Оглавление

Черногория

Машина рвалась вперед с каким-то злым, животным упрямством. Шины взвывали на виражах, цепляясь за раскаленный асфальт, будто пытаясь удержать нас в этом мире. Я машинально вдавливал педаль газа в пол. Стрелка спидометра уже давно перевалила за сто, но это была всего лишь цифра — абстракция, которая не имела отношения к сжавшемуся в комок инстинкту внутри.

Дорога петляла, как змея, по горному хребту. С одной стороны — каменная стена, с другой — пропасть, залитая ослепительным июльским солнцем. Черногория. Красота здесь была пышной, почти наглой, и от этого немного тоскливой. Рядом сидела Диана. Жгучая брюнетка с восточными глазами, в которых читалась тысячелетняя лень и сокрытое высокомерие. Её фигура под легким платьем дышала таким обещанием, что хотелось свернуть с дороги прямо в пропасть — только бы обладать этим здесь и сейчас.

Она сохраняла ледяное спокойствие, но я видел — в уголках её надменно сжатых губ пряталась тонкая, как лезвие, дрожь чистого животного страха. Этот страх был слаще любого алкоголя.

Черный «БМВ» с откинутым верхом слушался руля послушно, почти покорно. Арендная машина, чипованная под пятьсот лошадей, как уверяла улыбающаяся менеджерша. «Ну что ж, посмотрим, что у тебя под капотом», — бросил я, поймав в зеркале её натянутую улыбку. Не ей. Диане.

Зачем? Ради самого движения. Ради воя ветра, который срывал мысли, как сухие листья. Мне остервенело не хватало этого — чистого, беспримесного адреналина, который выжигает изнутри всю накипь будней. Той самой накипи, что зовется жизнью ген. директора. Акции, контракты, бесконечные лица поставщиков с одинаковыми улыбками — всё это осталось там, далеко, в сером тумане Петербурга. Родина. Это слово звучало сейчас как диагноз.

Здесь, в Черногории, мы с Дианой остановились в «Королеве». Уютный люкс, вид на море, которое сияло, как дешёвая открытка. Первые два дня мы провалялись на пляже, отравляя тело солнцем и местной винно-ракной смесью. А на третий — я сел за руль. Потому что отпуск — это не отдых. Это попытка сбежать от себя прежнего. И сейчас я сбегал. Оставались только рёв мотора, красивая, напуганная женщина рядом и эта бешеная, бессмысленная скорость, уносящая нас в никуда.

Несмотря на настойчивые взгляды моей спутницы, я продолжал эту адскую гонку, словно на всаднике пришедшего из другой эпохи. От нашего отеля, уютно расположенного в живописном местечке, Рафаиловичи, мы уехали достаточно далеко. Впереди замаячил незнакомый городской пейзаж — Подгорица, столица сказочной Черногории.

— Ну что же, — подумал я, — сделаем остановку. Разведаем местные достопримечательности и заодно выпьем кофе. Душа требовала крепкого черного напитка.

Когда черный BMW неспешно заруливал на парковку кафе в центре города, моя спутница, глядя на меня с надеждой, произнесла:

— Саша, я все же надеюсь выпить сегодня пива. Что-то разморило на жаре.

И действительно, день выдался жарким. Солнце крепко встало в зенит, и время неумолимо двигалось к обеду.

Устало миновав зевак, чьи глаза прилипли к нашей машине, как мухи к патоке, мы шагнули в кондиционированную прохладу бара. Прохладу, что обволакивала, как вторая кожа — чужая и временная. Внутри пахло полумраком, старой деревом и пылью, которую не выметают до конца. Цветные стекла мозаики в окнах коптили свет, превращая его в тягучую, окрашенную субстанцию, что лениво стелилась по столешницам. Двое за стойкой, оторвавшись от своих стаканов, бросили на нас быстрые, оценивающие взгляды — взгляды людей, которые давно научились мерить чужаков на вес и стоимость. Потом так же неспешно вернулись к своему разговору — тихому, монотонному, полному местных, незнакомых смыслов.

Здесь время текло иначе. Гуще. Медленнее.

Черноволосый официант возник у столика внезапно, будто вырастал из самой тени. Безупречно белый фартук был на нем, как униформа на солдате чужой армии. Слова полились скороговоркой, обволакивая гортанными звуками незнакомого языка. Я отгородился от них стеной английского, медленно, по слогам: «Два салата. Черный кофе. И пиво».

Улыбка мелькнула на его лице — быстрая, профессиональная, понимающая больше, чем сказано. «Понятно. Сделаем», — бросил он с легким акцентом, что выдавал опыт сотен таких же случайных встреч, и растворился так же бесшумно, как и появился.

Она уже утонула в холодном сиянии телефона, ее лицо озарено призрачным светом.

«Интересно, — голос ее прозвучал отстраненно, из другого измерения, — как он догадался, что мы русские?»

Вопрос повис в воздухе, смешавшись с запахом кофе и старого дерева. Самый неважный вопрос на свете. В мире, где узнают всегда. По глазам, по молчанию, по той особой усталости, что носят с собой, как неизлечимую болезнь.

Я задумался. «Возможно дело было в опыте или еще чем-то, да впрочем уже не важно.»

Напряжение спадало, как вода сквозь пальцы — медленно и неотвратимо. После той бешеной пляски на горном серпантине, где каждый поворот грозился стать последним, адреналин наконец отступил, обнажив тихую, почти звенящую пустоту внутри. Я погружался в неё, как в тёплую воду, — плавно и без сопротивления. Дрожь в руках утихла, колени перестали отбивать свою дикую, невольную дробь. Теперь можно было просто существовать. Дышать. Смотреть.

Местные завсегдатаи, черногорцы, были похожи на саму эту страну — добродушные, солнечные, с морщинками у глаз от смеха. Народ, у которого улыбка — не гостья, а постоянный житель на лице. Стоило поймать чей-то взгляд, и в ответ тут же расцветала эта лучезарная, безоружная улыбка. Простой знак. «Ты здесь свой, и ничего плохого не случится». Это располагало. Размягчало душу, затвердевшую в дорожной пыли и борьбе за каждый метр асфальта.

«Не то, что эстонцы», — мысленно поморщился я. В памяти всплыл хмурый Таллин, серое небо, прижатое к черепичным крышам, и лица — закрытые, так словно запертые на все замки. Недобрые взгляды, скользящие мимо, и это показное, упрямое непонимание. Холод, идущий не от моря, а от людей.

Размышления оборвали быстрые, точные движения официанта. Он бесшумно расставил перед нами заказ — салаты, кофе, пиво. Всё на своих местах, как в чётком, простом мире.

«Всё ли правильно?» — спросил он, и в его взгляде читалась не столько вежливость, сколько профессиональная уверенност