Оглавление

Из Варягъ въ Грѣкы

исторический роман

В лѣто 6370. И изгнаша варягы за море,

и не даша имъ дани, и почаша сами в собѣ володѣти. И не бѣ в нихъ правды, и въста родъ на род, и быша усобицѣ в них, и воевати сами на ся почаша. И ркоша: «Поищемъ сами в собѣ князя, иже бы володѣлъ нами и рядилъ по ряду, по праву». Идоша за море к варягом, к руси. Сице бо звахуть ты варягы русь, яко се друзии зовутся свее, друзии же урмани, аньгляне, инѣи и готе, тако и си. Ркоша руси чюдь, словенѣ, кривичи и вся: «Земля наша велика и обилна, а наряда въ ней нѣтъ. Да поидете княжить и володѣть нами».

Повесть временных лет[1]

1

На лесной тропе по пути к Ладоге показалось несколько всадников. Они ехали друг за другом, то и дело отводя в стороны ветви и изредка перебрасываясь скупыми короткими фразами. Среди них, несмотря на то, что все они уверенно держались в седлах, с лёгкостью угадывались фигуры двух женщин, одна из которых была совсем юной. Лица мужчин украшали бороды. У светловолосого и самого молодого она была небольшая и ровно подстриженная. На боку у каждого висел меч, на поясе — нож, а у самого коренастого и плечистого сзади к седлу крепился арбалет, оружие для здешних мест диковинное, и уже поэтому можно было судить о том, что путники приехали откуда-то издалека, где звон мечей привычнее голосов птиц здешнего изумрудного края.

Всадники выехали на опушку леса. Перед ними лежала хорошо утоптанная просторная дорога, и они могли двигаться по трое в ряд. Путники пришпорили коней и поскакали быстрее. Впереди трое мужчин, позади две женщины.

— For en lang tid?[2] — спросил чернобородый мужчина у наездника с арбалетом.

— Kommer snart[3], — коротко отозвался тот.

— Det er kaldt her[4], — вновь обратился к мужчине с арбалетом чернобородый, пытаясь продолжить разговор.

— Ingenting[5], — неохотно ответил тот.

Всадники поднялись на зелёный пригорок, с которого открывался вид на деревянную крепость. На земляном валу возвышались крепкие стены из толстых, грубо отёсанных брёвен, верхнюю часть которых венчали заборола со скважнями — бойницами. Путники всей кожей почувствовали на себе пристальные взгляды из широких тёмных щелей. На расстоянии двух полетов стрелы друг от друга стояли мощные башни — вежи.

Солнце было в зените. В его ярких лучах они увидели на башнях по сторонам мощных дубовых ворот высокие фигуры воинов и придержали своих коней.

— Aldeigja![6] — воскликнул чернобородый

— Так, гэта Ладога, — радостно заулыбался и широкоплечий мужчина с арбалетом.

— Будем тута проживати, — заговорил воин со светло-русыми волосами и голубыми глазами, не проронивший до этого ни слова. — Нету зараз для меня ни другого пути, ни другой дорожки.

Широкоплечий наездник усмехнулся в светлую, будто посеребрённую сединой бороду:

— И нас могут вышибить отсель в любой час.

Его собеседник отрицательно покачал головою.

— Я маю право на наследство и буду тута править.

— Любо, любо, — ответил с лёгкой усмешкой мужчина с арбалетом. — Я завсегда буду с тобою, княжич, — добавил он уже с серьёзным лицом.

Молодой князь с благодарностью посмотрел на него и, потянув уздечку, решительно пришпорил коня. Чернобородый воин глянул на широкоплечего владельца арбалета и жалобно спросил:

— Helgi, hva med oss?[7]

— Vil bli bedre til å lære russisk ord[8], — уверенно ответил ему тот. Он живо тронул шпорами бока коня и нагнал князя, уже спускавшегося с пригорка.

Две всадницы старались не отставать от мужчин. Из-за разницы в возрасте их можно было бы принять за мать и дочь. На первый взгляд они походили друг на друга. У них были овальные лица, слегка пухлые щёчки, яркие полные губы. Волосы юной девушки перехватывало широкое, теснённое золотом очелье. Большие зелёные глаза светились жаждой к жизни и неподдельным интересом ко всему происходящему. За спиною висел колчан со стрелами, их оперение было сделано из перьев сокола. Сам лук висел в налучье на поясе. Лучи солнца играли на серебряных ножнах дорогого кинжала.

Лицо старшей всадницы было тревожным. Волосы были спрятаны под повой, её концы спускались за спину, что выдавало в ней замужнюю женщину. Глаза, в отличие от юной спутницы, были небесного цвета. Да и сам взгляд выдавал уже многое повидавшую женщину.

Чернобородый мужчина оглянулся на них.

— Kommer snart[9], — выдавил он из себя и последовал вслед за уехавшими далеко вперед спутниками.

Олег остановил коня у рва перед крепостными воротами и прокричал:

— Гэй, шибалки! Передайте княгине, Рюрик просить впустить яго!

На одной из башен послышалось движение, кто-то быстро спустился по деревянным ступенькам. Затем все стихло. Но спустя время ворота широко распахнулись, и перед путниками через ров со скрипом жеравца опустился деревянный мостик.

У ворот, словно из-под земли, вырос рослый воин с копьём.

— Проходь! — скомандовал он.

Молодой человек первым тронул коня и медленно въехал на узкий мосток, с опаской поглядывая вниз, где под ним на глубине из земли торчали остро затёсанные рожны — колья. За ним последовал Олег и чернобородый воин.

Они въехали в просторный двор. Посередине зелёной лужайки возвышался двухэтажный терем. Навстречу к ним по широким ступеням уже спускалась пожилая женщина в длинном светлом платье. Голову её украшала высокая кичка из аксамита с шёлковыми лентами, золотым шитьём, позументом и стеклянными вставками.

Всадники спешились. Коней подхватил белобрысый подросток. Олег отвёл руку паренька от своего коня и, любовно похлопав того по холке, сам повёл красивого белого жеребца к наполненной колодезной водой лохани.

Голубоглазый молодой человек бросился навстречу женщине. Он встал на одно колено, склонив голову. Женщина спустилась с крыльца, подняла его с земли, распахнула объятья и прижала к себе.

— Здрав буде, внуче дорогой. Сколь долго мы не видалися?

— Здраве, матушка, — ответил он, радостно улыбаясь, — дюже давно.

Женщина отступила в сторону, указывая гостям на терем:

— Проходьте в горницу.

Рюрик обернулся и бросил чернобородому:

— Аскольд, покличь княгинь.

Чернобородый Аскольд быстрыми шагами подошёл к колодцу, где лошади продолжали пить из деревянной бадьи, вскочил на коня и, резко потянув уздечку, поспешил назад к воротам. Но в этот момент в них уже въезжали осмелевшие женщины. Через минуту старшая спутница обнималась с княгиней. Гости поднялись по ступенькам терема и вошли в просторный зал. Во главу широкого дубового стола встречавшая женщина усадила Рюрика, сама опустилась по правую руку от него. Рядом с нею на скамью присели две спутницы, а напротив расположились мужчины.

— Мы вас, дачушка, заждалися, — обратилась к одной из женщин княгиня. — Ужо, какой день гонца к вам послали, а усё весточки не было. Гостомысл перед кончиною завещал найти внуче и посадить на свое место. Говоривал, што чай настрадалси он тама во чужих краях и чашу горькую сполна испил. Усе горевал за тебя, Умила.

Она достала расшитый платочек и вытерла слезы.

— Ну, а зараз, вы дома, усе беды позади. А тебе как кликать, молодица? — княгиня обратилась к юной спутнице своей дочери.

— Mitt navn er Efanda[10], — догадавшись, что речь идет о ней, ответила та.

— Мама, она кажить, што её кличут Ефанда. Она недавно стала женой твоего внука. Это её брат, — сказала Умила, кивая на широкоплечего и на вид располагавшего к себе мужчину. — Его мать — жонка воеводы князя Годослова, она из наших — из словен, а Ефанда — дщерь урманки[11], молодой жонки гэтага воеводы. Посля гибели Годослава мы долго скитались в поисках пристанища. Много загинуло наших воев. Градом Рериком[12] овладели даны, и мы, сколь могли, мстили обидчикам, покуда не получили весть от тебя. Укрывались на острове Руяне[13]. Зараз мы в твоей влади. — Она покорно склонила голову.

Широкоплечий мужчина поймал на себе внимательный взгляд княгини и слегка приподнялся над столом.

— Меня кличут Олег. Гэта Аскольд, — сказал он, кивнув в сторону воинственного вида чернобородого мужчину с хмурым взглядом из-под тёмных бровей.

— Hei, mor![14] — Я есмь Аскольд, — подтвердил тот, привстав со скамьи.

— Он срамно глаголит по-русски, — взглянув на Умилу, сказала пожилая женщина.

— Он должен проведать наш язык, — уверенно ответила та.

— Гэта чаровница пущай власы-то подберёт. Чай, замужняя, — произнесла Ждана, недовольно покосившись в сторону Ефанды.

— Она усё исполнит, матушка, — ответила Умила.

— На што же вы жили? — спросила женщина, вновь обращаясь к дочери

— Мы жили в битвах, — вмешался в разговор Олег.

— С нами ишо много людей. Вышли мы перед Радоницей[15] и пришли на ладьях морем. Коней купили в Пробрани, на пути к Ладоге, иде остальные вои нас дожидаются, — добавила после него Умила.

— Не солодки вам пришлося.

Умила, соглашаясь, кивнула.

— Главное, што до часу подоспели, — как бы успокаивая ее, сказала княгиня, — и добре, што верхами догадалися — по воде-то догляд. Тута ужо не одну неделю Вече[16] идёть. Усе перебрехались. Никого в князья выбрать не могуть. В Изборске ишо сын Гостомысла правит — Вадим Храбрый, сын от Любицы. — Она взглянула на напрягшееся лицо Рюрика и добавила: — Его они не приглашают. Но он и молодший. Старшие дядья твои усе четверо головы сложили и сынами обзавестись не успели. — Княгиня притворно поднесла платочек к глазам. — Так што право на престол токмо у тебя. Они — мужичьё, усё спорят, хотяше, как встарь, выбирать князей из кого не попади. Я одного волхва, служившего не раз Гостомыслу и желание его последнее ведавшего, подговорила, штоб он слух пустил, будто Гостомыслу сон вещий привиделси, а в нём внуче моему править должно. Посля от волхва гэтага избавиться надоть, а то, боюся, язык за зубами не удержить. Посадник за нас, купцы с боярами. Чево им мужичье-то в князьях терпеть. О, так што не успели они. Буде мой внуче на престоле. — Она взглядом любящей бабушки посмотрела на Рюрика, и тот в ответ благодарно склонил голову.

— Ja, ja[17], — радостно проговорил Аскольд.

Мать Умилы взглянула на чернобородого воина.

— Пущай учиться глаголить по-нашему. А коли не може, то живота лишится, как на Веце рот откроить.

Олег недовольно повел плечами и, соглашаясь, произнес:

— Сможет. А коли не сможет — будет как рыба молчати.

— Дубрава! — крикнула в сторону неприкрытой двери княгиня. — Собирай поснедать. Гостям с дороги силов надо набраться.

Из-за двери выглянула повязанная платком дородная молодая девушка.

— А што подавать, матушка Ждана?

— Мёду подавай, квасу, мясо мужикам с дороги неси. Сама сообрази. Да попроворнее.

Стол перед гостями, как скатерть самобранка, покрылся различными блюдами — от овощей до хорошо просоленной рыбешки. Кружки поспешно начали черпать из корчаги пиво. Родственники княгини и их спутники с жадностью набросились на домашнюю снедь. За годы пеших, конных, а по большей части морских походов они отвыкли от домашнего тепла и уюта. Варяжское море просолило их тела, а мечи и стрелы навели марафет на лицах. Если Рюрик ещё сдерживал себя и пытался отведать пищу с определённой долей такта, то Аскольд и Олег рвали мясо руками и челюстями. Как настоящие воины, они мало задумывались о том, что ждало их впереди. Но одно было ясно: утомившись от бурных приключений, они собирались начать оседлую жизнь.

2

Утро. Лёгкий туман стелился над Волховом. Тёмные воды реки катились мимо Ладоги. Над городскими улицами плыли мелодичные звуки. Умелая рука точными размеренными движениями наносила удар по билу, подавая установленный сигнал. Народ, в который уже раз за последний месяц сзывался на Вече.

Ладожане потянулись к вечевому месту. Посредине площади возвышалась сколоченная из хорошо обструганных бревнышек степень. Отсюда город часто слышал призывы выступить на защиту своей земли, но иногда народ собирался и для того, чтобы осудить мелкого воришку, разобрать споры соседей или выбрать нового князя. Перед степенью тянулись длинные ряды скамеек.

На степени стоял Дедила — княжеский посадник, утверждённый на прошлом Вече. Он справлял службу ещё при Гостомысле и умел наладить отношения князя с боярами, купцами и огнищанами. Он оглаживал реденькую бородёнку, буравя окрестности маленькими светло-карими глазками, пристально вглядываясь в лица горожан. Рядом, опираясь на перила, смотрел вниз богатый купец Завид. Помощник посадника и княжеский советник Явдята стоял чуть в стороне. Возле трибуны за площадью молча наблюдали Олег, Аскольд и Рюрик.

Ладожане неспешно усаживались на приготовленные места. Большинство пришли без оружия. На Вече случались стычки между заядлыми спорщиками, но по установленному обычаю, выяснение проводилось на кулаках и до первой крови, лежачего человека бить не полагалось. Безусые юноши на Вече не допускались и могли присутствовать лишь в отдалении без права голоса. Женщин приглашали только в качестве пострадавшей стороны или на правах свидетелей. Мужчины считали, что и без них в состоянии принимать решения, а уж шуму от них не оберешься.

Дедила махнул рукой Шишаку, продолжавшему с завидным старанием наносить удары по вечевому колоколу, и тот замер поодаль. Свободные места быстро заполнились, опоздавшим ничего не оставалось, как выстроиться по кругу. Люди в ожидании начала собрания какое-то время смотрели на степень. Раздался чей-то бас:

— Поджидать боле некого! Усе, кто хотел прийтить, пришли! Пора зачинать!

Посадник немного выждал, пока не наступила полная тишина. Он поднял руку над головой.

— Братия! Покликали мы усех на Вече, чтобы вместе думать, как след дале нам жить. Надобно, наконец, порешить. Вече посему прошу зачинать.

— Зачинай, Дедила! Усе собралися! — закричали из разных концов площади.

Посадник окинул взглядом собравшихся людей.

— Братия! Доколе усобицу будем плодить меж собою. Некому мудро рассудить наши споры. Некому вести, в случай чего, на оборону земли нашей. Некому по совести мытом[18] собранным управиться…

Из первых рядов со скамьи поднялась высокая фигура Стояна — мастера, который изготавливал добрые плуги-рала, гвозди, а то и мечи, славившиеся на всю округу.

— Издалека ты, Дедила, заходишь. Або не ведаем, што наследник объявилси? Што Ждана его покликала. Как по мне — обходилися ране без князя и дале обойдёмси. Скажи прямо, снова хочешь нам княжескую милость на загривок посадить? И што за таки споры, што рассудить мы сами не може?! — произнеся короткую речь, Стоян опустился на скамью.

— Вы, братия, затвердили меня посадником при Гостомысле. Помните мудрости завещанные: «При старых молчати, при мудрых слушати, старейшим покорятися». Або забыли? Многие споры не можем разрешить. Чего зазря балаболить. Да и сколь разов вы сами хотели князя себе избирати? Без княжеской влады кто чего хочет, то и творить. Суда, окромя людского, не слыхать!

— Гэта суд самый праведный! — крикнули с задних рядов.

— Бо так, да не совсем! Негоже без князя жить! — возразил Дедила.

— Тоже верно, Дедила глаголит! — послышались голоса.

Дедила шепнул Завиду, водившиму из стороны в сторону заострившимся крючковатым носом:

— Ужо давно, видать, разнюхали, што Рюрика призвали, иголку в стоге и ту не упрячешь.

Вновь поднялся Стоян.

— Ладно токо жили в те часы, кода князей выбирали и суть затверждали простыми мужиками, кода правили они семь годин, або кольки народ им положит, дававший им усе, што для жизни надо, и они защищали людей согласно суду нашему. А зараз почто снова власть от деда к внуку передавать? Самим надо выбирать князя из мужиков, как отродяся на Руси было!

— Тебя, што ли, выбирать?! — крикнул злобным голосом Завид.

— У меня своих делов невпроворот и за кузней надо приглядывать. И за детями…

— И с жонки надоть очей не спускать! — крикнул кто-то из последних рядов, намекая на Любаву — красивую жену кузнеца. Многие засмеялись.

Стоян, нисколько не смущаясь, ответил:

— А чего жа, и за жинкою присмотр должен быть. Токо князя своего найти можно. Взять хотя бы Воислава — тысяцкого нашего. Мы его чай разом с Дедилой утверждали. Гэта от князя, а етот наш, от народа. Воинскую науку ведает. Ишо, будучи отроком с Буревым на Корсунь ходил. — Стоян указал рукою на мужчину старше средних лет, подпоясанного кожаным поясом с серебряной отделкой. Тот стоял за последним рядом скамеек.

— Воислав — мудрый правитель буде. Вот его и надоть! — поддержали на задних рядах Стояна.

Олег и Рюрик, наблюдая за тем, что происходит перед их глазами, обменялись напряжёнными взглядами. Костяшки на руке Рюрика, сжимавшей рукоять меча, побелели от напряжения.

Воислав покачал головою с тёмно-русыми волосами, перетянутыми узкой тесемкой с вышитыми на той оберегами. Он поднял вверх руку с крепкой сильной ладонью, привлекая к себе общее внимание.

— Благодарю, друже Стоян, за честь! Жаля, гэти почести не про меня. Я ужо глаголил вам не раз. Мне гэта в обузу будет. Проста жисть ближе сердцу моему. Увольте ужо вы меня, братия… Воин я, а не управитель, — проговорил он и, приложив руку к левой половине груди, низко поклонился.

— Тады давай Мирослава выберем! — раздались крики из левого угла площади, где группа людей окружила приземистого плотного человека.

— Князя Вадима из Изборска надо приглашать! — послышались голоса с другой стороны площади.

— Братия! — Дедила вновь взметнул руку над своей головой. — Вече нам для того дадено, штоб разделять обще счастье и несчастье для кажного из нас. Так оно отродяся и служило нам. Не можем мы сегодни разойтися, ничего не порешив. Земля наша велика и обильна, а наряда[19] в ней нету. Вот Святомир, — посадник вытянул руку по направлению к скамьям. — Он речь держал при последней минуте Гостомысла. Волховал над ним. И волю его последнюю ведаить. Пусть он вам и кажить.

На степени показался зрелый мужчина с седой бородой.

— Склоним, братия, головы перед богами нашими! — обратился он к людям и, несколько минут постояв с опущенной головой, проговорил: — Гостомысл перед последним часом открылся мне, што виделси ему сон чудный, как во чреве Умилы, дщери его, произрастает древо чудесное, и плоды с сего дерева усем русским людям во благо пойдуть. И сон тот мною был разгадан. А древо гэта подросшее — не што иное, как внук Гостомысла — князя нашего, оный верой и правдой служил нам не одну годину. Он по клику нашему, во исполнение воли Гостомысла, примчался сюды и теперя ожидаить мудрого наказа от Вече.

Святомир обернулся в сторону Рюрика, Олега и Аскольда.

— Поднимайся, славный потомок князя, — сказал он Рюрику.

Словно на крыльях, взлетел молодой княжич по ступенькам и встал на всеобщее обозрение.

— Або не люб вам таки княже?! — крикнул собравшимся Явдята, кивая на рослого светловолосого и голубоглазого красавца.

— Пущай сам за себя кажить! Как править собирается?! Как законы блюсти будеть?! — крикнули из толпы.

— Я Рюрик — сын Годослова, князя славян-рарогов[20] — внук Гостомысла, князя словен. С вами, русичи, жизнь зараз связываю навеки. Буду законы блюсти по совести. Защиту вашу соглядать, не жалея живота своего. Справедливый суд буду вершить и дань разумную взимать. Клянусь перед вами Перуном и Волосом и усеми богами нашими! — громко, чтобы слышала вся площадь, выговаривался Рюрик. Он пригнул голову со светлыми волосами, охваченными золотой тесёмкой.

— Решайте, братия! — воскликнул Дедила. — А Воислава оставим тысяцким при княже, штобы волю народную блюсти мог в случай чего.

— Ох и хитер же ты, Дедила! — послышалось из первых рядов. — Усем смог угодить.

Ожидавшие исхода вечевого собрания союзники нового князя — Аскольд и Олег переглянулись.

— Han var for milde med dem[21], — тихо пробормотал Аскольд.

— Ingen av vår virksomhet[2