Оглавление

Человек
и
эпоха

Посвящается моей жене — энергетическому соавтору

Часть первая. Воля к страсти

«Я могу говорить…»

«Зеркало», реж. А. Тарковский

ПРЕДИСЛОВИЕ

Роман «Воля к страсти», — написанный на философском языке и для передачи эпохального колорита отчасти несущий в себе черты стилистики, напоминающей манеру письма Андрея Платонова, — представляет собой полемико-психологическое произведение, насыщенное тавтологиями и нарушениями лексической и грамматической сочетаемости, помогающими решить художественные задачи, а также рассуждениями о ценностных ориентирах общества, утратившего веру в навязанный историцизм, и размышлениями о проблеме коллективизма, переживающего период разложения.

На фоне перестроечных событий сюжет произведения предстаёт многогранным творением, соединяющим психологическую драму, философскую притчу и социальную хронику. Автор концентрирует внимание на вопросах идентичности, исторического наследия и отношений личности с обществом, раскрывая темы поиска смысла жизни, любви, веры и ответственности перед социумом.

Первая глава

I

Москва — столица великого государства, берущая силы не в нерушимых стенах столичного Кремля, не у подножья Воробьёвых гор, а на Комсомольской площади, располагающей тремя великолепными зданиями, именуемыми Ленинградским, Ярославским и Казанским вокзалами, которые дают путёвку в лучшую жизнь только что прибывшим авантюристам.

На циферблате Ленинградского вокзала стрелки, взволнованно двигаясь из-за сомнений в собственной точности, показывали три часа.

Мужчина средних лет, ростом в аршин, одетый в чёрное пальто и коричневого цвета шляпу, скруглёнными краями бросающую тень на лицо, курил сигарету, равнодушно взирая на стоящие рядом два фибровых чемодана и кишащих вокруг людей. Массовое движение — это бомба замедленного действия: стоит кому-то выбиться из колеи, ринуться в сторону, издать истошный крик, — как толпа кинется, неведомо куда, сметая всё на своём пути, поглощённая испугом и энтузиазмом. Окажись в такой суматохе, и затопчут тебя нечаянно, но верно!

К незнакомцу подбежала запыхавшаяся бабушка, одной рукой держащая набитый тряпками баул, а другой краешек слетавшего с головы бордового платочка.

— На Ленинград объявляли? — спросила беспардонно она.

— Что? — уточнил мужчина.

— Да что это за день такой! Который раз подхожу к людям, спрашиваю их, а они не слышат будто! Мужчина, — произнесла, прокашлявшись, она, — на Ленинград поезд объявляли?

— На Ленинград?

— Да!

— Простите, не слышал…

— Вот те на — не слышал! Малахольный какой-то! А Вы сами-то куда едете? Про себя, небось, знаете, а как человеку помочь — так в кусты, и поминай как звали!

— Я? — мужчина замялся, опустив руки в карманы, и начал что-то искать.

— Вот, дожили! — сварливо воскликнула старушка. — Что за люди? В наше время такого не было! Немудрено, что такие к власти пришли!

— Какие такие? — поинтересовался незнакомец, резко вынув руки из карманов.

— Как, какие? — изумилась старушка. — А вы будто не знаете? А, да, конечно, забыла, вы и куда путь держите — не знаете, что уж вам до власти!

— Просто… всё так меняется, не успеешь оглянуться, уже что-то новое…

— Ой, ты глянь, умник нашёлся! — засмеялась старушка. — Из-за таких как вы, Михаил Сергеевич и реформирует наше общество! Довели страну до социально-экономического застоя, — живо отчеканила она, слово в слово повторив расхожую газетную формулировку, — теперь стоите вот, глазеете, про самих себя не знамши!

— Я никакого отношения к политике не имею! — отрезал незнакомец.

— То-то и оно! — подхватила старушка. — Если бы имели, мы бы до такого не дожили! А так жили себе на здоровье, квартиры получали, за путёвками первыми стояли, а чтобы стране помочь, так желающих нет! Сейчас Михаил Сергеевич вынужден всё перестраивать, ох, как нам с ним повезло, теперь-то заживём, всех обгоним и коммунизма достигнем! А вы!..

— Извините…

— Да что, извините! — оборвала старушка. — Только время с вами зря потратила, ещё и на поезд опоздаю!

Старушка постояла, побрюзжала и, увидев очередную жертву в лице худенькой девушки, увлечённо рассматривавшей билет, пошла донимать её вопросами…

***

Немного постояв и оценив положение вещей, словно на шахматной доске, мужчина, взяв чемоданы, неожиданно рванул к двери вокзала, открыв её. Это было спонтанное действие, похожее на отчаянный порыв, будто бы человек, мгновенно разочаровавшись в городе, обезлюдевшем и опустевшем, бежал от него куда глаза глядят в поисках смысла.

Пройдя лабиринты коридоров, сотни лестниц и переходов, а также миновав турникеты, — мужчина очутился на перроне, пахнувшем июнем, находившемся в самом соку и от невиданного задора забрасывавшем тополиный пух за шиворот прохожим.

— Мама, мама! — вопила маленькая розовощёкая девочка, дергая понурую женщину за рукав куртки. — Хочешь я тебе спою песенку, которую мы в школе выучили?

— Пой, Анечка, — сказала женщина, окинув опустошённым взглядом проносящийся мимо железнодорожный состав.

Девочка слегка отошла, чтобы мать видела её во весь рост, приосанилась, пропела несколько произвольных нот для приличия, и начала громко завывать, перекрикивая гудок поезда:

Она вздохнула, набрав полную грудь воздуха, и продолжила:

Мать смотрела на дочку, витая в своих мыслях. Из-за оставшегося следа от обручального кольца на безымянном пальце, незнакомец заключил, что женщина разведена и воспитывает ребёнка одна. Ему стало как-то жалко её, он столкнулся взглядом с её грустными глазами и решил подойти.

— Сядем, может быть? — предложил мужчина, указывая на свободную скамейку.

— Почему бы и нет! — произнесла женщина, возвращаясь в реальность. — Да, знаете, как-то стоять неудобно, нам ещё достаточно долго ждать… Я сейчас возьму чемоданы…

— Нет, ну что же вы! Я помогу вам!

— Не стоит!

— У вас, посмотрите, сколько всего: и два чемодана, и сумка на плече огромная, и дочка ещё.

— Аня! — позвала женщина раскрасневшуюся дочь, которая допевала:

Девочка встрепенулась, посмотрев на мать, замолчала, высунув язык незнакомцу, и нехотя подошла.

— Аня, нельзя язык показывать! Ты пионер! — проговорила женщина, косясь на дочь, а потом обратилась к незнакомцу. — Извините, пожалуйста…

— Ничего, ничего! Ух уж они, какие взрослые, допеть тебе не дали? — поинтересовался мужчина, наклонившись к девочке.

— Нет, я эту песню допела, — ответила она серьёзно. — Сейчас другую начну!

— затянула девочка, беря мать за руку.

— Анечка, хватит, неудобно же! — произнесла женщина, виновато взглянув на мужчину.

— Что вы, всё хорошо! Не переживайте! Все мы когда-то были детьми! — сардонически произнёс незнакомец с нескрываемой тоской в глазах.

— Ладно, Анечка, пой, только негромко! — ласково сказала женщина, погладив довольную дочь по аккуратненькой головке.

***

Они подошли к скамейке, поставив на неё сумки и чемоданы, а сами сели с краю и начали разговор, пока девочка, немного отдалившись, прогуливалась и пела, размахивая руками в такт.

— Воспитываю я Анечку одна, папа наш погиб в Афганской войне, — произнесла женщина, смахнув выступившую на край глаза слезу. — Поначалу было худо: я одна, родители давно умерли, братьев и сестёр нет, от друзей помощи тоже не дождёшься, у них свои семьи, благо товарищи по работе выручили да партия, всё-таки полегче, хотя никакой поддержкой скорбь не уймёшь… Я в больнице работала. А сейчас вот повышение получила — в Ленинград едем, нам там квартиру выделили… Надо же жить… Надо же жить дальше? — растерянно спросила она незнакомца.

— Да, — произнёс мужчина, поперхнувшись, и неуверенно воскликнул. — Надо!

Из-за того, что женщина рассталась с обручальным кольцом, мужчина понял, что она всё ещё живёт надеждой на личное счастье, быть может, боясь даже признаться в этом самой себе. Как бы ни сильна была любовь к умершему, безумно нами любимому при жизни, всё равно природа берёт своё, преодолевая это препятствие, чтобы дать человеку импульс к существованию.

— Я поначалу на работу ходить не могла, шаг сделаю — и плачу… Муж мой, Андрей, на пять лет всего старше, такой добрый был, отзывчивый, в десантных войсках служил, его все солдаты любили и руководство премиями жаловало… А что с того? В первые дни войны его подразделение попало под обстрел, он начал своих ребят спасать, да от разрыва снаряда ему осколок в сердце и угодил…

Женщина поправила юбку и замолчала… Теперь мужчина понял, о чём она думала тогда, когда он её заметил, — она вспоминала благополучные годы жизни с мужем, вообще, годы, когда она жила, надеялась, строила планы… но это всё непредвиденно рухнуло, и осталась она одна с ребёнком на руках, без веры в удачу, и сейчас ей приходилось сводить концы с концами, самостоятельно решая возникавшие как из-под полы проблемы, взвалив на себя непосильную ношу, а ведь ей хочется вновь вернуться в то время и прожить его заново, более осмысленно и благодарно, ценя каждую минуту, проведённую с супругом, — но ничего уже не вернуть: пролегла нестираемая черта, делящая жизнь на стремление к лучшему и годы в предвкушении смерти…

— Извините, а у вас не найдётся сигареты? — спросила внезапно женщина.

— Да, сейчас!

Незнакомец опустил руку во внутренний карман пальто, вытащив оттуда зажигалку и пачку сигарет. Женщина взяла одну, затянувшись, и стала наблюдать, как скользит по ветру дым.

— Я, как Андрей умер, курить начала, не знаю, помогает ли, но на душе как-то спокойней, будто мою боль дым заволакивает, — заметила она с горечью.

— Я вот тоже курю!

— А вы почему? — поинтересовалась женщина, как будто бы для курения должна была существовать веская причина.

— Из-за работы…

— А… У меня работа не такая нервная, хотя… Я педиатр, наоборот, дети — это радость жизни. Я никого не оперирую. Либо в кабинете сижу, ребятишек осматриваю, либо на вызовы хожу, лекарства выписываю… А сейчас вот буду работать заведующей педиатрическим отделением.

— Поздравляю вас!

— Да нашли с чем поздравлять! Меня на эту должность назначили из-за, как они выразились, потери кормильца, так бы сроду никто повысить не решился… Знаете, никакого повышения такой ценой не надо! Лучше бы Андрей был жив, и мы бы дальше с ним и Аней в этой Москве были счастливы! — тяжело проговорила она.

— Простите, мне надо идти, скоро поезд, — засуетился мужчина. — Вы знаете, я почему-то уверен, что у вас как раз таки всё будет хорошо!

— Вряд ли, конечно, но… спасибо! У вас тоже…

— У меня?.. — осёкся он, — а вот у меня нет уже… Всего доброго!

Незнакомец встал и двинулся в сторону подходящего к станции поезда.

***

В этот год лето выдалось особенно знойным, природа, словно предчувствуя грядущие перемены, всеми силами цеплялась за клочок старого порядка, предвещавшего светлое коммунистическое будущее. Люди разделились на два клана, но это были уже не те два враждовавших клана, существовавших в период великой октябрьской революции — нет, это были люди слова, с осторожностью его произносившие, всё ещё не веря в действенную силу доклада «О культе личности и его последствиях», представленного на XX съезде КПСС.

Одни считали, что страна должна встать на путь преобразований, впитав европейские ценности, и влиться в цивилизованный мир; другие настаивали на особом пути России, искреннее презирая Петра Великого вместе с его реформами и утверждая, что не стоит категорично заявлять о неэффективности нынешней политической системы, — нужно немного подождать. Но, положа руку на сердце, никто ждать не хотел — и те, и другие желали скорейшего разрешения напряжения, которое бы как рукой сняло их тревоги и беспокойства.

Незнакомец бегал около поезда в поисках нужного вагона, найдя его, он подошёл к проверявшей билеты проводнице. Это была тучная женщина лет тридцати с взъерошенными волосами цвета вызревших колосьев пшеницы, от каждого её движения юбка недовольно трескалась по швам, вынуждая свою обладательницу подтягивать её выше к поясу; проводница с болезненным вниманием рассматривала каждый билет и, не увидев нестыковки, тяжело вздыхала, с сожалением пропуская одного пассажира в вагон и нервно окликая другого.

Перед незнакомцем стоял старенький дедушка с клюкой, одетый в зимний свитер. Когда мужчина поинтересовался, зачем летом старик надел такую тёплую вещь — тот ответил: «Мне его покойная жена связала, теперь и не расстаюсь. А я вот к детям еду, глядишь, если окочурюсь там, в этом свитере пущай похоронят!»

— Так можно же было положить его в сумку! А так будете всю дорогу потом обливаться! — вежливо посоветовал мужчина.

— Ничего, не в первой! Я, когда под Сталинградом воевал, такие морозы жгучие застал, а нас туда как раз летом послали и до февраля держали, так вот, если бы со мной этого свитера не было, так околел бы! — подытожил старик.

— Так сколько же лет этому свитеру? — удивлённо спросил мужчина.

— Свитеру-то? Так, считай, мне его Маша…

— Следующий! — взвизгнула проводница, похлопав старика по плечу.

Старик долго рылся в сумках, ища затерявшийся билет, потом к поискам подключились незнакомец и проводница. Наконец, спустя некоторое время, Алексей обнаружил скомканный билет в кармане стариковских брюк; старичок сконфуженно протянул его проводнице, сначала женщина хотела разразиться гневом, но, заметив жалкое, изрытое оспой и покрытое тревожными морщинами лицо стоящего напротив, молча пропустила его в вагон, сделав при этом недовольную мину.

Настала очередь незнакомца. Он протянул проводнице паспорт и билет.

— Шляпу снимите.

— Что?

— Сколько раз повторить? Снимите шляпу! — раздражённо воскликнула она.

— Не могу! — отсёк незнакомец.

— Что-о?

— Не могу!

Стоявшие рядом пассажиры заинтересовались разгоравшимся скандалом и стали потихоньку стекаться. Какая-то старушка, то ли в красном, то ли в оранжевом плаще выкрикнула «безобразие», а наблюдавший поодаль мужчина с козлиной бородкой предложил: «Надо бы милицию позвать!» Двое подростков, мальчик и девочка, державшие друг друга за руки, участливо наблюдали за происходящим, шепча что-то друг другу на ухо. Застыли двое пареньков в сером и чёрном пиджаках, куривших одну сигарету на двоих; женщина с тремя детьми перестала шлёпать одного из сыновей и уставилась на разворачивающуюся сцену; даже летящая по своим делам ворона села на крышу вагона, предвкушая итог разворачивающегося представления…

— Понимаете, — начал великодушно незнакомец, боясь пересечься с негодующим взглядом проводницы, — мне совсем неловко, я стараюсь всегда ходить в шляпе, я очень стесняюсь.

— А что мне поделать? Я от вас ничего особенно не прошу! Снимите шляпу, от её краёв тень на лицо падает, и я с фотографией в паспорте не могу сверить!

Незнакомец поддался настойчивой просьбе, грубо сбросив шляпу.

«Ах!» — протяжно произнесла проводница. Его молодое лицо, обрамлённое хилыми седыми волосами, ужасало лбом, испещрённым тяжёлыми морщинами, и одной глубокой морщиной, видневшейся на переносице; потухшая голубизна глаз, впалые щёки и треснувшие губы создавали впечатление ссыльнокаторжного гражданского разряда, возвращавшегося после отбытия срока.

Проводница почувствовала себя неловко; окружающие начали расходиться, погрузившись в свои думы.

Ротозеи похожи на волну, которая во время шторма бьётся об острые скалы, а в момент штиля легонько перекатывается по берегу, забирая песок в морскую колыбель.

— Проходите, — растерянно проговорила проводница, возвращая документы мужчине…

II

Незнакомец, расталкивая пассажиров, неуклонно двигался к нужному купе. «Посторонись!» — заревел огромный мужчина с большим чемоданом, приплюснувший незнакомца к стене и помявший ему пальто. Инкогнито, чертыхнувшись и показав кулак вслед мужчине, наконец нашёл нужное купе и, открыв дверь, обомлел…

Перед ним на нижней полке сидел щуплый старичок, одетый в чёрный подрясник; его блестевшие сединой волосы локонами спадали на сухие плечи. Он перебирал пальцами по лежащему на коленях чемоданчику и весело смотрел в окно. Незнакомец уловил поразительную схожесть старичка со Львом Толстым, только сидящий перед ним был более щуплым, лоб его слегка выпуклее, а щёки гораздо румянее.

Мужчина прошёл, сев на нижнюю полку напротив.

— Здравствуйте! Меня зовут отец Макарий! — приветственно воскликнул старичок, протянув руку.

Незнакомец, молча пожав её, устремил взгляд на носки своих лакированных ботинок. «Надо новые купить, а то эти стёрлись уже!.. Впрочем, зачем мне эти обновки? Было бы перед кем красоваться! А самому и так сойдёт!», — размышлял мужчина, стараясь отвлечь себя от желания посмотреть на неожиданного попутчика.

Старичок открыл чемодан. В нём лежал посеребрённый наперсный крест, притягивающий на себя солнечные лучи, чёрная скуфья, позолоченная палица и поручи, да какой-то непримечательный мешок. Священник вынул этот мешок, положив его на стол. Из него он достал хлеб, баночку с паштетом и куриные яйца, став настойчиво чистить одно из них.

«Посмотри-ка, время такое, а не боится, ишь ты! — думал незнакомец, бросая на старика сердитые взгляды. — Отец Макарий! Отец Макарий! Видано ли это! Ведь разгильдяи настоящие, а им потворствуют, почём знают! На каторгу их бы, на Колыму, — только народ портят. Дожил социализм до светлых дней! Теперь, наверное, мавзолей Ильича снесут, а на место поставят главный храм, красный флаг с Кремля снимут и позолоченным — впрочем, чего мелочиться — золотым (!) крестом заменят, — вот хорошо-то будет! Нашлись мне тоже, реформаторы! Тьфу!»

— От, какой день нынче чудесный! — проговорил старик, счищая яичную скорлупу. — И вчера был чудесный, а завтра будет ещё чудеснее! Давеча встал утром, глянул в окошко, а там солнышко светит, надрывается, меня сразу же как обухом по голове ударило, думаю: «Как славно-то, что оно не только мне светит, как хорошо, что не только для меня плывут облака, как отрадно, что не только для меня поют птицы, ведь птичье пение — звук бытия Божьего! Но как жалко, что не все видят, не все слышат, не все хотят радоваться такому, а ведь из этого, не мудрствуя лукаво, и состоит наше счастье!» Верите, у меня практически никогда не отмечается плохого настроения! Хотите я вас научу?

Незнакомец молчал.

— Слухайте! — продолжил старик. — Вот, сели вы в купе, — казалось, что здесь такого? — но, помыслите, какая дивная дорога вас ждёт, какие виды гор, деревьев, рек будут мелькать в окне, и, уверяю вас, сразу же улыбка расцветёт на вашем лице, хотите вы того или нет!

Если поначалу старик казался незнакомцу забавным, то теперь он стал вызывать у него устойчивую неприязнь. Достаточно непривычно было видеть столкновение двух противоборствующих идей. Друг напротив друга сидели комсомолец и противник коммунистической веры, но, если священник относился к мужчине с сочувствием, досадуя на его тяжёлый, резкий характер, оправдываемый, видимо, незавидной судьбой, то незнакомец, на удивление, видел в этом старичке, на груди которого раскачивался массивный деревянный крест, исчадье ада, представлявшее угрозу обществу!

Второй раз в жизни незнакомец видел перед собой священника; в первый раз это случилось как-то мельком, а сейчас — лоб в лоб… Ещё он помнил образ пастора из заграничных фильмов; изображённый в них глупый и самодуристый старичок только и мог, что совершать безрассудные поступки да нести околесицу. Но этот священник производил впечатление умного, хоть и навязчивого своей добротой человека, даже в основе его приподнятого настроения лежало не сумасбродство, а какое-то смиренное отношение к окружающему, неразделяемое увлечённым грустью мужчиной.

Незнакомца выводило из себя, с каким наслаждением старик намазывал паштет на хлеб и, осторожно перекрестив, аппетитно поглощал; мужчина не переносил насмешливой игры уголков старческого рта, принимая всё это на свой счёт. Он никак не мог понять, что может доставлять счастье человеку в такое смутное время! А священник будто бы нарочно подчёркивал бодрость духа, испытывая терпение неразговорчивого собеседника.

— Будете? — поинтересовался старичок, протягивая незнакомцу бутерброд.

Мужчина отрицательно покачал головой, достав для вида из кармана марающую руки газетёнку, и начал заниматься разбором шрифта, не вчитываясь в написанное.

Незнакомец было хотел заговорить с показавшимся ему мерзким священником, но дверь открылась, и в купе вошли два молодых человека…

***

Один — пронырливый, с вздёрнутым носом и женоподобным лицом, слегка горбатенький юноша, никак не могущий пристроить свои котомки. Сначала он поставил их на полку, где чинно трапезничал священник, но потом, метнувшись, переставил на полку, где, забившись в угол, сидел незнакомец. Юноша уже хотел было подняться на своё место, но, увидав презрительный взгляд, брошенный на него мужчиной, положил вещи от греха подальше на свою полку, выпучив глубоко посаженные коричневые глаза, — что смотрелось ужасно при условии их расположения.

Другой же — светловолосый, широкоплечий юноша, одетый в чёрные штаны и белую рубашку с заплаткой на левом боку, располагал к себе посредством голубого цвета глаз, переливавшихся с ясным небом и вносившим в создавшийся мрак что-то светлое.

Как выяснилось позже, светловолосого звали Фёдором, а его друга — Петром. Оба юноши ехали в деревню, где жила бабушка Фёдора. Фёдор, не упуская случая, показывал своё преимущество перед Петром. Так, когда Пётр не знал, где находится та или иная вещь, Фёдор снисходительно указывал ему на это, делая такую недовольную мину, словно Пётр забрал у него лучшие годы жизни… Пётр на старшинство не претендовал, считая такое отношение друга справедливым; он и сам знал свою нерасторопность и излишнюю деятельность, поэтому, чтобы Фёдор ни сказал, он всегда принимал это с должным почтением, и, смутившись, спешил исправлять. Но, тем не менее, если завязывался какой-то спор, Пётр не боялся бойко отстаивать своё мнение, хотя в душе и сердился на собственную горячность.

— Меня зовут отец Макарий, а вы чьих будете, ребятки? — спросил священник, аппетитно поглощая уже второй бутерброд, в то время как юноши располагались на своих полках.

Незнакомец в очередной раз уставил на священника неодобрительный взгляд, отразившийся на лице старичка выступлением ещё большего румянца. Мужчина хотел вспылить, но остановился, внезапно поняв, как глупо будет выглядеть это со стороны, ведь он, довольно-таки образованный человек, если не сказать умный, хотел ругмя обругать старичка только потому, что у того хорошее настроение, что тот радуется всему вокруг, даже тому, чему, на первый взгляд, обычный человек радоваться не станет.

— Московские мы, меня Фёдором звать, а друга моего — Петром. Мы держим путь к моей бабушке, в деревню под Екатеринбургом, — ответил самодовольно юноша.

— Да что вы! Это же просто замечательно! Вы даже не представляете, какое дело делаете. Вот, казалось бы: съездить к бабушке летом, пущай и на недельку или на полторы. А какое это для неё счастье? Ведь вы туда едете наверняка, чтобы рыбку половить, в лесу погулять, с девушками кой-какими познакомиться (при последних словах у юношей резко выступила краска на лице). Э, не, не тушуйтесь вы так, коли я, в рясу облачённый, так и в ваших молодых делах не смыслю? Напрасно так думать, ничего предосудительного в этом нет, коли всё с умом. Так вот, о чём, бишь, я начал?.. А, вспомнил, про бабушку вашу! Так понимаете ли вы, какое это для неё счастье? Вот, скажем, пошли вы на речку, часов в пять утра, на улице тишь, благодать, комары только летают, покою слуху не дают. Придёте обратно часов в восемь, с завидным уловом, а стол уж накрыт, запахи за версту чуются. Картошечка отварная, зелень всякая, огурчики, помидорчики, курочка, два дня назад беспечно бегавшая по двору, лежит теперь в расписной тарелке. Начнёт бабушка вас потчевать, накладывая добавку, и приговаривать: «В городе-то такого не водится! Совсем худющие стали, скоро ветром унесёт!» А вы что? Ладно, поблагодарите; а задумайтесь ли вы, какого это человеку в преклонных летах встать специально поутру, всё настряпать и наготовить?.. И бабушек с дедушками своих цените, и родителей особенно, никто для вас больше на такие жертвы не сподобится, уж поверьте старику, я жизнь прожил!

Если в начале юноши слушали рассказ священника, подавляя улыбку, то в конце они и впрямь призадумались… У Феди была ещё бабушка, жившая в Волгограде, он навещал её три года тому назад, когда всей семьёй они приезжали на похороны дедушки. В его памяти запечатлелась измученная старая женщина с тёмными мешками под выцветшими, дотоле изумрудными глазами; сидя за поминальным столом, она уже выплакала все слёзы, и только тихонько всхлипывала, боясь помрачить своим трауром беспечное настроение окружающих… Феде до боли захотелось к ней, он думал выскочить сейчас из вагона, побежав к машинисту, и попросить высадить его, неблагодарного внука, из поезда, чтобы купить билеты и помчаться в Волгоград… Но он вспомнил о своей милой, живущей в Останинском селе бабушке, которая ждёт и любит его не меньше… Тогда он дал себе клятву поехать следующим летом к бабушке Вере, в Волгоград, а чтобы придать обещанию больший вес, проговорил его вслух.

— Вот и молодец! — похвалил Фёдора священник. — Нельзя стариков забывать, нельзя, грех это!

Петя же лежал молча. И по материнской, и по отцовской линии бабушки и дедушки у него давно умерли; так получилось, что он был поздним, самым младшим из пяти детей, он не познал, какая это радость быть внуком: смотреть с дедушкой по телевизору хоккей или футбол, страстно болея за любимую команду, а потом, в случае выигрыша, радоваться, а в случае же проигрыша обвинять в жульничестве судей, но только не своих, почитай, «родных» игроков; или гулять с бабушкой по скверу, в ожидании, когда вы пройдёте мимо магазина и она, умилившись, купит тебе аппетитную маковую булочку…

Петя решил ехать с Федей только потому, что надеялся заполучить ненароком старческую ласку, необходимость в которой не утрачивается с возрастом.

***

— А Вы святой Макарий? — спросил Пётр, доедая бутерброд, вручённый ему священником.

— Отчего ж святой? — поинтересовался, хихикнув, старичок.

— Так Вы же батюшка!

— Думаете, кабы батюшка, так непременно святой?

— Разве нет? — ввязался в разговор Фёдор.

— Э, нет, Слава Богу! — ответил шутливо священник. — Святой — это груз такой на плечи, ноша, прямо сказать, непосильная. Лежишь себе на кроватке, посыпаешь, раз — озарение во сне, пришла, пусть, Дева Мария, и что-то такое мудрёное напророчила, тотчас не поймёшь, приходится пробуждаться раньше петухов, идти, брать псалтырь, читать, молиться, чтоб ясность наступила и всякому люду предзнаменование растолковать мог… А коли не наступит, так трапезничать сядешь — хлеб поперёк горла встанет! У меня же жизнь проста: утренняя, дневная и вечерняя службы, окрестить там кого, или, на худой конец, отпеть — и на том спасибо!

— Ух, как интересно! — проговорил Пётр. — А вот, скажем, если невеста моя, порою, такой гадюкой делается, аж прибить её охота, что делать?

Незнакомец, оторвавшись от чтения газеты, поднял глаза на Петра. Меньше всего бы он подумал, что у такого медлительного и неповоротливого юноши может быть невеста, что кто-то его такого может принимать, любить даже, а ещё, к тому же, ждать, пригорюнившись, все дела отложив… «Впрочем, — подумал мужчина, — как верно говорят в народе: „Всякой твари по паре!“ Неспроста же это выражение пошло!»

— Внучок, — отвечал священник, — коли не женившись тебя уже такие думы тревожат, то что же опосля станется? Семья — дело, брат, трудное, сноровки и подхода особого требующее, но решаемое. Если люди любят друг друга — им все беды нипочём! А чтоб брак был крепким, вам бы повенчаться следовало!..

— Так я же в партии! — гордо произнёс Пётр, немного выпятив грудь.

— И чего ж?

— Ленин не поймёт! — серьёзно ответил юноша.

— Ленин? — спросил, смеясь, батюшка. — А вот, например, случись чего, говоришь ты про себя: «Дедушка Ленин, помоги!»?

— Нет, — бойко ответил Пётр.

— Почему?

— Ну… так… это…

— Потому что не поможет он ни тебе, ни кому другому! Кто он, этот ваш Ленин? Обычный человек, такой же, как и все, грешный.

При слове грешный незнакомца передёрнуло. Ему стало дико, что этот человек, живя в социалистической стране, может в здравом уме попрекать каким-то грехом… и кого же? Самого Ленина! Как он может выбирать святую троицу, а не священную коммунистическую триаду в лице Ленина, Маркса и Энгельса? Как его сердце может не отвечать революционным откликом на призыв: «Пролетарии всех стран, объединяйтесь!» — а заставлять идти сомнамбулически тело, подставляя всем направо и налево обе щёки, чтобы проходящие запечатлели на них отпечатки рабочих рук?

— Так вы думаете, ничего не случится? — обеспокоенно спросил Пётр.

— А как же, случится! — прищурившись, произнёс батюшка. — В душе твоей мир настанет, откроешь ты её на пути Божия, сердце ещё больше любовью зальётся, да и жить лучше станет!

III

Поезд остановился на какой-то провинциальной станции. Запыхавшаяся проводница открыла дверцу купе и пригласила пассажиров проветриться.

Все вышли на улицу. Юноши стали подходить к местным бабушкам, выставившим на прилавки малиновые, яблочные и грушевые варенья, солёные огурцы да помидоры, ягодки, плетёные лапти и много всякой всячины.

Священник, молодцевато разгуливая по перрону, заложил за спину руки, напевая себе под нос старую песню и причудливо приплясывая при этом:

Он с обожанием смотрел, как сквозь вечернее тучное небо прорываются звёзды и тушат края тьмы тёплым светом; как проехавший тысячи вёрст поезд успокаивается, выбрасывая в воздух клубы дыма, словно салютуя в честь долгожданной остановки; как заблудившаяся кошка, опасливо подёргивая хвостом, ищет укромное место, — всю эту красоту он впитывал в себя, настолько желая чувствовать жизнь, что отдавался полностью её течениям…

Незнакомец смотрел и чуждался священнического жизнелюбия. Он докуривал сигарету, вспоминая своё прошлое… Как быстро оно стало прошлым. Вот, будто недавно, всё крутилось, вертелось, кипело и… стало частью истории, истории одного человека, и ведь у каждого есть эта личная история, состоящая из взлётов и падений, впоследствии переходящая в историю поколений, но как по-разному мы принимаем одно за взлёт, а другое за падение, как часто мы наделяем высоким смыслом то, что и гроша медного не стоит, и как часто упускаем из виду важное…

Вся наша жизнь, в конце концов, превратится в прошлое, избирательно хранящееся в памяти потомков, которые в редкие проблески вспомнят какой-нибудь незамысловатый случай о своём родственнике, знакомом, друге… Настоящее мы успеваем застать совсем чуть-чуть и не задумываемся о его стремительности, ценности, а уж про будущее и говорить не приходится — оно вихрем обрушивается на нас, с пугающей быстротой становясь настоящим, а затем прошлым…

Бог, создавая наш мир, торопился, уложив созидание планеты в шесть дней, и, видимо, вылепливая человека, уместил эту спешку и в него.

Устав, священник сел на скамейку.

— Батюшка… мне надо поговорить с вами! — сказала проводница, присаживаясь рядом со старичком.

Незнакомец стоял рядом, невольно слушая.

— Видите, — начала она, — трое детей у меня…

— Так это ведь радость неимоверная! — воскликнул священник.

— Да, что правда, то правда, — продолжала проводница, — но дело не в том… Старшенькому сыночку у меня двадцать лет, он на режиссёра учится, хочет в будущем фильм про войну снять, среднему у меня шестнадцать лет, рисует бесперечь, собирается в художественное училище поступать, а младшенькой семь лет, она вот недавно в первый класс пошла, успеваемость у неё хорошая…

— И чего же?

— Волнуюсь я за них… Недавно вернулась домой, стала со старшим, Серёженькой, разговаривать, а он будто бы сторонится меня, как скрывает что-то, от соседей узнала, что он с девушкой какой-то гулял, даже в дом к нам её приводил, а мне не сказал ничего… А у средненького, Вани, друзья сомнительные появились, музыкальные вечера устраивают; он, пока меня нет, таскается туда, а что уж там происходит — тайна покрытая мраком… А доченька, Лидочка, как на отшибе, сама себе предоставлена, подошла ко мне недавно и говорит: «Мамочка, у нас концерт будет в честь восьмого марта, я там стих читаю… придёшь?» — и смотрит так испытующе, дознаться хочет, а у меня сердце кровью обливается! Воспитываю я их одна, муж мой был дебоширом и пьяницей, раньше хоть инженером работал, толк был, а в последнее время деньги до семьи доходить перестали — пропивал после получки… Бывает, придёт, в стельку накушавшись, и начнёт барагозить, а я шёпотом говорю: «Дети спят, их хоть пожалей!» А он: «Меня бы кто пожалел! Я глава семьи! Мужчина! А ты женщина — молчи, твоё дело бельё стирать, полы драить, да детей растить!» А я ему: «А твоё работать! Так ты гол как сокол с этой работы приходишь, денег с тебя не допросишься! А мне детей одевать, кормить нужно, что мне, по соседям побираться?!» Тогда он рассвирепеет да как зарядит мне по хребту, боль страшенная, утром рейс, надо быть выспавшейся и настороже, работа ведь у нас, не комар чихнул, ошибку допустишь — выговор, без всяких расспросов. Я уж куда только не обращалась, чтоб посодействовали, вразумили этого непутёвого, он тоже, когда трезвый, клянётся, божится мне: «Ни капли в рот! Ни капли в рот!» — но, как вечер, снова да ладом… В конце концов, прирезал он дружка своего спьяну, посадили его, я сразу же на развод подала — мне разрешили, хотя долго упрашивали обождать, обдумать, а я этой судье говорю: «Нет, я его как облупленного знаю, не изменится он, всю душу мне вытрясет, и меня, и детей по миру пустит, так хоть крыша над головой есть, а то ещё и её лишимся!» Родители у меня умерли, я рано сиротой осталась, братьев и сестёр нет, оттого я своих троих родила, чтоб в случае чего положиться друг на друга могли… люди нас не бросают, но… беспокоюсь я, как бы мне ни упустить их… Я стала бояться, что вернусь в очередной раз, а дети меня не узнают и я их не узнаю, и станем мы на разных языках говорить…

— Ты, вот что, — сказал после недолгого молчания священник. — Сходи с ними в церковь.

— Думаете, поможет? — недоверчиво поинтересовалась проводница.

— А как же! Ведь некрещёные они, поди, у тебя?

— Нет!

— Ну, вот! Ты обязательно их своди. Где вы живёте?

— На *** улице.

— Так-с… — задумчиво протянул старичок. — Если не ошибаюсь, рядом с вами недавно церковь отреставрировали, и вроде как мой знакомый, отец Анатолий, там службы ведёт?

— Да, есть там вроде какая-то церквушка, там раньше дом культуры был!

— Вот, верно! Сходи туда, отец Анатолий добрый и мудрый, поговорит с твоими ребятками, пригласит их на службу, глядишь, ободнится всё!

— Точно?

— Конечно! — радостно воскликнул священник, обняв проводницу за плечи. — Господи, какое счастье эти дети! Говорят: «Дети — цветы жизни!» — а мне кажется, что дети — это сама жизнь, с её трогательностью, ветреностью, первыми шагами и первыми трудностями! Это очень здорово!

Незнакомец заметил, что стал терпимее относиться к старику с его чудаческим подходом к жизни; доброта всегда пленит человека, как бы плохо ни было у него на душе.

***

Был поздний вечер; поезд мчался, проносясь мимо сёл и деревень.

— Вы видели, — сказал Фёдор, вертя в руках газету, — хотят принять закон, признающий право трудящихся на забастовку!

— И что с того? — поинтересовался священник.

— А теперь, изволите, каждый может выйти с плакатом, руками, ногами помахать, постучав кулачками по столу и обиженную рожицу скорчив, — и ему зарплату повысят и квартиру выделят! — язвительно произнёс Пётр.

— И ничего в этом плохого нет! — ответствовал Фёдор. — Права наши надо расширять, а то устроили чёрт знает что! Обязанностей у рабочего человека много, а прав — кот наплакал! А ведь руками пролетариев, простых мужиков от сохи, вершилась Великая октябрьская революция! Не надо забывать!

— И что изменилось? — вопрошал Пётр. — Царя-батюшку на генсека сменили! Как нужным людям квартиры давали, так и дают! Как в стране дефицит был, так он и есть! Всё за свободой гонятся — больше, больше им подавай! А они лежат на кровати, ножки свесив, да ждут, когда им на блюдечке с голубой каёмочкой права принесут! Хорошо устроились!

— А ты женишься, тебе что, квартиру не дадут?

— Может, дадут, мы на очередь встанем. Это ещё погоди загадывать, жениться надо сначала!

— Могут поменяться планы?

— Жизнь непредсказуема. Но мне обидно, что я раньше учился и работал ничуть не меньше, общественными делами занимался, а стоило зарекнуться о женитьбе — как все прозрели, сразу же захотели квартиру дать!

— Правильно, семья требует отдельную, просторную жилплощадь!

— Допустим, моя требует! И я, и невеста моя работаем, себя не щадя. А если какой-нибудь лоботряс, вроде нашего Кольки Иванова, женится на отличнице, допустим, Вере Пановой, так их тоже на очередь поставят, и они тоже смогут получить квартиру!

— Верка за такого не пойдет! — отрезал, поморщившись, Фёдор.

— Ой, любовь накатывает внезапно, не успеешь обернуться — уже дети, внуки, жизнь удалась! — самодовольно произнёс Пётр, видя, как у Фёдора заходили желваки.

— То есть, ты считаешь, — произнёс, нахмурившись, Фёдор, — что если Верке с Колькой…

— Чете Ивановых! — едко заметил Пётр.

— Хорошо, чете Ивановых, — продолжил тревожно Фёдор, — допустим, если дадут квартиру, выходит, это несправедливо, несмотря на то, что Вера прилежная ученица и бес её дёрнул выйти замуж за тунеядца Колю!

— Именно, что несправедливо! И не свобода эта никакая, а рабство равноправия!

— А вы что же думаете про свободу, да про справедливость? — спросил Фёдор священника, принципиально избегая взглядом Петра.

— Я-то? — сказал, сидя фертом[1], старичок. — Я вот что думаю… Всё бы хорошо, но свобода — ответственность большая, небось за каждый поступок и слово надобно отвечать. Это сперва, кажется, свобода — мол, что хошь, то и делай! А на деле — ой, как всё трудно… Взять хотя бы Адама с Евой. Жили они припеваючи, лишений и напастей не зная, но угораздило же Еву сорвать плод с древа познания и, мало того, что самой откусить, так ещё и Адама угостить. А там, можно сказать, была самая что ни на есть полная свобода, только деревце одно запретное росло — обходи его стороной, да будет тебе счастье! А тепереча у нас этих дерёв развелось полон сад — только знай себе, остерегайся! Думается, свобода должна быть в человеке, а не вокруг него, коли сам человек обуздать себя горазд, коли не кидается срывать каждое наливное яблочко, — так он свободный, а ежели он без разбора пожирает всё, по-свински, этак, то он создал себе кумира, называемого чревоугодием, и свободой тут не пахнет! А о справедливости не нам судить, на всё воля Божья — глядишь, подчас на худого человека, думая: «Он в ад попадёт, заповедей не соблюдает, не крестится, поносит всех, злословит бесперечь по пустякам!» — а, может, он доброе дело какое сделал, жизнь человеку спас, а я его сужу неправедно, серчая, но Господь-то видит, поэтому жизнь у этого человека как по маслу идёт!

Юноши задумались…

— А вы что думаете? — поинтересовался Фёдор у незнакомца.

— А я не шалю, никого не трогаю, починяю примус! — чопорно ответил мужчина.

— Это правильно! — подхватил священник. — Это ещё вернее, чем я вам сказал. Зачем рассуждать, ежели от нас с вами ничего не зависит, люди мы обыкновенные! Это правильно, это разумно! Только примусы там разные и остаётся починять!

Попутчики стали готовиться ко сну. Молодые люди уснули первыми, оставшись при своих мнениях, священник предпочёл сну любование проносящимся ночным пейзажем, а незнакомец, сняв припекавшую голову шляпу и сжимавшее пальто, повесил их на ближайший крючок, прижавшись левым виском к стене, и тревожно захрапел…