блаженных душ, чтобы разместить ее над входом в старинный дом. Слушая залихватский оркестр, я думала о террасе с арками и, сама того не заметив, представляла, как на ней будут сушиться уже мои джинсы.

Договор о покупке дома я хранила в отдельном ящике, как в местных храмах в многочисленных шкатулках хранят ценные реликвии святых, поэтому и спустя три года найти его не составило труда. Склонившись втроем над подшитыми страницами, мы погрузились в путаное описание моих владений. Уже к концу первого листа нужная концентрация внимания осталась лишь у Микеле: витиеватый стиль итальянских документов, кажется, специально рассчитан на то, что у большей части читателей просто не хватит сил добраться до конца. Под монотонное бормотание брата, похожее на послеобеденное чтение молитвы Богородице, Джорджо принялся жевать шоколадные конфетки из мисочки на столе гостиной.

– Вот оно, нашел! – Микеле застал Джорджо за разворачиванием третьей конфеты. – Виа Веккьо Форно, номер 13 – это наш адрес! Тебе и правда продали наш гараж!

С адресами в Скупатиццо царит полный дурдом. В старых кварталах итальянских городов чаще всего невозможно отделить один дом от другого: они стоят единым рядом, врастая друг в друга стенами, арками, замурованными окнами, подвалами и даже подземными ходами. Именно поэтому нумерация здесь следует принципу дверей, а не домов, – так просто легче считать. В Скупатиццо, однако, и этот принцип применили творчески: мой главный вход обозначен номером 24, над еще одной дверью, ведущей в котельную, висит табличка с надписью 30, над воротами бывшего гаража нет никакого номера, а название улицы с указателя на стене и вовсе не совпадает с официальным адресом, потому что дом стоит ровно в той точке, где смыкаются Виа Веккьо Форно, улица Старой Печи, и Виа Лашафареадио, улица Отдайся-на-волю-Господа.

– Ке кази-и-ино! – схватился за голову Микеле, когда мы втроем вышли на улицу, чтобы в желтом свете фонаря проверить совпадение номеров с указанными в договоре.

Casino, «казино» – итальянское слово, которое дошло к нам с французским акцентом на последний слог в узком значении «игорный дом». Но в начале своего языкового пути «казино» было просто уменьшительным от «каза», то есть – маленьким домиком. Сначала так называли небольшие загородные особняки для приятных занятий – охоты или рыбалки, затем – увеселительные клубы с читальными залами и курительными комнатами, после дело дошло до игорных заведений и особенно – до домов публичных. Беспорядок и гвалт, царившие в таких местах, стали тоже называть «казино» – «бордель». «Что за казино!» – восклицают современные итальянцы, когда имеют дело с чрезмерным шумом или неразберихой – такой, какая возникла с номерами моих дверей. Неслучайно, наверное, в стране античных строителей слово «бардак» – всего лишь производное от слова «дом».

Как гараж моих друзей попал в мои владения, оставалось непонятным. Да, он находился на той же короткой улице Старой Печи, но метрах в двадцати от дома и с другой, нечетной стороны. Получается, братья Мартинуччи в сговоре с красоткой Анджеликой впихнули мне его специально: не могли же они, уроженцы Скупатиццо, не знать, что указанный в договоре адрес относится к совершенно другому зданию! Осыпали меня ключами и понадеялись, что я не стану сверять номера, двери и замки.

Но зачем этой троице понадобилось водить меня за нос? Никаких дополнительных денег за гараж-призрак я не платила. Внутри, помимо банок с домашними консервами и старых драндулетов, не было ничего такого, что требовалось бы сбагрить первой попавшейся иностранке, а впрочем, у них даже ключей от гаража не было, и что там, внутри, знать они попросту не могли. Озадаченный Микеле объявил, что по-тихому наведет справки, чтобы пролить свет на ситуацию и побыстрее вступить в права наследования гаражом. Под покровом ночи мы попрощались, улыбаясь друг другу как настоящие заговорщики.

Через год и три месяца – а это и есть «сжатые сроки» в Италии, если речь идет о поиске информации в кадастре с перебоями в расписании и о разборе путаных завещаний, написанных от руки, – мы с Микеле сидели в фойе кабинета нотариуса Палмьери. Это был тот самый нотариус, который составлял и скреплял далеко не копеечной подписью договор о покупке моего дома несколько лет назад. Туда же явился один из братьев Мартинуччи. Он поздоровался с нами нарочито громко – так, чтобы всем было понятно, что все это «казино», к которому лично он не имеет никакого отношения, ему совершенно не по душе. Бывшего хозяина моего дома вызвал сам нотариус: парой месяцев раньше я сообщила ему о допущенной в договоре «странной ошибке» и попросила разобраться в этой истории. Нотариус, конечно, сказал «sì-sì-sì», но по-настоящему зашевелился лишь после того, как увидел меня в кофейне за одним столиком со знакомой адвокатшей. Она живет неподалеку и безостановочно болтает о своей собаке, но с расстояния трех метров тему разговора можно и не понять.

– Ни черта не понимаю в этой истории, – признался нотариус, хватая себя за тронутые сединой вихры, как только секретарь пустила нас троих в кабинет. – Страшное, страшное «казино»! – И он посмотрел на нас так, будто просил пощады.

Микеле, едва усевшись в кресло, при этих словах снова вскочил, чтобы объяснить синьору Палмьери, что никакое это не «казино», а точнее, конечно же, оно, но не такое страшное, потому что все удалось распутать.

Семьдесят лет назад несколькими зданиями на улице Старой Печи владел торговец миндалем по имени Монтелеоне. Перед смертью он написал завещание, в котором распределил недвижимое имущество между тремя детьми. Почерк у торговца был на редкость скверный, добавил Микеле, показывая нам ксерокопию. Название улицы тогда уже существовало, а номера домов – нет, поэтому Монтелеоне описывал каждый объект дотошно, с деталями – включая высоту здания и соседей справа и слева. Будущий гараж с гастрономическими специалитетами в те годы был всего лишь куском сада между домами других людей, сад этот тоже принадлежал Монтелеоне, а потом достался – вместе с моими нынешними владениями – его дочери Петронилле. Петронилла была одинока, но, когда ее сестра вышла замуж и переехала на север, она решила последовать за ней и имущество свое продала – сначала кусок земли с персиковыми деревьями, а спустя несколько лет и дом, но в другие руки: сад достался дедушке Микеле, а дом – сидевшему перед нами синьору Мартинуччи и его брату. Эти подробности Микеле разведал у одного из работников кадастра: тот со дня на день собирался на пенсию, настроение у него было лучше некуда, а желания работать – ноль. Микеле принес ему кофе и плюшку с кремом – и служащий сразу вспомнил историю Петрониллы и даже то, что она носила прямой пробор и очень почитала Мадонну дель Кармело. Судя по приметам, он вполне мог перепутать ее с любой другой жительницей Скупатиццо.

Перед тем как продать свои владения, Петронилла поставила перед садом ворота и заказала землемеру кадастровый план участка – видимо, как раз потому, что собиралась его продать. На дворе был 1982-й, землемером тогда работал человек по имени Бартоломео с неблаговидной фамилией Манджаларди, «поедатель сала». Фамилия эта, красовавшаяся на одной из страниц моего договора, сразу наводила на мысль о продажности ее носителя: итальянцы часто используют едальные метафоры для намека на коррупцию. Но вряд ли кто-то по-настоящему хотел подкупить Бартоломео – возможно, накануне он просто выпил лишнего, или, как говорят местные, «задрал локоть», и поэтому план оформил на верный адрес, Виа Веккьо Форно, 13, а кадастровый номер почему-то взял от моего нынешнего гаража, чем окончательно всех запутал на последующие сорок лет. Таким образом, сад, проданный семье Микеле, оказался оформленным на совершенно другого человека, Мартинуччи, и после смерти дедушки, а затем и отца собственность «вернулась» к владельцу кадастрового номера. Точнее, уже к новой владелице – мне.

Мартинуччи выслушал историю с каменным выражением лица, по-прежнему выражавшим твердость его позиции: слыхом не слыхивал ни о каких садах, ну и бардак вы тут развели! Нотариус, упершись локтями в стол и обхватив руками голову, почти лежал на столе. С его лица не исчезало выражение сильной боли – то ли желудочной, то ли душевной.

– Как же так получилось, что все это не обнаружилось в момент продажи дома? – осторожно подытожила я и увидела, как Палмьери поморщился, будто съел на обед слишком большую порцию тушеной репы.

– У меня три класса образования, – первым выпалил Мартинуччи, – я в этом ничего не понимаю.

– Не надо на меня так смотреть! – Нотариус вдруг заметил наши повернутые к нему головы и почти разозлился. – Я только за два года до этого диплом получил, откуда я мог знать, что у этого синьора такое «казино» с домами?

В моей памяти всплыли цифры на чеке, которым я оплачивала услуги Палмьери по составлению договора. Итальянские нотариусы – по большей части потомственные, потому что их количество строго ограничено Министерством юстиции и никак не может превышать одну единицу на пять тысяч душ; по праву своей принадлежности к этой почетнейшей старинной гильдии устанавливают тарифные планки на уровне тысяч евро – иногда двух, но при продаже домов чаще и всех пяти.

Какой-то своей частью итальянские блюстители законности продолжают жить в прекрасной эпохе Возрождения, не затронутые логикой капитализма, конкурентной борьбы и необходимостью соблюдать скучные установки о возрасте получения диплома и профессиональных стандартах. А при Ренессансе такого бардака с нумерацией домов, конечно, не было.

– И вообще-то покупатель тоже должен проверять, что у него в договоре написано, – заносчиво парировал наши взгляды Палмьери.

Я вспомнила количество своих дверей, частично отсутствующую нумерацию, путаницу с названием улиц, пять связок ключей, а также оплетенные веревкой толстые бутыли, которые мне совали братья «в придачу к дому», и рассмеялась. Ну да, покупатель, конечно, тоже должен.

– А помнишь, – обратилась я к Мартинуччи, – ты перед продажей сказал, что тебе нужно решить какую-то бюрократическую проблему, и отложил сделку на месяц?

В силу недостатка полученного образования Мартинуччи не подготовился к вопросу заранее.

– Так я думал, что все решил! – брякнул он. И, поняв, что выдал себя с головой, сразу же повернулся к Микеле: – Даже с отцом твоим разговаривал, а он сказал: «Твой дом, твое и казино, разбирайся сам!» А у меня три класса образования, в чем я виноват вообще?

Слово за слово выяснилось, что продавец дома как раз перед тем, как сбыть его с рук, увидел, что что-то не сходится с адресами. Не зная, как решить проблему, пошел к землемеру – у него бюро как раз в двух шагах, денег заплатил – конечно, по-черному, зачем лишний раз переплачивать, тот взял документы, через три недели сказал, что все утряс, а что адрес остался прежний, ошибочный, это, мол, ерунда, обычные бюрократические нестыковки.

– Ну а я откуда знаю, у меня ж… – снова завел шарманку Мартинуччи и осекся. Три класса образования, да, мы уже были в курсе.

С землемером, о котором шла речь, я, конечно, тоже успела познакомиться. Звали его Нино, хотя, строго говоря, имени такого у итальянцев нет. По паспорту он был Антонио, а для мамы в детстве – Антонино, Нино. Вслед за мамой так стали называть Нино и все остальные: никому уже не было дела, что он давно вырос в седоватого импозантного синьора в шарфике, занимающегося бумажной волокитой по недвижимости. Название этого ремесла, которое на итальянском звучит как забавное «геометр», осталось с тех времен, когда в основном нужно было мерить – теперь же в основном требовалось заполнять бланки и скрупулезно собирать документы, например, на ремонтные работы или установку газовых котлов. В принципе, обычные граждане могли бы делать все это и сами, но в нужных кабинетах специально все устроено так, чтобы затруднить попадание туда простых смертных, а если кто-то настырный и пробивается сквозь кордоны невозможного расписания и отсутствующих на дверях табличек, то его непременно заворачивают из-за какого-нибудь недостающего бланка, и в отчаянии он, конечно же, идет к землемеру.

В бюро Нино царит полный художественный казино. На всех горизонтальных поверхностях громоздятся кособокие набитые бумагами папки, а на стенах висят дипломы: из профессиональных только один, остальные – с конкурсов поэзии. Нино в легкомысленном шарфике щелкает по клавиатуре, предварительно вручая посетителям сборники стихов с закладками на страницах, где опубликованы его произведения. Вынужденные читатели погружаются в мир алеющей зари и страстного морского прибоя, а Нино украдкой поглядывает за выражением их лиц – реакция на его творчество интересует землемера заметно больше, чем правильность оформленных документов. Возможно, в то жаркое лето Мартинуччи просто не дочитал какое-то стихотворение до конца – потому-то и дело в кадастре не выгорело, а повисло мертвым грузом.

Спустя еще десять дней Нино стоял у моего гаража с лазерным дальномером в руках. Та встреча в кабинете нотариуса поначалу показалась безрезультатной: Палмьери, разведя руками, заявил, что исправить в договоре уже ничего нельзя, а Мартинуччи наотрез отказался платить за утрясание вопроса в кадастре. Правда, потом посоветовался с кем-то, у кого классов было больше, и сообразил, что дело пахнет жареным и что лучше воззвать к совести обманувшего его землемера и поэта. Землемер согласился загладить вину и явился в условленное время, чтобы составить план гаража и сообразить, какой номер дома привязать к нему в реестре.

– Извини, у меня тут казино, – предупредила я, открывая железные двери.

Нино махнул рукой в знак того, что ему не привыкать, и деловитыми движениями стал отодвигать коробки, чтобы сделать замеры.

– Ой, а что это у тебя тут? – сказал он, копошась в дальнем углу.

Я подошла ближе. Переставляя мои вещи, Нино случайно сдвинул и резиновый коврик, оставшийся со времен прежних владельцев. На месте, где он лежал, виднелся край решетки. Присев на корточки, землемер отогнул посильнее край и посветил вниз фонариком.

– Смотри-ка, так это подземный ход в замок! – сообщил он мне, поднимая блестящие глаза. – Тот самый!

Так я и поняла, что настоящее казино еще только начиналось.

5. Приют христосов / Povero cristo

Книжный магазин в Скупатиццо – это самодельный прилавок с подержанной литературой, который по выходным и праздникам обустраивает на центральной улице Анджело. Мы познакомились летним вечером, когда меня заинтересовал двухтомник о династии Медичи. Он лежал как раз между «Капитанской дочкой» и подборкой интервью со знаменитым судьей Фальконе, сицилийским борцом с мафией.

«Медичи» стоили два евро, но у меня не было мелочи.

– Ничего страшного, отдашь в другой раз. Я ж тут рядом живу, а звать меня Анджело, – ответил продавец.

Торговля книгами в поселке фермеров – не самая простая работа, но ассортимент у Анджело не залеживается, и часто появляются сопутствующие товары: картины с пейзажами и религиозными сюжетами, статуэтки, напольные зеркала. Злые языки утверждают, что многое из этого – краденое, но, скорее всего, Анджело просто вывозит вещи умерших людей по запросу родственников. Это ремесло называется здесь «очистка подвалов». На такой очистке знающий толк в винтаже может сколотить целое состояние. Анджело переквалифицировался в коммерсанта недавно, но активно осваивает достижения маркетинга. Через год после покупки «Медичи» на некоторых артикулах стали появляться цветные наклейки со «специальными предложениями». Кто-то пытался выторговать у него напольное зеркало в красивой деревянной раме за пятнадцать евро. Анджело хотел сто двадцать и не уступал, потому что «оно старинное и французское». «Крестьяне», – шепотом комментировал он, когда очередной раздраженный старикан уходил с пустыми руками. Потом зеркало исчезло, и появилась она – вырезанная из дерева скульптура африканской женщины в символическом лоскуте на месте юбки, с обнаженным верхом. Женщины Скупатиццо смотрели на иммигрантку неодобрительно, а некоторые даже заставляли детей отворачиваться в другую сторону. Анджело несколько дней не удостаивал их ответом, а потом вырезал новую звездочку из цветной бумаги, написал на ней «это – искусство» и прилепил африканской женщине на обнаженное плечо.

В тот вечер мы случайно встретились с Анджело в пабе у Кристины. У паба английское название, которое никто не помнит, все говорят просто «я у Кристины». Питейная открылась перед пандемией, ровно посередине городка, за памятником павшим. Скупатиццо бомбили во время Второй мировой немцы, перепутав его с соседним, более крупным городом, где был аэродром. Взрыв разрушил церковь Мадонны дель Кармело и унес жизни шестидесяти человек. Скупатиццо – единственное известное мне место, где каждый божий день по жертвам войны звонит колокол. Звонарем работает мужчина средних лет, которого в городке называют загадочным словом Витотрекули: его произносят на одном дыхании, словно стараясь скрыть, что вторая часть на самом деле – неблагозвучное, но прочно прилепившееся прозвище «три задницы». По совместительству Вито также расклеивает объявления на городских досках, хранит ключи от средневекового замка и выступает в роли покойника на Похоронах Карнавала – костюмированном шествии в Жирный вторник накануне поста. В общем, он – вездесущий Фигаро на побегушках у городской администрации, и это в итальянском тоже отдельная профессия: «туттофарэ», «делающий все».

Кроме нас с Анджело в пабе никого не было: летними вечерами здесь мало кто выходит из дома раньше девяти. Сначала он сел поодаль, но потом, когда я подняла глаза от телефона, набрался смелости и выпалил:

– А почему ты сказала Беттине, что это я украл у нее кактусы?

– Кому? Что? Какие кактусы? – опешила я.

Проглатывая окончания слов, Анджело принялся сбивчиво объяснять, а мы с Кристиной – расшифровывать его объяснения. Речь шла о моей соседке, пожилой албанке, имени которой я не знала, но хорошо знала национальность, потому что не раз завтракала под албанские новости, доносившиеся с ее балкона, а обедала под булькающие звуки звонков по скайпу. Пару недель назад Беттина действительно жаловалась, что какие-то негодяи «забрались к ней на веранду и вырвали все цветы», и трясла в воздухе ошметками того, что когда-то было пышным кустом суккулентов. В порыве щедрости, а также по причине скорого переезда она решила одарить меня тем, что уцелело после варварского вторжения, и мне пришлось подниматься к ней, чтобы принять дар и произнести многочисленные «грацие». Из рассказа Анджело выходило, что другая соседка, Беатриче, со своего балкона засекла момент нашей встречи и сделала какие-то, только ей известные, выводы. Между Беттиной и Беатриче, как говорят итальянцы, «течет плохая кровь»: отношения испортились несколько лет назад, когда во время болезни мужа албанки, Пеппино, соседские дети лупили по стене их дома футбольным мячом, мешая отдыху и восстановлению сил.

Последние два года Пеппино домой не возвращался: он перенес сложную операцию и долго не мог ходить, а тем более подниматься по лестницам, которых в доме много – двадцать ступенек до жилого этажа, а оттуда еще двадцать на террасу. Его разместили у Чиччо, самого известного персонажа нашей улицы, имя которого уже давно заменяет ей название. Пытаясь объяснить жителям Скупатиццо, где находится мой дом, я не использую в качестве ориентиров памятник павшим и магазинчик деликатесов на углу: достаточно сказать «улочка Чиччо», и у собеседника любого возраста, пола и сословия пропадают всякие сомнения.

Прошлое у Чиччо темное и дающее поводы для разнообразных сплетен, но ему вообще очень нравится быть в центре внимания: достаточно хотя бы раз полюбоваться, как он – в черных обтягивающих джинсах, черных мокасинах без носков и черном пальто с запахом – пьет кофе, развалившись на стуле за самым заметным столиком кофейни, подносит ко рту сигарету и отбрасывает назад кудри, растущие по периметру блестящей лысины. Тем более что настоящее по контрасту с прошлым заслуживает одобрения и даже восхищения: Чиччо и его подручные ухаживают за стариками, оставшимися без жилья или помощи семьи. Берут ли они за это деньги, точно неизвестно, а те, кто в курсе, предпочитают помалкивать – как Беттина. Она просто ходила навещать мужа через два дома, и часто по вечерам на мое «буонасера!» от двери Чиччо мне отвечал хор из десятка разных голосов – стариков с родственниками, их покровителя и его помощников.

За несколько дней до нашего разговора в пабе Беттина увидела Анджело у прилавка с книгами и набросилась на него с криками: «Негодяй! Это ты оборвал мои цветочки!» Прохаживавшиеся по центральной улице люди стали притормаживать, с любопытством рассматривая обложки.

– А я даже понять не могу, о чем она, – шамкал Анджело, запивая волнение светлым разливным, но стараясь при этом не прихлебывать. – Я, конечно, бедный христос, но до такого в жизни не дойду.

«Бедными христосами» – именно так, со строчной буквы – итальянцы называют разнообразных бедолаг, тех, кто вызывает сочувствие из-за свалившихся на них неурядиц, а также просто людей смиренных, «маленьких», без претензий.

– С чего же она взяла, что это ты? – никак не могли понять мы с Кристиной.

– Беатриче говорит, что это ты ей сказала. – При этих словах взгляд Анджело задержался на краю бокала, как будто он увидел там муху. Он понимал, что обвинение в мой адрес было серьезным и, скорее всего, беспочвенным.

Бойкой Беатриче давно не дает покоя видеокамера, висящая над моей входной дверью. Она под разными предлогами неоднократно пыталась выяснить, каков реальный радиус ее охвата, и, судя по всему, в ее фантазиях мой пристальный металлический взгляд простирается на всю улицу и заглядывает за все занавески.

– Один раз я и правда взял у нее кадку с какой-то пальмой, – растерянно добавил Анджело, – но с разрешения! – И поспешил рассказать историю полностью, чтобы ни у кого не оставалось сомнений.

Дело было пару месяцев назад, в конце весны. Футбольная команда Бари к большой радости настрадавшихся болельщиков пробилась из второй лиги в первую. Последний, уже ничего не решавший матч сезона должен был окончиться всенародным праздником. В Скупатиццо его официальный эпицентр по праву пришелся на штаб местной ячейки «красно-белых» фанатов. Перед металлической дверью с изображением символического петуха развесили флажки и фонарики и поставили ящики с пивом. Декор получился что надо, но чего-то не хватало. Тогда Анджело, который в болельщиках не числился, но согласился помочь по дружбе, попросил у Беттины напрокат пару самых эффектных кадок. Футбольные фанаты, демонстрируя мускулатуру, оттащили пальмы к месту торжеств и вернули их хозяйке на следующее утро.

– Наверное, у Беттины ум за разум зашел, – философски подытожил историю Анджело. – Она помнит, что я спрашивал у нее про растения, и решила, что это я их и украл!

Тем временем у Кристины заполнились все столы. Листья лип трепетали в свете фонарей, фермеры обсуждали будущий урожай оливок, болтая короткими ножками на высоких барных стульях под аккомпанемент англо-американской рок-классики. Сбоку от входа стояла африканская женщина Анджело с наклейкой на плече, а рядом – старомодный Иисус с пламенеющим сердцем в овальной раме. С другой стороны, в кустах, лежали котята, ожидая, пока Кристина вынесет им ужин. И тут – теплый июльский вечер взорвал звук микрофона:

– Всем привет, с вами Джанни Перилло, и сегодня – отличный вечер для караоке!

По ту сторону памятника павшим, прямо напротив мэрии, этим летом возобновило работу загадочное кафе, про которое шепотом рассказывали, что там встречаются свингеры. То ли свингеров набиралось недостаточно, то ли причина была в другом, но дела у него шли неважно, и место больше года стояло закрытым, пока его не взяла в управление бойкая семья, глава которой вообще-то работал на региональную водопроводную компанию и разъезжал по городку на вакуумной машине по откачке нечистот. Несколько лет назад он прославился тем, что во время встречи руководства компании с профсоюзом работников выскочил на балкон красивого исторического особняка в самом центре Бари и, дождавшись приезда телевизионщиков, театрально угрожал покончить жизнь самоубийством в случае сокращения кадров. При такой известности предприимчивому канализационному мастеру пришлось зарегистрировать кафе на жену, но его энергии с лихвой хватало и на развитие нового бизнеса, который в Скупатиццо почти не мог обойтись без вечернего караоке с приглашенным ведущим.

Если где-то в мире караоке и считается чисто приватным развлечением для дружеских компаний в подпитии, то только не в южно-итальянской провинции. Здесь к нему относятся почти так же серьезно, как к футболу, – по крайней мере, такое впечатление возникает при виде групп фанатов, следующих за своим идолом – ведущим и главным певцом вечера – по городам и весям. Мастера караоке подходят к микрофону с развязностью Элвиса Пресли, и по установленной громкости звука становится понятно, что их перформанс – не просто оплаченная услуга, а музыкальный подарок всем жителям прилегающих к месту действия кварталов.

До полуночи, а может, и дольше, пока не приедут карабинеры, которых обязательно вызовет какой-нибудь зануда, все эти люди могут спокойно обойтись без телевизоров: от проблем и тревог их избавит очередной Джанни Перилло с репертуаром незабвенного итальянского попа. Кристину караоке избавляло также от клиентов: они тихо утекали в первые же десять минут вечернего шоу, потому что переставали друг друга слышать, несмотря на высочайшую врожденную устойчивость к децибелам.

Когда в начале весны владелица паба пошла знакомиться с новыми соседями и узнала про готовящуюся программу летнего караоке, она проявила максимум дипломатии, чтобы попытаться согласовать график выступлений: не чаще одного раза в неделю и желательно не по субботам, чтобы ее маленький пивной бизнес, сильно задетый пандемией, смог наконец-то набрать обороты. Но семья ассенизатора повела себя так, будто уже завоевала монополию на спиртные напитки и зрелища во всем Скупатиццо. «Не лезь в наши дела», – с этими словами Кристину выставили за порог, не предложив даже кофе, – верх итальянского хамства! Спустя несколько дней в пивную пришел мэр с друзьями: в холодную половину года он периодически использовал паб как филиал собственной гостиной. Кристина подождала, пока местечковые политики расслабятся после тяжелого рабочего дня, и шепнула мэру на ухо несколько красноречивых слов о неприятных соседях. Еще неделю спустя мэрия отказала новому заведению в разрешении на летнюю веранду, объяснив это чрезмерной близостью к памятнику павшим. Следующей ночью из паба Кристины пропал уличный зонт.

Всю зиму зонт простоял свернутым сбоку от входа в ожидании начала сезона. Противоугонным средством для него служила цепь, другим концом прикрученная к тяжелой каменной тумбе. Проходя утром мимо пивной, Кристина не поверила своим глазам: цепь валялась на мостовой, зонта не было. Присев на корточки рядом с тумбой, хозяйка невезучего паба поняла: придется закрываться. Не надо было идти войной против ассенизаторов. Зонт был в лизинге, и за его пропажу по договору был предусмотрен серьезный штраф.

Первым среагировал Анджело. В выходные на его самодельном прилавке среди книг красовалась винтажная подставка для сладостей с табличкой «На зонт для Кристины». На подставке лежала монета в два евро, которую положил сам инициатор сбора средств. В конце вечера, констатировав полный провал акции, Анджело вздохнул и засунул два евро обратно в кошелек. И все же его искреннее участие в судьбе пивной всколыхнуло массы: более молодые клиенты паба, знакомые с интернет-версией краудфандинга, быстро осуществили то, что оказалось не под силу импровизированному книжному торговцу с подмоченной репутацией. Возмутительное покушение на зонт камнем попало в болото местных соцсетей и вызвало такой народный резонанс, что дошло до барийского телевидения. В Скупатиццо был послан специальный корреспондент, в прямом эфире вручивший Кристине конверт с банковским чеком от дружественных горожан. Зонт тоже чудом вернулся на место спустя всего лишь неделю, но Кристина решила сдать его обратно от греха подальше, а на собранные деньги оплатить квитанции за коммунальные услуги, скопившиеся за время пандемийного бездействия и давно навещавшие ее в кошмарах. Новому же кафе с караоке каким-то образом все равно удалось получить летнюю веранду – видимо, там тоже знали секретную тропу к мэру. Так в Скупатиццо пришло лето, а с ним и Джанни Перилло.

Тот июльский вечер, когда мы встретились с Анджело, был уже далеко не первым кошмарным вечером для Кристины. Соседи врубали микрофон на полную громкость, непомерное эго певца служило идеальным усилителем звука – но худшее начиналось тогда, когда к пению подключались сами клиенты кафе, из жителей Скупатиццо и не только. Казалось, они собрались вместе с единственной целью – сломать стереотип о том, что итальянцы музыкальны по природе. Столики в пабе пустели, клиенты постарше шли домой, молодежь по привычке уезжала в Бари, подальше от родного болота.

Обычно, когда начиналось караоке, Кристина уходила внутрь паба и ограничивалась приготовлением панини и разливанием пива. Обслуживать сидящих за столиками снаружи она отправляла своего помощника – лишь бы не слышать ненавистное пение и не видеть характерное движение кистью, которым итальянцы спрашивают друг друга: ну что, пойдем?

На этот раз страдать ей пришлось не так долго, как обычно: больше половины клиентов не успело еще покинуть заведение. На середине песенной фразы голос прервался и пропал – на полминуты на площади воцарилась почти мертвая тишина: все ждали, что будет дальше. Из кафе послышалась многоголосая ругань: владельцы не могли понять, что случилось с аппаратурой. Кристина бросила нож, которым она намазывала паштет из артишоков, и, выскочив на улицу прямо с куском хлеба, воздела руки к небу с криком: «Это – Христос!» Так говорят местные жители, когда провидение чудесным образом вмешивается в людские дела. Верующими и ревностными католиками им быть при этом совершенно не обязательно.

Витотрекули воспользовался моментом тишины и, подкравшись через кусты к памятнику, зазвонил в колокол павших. Люди на площади замерли, и в этот момент я увидела, как довольный Анджело крадучись выходит с другой стороны кафе-караоке с каким-то кабелем в руках.

6. Договорились / Un affare

Роккино сидел прямо на бордюре. Двери небольшой церквушки напротив были открыты, и у входа, задернутого темной шторой, начинали собираться люди. Жаркий ветер сирокко взъерошивал белые волосы Роккино, но он сидел неподвижно, глядя в сторону заброшенного земельного участка, заросшего сухой травой и колючками. В церквушке ожидала родственников его младшая сестра – она умерла вчера. Прощаться с ней приходили из соседних домов и приезжали издалека. Только брат, живущий в Германии, не смог прилететь из-за болезни сына.

Сразу после смерти Терезы – ему так и не разрешили увидеть ее за последние пять месяцев, проведенные ею в клинике, – Роккино закрыл простынями все зеркала в доме, но ночью ему все равно не удалось заснуть. Сидя на горячем бордюре, он физически ощущал в лежавших на коленях руках вес тела новорожденной девочки – той девочки, которой когда-то была Тереза. Она родилась на пятнадцать лет позже него, и он кормил ее из бутылочки молоком с разведенным в нем сахаром – другой еды в доме не было. Теперь Тереза лежала за темным пологом, и священник разрешил держать гроб открытым на время прощания, несмотря на строжайший запрет мэра, в качестве личного одолжения. Тереза лежала в церкви, но Роккино не верил, что она уже выросла, научилась ходить, вышла замуж, родила двух сыновей, женила их, поссорилась с невестками и теперь смотрит на него с траурного объявления на стене ближайшего дома.

Днем раньше за эти объявления случилась настоящая битва. Два похоронных агентства столкнулись за право напечатать и развесить их по городку. Одним из этих агентств – маленьким, местечковым – владел сам Роккино напополам с внуком Рокко. Вторым – крупным, региональным, с громким именем – управлял один из зятьев, Миммо. Когда-то Миммо со всеми остальными зятьями был просто одним из сотрудников, а бюро с центральным офисом на главном проспекте Бари возглавлял их тесть. У него был собственный типографский станок для печати объявлений и самые роскошные катафалки с черными лошадьми, которые гордо доставляли до городского собора известных персон. На исходе девяностых лошадей сменили «Мерседесы». Это было славное время: закапывали так много, что даже в сочельник зятья часто оказывались вне дома или наскоро заезжали на праздничный ужин, в спешке паркуя у ворот катафалк с «клиентом» внутри. Похоронные деньги текли рекой, но Роккино не захотел переезжать из родного городка Скупатиццо в региональный центр, Бари. Изменение его статуса можно было заметить лишь потому, что земляки перестали называть его уменьшительным именем, которое приклеилось к нему из-за маленького роста, а приспособили под ироничное прозвище само название похоронной конторы – «Мистоф». Оно представляло из себя вполне невинный акроним, но жители Скупатиццо быстро нашли для него новую расшифровку, гласившую в приблизительном переводе «Всякого дурака закопаю в землю».

Когда Роккино перевалило за шестьдесят, он решил отойти от дел и стал думать, что делать с «Мистофом». Его считали лакомым куском все, кто понимал толк в бизнесе. У Роккино было четыре дочери и – ни одного сына. Внуки еще пешком под стол ходили. Глава семьи на всякий случай представил, что будет, если он неожиданно умрет. Вообразил, кто из зятьев будет его одевать и красить, какие слова напишут в объявлении, какую фотографию выберут, кто первым постучит к его жене, чтобы завести разговор о похоронном агентстве…

– Этак они ее живьем съедят, – сказал про себя Роккино. – Ни косточки не оставят.

Сел за сосновый обеденный стол, съел тарелку спагетти со свежим помидором и базиликом, куском хлеба собрал остатки соуса, налил себе настойки на грецком орехе и завел с женой Лиллиной разговор о будущем.

– Ты всю жизнь делал как тебе в голову взбредет? Делал. Никого не слушал? Не слушал. Ну вот так же и продолжай, – сказала мужу Лиллина, моя посуду. Это был один из самых длинных монологов в ее жизни.

На следующее утро Роккино сообщал бариста в кофейне «Лукарелли» на центральном проспекте Бари, где все знали наизусть и его физиономию, и его привычки, что за «Мистоф» сулят ему почти полмиллиарда лир, но он, конечно, продавать не будет, хотя, чего уж скрывать, лет прошло немало, и сам он уже не тот, что прежде. Выпил кофе, оставил деньги на стойке, не дожидаясь сдачи, и вышел, зная, что новостей не придется ждать долго.

Через несколько дней в контору приехал Доменико Трани, гробовщик. Почему, дескать, гробы мои не заказываете – все же знают, что лучше не найти до самого Неаполя. Роккино похлопал себя по плечу, давая понять, что гробы хороши, но тяжелые, гады, а покойников он с зятьями на собственных плечах таскает.

– Мертвецы мне, конечно, дороги, но плечи дороже, – театрально изрек Роккино и стрельнул глазом на свой талисман, золотой перстень с опалом на правом мизинце. Интуиция не подвела Роккино: Доменико согласился со словами Мистофа так легко, что сразу стало понятно, что он приехал не за этим.

В тот вечер похоронщик вернулся домой с блеском в глазах: Трани давал за контору больше половины миллиарда. Ему удалось скрыть свое удовольствие от покупателя: старый лис притворился сбитым с толку и обещал обсудить дело с женой, «потому что вряд ли она обрадуется, что муж-пенсионер станет теперь ошиваться на ее кухне». За ужином, разрезая телячью лопатку с кровью, он на все лады убеждал невозмутимую Лиллину: это – настоящее affare.

Итальянское «аффарэ» – родственник нашей «аферы», но не по линии неблаговидного мошенничества. Это и «дело», и «сделка», а особенно – сделка удачная, плод житейской хитрости, прагматичности и здорового плутовства. Нет для итальянца более ценного и ценимого качества, чем способность провернуть выгодное «аффарэ». Этим искусством хвастаются друг перед другом подростки и пенсионеры, ему отцы обучают сыновей, о нем мечтают бессонными ночами, его вымаливают у доверенных святых. Итальянцам не нужны современные маркетинговые исследования: здесь коммерческие стратегии продавцов и покупателей веками обкатывались на рыночных площадях и за столами трактиров.

Скрыть интерес, сбить цену отвлекающими комментариями, притвориться слабее, глупее и проще, вызывая эмпатию оппонента, растормошить его разговорами о семье, любыми средствами отвлечь от самой сделки, чтобы потом нанести решающий удар, – только так можно испытать сладчайшее наслаждение победы, головокружение от полученной выгоды и удовлетворенного тщеславия, словом – от «аффарэ», а точнее, его превосходной степени – «аффараччо».

При продаже конторы Роккино удалось втиснуть в договор обязательство о том, что старший зять, Миммо, останется работать в бюро, пока самому не надоест. Именно он теперь, в день прощания с Терезой, оказался одним из хозяев «Мистофа» и формальным исполнителем похоронного обряда. Но сам Миммо в церкви не появился, сославшись на важные дела. При входе слышался высокий голос племянника Рокко, попрекавшего отсутствующего дядю за неуважение к семье. Все знали, что обидело его совсем не это, а то, что семья предпочла обратиться в «Мистоф», доверив конторе Рокко лишь напечатать похоронные объявления – и то после продолжительной дискуссии. Выйдя из церкви, на бойкого внука шикнула Лиллина – и снова в воздухе остался лишь душный сирокко.

Роккино мало интересовался историей с объявлениями и почти не узнавал смотрящую с них Терезу. Она оставалась для него новорожденной и не желала превращаться в любящую крепкое словцо взрослую синьору, которую почти перестали навещать сыновья из-за ссоры с их женами. В том мире, где Тереза была маленькой, Роккино снова ходил по дорогам родной деревни, просыпался от хлебного аромата из соседней пекарни, помогал отцу собирать оливки, сватался к дочке пастуха, с которой потом уезжал из родительского дома в Венесуэлу, где, говорили, была работа и можно было кормить семью.

В Каракасе Роккино устроился на парковку, где впервые сел за руль машины. Там застала его и первая удача – сердечный приступ, унесший из жизни таксиста родом из Калабрии с тем же именем и фамилией – нарочно и не придумаешь. Ради того, чтобы выкупить его лицензию, Роккино пришлось влезть в долги – но как еще было заполучить денежную работу голодранцу без водительских прав?

Спустя несколько лет семья начала разрастаться, и Роккино решил, что пора двигаться дальше: сначала в Германию, куда успел переехать младший брат, а затем снова в Италию, поближе к дому. На родном юге дела шли получше, да и Роккино вернулся не с пустыми карманами. Закатил банкет для всей деревни, со смаком рассказывал про свои заокеанские похождения, скабрезно шутил, дружески хлопал по плечу, пару раз пустил эмигрантскую слезу – и через неделю получил от одного из односельчан наводку на похоронное агентство «Мистоф»: там искали водителя.

«Мистоф» принадлежал тогда дону Альфредо – выходцу из дворян, высокому сухощавому мужчине под шестьдесят, доброжелательному и бездетному. Роккино часто случалось возить хозяина по делам, развлекая его байками на нарочито неправильном итальянском, в котором окончания слов ускользали от грамматических правил, усиливая комический эффект и благоволение слушателя. В этих рассказах приключения из Венесуэлы перемешивались со сплетнями из Скупатиццо и с историями о подраставших дочерях Роккино – их уже было три, а потом стало и четыре. Истории эти веселый водитель рассказывал с особенной нежностью, о которой кое-что знают отцы дочек всего мира, но итальянцы – особенно. Одинокий и сентиментальный дон Альфредо таял, как лимонный сорбет, забытый на столе под августовским солнцем, и почти не замечал, как приближалось время передавать дело в новые руки.

Роккино не поверил своей удаче, когда «Мистоф» свалился на него, как спелый плод инжира. Прошло несколько лет с того момента, как его приняли на работу, и из водителя он успел сделаться фактическим распорядителем, знакомым со всеми нюансами ремесла. В силу общительного характера и природной склонности Роккино умел продать семье усопшего самые дорогие услуги, выбить скидку у поставщика или устроить головомойку подчиненному, оставаясь при этом симпатягой и своим парнем. Как-то после обеда дон Альфредо позвал его к себе на дижестив и сам назвал цену. Опрокинув горькую стопку, Роккино приготовился было обговаривать рассрочку, но дон Альфредо уже все продумал: через месяц они вместе пошли к нотариусу, прописав в договоре лишь малую часть установленной суммы, и Роккино стал главным похоронщиком провинции в кредит – по уговору, скрепленному настойкой на грецком орехе.

Поначалу дон Альфредо часто захаживал в контору – поболтать, осведомиться о новых заказах, – и Роккино продолжал работать так, будто ничего не изменилось, – пока однажды не позвонили с виллы «Джулия». Вилла стояла на самом выезде из современного города: полтора века назад там была сельская местность с благородной тишиной, убедившей банкира из Рима построить на этом месте дом с парком. К дому – красному с белой отделкой элегантных зубчатых башенок – по-прежнему вела длинная аллея из пиний, и именно в ней Роккино настигло волнение. Виллой «Джулия» владела теперь барийская семья Кайати, из генеалогического древа которой торчали сенаторы и мэры. В гостиной его ждал как раз один из них – пусть бывший, но от того не менее влиятельный. В семье Кайати произошла утрата: умерла незамужняя кузина хозяина, которую в городе считали сумасшедшей, и хозяин дома после некоторых колебаний решил устроить ей пышные похороны в самом Бари, как будто надеясь на реванш. Подоплека неожиданного приглашения на виллу «Джулия», конечно, не могла ускользнуть от Роккино, но именно эта осведомленность об ожиданиях могущественного Кайати еще больше усиливала его волнение. В гостиной, где даже диваны казались вытянутыми по струнке, он почувствовал, как топорщится на нем пиджак.

– Синьор Кайати, какая честь! Ваш звонок стал для нас наиприятнейшей неожиданностью, – выдохнул Роккино, который от волнения всегда говорил больше, чем нужно. Уловив досадливый взгляд хозяина, он тут же поправился:

– Бедная донна Мариэлла, упокой, Господи, ее душу! Позвольте выразить наши соболезнования… В городе сегодня только и разговоров…

– По телефону я выразил желание встретиться с владельцем бюро. Это вы? – От тихого голоса Кайати у Роккино свело мурашками шею.

– Неотложные семейные дела не позволили ему сегодня быть здесь! – воскликнул похоронщик. – Но он поручил мне обговорить с вами все детали и предложить вам наши лучшие условия, господин мэр.

– Пожалуйста, передайте вашему хозяину, что разговаривать я буду только с ним – если, конечно, у него найдется для меня время. Сегодня, до обеда. – Не глядя на Роккино, Кайати брезгливо протянул ему руку.

Проезжая через аллею пиний к воротам, Роккино продолжал вежливо улыбаться, как будто за ним кто-то подсматривал, а оказавшись снова на улице, принялся выкрикивать ругательства прямо из окошка машины. Потом он поехал в центр и в лучшем ателье купил себе новый пиджак из легкой шерсти, пообещав портному вернуться на следующий день для снятия мерок, потому что для срочного дела авось сгодится, но приличные люди, конечно, не носят прет-а-порте. В ювелирной лавке «Мосса» Роккино за пять минут приобрел золотой перстень с черным опалом, и хозяин, не успевший сказать все припасенные любезности, смотрел на него от дверей, пытаясь понять, куда так торопится его новый клиент. На улице его пару раз останавливали знакомые, приглашая на кофе, но Роккино отмахивался, забывая даже улыбнуться. Сев снова в машину, он достал расческу и долго приглаживал волосы перед маленьким зеркальцем, а потом включил зажигание и поехал на виллу.

По взгляду Кайати было понятно, что второе появление Роккино в гостиной было сочтено за дерзость, но на этот раз властная магия удивленно поднятых бровей не подействовала на гостя. Растопырив пятерню, он энергично протянул руку графу:

– Позвольте представиться. Рокко Фаллакара, новый владелец «Мистофа». Прошу извинить за опоздание.

– Ах, ну что вы, не стоит беспокойства. – Кайати ловко стер патину недовольства с лица. – Добро пожаловать. Угодно ли выпить кофе?

На следующий день в кофейне «Лукарелли» Роккино поздравляли с «аффараччо» – не каждый день в руки падают похороны сумасшедших графинь, а дон Альфредо отечески похлопал по плечу и не стал заходить в контору, сославшись на дела.

В Терезе Роккино ценил остроту мысли и языка. Она не путала, в отличие от брата, окончаний мужского и женского рода и говорила прямо, иногда вульгарно, но всегда поражая точно в цель. Успех «Мистофа» не изменил их привязанности друг к другу: оба помнили святую нищету, в которой родились и выросли и в которой вещи и отношения были предельно просты и понятны. Внуки Роккино обожали бабушку Терезу за колоритный язык и подарки к праздникам. Не дожидаясь визитов, она сама обзванивала их, кратко сообщая: «Эй, тут двадцать тысяч лир лежат для тебя на комоде, что им передать-то?» После продажи конторы Роккино стал частенько наведываться в родные края – там от отца достались им оливковые рощи – и даже подумывал переехать туда с концами, но Тереза воспротивилась: «Куда собрался-то? Состариться побыстрее решил? Ну-ка, это, шуруй давай на танцы. Я-то толстуха, а тебе – в самый раз», – и дала ему адрес места, где по субботам устраивали развлекательные вечера. Где она его взяла, было загадкой.

На танцы Роккино не пошел. Он пристал к пенсионерскому клубу Скупатиццо, где его сверстники собирались, чтобы поиграть в карты, порадовать глаз округлостями проходящих женщин и посудачить. Зять Миммо вечерами пытался рассказывать ему о том, что происходило в «Мистофе», но тот лишь отмахивался: какое мне дело, я теперь на заслуженном отдыхе! Тайком от других он часто оказывался на чужих похоронах, оценивающим взглядом скользил по объявлениям и цветочному декору, наблюдал, как выносят из машины гроб, как несут, как ставят… После того, как барийский «Мистоф» перешел в руки Доменико Трани, в Скупатиццо открылось свое похоронное бюро – им владел бывший продавец товаров для дома с райской фамилией Парадизо. Контора находилась как раз позади главной церкви, дверь в дверь с цветочным магазином, зарегистрированным на жену. Чтобы не видеть ненавистную вывеску, Роккино пришлось сменить любимую кофейню. Он вообще перестал заглядывать в ту часть городка, хотя произошло это не специально, а как бы само собой, просто потому, что сузился круг интересов. Так прошло несколько лет, пока у Роккино не обнаружили рак.

Сначала под левой подмышкой у него образовалась киста. Она росла и росла, и Роккино стало больно просто держать опущенной руку. В конце концов поехали в больницу – там посмотрели анализ крови и назначили лечение. Сначала одно, потом второе. Когда стало ясно, что терапия не помогает, решили резать. После операции шов продолжал кровоточить, а в конце концов пришла гистология, и повторное обследование подтвердило лейкоз. Роккино было 75.

Ему предложили два варианта химиотерапии: долгий и щадящий или короткий, но интенсивный. Не спуская черных глаз-буравчиков с доктора, больной выбрал последнее, а заодно – специализированную клинику в трехстах километрах от дома и ежемесячный укол дорогого экспериментального лекарства, для надежности.

За полгода Роккино потерял двадцать килограммов и шевелюру. Раз в две недели он садился с Лиллиной в «Мерседес» и мчал на рассвете в клинику, чтобы успеть к открытию. После целого дня под капельницей ночевал в больнице и на следующее утро ехал обратно – уже не так быстро, но все-таки ни разу не уступив руль, даже если с ними напрашивались дочери – специально, чтобы подстраховать. Вернувшись домой, он оседал в кресло и не двигался до вечера. Внуки заходили проведать деда и удивлялись яичной желтизне его кожи, особенно на руке, в которую вводили иглу капельницы. После одного из сеансов терапии у больного отказали почки – его доставили в отделение «скорой помощи» оливково-зеленым, но выходили. А еще один раз Роккино просто пропал.

Лиллина прилегла после обеда и, вернувшись в гостиную, увидела, что мужнино кресло пусто. Выглянула в окно – не было перед домом и «Мерседеса». Через десять минут гостиную заполнили дочери, зятья и кое-кто из внуков. До Роккино стали дозваниваться, с тревогой считая гудки, после которых включался автоответчик. Еще через час собрались идти к карабинерам, хотя было понятно, что вряд ли главу семейства кто-то похитил.

Роккино успел позвонить на домашний, чтобы сообщить безапелляционное: «Скоро буду». При шорохе колес у входа все шумно высыпали на улицу – вытаскивать дедушку из машины, потому что сам он выйти уже не мог. Ни в тот вечер, ни в другие дни говорить, куда он делся на три с лишним часа, Роккино не пожелал.

В тот день он был в родной деревушке, на отцовской земле, среди олив, которые помнил цепкой памятью юности. Ехать было тяжело, и тогда Роккино вспомнилось, как однажды он на спор взъехал на велосипеде по крутому подъему, который вел от подножия холма в деревню. Ездить на велосипеде он тогда не умел – дороги там так лихо ухали вниз и выстреливали вверх, что никому не приходило в голову рассекать по ним на двух колесах. В тот день подвернулся заезжий коммерсант: выгрузил из фургона велосипед и предложил на продажу. Роккино удалось выбить немыслимо низкую цену – если только сможет подняться к главной церкви с торчащей колокольней. И он поднялся.

Вспомнив случай с велосипедом, больной Роккино внутренне усмехнулся и посильнее обхватил руль. Добравшись до места, он оставил машину у колодца с дождевой водой и неуклюже повалился под ближайшее дерево. Казалось, что он не может двинуть ни одним мускулом – таким слабым и тугим было тело и так сильно звенело в ушах. Но постепенно звон умолкал, через него слышалось воркование диких голубок, до щек дотрагивался теплый ветер, а от земли поднимался острый аромат. Ветви оливы колыхались, как шторы, то скрывая за собой солнце, то позволяя ему добраться до полузажмуренных глаз лежащего под деревом старика. Потихоньку Роккино удалось выпрямиться и сесть, привалившись спиной к оливковому стволу. Под ладонями он чувствовал шершавую землю, на пальцы заползали муравьи, но сил стряхнуть их не было.

Когда умер дон Альберто, Роккино отправил домой всех работников, чтобы остаться с ним наедине. Он снял с холодного тела пижаму и надел на него костюм, который давно висел в шкафу усопшего в специальном чехле. Припудрил хорошенько лицо, поцеловал покойнику руки и неожиданно для самого себя прослезился. С ним не бывало такого с детства – даже тогда, когда жена потеряла их первого ребенка в Венесуэле. В тот вечер он решил не ехать домой и остался в конторе на всю ночь, пропитываясь запахом ладана. Под утро его склонило ко сну, и он увидел дона Альберто живым, стоящим на вершине высокой лестницы. Роккино приходилось бежать вверх по ступенькам, и когда он поднимался на самый верх, сердце колотилось так, как будто в грудной клетке кто-то звонил в колокола, и дон Альберто говорил ему добрым, но укоряющим голосом: «Пойдем же, нас ждут!» Проснувшись, Роккино испугался странного видения: он слышал много историй о покойниках, которые зовут во сне с собой, но до этого момента не придавал им значения, потому что ни один из них еще не решался ему присниться. Однажды после лишнего стакана вина сам дон Альберто рассказал Роккино о профессиональном суеверии похоронщиков: с тобой ничего не случится, пока не похоронишь «своего». Поэтому, объяснил он, многие бросают ремесло раньше, чтоб, не дай бог, не доработать до судьбоносной встречи.

– Что значит «своего»? – спросил тогда недоумевающий Роккино.

– Родственники тут ни при чем, – ответил дон Альберто. – Просто возникает чувство, что ты его знаешь. А он лежит и всего тебя видит. Говорят… – На этих словах дон Альберто странно уставился в пустоту, и Роккино предпочел не выяснять, кто именно это говорит и по какой именно причине бывший хозяин решил уйти на пенсию. – Но иногда слишком рано – тоже не дело, – продолжал его собеседник. – Это как будто ты от обязанности уходишь.

Роккино не любил суеверий, поэтому просто отмолчался, допил вино и ушел. Не на суевериях строилась его жизнь, а на твердой, непоколебимой уверенности, что у всего и у всех есть своя цена и что он, Рокко Фаллакара, как никто другой умеет поднять ее или понизить по собственному усмотрению – в общем, получить выгоду и добиться заключения «аффарэ».

В утро похорон дона Альберто дел в конторе было невпроворот, а Роккино все мучился сомнениями: а ну если это и есть «его» покойник? И по въевшейся уже привычке пытался сторговаться с ним прямо там, в голове, обещая усопшему отдать все, что тот захочет, лишь бы обошлось. Но прошло несколько дней, а потом недель – и с Роккино ничего не случилось. За множеством хлопот он вспоминал о странном сне все реже, а потом и вовсе про него забыл – до того самого момента, как оказался сидящим без сил на отцовской земле.

Именно там, под шершавой оливой, в листьях которой дрожало солнце, Роккино понял, что продал «Мистоф» слишком рано. Не доработал. Не дохоронил. Одной этой мысли было достаточно, чтобы его грузное тело болезненно выпрямилось, и весь он пришел в сильнейшее внутреннее движение.

Если бы кто-то проходил в этот момент по проселочной дороге, огибавшей рощу, то не увидел бы ничего необычного – подумаешь, какой-то старик отдыхает под деревом. Но Роккино не отдыхал – он торговался. Из последних сил торговался за свою жизнь с невидимым оппонентом.

Лишь пять месяцев спустя, когда остался позади последний сеанс химиотерапии и анализы стали обнадеживать врачей и родных, семья Роккино узнала, что оливковые рощи были проданы за бесценок. Больной так боялся оставить после себя неделимое наследство и рассорить детей и внуков, что предпочел избавиться от земли, которая связывала его с корнями. Предпочел обнулить прошлое, чтобы получить частицу будущего.

Родственники сначала всполошились, но быстро опомнились и оставили выздоравливающего дедушку в покое. Шевелюра у него отросла еще гуще, и Роккино быстро вернулся в пенсионерский клуб. Он снова играл в карты и рассказывал приятелям, как кадрил медсестер в клинике, а сам тайком наблюдал за своими внуками и поджидал, пока самому старшему из парней, Рокко, стукнет двадцать пять. Когда на семейном застолье Рокко объявил о том, что открывает с дедушкой новое похоронное бюро, у Лиллины вывалилась из рук кастрюля с готовой пастой. Роккино с видом невозмутимым и как будто довольным слушал поднявшийся гвалт, а когда все замолчали, демонстративно отругал Лиллину за старческую немощь. Все притихли, решив, что внук специально решил вовлечь в затею дедушку, чтобы отдалить от него дурные мысли: да и какая, мол, может быть работа в семьдесят шесть лет – будет захаживать с утра в контору, давать советы, а потом снова станет играть в карты с привычной компашкой.

Роккино же взялся за дело всерьез: пользуясь своим авторитетом, он снял хорошее помещение в самом центре, на видном месте, напротив памятника павшим. Каждый вечер специальный человек звонил в мемориальный колокол – в этот момент разговоры замолкали, а люди выходили из домов, клубов, кафе и магазинов, снимая шапки. Роккино опережал всех, застывая у входа в свою новую контору со взглядом, обращенным к памятнику. Белые волосы аккуратно приглажены, в черных глазах-буравчиках – блеск душевного волнения. Жители Скупатиццо стали говорить о нем без прежней зависти и зубоскальства, но с почти мистическим восхищением – казалось, что он заключил сделку с самой смертью, а ничто так не способствует успеху, как образ дельца, у которого нет преград.

Дела пошли хорошо: стоя на центральном перекрестке, первым слышишь все новости и первым попадаешься на глаза. Внук Рокко быстро понял особенности работы и втянулся в дело – так у дедушки вместе с престижем и заработком появилась свобода. А несчастному Парадизо пришлось снижать цены, чтобы не растерять всю клиентуру.

Однажды из ящика в кухонном серванте Роккино достал адрес пиццерии, который когда-то дала ему Тереза. Оказалось, что это приятное загородное место с собственным садом, где по субботам немолодые, но активные люди собирались, чтобы потанцевать, опрокинуть бокальчик-другой и – почему нет – немного пофлиртовать. Женщины были в основном вдовами, а про мужчин никто ничего не спрашивал. В первый раз Роккино предложил Лиллине поехать туда вместе, но она, как обычно, не захотела, а он, как обычно, не стал настаивать. В обществе ему часто приходилось говорить с шутливым видом, что его выбор пал на Лиллину за крепкие ноги – а ведь и правда, они и в старости держали ее у плиты и не искали других удовольствий. Что и говорить, их брак тоже был настоящим «аффарэ».

Постепенно все в семье вновь привыкли к тому, что дедушка может исчезнуть на несколько часов, а иногда и дней, а потом объявиться с огромной баклажкой домашнего вина, целым багажником подсолнухов или с расстройством желудка. Роккино мог позвонить из любого города, чтобы сообщить домашним, что решил навестить друга и задержится на неделю. Как-то раз он даже спланировал себе отдых на Мадейре, и семья узнала об этом лишь потому, что один из внуков проговорился, что бронировал для деда в интернете авиабилет. Словом, ближе к восьмидесяти Роккино как будто досталась вторая молодость – нежданная и тем более удивительная. Даже в одежде он стал экстравагантен, поддаваясь детскому желанию выделяться из толпы.

Последний серьезный разговор между Роккино и Терезой получился совсем не мирным. Тереза уже давно жила одна. Муж умер, сыновья поженились, и их жены быстро перессорились между собой: старшая сноха утверждала, что свекровь больше любит младшего сына, которому она оплатила учебу в престижном университете и отдельную квартиру. Сначала в ссоре были только жены, но постепенно и сыновья Терезы перестали общаться друг с другом и с ней. В последнее время они даже не приводили к ней внуков, и внуки Роккино стали единственным утешением осиротевшей бабушки.

В тот день – это было незадолго до Рождества – особенно мрачная Тереза гремела кастрюльными крышками и курила, не выходя на балкон. Как только брат переступил порог дома, она набросилась на него с жалобами: ей хотелось поехать на отцовскую землю, но ведь, черт возьми, она теперь продана, причем за бесценок!

– Хороший из тебя делец, что и говорить! – пустила она тогда отравленную стрелу в его единственное уязвимое место. – Одно сокровище было у тебя – и ты отдал его задаром, как последний олух!

Началась словесная перепалка, и разозленный Роккино, выбегая из дома сестры, выпалил несправедливое:

– С таким-то языком понятно, почему к тебе никто не ходит!

На праздники Терезу навещала Лиллина с дочерьми, и они рассказывали друг другу сплетни городка, невинно зубоскаля, но ни разу не упоминали Роккино. Через несколько месяцев по всей Италии был объявлен карантин, а Тереза оказалась в больнице с раком груди. К ней пускали только сыновей – но те не шли. И больше они так и не виделись.

Похороны Терезы выпали на самый жаркий день августа, и под мышками у несущих гроб быстро образовались темные круги. Роккино шел впереди слева, смотря немигающими черными глазами прямо перед собой. Со всех сторон на него были устремлены встревоженные взгляды родственников, а ближе ко входу шептались просто зашедшие в церковь горожане. Всю алтарную зону покрывали венки с пышными лентами, которые на похоронном жаргоне называют «подушками»: уже второй день семья Роккино обсуждала, чья «подушка» вышла богаче и благороднее. Совсем скоро в семейном склепе со стороны мужа Терезы вскроют пустую нишу, в которую поместят ее гроб, и рабочий станет орудовать лопаткой и цементом под громкий шепот («рядышком со свекровью, кара небесная!»), а потом все присутствующие станут разбирать «подушки» на цветы, чтобы оставить их у склепов с родными именами. Роккино же снова сядет на бордюр, положив голову на скрещенные руки, и неожиданно его сморит сон. Проходя мимо, Лиллина скажет дочери:

– Вот, полюбуйся, до чего себя довел. Дома не спит совсем. Повсюду эти чертовы простыни, даже телевизор занавесил.

Роккино и правда ходил по дому привидением, шарахаясь от всех отражающих свет поверхностей. Он боялся увидеть сестру. Боялся услышать от нее правду о цене, заплаченной в его последней сделке с собственной смертью. Боялся услышать: «Нет, Роккино, плохое это было „аффарэ“».

7. А сентименто / A sentimento

– Если тебе дать волю, ты даже пасту взвешивать будешь на весах! – в сердцах крикнул Паоло и, вскочив со стула, решительно отправился к выходу из винного бара.

Оставшиеся за столом посмотрели друг на друга в нерешительности, не зная, стоит ли идти вслед за обиженным или он сам через пять минут снова появится за столом, хохоча и откупоривая новую бутылку игристого.

Это была первая публичная ссора Паоло и Линды – в том самом баре, где они провели множество беспечных вечеров и где их знали даже подзаборные кошки. Они встречались одиннадцать лет, но лишь три недели назад съехались вместе.

Линда перевезла из родительского дома два комода, книжный шкаф и экзотичный персидский ковер, Паоло – только компьютер и содержимое ящиков письменного стола. Вместе они выбрали диван, стеллажи для кабинета, новую посуду и матрас. Все остальные мелочи, которых недоставало в обстановке съемной квартиры, покупала по интернету Линда. В том числе – постельное белье и пододеяльник в модную черно-серую клетку, из-за которого в винном баре и разгорелся сыр-бор.

Помогая Линде заправить кровать, Паоло сразу и не понял, что это за модель такая странная: у него дома на нижнюю простыню стелили, как положено, верхнюю, с отворотом, потом – стеганое одеяло с наполнителем из синтепона, а сверху – покрывало. И простыня, и одеяло старательно подворачивались под матрас, чтобы не дуло. И никаких пододеяльников, тем более на пуговицах. Каждое утро мама Паоло разворачивала этот многослойный конверт, перетряхивала простыни и, энергично поднимая матрас, хорошенько подтыкала все назад. Линда, как оказалось, совершенно не собиралась заниматься этим по утрам и вообще имела другие представления о комфорте.

– Нет, вот скажите мне, вы-то как, подтыкаете или нет? – начал горячиться Паоло, как только дружеская беседа за бокалом вина наткнулась на тему ночного отдыха.

Компания разразилась хохотом – и просто от веселья, и для того, чтобы не отвечать на слишком прямо поставленный вопрос. Во-первых, при всей любви к обсуждению телесных тем, простыни редко попадают в круг разговоров в шумном пабе. Не все собеседники вполне понимали даже слово, используемое для обозначения «пододеяльника». Это так же экзотично, как сказать, к примеру, «варежки» или «отчество» – потом ведь еще придется объяснять, к чему относятся эти узкоспециальные термины. Во-вторых, любому дураку ясно, что в подобных случаях не стоит принимать ничью сторону – лучше шутить, отвлекать и переключать участников конфликта на более легкие темы. Никому не хочется присутствовать при семейных драмах: еще один бокал игристого – куда более приятная альтернатива.

– Чао, Паоло! – Один из только что вошедших посетителей приветственно помахал рукой. Паоло обернулся в сторону двери.

– Вы не представляете, он ведь все одеяло тянет на себя, руки-ноги разбрасывает, я просыпаюсь на самом краешке кровати, потому что замерзаю во сне, – воспользовавшись моментом, тихим шепотом затараторила Линда.

– Ну вы посмотрите, это же просто классика жанра: он отворачивается, она шушукается за его спиной! – воззвал к компании Паоло, который быстро разделался со знакомым, чтобы вернуться к не дававшему ему покоя пододеяльнику. Линда покраснела, но не утратила невозмутимости.

– Послушайте, но есть же пододеяльники с отворотом, как раз чтобы заправлять под матрас, – осторожно вставила одна из подруг.

– Нет, я не могу спать с подворотами! – отрезала Линда, подкрепляя свою позицию энергичным глотком вина. – С ними вечно не знаешь, как согнуть ноги, чтобы эта чертова простыня не давила тебе на пальцы! Лежишь, как египетская мумия, руки по швам, носки врозь! Он еще меня хочет заставить покрывало сверху постелить – ну что за пенсионерский стиль! – И она сделала характерный жест, указывая на Паоло рукой с повернутой вверх ладонью. Рука взывала: «Вы только подумайте! Вы только посмотрите на него!»

– Нет, а я что, виноват, что у меня длинные ноги? – вскипел Паоло. – Ей-то хорошо, она маленькая, а у меня и так ступни с кровати свешиваются, а тут еще этот чертов пододеяльник, все пятки ледяные! Даже плед не дает мне в ноги постелить – говорит, это по-стариковски, тоже мне, молодая нашлась!

– Я сколько раз тебе, бестолочи, говорила: надень носки! – Голос Линды зазвенел от злости: Паоло осмелился намекнуть на то, что она уже была ближе к сорока, чем к тридцати.

– А-а-а! – зашумели сотрапезники. – Так ты спишь с голыми ногами?!

– Конечно, – почти растерялся Паоло и, по театральному шуточному свисту поняв, что утрачивает симпатию публики, энергично добавил: – Дураки, вы почитайте в интернете, в носках спать категорически нельзя, от этого даже инфаркт бывает!

Новая тема была гораздо безопаснее и проще, и горемыку сразу же осыпали советами о том, у какого из торговцев еженедельно проводившегося в Скупатиццо рынка можно приобрести пару мягких носков, идеально подходящих для сна. Но Паоло был безутешен.

– Всего три недели вместе прожили – и вот! А я, представьте себе, даже ванную комнату без конца мою – и душевую кабинку каждое утро, и раковину чищу! Иначе знаете как она орет! – И он тоже сделал тот самый жест рукой с повернутой вверх ладонью и завершил его досадливой отмашкой, сообщавшей публике: «Эх, ну и встрял же я!»

– Ну хорошо, раковину я могу тебе зачесть, – строгим голосом согласилась Линда. – Хотя лучше бы не вспоминать, в каком состоянии ты оставлял ванную в самом начале. Скажи спасибо, что в тридцать два года кто-то научил тебя не раскидывать бритву с волосками после каждого бритья, я же отлично помню жалобы твоего брата!

Тем временем один из присутствующих поднял пустую бутылку, жестом прося барменшу: еще, пожалуйста! Гвалт в питейном заведении стоял уже такой, что никому бы и не пришло в голову пытаться докричаться до хозяйки.

– Ах так? – не сдавался поверженный Паоло. – Ну тогда рассказывай, не стесняйся, что ты не хочешь стирать мои вещи!

– О-о-о, – нарастающим неодобрительным гулом отреагировала компания.

– Ребят, да не верьте ему! – натянуто рассмеялась Линда, потянулась за бокалом, обнаружила, что он пуст, посмотрела в сторону стойки, увидела, что свежее игристое уже двигается к столу, и, воодушевившись, продолжила: – Он на работу неделями ходит в своих рваных джинсах, не знаю вообще, как его оттуда не выгнали, а пижаму хочет стирать чуть ли не каждый день. Нет, ну где логика вообще? Каждый день, ребят! Пижаму!

– Да-да, вы слышите? У нее на все свои правила! Даже на пижаму! – Паоло схватился за только что принесенную бутылку, но сидевшие рядом выхватили ее из рук бушевавшего друга от греха подальше. – Фрукты вечером есть нельзя. Сладкое, если она уже помыла посуду, тоже нельзя. Даже печеньку!

Игристое разливали под общий хохот, эхом повторяя: «И даже печеньку»!

– В общем, думаю, всем уже ясно, что я живу в тюрьме, – подытожил Паоло, выпивая бокал до дна и ударяя им по столу.

– Ой, бедолага, заточили его! – парировала Линда без тени сочувствия. – Если бы не я, ты жил бы в хлеву!

– Зато на свободе! Ты хочешь контролировать все и вся! Если тебе дать волю, ты даже пасту взвешивать будешь на весах! – На этих словах Паоло вышел из-за стола и удалился в направлении выхода.

Компания притихла: им на секунду показалось, что ссора не удержалась в комическом ключе и неожиданно превратилась в семейную драму. Сомнения рассеяла Линда:

– Он сейчас придет, не волнуйтесь. Сейчас покурит и придет. Еще и приведет какого-нибудь бедолагу, которого найдет у входа. Ну мы же все его знаем.

Но прошло полчаса, и разговор перешел на другие темы: сначала на фильмы, потом на родителей, затем на любовные интриги знакомых. Беседа шла бурно, с хохотом и отчаянной жестикуляцией, но втайне каждый задавался вопросом: куда подевался Паоло?

Он вошел с каменным лицом, демонстративно потрясая левой рукой, сжимавшей пододеяльник. Участники вечера сразу поняли, что за вычетом пяти минут, ушедших на дорогу до дома и обратно, все оставшееся время Паоло посвятил тому, чтобы вытащить одеяло из ненавистного мешка на пуговицах.

– О-о-о! – как на стадионе, заорали сотрапезники. То самое «о-о-о!», когда происходит навес у ворот и все твое существо готовится пережить экстаз при виде мяча, залетающего в створ. Некоторые, поставив пустые бокалы, схватились за голову, предвкушая то, что вот-вот должно было произойти.

– Еще вина! – решительно произнес Паоло и поднял вверх правую руку, в которой оказались большие кухонные ножницы. Под вопли теперь уже всех посетителей бара, не вполне понимавших, что происходит, но крайне заинтересованных в перформансе, он занес ножницы над модной тканью и пропорол ее от края до края, смотря в упор на Линду, поднявшую обе руки ладонями кверху и горько качавшую головой: ну и ну!

– За пододеяльники! – крикнул кто-то в компании под звук вылетающей пробки.

– За отвороты! – поддержали его веселые голоса.

Паоло с бокалом в одной руке и лоскутами ткани в другой обходил соседние столы, чокаясь с присутствующими. Хозяйка бара, подняв кверху пульт, врубила погромче музыку.

Еще через полчаса заглянувший в полуоткрытую дверь увидел бы танцующих с бокалами людей и посередине – странную обнявшуюся пару, которая ритмично двигалась в такт музыке, завернутая в кусок черной-серой ткани с рваными краями.

Спустя несколько дней я спросила Паоло, как же он решает, сколько пасты бросать в кастрюлю.

– A sentimento, – серьезно ответил он, глядя мне прямо в глаза. Так говорят итальянцы, когда имеют в виду дела, в которых невозможно действовать по расчету.

8. Венок для доктора / Dottoressa

Лавровый венок с красной лентой оказался шире, чем надо, и Стелле приходилось придерживать его рукой, чтобы не съезжал на лоб. Венок надела на нее мама, как только председатель комиссии объявил итоговые оценки выпускников под бурные крики и аплодисменты сидящей в актовом зале публики. Стелла получила максимум – 110 с отличием, и этому никто не удивился: она была звездой курса.

Без всякой протекции она поступила на медицинский, за шесть лет не пересдала ни одного экзамена, прошла предвыпускную стажировку в региональной больнице и на полгода даже ездила в Лондон по специальной программе для молодых ученых. Стелла изучала инновационные способы терапевтического лечения онкологических заболеваний, и содержание ее дипломной работы уже было представлено в виде доклада на международной конференции. Она была маленькая, хрупкая, с как будто нарисованными кукольными глазами. Ей приходилось носить высокие каблуки, чтобы казаться взрослее. Родители гордились ей безмерно.

Сразу после защиты Стелле предлагали вернуться в Англию, ее готовы были сразу же взять в исследовательскую группу по разработке новой терапии, но, стойко продержавшись положенные шесть месяцев, выдающаяся выпускница решила вернуться домой. Ей не хватало солнца, аромата морских водорослей, смешанного с ветром сирокко, и ее суматошной семьи. Семья явилась на защиту диплома в полном составе, несмотря на рабочий день: брат Стеллы гордо внес в аудиторию новорожденного сына, а мама прикатила в коляске дедушку, у которого отказали ноги. Сразу после фотографий с венком и дипломом в красной обложке все дружной толпой двинулись в ближайшую кофейню – отмечать успех бутербродиками с салями и тунцом. Вечером, как полагается, долгожданное событие праздновали в загородном банкетном зале.

Только по маминой линии у Стеллы было около тридцати близких родственников: бабушка с дедушкой, три маминых сестры и два брата, а также их семьи – взрослые дети, некоторые из которых уже обзавелись супругами. Дедушка и его брат были строителями, в молодости они сами сложили тот дом, где родилось все их потомство, и наполнили квартал множеством других похожих строений. Когда оба они выбрали себе спутниц жизни, то решили поселиться вместе, и так и провели бок о бок не одно десятилетие. Там, в этом большом доме, как будто одна семья с четырьмя родителями, они вместе вырастили детей, а потом, когда те повзрослели, собирали всех на праздники в огромном погребе, где пекли бесконечную пиццу в дровяной печи и играли в лото и карты.

Неудивительно, что приглашенные занимали большую половину ресторана – только еще одна небольшая компания, ютившаяся в углу, отмечала тридцатилетие брака.

Мама Стеллы распределила гостей по столам с выверенностью, достойной опытного организатора свадеб. Она с легкостью вылавировала между многочисленными обстоятельствами, приведя всех и вся к единому знаменателю. Как быть, если в одной семье сын собрался жениться, а второй был недавно оставлен девушкой, с которой встречался девять лет? Конечно, рассаживать! К кому прицепить семью брата, голосующего за Берлускони? Лучше всего определить его к родственникам мужа, приехавшим из другого региона, чтобы, не дай бог, он снова не сцепился с двоюродной сестрой. Что делать, если две семьи живут в одном доме и общаются каждый день? Позволить им поболтать с кем-то другим, зачем же лишать их удовольствия послушать и чужие новости?

Стелла, переодетая в вечернее платье, переводила блестящие от радостного волнения глаза с одного родственника на другого, и дяди и тети, когда-то казавшиеся ей такими взрослыми, вдруг стали выглядеть суетливыми и бестолково милыми, как персонажи семейной комедии. Стелла была в семье четвертой по счету из получивших университетское образование: пара старших кузенов закончили экономический факультет, а родной брат кое-как отучился на инженерном деле, чтобы затем получить отцовское место в банке, ради чего папе пришлось выйти на пенсию на два года раньше.

В поколении ее родителей об университете задумывались редко: одна бабушка в молодости пасла овец, другая месила хлеб для единственной на весь квартал пекарни, и будущее домохозяек, уготовленное их дочерям, казалось им лучшим из возможных. Старшей сестре мамы, Лучане, пришлось закатить дома скандал, чтобы закончить последние два класса школы: брат, который тогда уже собирался жениться, заявил, что среднего образования ей хватит за глаза, и они поссорились так, что не разговаривали несколько месяцев. Эта давняя ссора иногда нет-нет да и вспыхивала между ними каким-то особым напряжением, но, как истинные итальянцы, они давно научились прикрывать его шутками и разговорами о вкусной еде.

Этот брат, Джузеппе, и был тем самым опасным для банкетов элементом, любящим выяснять политические пристрастия своих собеседников. Вот он сидит дожевывает сейчас горячий пирожок с моцареллой, принесенный на закуску, и кажется доброжелательным и безобидным – по крайней мере, для тех, кто не помнит, как на предыдущем банкете – тогда крестили новорожденного племянника – он в сердцах плюнул в официанта, молоденького совсем юношу, позволившего себе радостный комментарий по поводу отставки обожаемого дядей политика. Дядя Джузеппе вряд ли сильно гордится Стеллиным дипломом: он всегда критиковал излишнюю ученость, особенно в женщинах, и больше всего на свете любил легкие деньги и футбол, потому и работал уже много лет в местном футбольном клубе на непонятной должности, позволявшей ему содержать семью, бесплатно ходить на все матчи, домашние и выездные, и наполнять дом клубными гаджетами.

Его жена, Марианджела, почитала мужа как идола и тоже, видимо, не причисляла образованность к числу христианских добродетелей. Около года назад на одной из таких семейных сходок она пожаловалась Стелле на проблему с телефоном, и, когда та решила ее в пару кликов, да еще и доходчиво объяснила недоумевающей тете, в чем загвоздка, Марианджела провозгласила авторитетным тоном, не терпящим возражений: «Боже мой, да ты хоть сейчас могла бы работать в салоне связи!» Добрая Стелла лишь хлопнула кукольными ресницами, но кузены и кузины еще долго хихикали за спиной у тетушки, так щедро «повысившей» восходящую звезду медицины.

Наверное, неслучайно мама посадила склочного братца с супругой вместе с парой мужниных родственников из горного Абруццо, державших мясную лавку. Видная пара со жгуче-черными волосами и глазами, золотыми украшениями и звучными названиями брендов, торчащих из каждого предмета гардероба и аксессуара. Стелла вспомнила, как тетя Кьяра рассказывала, что сбежала с последнего школьного экзамена и уехала кататься на папином мотоцикле, с которого, конечно же, в тот же день и упала – возможно, специально, чтобы избежать порки. Так и не получив школьного аттестата, она ушла работать парикмахером, а потом познакомилась с будущим мужем-мясником, и ее жизнь наконец-то пришла в желаемое равновесие между разделкой подвешенных в холодильной камере туш и набиванием свиных сосисок.

За тем же столом сидел и дядя Джулио, тоже по папиной линии, с женой и дочерью, которая училась в частном университете на переводчика и тоже собиралась выпускаться. Дядя Джулио был военным пилотом в отставке, и, глядя на то, как он поражает вилкой карпаччо из осьминога и как его дочь Летиция мусолит по столу хлебный мякиш, можно было легко догадаться о том, чьими именно амбициями добывался заветный диплом. Родственникам было невдомек, что за неделю до банкета Джулио два часа поджидал у дома научного руководителя Летиции и нахрапом пытался убедить ее в том, что пора перестать придираться к недостаточной разработке темы и хилой библиографии и наконец внести Летицию в список студентов, готовых к защите в следующем месяце. Не одной же Стелле вешать на стенку красивый пергамент, подтверждающий звание «дотторессы»!

Велико наслаждение для итальянского уха, когда оно слышит обращенное в свой адрес слово dottore. Да, бариста в кофейне может крикнуть «Доброе утро, дотторэ!» любому входящему клиенту – немного в шутку, но и потому, что знает, как сделать посетителя благосклоннее, улыбчивее и просто счастливее. Словно разжимается невидимая пружина – человек выпрямляется и кажется на полголовы выше, потому что слово это магическое, окруженное многовековой аурой глубокого почтения. Благоговейный трепет испытывали когда-то простые итальянские смертные в отношении учителей, ведь «доктор» – лингвистический родственник «доцента» – на латыни образован от глагола «преподавать» и лишь впоследствии стал обозначать также и медиков – самых ученых из мужей. И хотя продолжительность учебы и строгость университетских стандартов значительно изменились со Средних веков, мысль о том, что получение заветного пергамента позволит написать перед собственной фамилией «Dott.», до сих пор будоражит умы абитуриентов и особенно их родителей – часто даже больше, чем открывающиеся горизонты и профессиональные возможности. Вырванное у экзаменационной комиссии звание «дотторэ» или «дотторессы» может вызвать не один прилив желчи у знакомых: потому-то, наверное, друзья выпускника до сих пор с большим наслаждением поют ему пару шутливых, вроде бы еще средневековых, рифмованных строчек, в которых аж три раза упоминается задница.

Расторопные официанты сменили гостям приборы и начали обносить столы пастой с рыбой-мечом и баклажанами – первым из двух первых блюд, предварявших горячее, фрукты и десерт. По сложности меню праздничного банкета уступало лишь свадебному – так решила мама Стеллы, Джованна, заявившая мужу, что «в пиццериях празднуют только филологи». Сама она всю жизнь занималась домом, семьей, детьми и лишь пару лет немного помогала кузену, прошедшему курсы от IBM и открывшему одну из тех первых контор, которые стали пионерами компьютеризации бухгалтерского учета предприятий. Если быть честными, то в контору эту Джованна почти не ходила, но в сотрудниках числилась и благодаря этому теперь получала достойную пенсию, считая, что вполне ее заслужила бесконечной уборкой, стиркой и готовкой. На Джованне было красивое шелковое платье – почти столь же дорогое, как то, которое она выбрала для свадьбы старшего сына. Она скептически посматривала на растянутые свитера некоторых родственников и с удовольствием отмечала, кто из свояков надел по случаю банкета пиджак.

Элегантнее всех был Пьерино: он единственный из всех два года учился на философском факультете, но потом ушел в армию, познал романтику флотской жизни, а когда вернулся, то решил жениться и окончательно забыть об академических устремлениях. На банкете Пьерино был взволнован и даже произнес срывающимся голосом тост за детей, которые «реализуют наши мечты и становятся лучше нас», и Джованна подошла к нему с бокалом и обняла его тепло, по-матерински. Оба сына Пьерино дипломы уже имели, но в образовании своем были разочарованы: восторгавшийся университетом папа не предупредил их, что выпускников с экономического факультета не будут, как горячие пирожки, расхватывать южные семейные предприятия, где родственные связи всегда ценились больше, чем звания и знания.

Так тридцатилетний Стефано оказался сотрудником туристического агентства, где верстал каталоги с предложениями курортных отелей и с наступлением сезона не расставался с телефонной трубкой, принимая заявки, бронируя, выбивая скидки. Он пришел туда с надеждой на продвижение, но быстро понял, что к чему: пожилой уже владелец бизнеса заменил отсутствие образования коммерческим чутьем и крикливым дипломом, купленным в каком-то американском университете и теперь для виду висевшим над его столом. Большую часть дня он проводил распивая кофе с многочисленными знакомыми, заходившими его навестить, но всегда единолично принимал важные решения, не доверяя их ни сыну, ни дочери, у которых с дипломами все было в порядке, но хватки явно недоставало.

Его старший брат, Вито, числился стажером в агентстве по бухгалтерским услугам: хозяйка не хотела нанимать его официально, чтобы не платить высокие налоги, по несколько месяцев задерживала зарплату, но так искренне делилась своими семейными проблемами и тайными схемами сокрытия доходов от государства, что работники чувствовали себя своими людьми и не бунтовали.

Вито и Стефано не раз тайком думали, что было бы, реши они уехать с родного юга в столицу или на север, но эти мысли, как волны, разбивались о скалу простых житейских радостей – маминого томатного соуса, привычной субботней толкотни на рыбном рынке, знакомого с детства мороженого от постаревшего кондитера. Вот и сейчас они с удовольствием налегали на соус из рыбы-меча, подмечая, как удачно шеф-повар подчеркнул ее вкус нотой апельсина.

После второй пасты, с мясом и грибами, в зале материализовался диджей – какой же банкет без разгрузочных танцев! – и приглашенные гости разом засуетились, выстроились рядами и дали ча-ча-ча. Мясники и банковские служащие, домохозяйки и домашние философы задвигали бедрами и плечами, приводя в действие безотказно работающий механизм, с помощью которого даже самые жесткие шаблоны можно пошатнуть силой эмоции и красивого вращения копчика. Крутили тазом простоватая тетя Марианджела и властный дядя Джулио, переставляли в такт ноги сентиментальный Пьерино и гордая Джованна, и ее растроганные сестры, и ее сварливый брат, и кузен-военный, приехавший на день аж из Венеции, и кузина-маникюрша с двумя маленькими детьми, и ее муж, продающий матрасы, и его деверь, ремонтирующий машины… А потом, когда вместо ритмичных танцев запел про любовь Рамаззотти, раскрасневшиеся гости воссоединились со своими половинами, и их взгляды, искрясь, наталкивались друг на друга, и теплый пар любви клубился над ними, как над тарелкой приготовленного от сердца домашнего рагу.

Горячее – томленая в красном вине говяжья лопатка – исчезло с тарелок под вокал диджея, затем папа Стеллы срывающимся голосом исполнил My way, которую к этому случаю давно репетировал дома, и наконец, когда гости стали посматривать на часы, вспоминая, что завтра на работу, внесли торт и корзину с бонбоньерками.

Бонбоньерки тоже выбирала Джованна – в одном из тех магазинов, где все – плюшевые мишки, керамические фигурки, рамочки и другие предметы, предназначенные для собирания пыли на комодах, – словно посыпано сахарной пудрой, на которую, жужжа, слетаются не только невесты, их мамы и будущие свекрови, но и бабушки младенцев, готовых к крещению, и гордые родители выпускников. Из простых коробочек для конфет, которые когда-то дарили гостям молодожены на память о церемонии, бонбоньерки превратились в сувенир для любого праздника, еще один способ продемонстрировать оригинальность и возможности кошелька. Джованна выбрала держатели для ручек с совой в магистерской шапочке: в специальное отверстие внутри керамического крыла вставили маленький свиток с памятными словами и датой.

При появлении торта гости встрепенулись и зааплодировали, мужчины отряхнули пиджаки, женщины взбили кудри: перед тем, как оценить мастерство кондитера, по церемониалу полагалось фотографироваться. Пока громоздкую конструкцию из бисквита и сливок с шоколадной фигуркой совы и надписью «Поздравляем, дотторесса!» устанавливали на специальном столике, семьи сгруппировались и выстроились в невидимую очередь – четко и слаженно, как в аэропорту.

Ожидая, пока официанты под руководством суетливой мамы подготовят идеальный антураж для съемки, Стелла вновь надела лавровый венок и с готовой к фотообъективам улыбкой бросила взгляд на торт. А потом второй и третий. Да, она не ошиблась: в слове «дотторесса» была только одна буква «т».

Стелла осторожно поглядела по сторонам: родственники терпеливо переминались группками, ведя подходящие моменту разговоры о ближайших планах на будущее, а мама раздавала распоряжения официантам, которые подтягивали слишком длинный с одной стороны край скатерти. Маленькая описка невнимательного кондитера грозила ей валерьянкой, тонометром и кортизоловой мазью от атопического дерматита.

Дотторесса решительно направилась прямо к столику, в последний момент вскрикнула и, пошатнувшись на высоком каблуке, неуклюже упала, сев попой на пол. Толпа кузенов бросилась ей на помощь, и только мама всплеснула руками:

– Стелла, посмотри, что ты наделала с тортом!

Прямо посреди надписи возлежал на сливках лавровый венок с красной лентой. Увы, он был широким не по размеру.