Оглавление

Глава 207. Жизнь после свадьбы

Весь следующий месяц мы с Федором приятно проводили время, принимали гостей у себя и наносили ответные визиты. Это составляло часть свадебного ритуала.

Папа с Дарьей Леонидовной отбыли в наше дальнее имение и намеревались оставаться там до весны.

Мы несколько раз побывали в гостях у графа в Гатчине, где он поселился с молодой женой. В доме на Мойке пока оставалась Катя Серебрянская, и отец почел за лучшее с ней не встречаться. Оказалось, что к своей жене Катеньке граф питает глубокое искреннее чувство. Орлов был влюблен как мальчишка, кутежи и чудачества остались в прошлом, он почти отошел от дел и полностью посвятил себя семейной жизни.

В конце февраля граф с молодой женой отбыл за границу. Им владела навязчивая идея произвести на свет наследника.

Однажды мне приснилась Наденька… Я смутно помнила сон. В сознании отпечаталось одно: Надя всё время спрашивала об отце. Я рассказала об этом Федору, и мы с ним решили навестить чету Желтухиных. Тогда я еще не знала, какая печальная участь постигла всю Наденькину семью…

По дороге в их имение я вспомнила, как на торжестве Василий Степанович поздравлял нас, пожимая мне руку. Он смотрел на меня улыбаясь, а в глазах была боль, и я поняла, что ужас, царивший в его душе со дня кончины дочери, после похорон не развеялся и он по сей день продолжает жить в этом кошмаре. И мне очень захотелось увидеть и его, и матушку Нади, поговорить с ними, вспомнить их дочь, как-то поддержать…

Когда мы подъезжали к поместью, я заметила, что на воротах и доме другие гербы. Лакей отворил и осведомился о цели нашего приезда. Я назвала свое имя, и нас пропустили. Оглядев особняк, я отметила, что он претерпел некоторые изменения.

Я вошла в дом, а Федор остался в карете. Сняв перчатки, я присела на диван и стала с волнением ожидать хозяев. Ко мне вышла элегантно одетая моложавая дама и, присев напротив, приятным голосом спросила:

— Чему обязана счастьем лицезреть вас, Наталья Дмитриевна? Наслышана о вашем торжестве и хотела бы, пользуясь случаем, поздравить вас лично. Позвольте представиться: Мария Львовна Беклешова.

— Благодарю и принимаю ваши поздравления. Но могу ли я видеть Василия Степановича и Прасковью Ивановну Желтухиных?

— Так вы ничего не знаете?

Я слегка развела руками:

— Простите, не понимаю, о чём вы…

— О! Милая барышня, это грустная история… Имение им пришлось продать, и его новые владельцы — наша семья. Естественно, мы сменили гербы и на доме, и на воротах, что, наверное, могло помешать вам отыскать эту усадьбу.

На душе стало совсем тяжело, я вздохнула:

— Право, никакие опознавательные знаки не смогли бы сбить меня с пути. Этот дом я обязательно нашла бы даже в кромешной тьме. Но, может быть, вы расскажете подробнее, что приключилось с бывшими хозяевами этой усадьбы?

Дама вздохнула.

— Там очень грустная история произошла… с их дочерью…

— Да, о смерти Наденьки я осведомлена… Меня интересует, что случилось потом. Я видела Василия Степановича на своей свадьбе и даже имела короткий разговор с ним, но он ни словом не обмолвился о переезде.

— Месяц назад Василий Степанович продал имение, это произошло сразу после того, как он похоронил супругу.

— Как? Прасковья Ивановна скончалась?

— Да милая, но не по Божьей воле, а по собственному соизволению.

Я в ужасе прикрыла рот ладошкой, дабы наружу не вырвался крик: «Бедная… бедная Прасковья Ивановна, она так и не смогла пережить утрату своей драгоценной дочери. Ее собственная жизнь обесценилась и, видимо, посчитав, что коптить небо больше незачем, она ушла…»

— А Василий Степанович стал излишне усердно прикладываться к рюмке, поигрывать, да так и влез в долги. И ему пришлось распродать бóльшую часть имущества, в том числе и знакомое вам имение. Я слышала, он отбыл в деревню, где когда-то жили его родители.

Я встала, поблагодарила даму за рассказ и покинула это печальное место. Вернувшись домой, я весь вечер печалилась по Наденьке. «Надин исполнила свое обещание. Как интересно: она являлась мне во снах, и это всегда совпадало с теми или иными ее предсказаниями…»

Более ничего примечательного о том времени я сказать не могу: оно не было отмечено какими-либо знаковыми событиями, которые достойны привлечь чье-то внимание.

Была уже середина марта. Федор не ошибся: я действительно находилась в положении, и в конце сентября мы ожидали пополнения в семействе. Будущий папаша был несказанно рад и гордо оповещал всех, что у нас непременно будет сын — наследник. Я улыбалась, отмечая про себя: «Что, интересно, ему от тебя наследовать?» — но вслух ничего не говорила. Странным образом я очень изменилась: характер мой стал более мягким, покладистым, и я уже практически не вступала с ним в споры.

Как только мне объявили, что я жду ребенка, пускаться в отчаянные приключения сразу расхотелось. До этого момента у меня еще было желание встретиться с Петром, но я никак не могла найти адреса, чтобы написать ему. Дважды я наносила визиты в салон к Настасье, но она сказала, что поэт у нее больше не появлялся, исчез, и след его простыл… Еще какое-то время я ждала от него письма, но потихоньку всё это стало отходить на второй план. Мысли мои теперь занимало лишь дитя, которое я носила под сердцем.

Федор ежедневно ходил на службу и часто бахвалился, что не за горами то время, когда он займет подобающий ему пост.

Свекор мой после свадьбы уехал в деревню, а свекровь осталась жить в нашем доме. Она основательно обжила свою комнату: там создавалось впечатление, что ты перенеслась в деревню, из которой она приехала.

За это время у нас случились два важных разговора. Один, неприятный, в самом начале — мы ругались и доказывали друг другу, кто прав. Мать восклицала, что я никогда не буду достойна ее сына, а я ехидничала: «Пускай ваш сын спасибо скажет, что я ему досталась. С его-то происхождением не в барских хоромах ему суждено было жить. А уж после того, что он содеял, ваш сынок не правой рукой его светлости должен быть, а в каталажке сидеть». Фекла, не найдя, что ответить, обозвала меня избалованной фифой и грозилась, забрав сына, отбыть восвояси. Только что-то медлила с отъездом, и мне смешно было смотреть на ее кривляния. Больше мы почти не разговаривали. Но как только стало известно, что я беременна, она тут же поменяла тактику. Улучив момент, когда Федора не было дома, она попыталась наладить отношения: выдавив скупую слезу, назвала меня дочкой.

— Вот шо я тоби кажу, дочка. Ради свого сына и будущего внука я готова забыть, як мы ругалися. И остануся з вами: кто ж окромя мене унучка понянчить? Федор Иванович и без меня там управится, чай, не маленький. Ну шо, мир?

Мать протянула мне руку. Вздохнув, я согласилась.

— Фекла Федоровна, могли бы вы после нашего примирения выполнить одну мою просьбу?

— Яку? Говори.

— Я знаю, что вы можете говорить по-русски правильно. Не ради меня, а для Феди прошу это делать. В наш дом будут приезжать важные гости, а вы своими, простите, корявыми фразами выдаете его происхождение. Он теперь не Цейкул, запомните это, а Фридрих Буксгевден, знатный вельможа. Ну не может у такого важного господина мать «балакать».

Выслушав меня, Фекла кивнула.

— Хотя и противно мне то, что он от родной крови отказался, но, ежели по-другому нельзя… будь по-вашему. Умею я говорить, верно. Думаешь, вовсе дремучая твоя свекровь? Ошибаесся, деточка. Я хоть и с южных краев, но дочь зажиточного купца, и батюшка ничего для меня не жалел: в городе я обучалась, прежде чем за Федькиного отца выйти. Так что не боись, перед вашими важными гостями не оплошаю. А шо ридну мову не забула, так отож и не плохо. Каждый корни свои помнить должон. Вот и я, живя на севере и разговаривая по-нашему, грела душу родными словами. Когда рожать-то тебе? — спросила мать без перехода, тем самым давая понять, что разговор на предыдущую тему завершен.

«Да, — усмехнулась я про себя, — недооценивала я тебя, бабушка. Не так ты скудна, как мне сперва показалось».

— В конце сентября.

— Позабочусь о тебе, не сомневайся. Я, знаешь, своей бабкой знахарским наукам обучена, многим в нашей деревне помогла. И травы знаю, и роды принимала. Люди меня ценят и уважают. А то, что ты внучка ждешь…

Я улыбнулась:

— А если внучка будет?

— Та и нехай будеть, — она вопросительно взглянула на меня, словно ждала, одерну я ее или нет; я промолчала. — Пусть будет, девки что, не человеки? Хоть понянчусь. От Федьки колы мальчонка родився, я знаешь, какая радыя была? Так Фроська-паразитка и близко меня к ему не подпустила! Сказывала: «Нехай женится, тоди и внука получите». А на что она ему сдалася? Старше на сколь годов, да и сын мой тоди в столицу собрался… Вот Фроська у разбитой крынки и осталася. А яка гордячка була… хвист задрала да побигла. А Бог — вин не Тимошка, бачить трошки, неча ей вредничать було.

Видя, что я скривила губы, свекровь усмехнулась:

— Ежели наперед у меня какое слово вылетит, так ты не серчай и не кривись, вмиг не переделаешься…

Я порой не знала, куда деться от неожиданной заботы свекрови. Она замучила меня «дельными» советами и буквально преследовала. Спасение я находила только в своей комнате.

Папенька вернулся домой, а Дарья Леонидовна так никуда и не уехала, продолжая оставаться подле него. Жили они в разных комнатах, но между ними были какие-то особенные, свойские отношения, и мне так и не удалось выяснить, насколько романтического толка. Казалось, что между ними крепкая дружба: парочка постоянно желала находиться в обществе друг друга.

Так проходили мои дни, один за другим. Живот рос, делая меня слегка неуклюжей. Я постоянно хотела есть и спать.

Федор был ласков со мной. Его излишняя забота слегка раздражала меня вначале, но потом я привыкла и уже не обращала на это особого внимания: «Пусть заботятся, коли им так нравится».

Я стала превращаться в какую-то квохчущую наседку, которая постоянно что-то сооружает и меняет в своей комнате и в доме. Мне хотелось достичь какого-то непонятного особенного уюта, которого я всё никак не могла добиться. Я меняла то одни детали интерьера, то другие, прикидывала, где будут расставлены забавные детские вещицы, которые придут в нашу жизнь с рождением ребенка. И в этой неспешной, приятной для меня суете текли дни.

Глава 208. С ног на голову…

Кухарки старались мне угодить, ежедневно готовя самые любимые мною блюда, и к середине сентября я стала походить на колобок. Домашние и в шутку, и всерьез советовали:

— Наташка, ты когда с лестницы спускаться будешь, девку позвать не забудь, а то, не дай Бог, укатишься… Где мы тебя потом ловить станем?

Я не обижалась, удивляясь сама себе. Будущее материнство благотворно повлияло на меня, сделав мой характер достаточно покладистым.

До родов оставалось совсем немного, когда произошли события, перевернувшие и мою жизнь, и жизнь всего моего окружения. Нарушилось спокойное бытие Лигова, которое было погружено в радостное ожидание рождения нашего с Федором ребенка.

После ужина в тот день все обитатели дома разбрелась по своим комнатам. А я пошла прогуляться по парку в сопровождении служанки. Лето было на удивление жарким и засушливым, так что уже в начале сентября не напитавшиеся влагой деревья вовсю сбрасывали листву. Я медленно шла, поддевая носками туфель желто-бордовые листья. На меня вновь нахлынула меланхолия. Сколько себя помню, желтый ковер листьев всегда приводил меня в странное, необъяснимо волнительное состояние души… Зябко передернув плечами, я поняла, что замерзла, и поспешила в дом. На небе сгущались тучи, вот-вот должен был пойти холодный осенний дождь.

Служанка помогла мне раздеться, я отпустила ее. И тут услышала чей-то приглушенный разговор. До меня доносились обрывки фраз, смех… Прислушиваясь, я прошла вглубь дома, но никого не увидела ни на кухне, ни в гостиной. Всё стихло. Покрутив в недоумении головой, я решила вернуться к себе. Поднимаясь по лестнице, вновь услышала голоса и женский смех. Я узнала его и остановилась, прислушиваясь. Распознать второй голос я никак не могла, потому как говорил он шепотом, явно не желая быть узнанным.

Там внизу было четыре хозяйственные комнаты, вереницей, одна за другой. Именно оттуда раздавались голоса и смех. Какое-то время я еще стояла на ступеньках, прислушиваясь, но разобрать слов, которые шептал мужчина, так и не сумела. Зато женщина разошлась вовсю, и ее смех громким колокольчиком звенел в тишине дома. Ужас сковал мое сердце, мерзкая догадка вползла в него, точно змея, и больно ужалила… Ни минуты не мешкая, я спустилась вниз и тихонько потянула на себя дверь. Она раскрылась, раскрылись и мои глаза… Слова застряли в горле. В комнате был полумрак, и парочка в темноте казалась единым двухголовым существом. Я кашлянула, и они замерли. Первой очнулась женщина, которая, увидев меня, только и смогла, что в ужасе поднести ладонь к губам:

— Бог мой, Наташа… Как давно ты тут стоишь? И что здесь делаешь? Ты шпионишь за мной?

Я не удостоила ее ответом и обратилась к своему мужу, который отдернул руки от талии Дарьи Леонидовны и виновато убрал их за спину. Презрительно скривив губы, я спросила:

— Ты-то что здесь делаешь, пес шелудивый?! Мерзавец! У меня нет слов, чтобы дать оценку тому, что я вижу! Как ты посмел?! Или это твоя изощренная месть?! Ты так ненавидишь моего отца, что решил подобным гнусным образом с ним поквитаться?

Федор открыл было рот, но я резко подняла руку:

— Ни слова! Это вопрос риторический. К чему спрашивать о том, что и так очевидно.

Я приблизилась к той, которая еще недавно так рьяно заботилась о здоровье папеньки, что пренебрегла и заграничной жизнью, и гостеприимством родных.

— А вы! — я скривила губы в презрительной ухмылке, — любезнейшая… Ха! Ну что же вы так смотрите на меня? Двуличная дрянь! Или вам совсем не жалко моего отца? Как вы могли так обидеть его?

Она пришла в себя и, горделиво подняв голову, сказала:

— Ну, ну, ну… девочка, не делай скоропалительных выводов! И, пожалуйста, удержи свой язык от лишних слов, а голову — от ненужных мыслей. Что ты себе напридумывала? Ничего не было! Мы просто мило беседовали.

— Где?! В темном чулане? — усмехнулась я. — Больше в нашем доме побеседовать негде?

— Ну… я решила посмотреть, что здесь за комнаты, а Федор шел мимо… и любезно согласился удовлетворить мое любопытство. Мы разговорились… Он рассказал какую-то непристойную шутку, чем и вызвал мой громкий смех.

Федор, как нашкодивший пес, стоял и молчал, переминаясь с ноги на ногу.

— И то правда, повеселиться-то у нас больше негде! И поэтому вы прячетесь как воры здесь, под лестницей, чтобы никто не увидел… И как, удовлетворил?

Она густо покраснела.

— Прости, не поняла? Что?

— Любопытство ваше он удовлетворил? — Я повысила голос. — Где сейчас мой отец?

— Дмитрий Валерьянович в своих покоях, — ответила Дарья Леонидовна, — спит. Он немного устал.

— Ах, он спит?! Так я пойду сейчас и разбужу его да поведаю, кого он приютил, какую змею пригрел на груди!

— Наташа, — Федор двинулся в мою сторону.

— Не подходи! — почти крикнула я, теряя терпение.

— Да ничего не было! — буркнул Федор. — Мы просто…

— Да у тебя всё просто! Вы живете в доме у человека и у него же под носом творите свои гнусные делишки!

Тут я почувствовала неприятную тянущую боль. Живот стал словно каменный… Согнувшись пополам, я громко застонала. Федор, испугавшись, бросился ко мне.

— Наташа, ну что ты так нервничаешь? Ведь не было же ничего! Клянусь Богом, не было! Ну что вы стоите, Дарья Леонидовна, скажите ей! Скажите же ей, что она…

Она тоже подбежала ко мне и испуганно засуетилась.

— Наташа, ты дыши, дыши глубже, сейчас мы тебе поможем!

Я собралась с силами и резко отстранила ее.

— Не прикасайтесь ко мне! Не прика-а-асай-тесь, а-а-а… — кричала я, корчась от боли.

Наткнувшись на мой ненавидящий взгляд, Дарья Леонидовна отпрянула. Я зло зашептала:

— Мерзавцы! Как давно у вас это продолжается?! А-а-а-а… Позовите кого-нибудь, чтобы меня отвели к отцу, я хочу быть рядом с ним — не с вами! Не с вами!

Они подхватили меня под руки и отвели в комнату, а я была уже не в силах сопротивляться. Внутри болело так, что, казалось, меня сейчас разорвет на куски. Я легла и приказала послать за повитухой.

Через час она явилась и, спешно оглядев меня, сообщила, что я рожаю — несколько раньше, чем следовало. До назначенного срока оставалось две недели. Вокруг засуетились служанки. Повитуха спокойно и толково отдавала распоряжения.

Корчась от боли, я допытывалась:

— Что? Что-то не в порядке? Почему так рано?! Что-то неладно с ребенком?

Старуха присела около меня и заботливо погладила по голове:

— Успокойтесь, голубушка, на все воля Господа. Один он знает, когда и кому срок пришел на этот свет явиться. Дышите глубоко и старайтесь делать только то, что вам говорят.

Федор бестолково топтался возле кровати. Повитуха прикрикнула:

— Папаша, покиньте комнату, вы мешаете.

— А-а-а-а, — кричала я в это время, корчась от боли, — позовите ко мне папу, я хочу, чтобы он был рядом! — Мне казалось, что нас с ним предали и что, если мы сейчас объединимся, нам будет легче перенести произошедшее.

У меня начались роды, и протекали они тяжело. Я никак не могла поймать правильный ритм дыхания. Мне всё время хотелось вскочить с кровати и ходить, ходить… Хотелось выйти из комнаты на улицу, на воздух. И чтобы меня никто не трогал, не хватал за руки… чтобы ко мне никто не прикасался, не ограничивал движений, перемещений по моему собственному дому. Но чьи-то руки везде ловили меня и укладывали обратно в кровать. На лоб то и дело клали мокрый компресс, и все как заведенные повторяли:

— Дыши, дыши глубже! Спокойно, голубушка, дыши.

Так прошло, наверное, часа два. Боли уже почти не прекращались.

— Ну всё, деточка, скоро разрешишься. Да ляг ты наконец, окаянная! — прикрикнула на меня повитуха. Милая моя, ну же! Ты должна постараться. Ребеночек-то у тебя совсем слабенький… Выживет ли?.. Только один Бог и ведает. Ты постарайся помочь ему, деточка, постарайся, милая. Давай, тужься, тужься как можно сильнее! Ты должна дитя очень быстро из себя вытолкать, иначе ему не хватит силенок, чтобы задышать!

И эти слова как будто вползли в мою голову и стали разъедать ее изнутри. Я только и слышала, что должна сильнее тужиться, чтобы у ребенка было время и возможность научиться дышать. И я сделала то, что мне говорили. Я вытужила эту девочку… и услышала ее тоненький писк. Криком назвать это было сложно. Но самое главное — она была живая!

Немного придя в себя, я попросила:

— Дайте мне ее!

Но девочку уже помыли, и, проигнорировав мою просьбу, повитуха твердо ответила:

— Ребенок, деточка, слаб очень! Да и ты ослабла, крови много потеряла…

Я не понимала смысла того, что мне пытаются сказать, и слезно просила, почти умоляла:

— Дайте же мне посмотреть на мою дочь, я хочу подержать ее…

Но девочку унесли. Я попыталась встать, но меня опять уложили в кровать, обложили всякими компрессами и оставили с девушкой, которая должна была следить за моим состоянием. Я время от времени проваливалась в полусон-полуобморок и бредила, что хочу видеть свою Софийку, требовала, чтобы мне принесли мою доченьку. Потом я снова открывала глаза и приходила в себя.

— Где Федор? Почему он не со мной? Позовите его!

Но как только он приходил, я вновь впадала в бессознательное состояние, и девушка потом рассказывала, что я опять просила вернуть ребенка.

Так продолжалось больше недели. Я никак не могла выправиться — всё время находилась на грани жизни и смерти и то и дело теряла сознание из-за сильной потери крови. Приходя в себя, я видела каких-то докторов. Меня всё время пичкали отварами и пилюлями. Потом, когда стало немного легче, один из врачей завел со мной разговор.

— Наталья Дмитриевна, — спросил он, присев на стул возле моей кровати, — вы расскажете мне, что предшествовало родам? Что с вами приключилось?! Вы что-то съели? Или выпили? Может, подняли тяжелое? Я должен знать… Ведь ваша беременность протекала удовлетворительно, и не было совершенно никаких предпосылок…

Я откинулась на подушки и покачала головой.

— Нет, доктор, ничего особенного я отметить не могу.

Как я могла сказать постороннему человеку, пусть даже и врачу, о настолько грязном, нестираном белье?.. Мне не обидно было за себя и плевать на Федора, но больно за папу, ведь он так нежно и по-особенному относился к этой женщине.

Я соврала лекарю что-то невразумительное, первое, что пришло на ум, и отправила его восвояси. Своими расспросами этот врач вновь разбудил во мне все сомнения и воспоминания, которые вызвали преждевременные роды, и я решила во что бы то ни стало в этом разобраться.

Оставшись одна, я попыталась встать с кровати, дабы направиться на поиски мужа. Но сильное головокружение не позволило мне этого сделать, и я обессиленно рухнула на подушки. Я подумала, что нужно съесть что-то горячее, чтобы прибавилось сил. Тогда мне удастся прояснить пакостную ситуацию. Но пока я распоряжалась об обеде, в голову пришла толковая мысль: «Аня! Конечно! Я должна была попросить ее сразу. Уж она бы из-за своей природной нелюбви к моему мужу не побрезговала за ними последить, подслушать их разговоры и всё как на духу мне потом выложить!» Я послала за Аней, и она не замедлила явиться.

— Барышня, какая я радая за вас! Матушка вы теперича.

Я махнула рукой, указывая на стул.

— Аня, про это после. Ты садись поближе, у меня к тебе деликатная просьба.

— Что случилося? — спросила она испуганно, видя мое взволнованное лицо.

— Да ты не бойся, садись! И послушай, что я тебе скажу.

Она села и вся превратилась в слух. Тяжело вздохнув, я поведала ей, как застукала Федора и треклятую Дарью Леонидовну. Анька, выслушав, всплеснула руками и забубнила:

— Ах ты, фря заморская, кляча старая! Вы тока гляньте: на молодого позарилась. А я ведь с самого начала сказывала — подлюка твой Федька. Говорила, что от него одни беды приключаться будут.

— Да замолчи ты, говорила она… Вот о чем я хочу тебя попросить, Аня: пока я тут валяюсь, в моем доме могут происходить всякие мерзости…

— Ну да, барышня, — скептически вздохнула Аня, — в которых вы участия не принимаете. Как обидно-то, как обидно…

— Ты свой юмор деревенский при себе оставь! Я с тобой не просто так посплетничать решила, серьезный разговор веду. Прекрати ерничать, или я сейчас же велю тебя высечь! — я начинала злиться. — Послушай, что скажу. Ты должна проследить…

— За кем? За Федькой?!

— Нет, Анюта! За ним следить бесполезно: он сразу заметит и башку твою дурацкую от тела несуразного оторвет.

— Чего это она у меня дурацкая? — обиженно пробубнила Анька.

— Ань, не бубни. Ты за ней последи, это куда проще будет. Она, курица, даже представить не способна, что я могу замыслить… Будет думать, что, находясь в таком неудобном для себя состоянии, я не сумею им помешать, и это станет ее роковой ошибкой! Проследи аккуратно, чтобы никто ничего не заподозрил… Сегодня вечером придешь и мне в подробностях всё доложишь. Что, где и как происходит. А я тут буду пока лежать и свое болезное состояние лелеять. И с нетерпением ждать твоего визита и новостей, которые ты принесешь. Всё поняла?

— Да поняла я, барышня. Как не понять-то… Так я побегу?

Я ее отпустила.

Чувствовала я себя уже лучше. Злость на эту парочку придала мне сил.

Мне принесли горячей еды и много всяких фруктов. Отодвинув тарелку, я спросила:

— Где моя дочь? Почему ее не несут?

— Помилуйте, барышня! Вы же едва в себя пришли… Да и крошка ваша очень слаба еще. К ней доктор за доктором приходят, один другого сменяет. Не велели ее лекаря пока никуда выносить. Она, барышня, как рыбка, из воды вынутая, в чём только душа теплится. Все там по очереди дежурят, слушают — дышит ли. Кормилицу ей нашли… Но, кажись, вот сегодня и вам чуть лучше, и ей полегчало, вроде как на поправку пошла дочка-то ваша. Видать, жить будет. Доктора сказывают — цепляется она за жизнь! Потерпите хучь до завтрева. Нынче доктор опять не велел никому приходить, да и вы, может, покрепче станете. Вы поешьте — вон, истощали вся!

— Ну хорошо! — согласилась я.

Странно: видно, не проснулся еще мой материнский инстинкт. Наверное, я должна была бы если не пойти, то поползти к дочери, но я этого не сделала. И подумала о том, что, если ей суждено уйти от меня, если эта девочка нежизнеспособна, то лучше мне ее не видеть и не рвать себе душу. Я сама едва не отправилась на тот свет, и не было у меня пока никаких сил испытывать новые потрясения.

Ани долго не было, и я уже подумала, что она не придет сегодня, но в десятом часу она всё же явилась. Без стука отворила дверь, тихо просунула голову, убедилась, что никого нет, быстро прошла и села прямо на пол возле кровати.

— Барышня, я сделала всё как вы просили, — и умолкла.

Я не выдержала:

— Что же ты молчишь? Не томи! Отвечай, что видела?!

— Всё как на духу расскажу, ничего таить не стану. Только об одном вас спрошу: барышня моя, слабы вы еще… Может, не тот момент, чтобы вам слушать всякие мерзости?

— Нет, Аня! Как раз тот! Я прошу тебя — рассказывай!

И Аня поведала мне о том, что делал Федька, пока я валялась в беспамятстве и не могла пошевелиться.

— Спальницу вашу новую я в углу зажала да пригрозила: коли не скажет всё как есть, добьюсь, что ее на конюшни сошлют. Так она, испужавшись, всё мне и выложила. Девка она сметливая и всё подмечает. Чего греха таить: судачат они про господ меж собою, всё знают. Три раза в день муженек ваш брал приготовленное для вас питье, лекарства и еду, что вам готовили, сам приносил, здеся ставил, целовал вас в лоб и быстрехонько уматывал, пожелав вам скорейшего выздоровления. А к ребятенку вашему он часто ходит, его в любое время пускают, когда ему только заблагорассудится.

Дмитрий Валерьянович часами просиживал подле вас, когда вы были в беспамятстве, и тож занемог от того, что видел, как вам плохо. А где-то после пяти часов, когда подавали чай, все разбредались по своим комнатам, чтобы отдохнуть, и папенька ваш удалялся к себе. Так вот, — с негодованием говорила Аня, — тогда-то в доме и начиналась сокрытая от всех греховная жизнь, которую вели ваш Федор и, прости, Господи, избранница вашего папеньки, Дарья Леонидовна…

Аня поведала, что встречались греховодники в овальной зале и на виду у всех якобы затевали беседу о чем-то обыденном… В течение часа-двух прикидывались, чтобы поглядеть, не выйдет ли кто случайно в центральные комнаты и не сможет ли заметить нечистоту их намерений. Потом дама удалялась, а Федор заходил на кухню за крепкими напитками, и встречались они уже тайно — в северном крыле: закрывались вдвоем в комнате, где когда-то ночевала Надин.

— Из комнаты той смешки доносились да вольные речи, это я сегодня сама слышала. Ранее мне об том девка говорила… ох, любопытная! Она вроде бы следила за ими, но клялася мне, что ненароком всё видела да слышала. Ох, барышня моя, три часа я под дверью-то слушала. И всё, что из-за двери слышно было, говорило о том, что предаются они там самым нечестивым делам. Барышня, врать не буду, глазами не видела, но ушами всё слышала. Всю правду говорю, греховодничают они, сволочи!

— Так… — задумчиво произнесла я, уставившись в одну точку. Ты сейчас оттуда пришла?

— Да, барышня, как только надоело мне их охи-вздохи слушать, так я сразу к вам побежала…

— Дура ты! — со злости крикнула я.

— Почему же? — оторопела Анька.

— И не спрашивай меня, почему! — в сердцах бросила я. — Дура, и всё! Надо было дождаться и посмотреть, куда они направятся и чем их день окончится.

Тут дверь распахнулась, и в комнату зашел Федор. На лице его играла улыбка, а щёки были окрашены румянцем. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, чем он недавно занимался: несколько прядей его челки прилипли ко лбу, а глаза с поволокой и заметно вздымающаяся грудь выдавали недавнее участие в любовных игрищах.

Он подошел к кровати и, нарочито беспокойно трогая мой лоб, спросил:

— Как ты себя чувствуешь, Наташа? Я смотрю, ты уже пришла в себя, и лоб твой холоден.

— Конечно! Он заледенел от таких потрясений.

— Ты о чем, душа моя? — и он зыркнул на Аньку.

Она тут же откланялась и выскочила, ее как ветром сдуло.

— Помоги-ка встать, Феденька.

Он протянул мне руку, и она была влажной и горячей. Еще не успела остыть после недавних волнений.

— Федь… А почему у тебя руки влажные?

— Да я, Наташа… боялся опоздать, спешил к тебе. Хотел пожелать спокойной ночи, торопился, пока не заснула, вот и преодолел лестничный пролет на одном дыхании.

Врал он, как ему казалось, умело. Видя его довольное лицо, я усмехнулась и ничего не ответила, а потом потихонечку поднялась с кровати.

— Федя, отведи меня к нашей дочери. Я хочу ее увидеть! И пусть никто, слышишь, никто не преграждает мне дорогу! Я уже могу ходить и хорошо себя чувствую. Надеюсь, так же хорошо себя чувствует и она. Ведь ты же можешь ее видеть? Я тоже хочу!

— Да, Наташа, если ты этого желаешь, мы отправимся прямо сейчас.

Он взял меня под руку, и мы тихонечко пошли к покоям своей дочери. Вместе с ней жили кормилица и девушки, которые следили за ее состоянием.

— Федь… А как там Дарья Леонидовна? Отбывать не собирается?

Краем глаза я видела, что он даже не поморщился.

— Знаешь, душенька, пока, вроде, нет. А что такое? Я думаю, ее твой папенька должен восвояси отправить… или какой сигнал к этому дать.

В его словах была логика.

— Твоя правда, должен он ей сигнал дать. И… обязательно даст, в очень скором времени.

Он остановился, сжал мой локоть и сказал:

— Наташа, я же говорю тебе: ничего не было… Не было!

— Не было, не было… Хорошо, я тебе верю. Не было… не было… не было… — бормотала я себе под нос. — Федь, — окликнула я его.

— Да, душа моя.

— А хочешь, я расскажу тебе, что той ночью было?

— Какой ночью? — опешил он.

— Ну, тогда, перед свадьбой.

Он на несколько минут задумался, потом вспомнил и поспешно произнес:

— Нет! Не хочу!

— А чего так?! Ну, слушай. Дело было так…

— Нет, нет и нет, — быстро произнес он. — Остановись! Пускай при тебе останется! Не хочу, чтобы твой светлый образ тускнел в моих глазах.

— Ах! Смотрите, какой ранимый, — усмехнулась я. — Не хочет, чтобы мой светлый образ…

Глава 209. Софийка

За разговорами мы дошли до покоев нашей дочери. Я отворила дверь и прошла внутрь. Там стояла колыбель, возле которой склонилась какая-то женщина. Она тихонько покачивала люльку, а потом повернулась к нам и сказала:

— Приветствую вас, Наталья Дмитриевна.

— Вон! — коротко приказала я.

Она поклонилась и быстро вышла.

Подойдя к колыбели, я заглянула внутрь. Дочь… Там лежала моя дочь. И хочу отметить, что это была лишь моя дочь, я поняла это сразу, как только ее увидела. Она была невероятно похожа на своего отца… на молодого человека по имени Петр, с которым я имела неосторожность вступить в близкие отношения. Пусть я его совсем уже не помнила, но стоило мне бросить один только взгляд на личико своего ребенка, и я сразу смогла представить каждую черточку его лица. Софийка была так на него похожа… Своей кожей, которая буквально просвечивала, и волосами, которые у нее были светлые, почти невидимые. Она смешно морщила носик и чмокала пухленькими губками. Она выглядела настолько маленькой, что мне страшно было к ней даже прикоснуться, я не знала, как взять это хрупкое создание. «Господи, разве не чудо ты явил мне?! — в порыве нежности подумала я. — Эта крошка — моя дочь! Моя! И больше ничья!»

Я очень аккуратно подняла ее из колыбельки и прижала к себе, нежно поглаживая теплый сверток.

— Наконец-то я обнимаю тебя, София… Наконец-то я смотрю на тебя, моя маленькая девочка. Ну, здравствуй! Я твоя мама. Меня зовут Наташа.

Федя стоял чуть поодаль и наслаждался картиной, которая разворачивалась перед ним. Он умиленно произнес:

— Наташка, ты похожа на Мадонну.

— Федь, — на свой страх и риск позвала я его, — подойди к нам. Я хочу посмотреть, как ты держишь свою дочь… нашего ребенка.

Он не заставил себя ждать, и по тому, как он смотрел на Софийку, я уверилась: пока он ничего не понимает. Но я уже знала, что это только вопрос времени. Наступит день, и он усомнится, и тогда это загнившее зерно упадет к нему в душу так глубоко, что пустит там корни… И однажды он всё поймет. А пока он держал ее, так нежно прижимая к своей груди, как лишь любящий отец может держать свое чадо.

— Софья Федоровна… смотри, доченька моя, вот по этой дороге папа увезет тебя…

Он подошел с ней к окну и приподнял ее на руке.

— Куда это ты собрался ее увезти?

Он повернулся и недовольно буркнул:

— Ну не мешай, Наташ, ну что ты всё время меня перебиваешь?! Ты что, не видишь, я со своим чадом общаюсь. Это же моя до-о-очь, кровиночка моя!

— Ну да… — спрятала я глаза.

И подумала: «А может, всё обойдется? Вдруг он не догадается? Чего заранее страшиться? Может, и не заметит. А что светленькая… скажу, что в маму мою пошла, благо он не видел ее никогда. Главное, сейчас он не знает всей правды, а я о нём всё знаю, и карающий меч в моей деснице…»

Федор поднял Софию на вытянутой руке к потолку, и мне отчего-то стало страшно: вдруг уронит.

— Дочку положи, это тебе не игрушка.

— Чегой-то я ее положить должен?! А может, я еще подержать хочу, может, прямо-таки не могу с ней расстаться, нету мочи оторваться от маленькой своей конфеточки? Ты только посмотри, какая она крошечная, какая лапушка… Наташа, мне кажется, она будет твоей точной копией.

Федор аккуратно положил дочь мне на руки. Я улыбалась, разглядывая ее смешное личико с белыми молочными пупырышками на носу. Она смешно зевнула и уставилась на меня своими темно-синими, чуть с поволокой глазами. «Хорошо бы, — усмехнулась я про себя, — если бы она и вправду была похожа только на меня».

Нежно покачивая дочку на руках, я ходила по комнате, шепча ей на ушко:

— Ну что, Софийка, смотришь? Ты уж постарайся, не подведи маму, а то несдобровать ни тебе, ни мне!

Я поцеловала ее и отметила, что она по-особенному пахнет — молочком. А какие нежные были у нее щечки! Мне отчаянно захотелось укутать ее и забрать к себе в комнаты, положить в свою кровать и не расставаться ни на минуту.

Нежно прижимая ребенка к груди, я ходила по комнате, и мысли текли плавно, спокойно. Я впервые испытала необъяснимое чувство радости и счастья от того, что являюсь одной из тех, кто дал начало новой жизни. Я представила, что, наверное, вот так же, прижав к сердцу, ходила со мной моя мама, качала меня, баюкала и пела колыбельные. Новое, необъяснимое чувство возникло внутри, и мне захотелось, чтобы оно длилось как можно дольше: «Надо бы распорядиться, чтобы колыбельку перенесли в мои покои. Я ее мама, и кроме меня никто не сможет о ней позаботиться так, как я. Ах, как это чудесно: видеть ее маленькое тельце и распахнутые глазки. Они смотрят на меня, и душа переполняется счастьем. И пусть я не кормлю ее, да и не хочу этого делать, всё равно, она моя и должна все время находиться рядом со мной.

Каждую секунду я должна видеть маленькое личико, которое напоминает о сумасбродных минутах моей жизни. Эта девочка стала самым большим, но таким приятным конфузом, который только мог со мной произойти! Нестираемое, неопровержимое доказательство бесшабашности моих мыслей и необдуманности деяний. Вот он, плод той странной, давно позабытой любви, того чувства, которое уже почти стерлось из моей памяти. И вряд ли когда-либо возродится в событиях наступивших дней…

Даже если бы я хотела разыскать ее отца, то, наверное, не смогла бы. Ведь я понятия не имею, где он обитает. А он? Он так больше нигде и не объявился. Бросив мне те высокопарные слова, пропал, видимо, не смея нас беспокоить… Ну и Бог с ним! Зато он оставил мне такую прекрасную девочку, которая не принадлежит этому иуде, псу-предателю, этой деревенщине! И она не несет никакого поганого наследия, которое смогло бы вырастить из нее деревенскую тетеху, подобную его сестрице или матушке».

Вот этому я была действительно искренне рада. Я не горевала, что Федор мне изменяет, но страдала от того, как изощренно он пытается расправиться с моим отцом…

Вспомнив о неприятном, я занервничала, и Софийка почувствовала это. Она сморщила носик и начала хныкать, а потом и вовсе расплакалась. Я беспомощно держала ее на руках и совсем не знала, что делать…

Передав дочь кормилице, я отправилась к себе и, уже лежа в кровати, вновь вспомнила о Петре. Конечно же, тогда я не знала, из какого дома, из какой семьи отец моей Софийки, этот господин-загадка, который что-то надломил во мне, в моем представлении о любви и счастье. И это до сих пор никто не может починить, в том числе и я сама. Не могу вернуть на место ту тонкую планочку в голове, которую он так искусно сместил своим поведением, и это совершенно выбило меня из равновесия. И я поняла, что эти давно забытые чувства, к которым я не хотела возвращаться, отчего-то всё еще будоражат мое сознание. Наверное, этому поспособствовала моя дочка: смотря в ее лицо, я невольно вновь возвращалась туда, в ту единственную нашу с ним ночь. «Ну где же ты сейчас? Почему не нашел меня, не пришел и не объяснился? Почему ты вот так внезапно появился в моей жизни и так же внезапно пропал? Почему тебе проще не видеть меня и не говорить со мной? Ведь ты же сам лишаешь себя радости…»

Федор пока со мной не ночевал — спал в гостевой комнате, так что времени подумать, находясь наедине с собой, у меня было предостаточно.

Может быть, Петр оказался самым умным, самым расчетливым мужчиной в этом мире, который смог предвидеть финал наших отношений и нашей истории, которая могла бы начаться, не скройся он от меня. И он единственный из всех умудрился осознать, что такой конец ему не нужен! Наверное, он самый достойный из всех представителей мужского пола, которые попадались на моем пути. И конечно, это не случайно, что именно от него я забеременела и родила эту девочку, что именно он смог пробиться внутрь меня так глубоко, что даже умудрился что-то сломать в моем внутреннем устройстве.

Заснула я, думая о Петре и о той роли, которую он сыграл в моей жизни.

Утром я встала, наскоро совершила утренний туалет и направилась в комнату Софийки с твердым намерением забрать ее к себе. Когда я вошла, Федор уже был подле дочери и о чем-то ворковал с ней:

— О, доченька, смотри: вот и мама пришла!

Я подошла к ним поближе, ожидая, когда он налюбуется и намилуется. И подсознательно ожидала вопроса: «Слушай, Наташа, а чего это она такая белесая-то, совсем как поганка?..» Я прямо-таки слышала эти слова, которые он произносит, но Федор почему-то упорно не замечал, что они совсем не похожи. «Софийка, подожди, радость моя, мне нужно еще кое-что завершить», — подумала я, а вслух сказала:

— Пойдем-ка, Федя, в гостиную.

Глава 210. Коварный замысел осуществился

Мы молча вышли из комнаты, я крепче «сжала в руке свой карающий меч» и приготовилась к расправе. Я специально привела его в ту залу, где так часто и подолгу ворковали голубки.

— Федя, ты что, спишь с этой старой бабой?!

Он вытянулся по струнке, испуганно посмотрел на меня и, чуть помедлив, ответил:

— С чего ты взяла? И кого ты имеешь в виду?

— Подожди: сначала «с чего ты взяла», а потом «кого ты имеешь в виду», или наоборот? Ты путаешься! Я спрошу тебя еще раз: Федя, ты что, спишь с этой старой бабой?

— С какой? С какой старой бабой? О ком речь?

Я услышала шаги, сопровождаемые стуком трости, и в ужасе обернулась, поняв, что в гостиную вошел отец.

— Доброе утро, доченька! Рад лицезреть тебя в добром здравии. Я не ослышался? Он, недостойный, что, опять смеет изменять тебе?! Живет тут на всем готовом, мурло раскормил и опять за старое взялся? Неужто совсем страх потерял? — отец гневно посмотрел на Федора. — И я что-то не пойму, о какой старой бабе вы тут речь ведете?

Папа приближался к нам бодрым шагом, резво переставляя свою палочку. Он пристально вглядывался мне в лицо, пытаясь понять, в каком я состоянии.

— Наташа, — вдруг усмехнулся он, — да плюнь ты на него! Пусть катится ко всем чертям, мы и вдвоем с тобой эту хорошенькую девочку вырастим. Пускай идет на все четыре стороны, хоть к старой бабе, хоть к молодой, — он взял меня за руку. — Разойдетесь без громких криков, вот и ладно будет.

У Федора от злости заходили желваки на скулах. Понимая, что попала в щекотливую ситуацию, я постаралась сгладить ее, не выдавая истинных причин.

— Папа… ты как всегда не вовремя.

— Это почему же, дочь моя? Опять его защищаешь, хочешь, чтобы всё ему с рук сошло?

— Нет, папа, — начала оправдываться я. Мне больше всего на свете не хотелось, чтобы до него долетела хоть малейшая толика правды о происходящих в нашем доме событиях. — Я совсем не это имела в виду… Ты иди, мы сами разберемся. А как только я с ним развестись надумаю, я тебе первому об этом сообщу. Обрадую, так сказать, не изволь беспокоиться. — И я шутливо похлопала отца по плечу, всем своим видом показывая, что у меня всё хорошо.

— Нет-нет, Наташа! Почему ты меня всё время куда-то отправляешь? Он тут, видите ли, таскается направо и налево, каких-то баб старых заводит и дочь мою расстраивает, а я уходить должен? Не-е-ет, девочка моя, твой отец еще способен защитить тебя и свой дом!

Тут Федор открыл рот. И в этот момент закончились свободное дыхание и счастливая жизнь моего отца.

— Да вот, Дмитрий Валерьянович, — сказал он, принимая развязную позу, — Наталья Дмитриевна умалчивает, какой вопрос мы тут обсуждаем, а я скажу-у-у…

— Замолчи! — приказала я.

— А чего ж молчать-то, чай, мы одна семья. Оно стыдно, конечно, даже вам признаваться, но делать нечего…

Я посмотрела на него в ужасе и глазами сказала: «Нет! Нет, пожалуйста, не нужно!» Но он только ухмылялся, а потом смерил меня холодным, колючим взглядом, говорящим: «Ты же хотела этого?! Вот и получи, чего хотела! Правду?! Я сейчас ее расскажу…» Я из последних сил хранила надежду на то, что он не посмеет… ведь я умоляла, просила его об этом… и он знал… знал, сволочь, чем это кончится для отца. Но мой благоверный просчитал всё наперед: именно для того он и затеял эту пакость!

И Федор начал говорить:

— Так вот, Дмитрий Валерьянович, какое событие приключилось…

— Ну-ка, ну-ка, смотрите, — пес залаял. Ну-ка, интересно, что прогавкает… Я весь внимание. Говори!

— Так я и говорю, — зло ухмыльнулся Федор, болезненно реагируя на отцовское замечание. — Вот какое дело… э-э-х-х, приключилось. Барыня-то ваша, Дарья Леонидовна, на мне прямо-таки помешалась. Проходу не дает — в каждом углу меня зажимает. Я уж и так ее пинаю, и сяк отталкиваю, а она заладила свое «люблю» и всё никак в себя прийти не может.

Папа широко раскрыл глаза, не в состоянии вымолвить и слова. Я обреченно смотрела то на него, то на Федора, а тот не унимался: эта подлость явно доставляла ему удовольствие.

— Да, прямо с ума сошла от любви ко мне! Ужо задушила всего…

— Что-о-о?! Как ты смеешь оскорблять порядочную женщину? Как смеешь опускаться до третьесортного вранья?! Ах ты, подлец, да я тебя… — и отец двинулся на Федора, потрясая в воздухе своею палкой.

— А прыти-то, прыти сколько! — чуть отступив назад, съязвил Федька. — Тихо, тихо, дедушка! Чего так распалился-то? Я ж тебе говорю: у меня даже глаз на нее не подымается, не то что… Так она сама… сама меня преследует! Ну-у… и добилась-таки своего, подлюка, застали нас врасплох. Вот, стою, жене каюсь, признаюсь в слабости своей телесной. Ну а что было делать? Если прям буквально повисла она на мне, впилася своими губищами! Ну и, тут уж извините, — развел он руками, — мужское начало во мне взыграло.

От услышанного я остолбенела, в ужасе зажав рот руками. Отец остановился и растерянно посмотрел на меня.

— Наташа, чего это он? Что он такое говорит, дочка? — в голосе его слышались слёзы и смятение. — Или в заблуждение меня вводит, паразит этакий?! Дочь?! Чего это у него там поднялось-то? Какое начало? Он о чём?..

Я опустила голову, не в силах взглянуть отцу в глаза. Папа подошел совсем близко ко мне и наклонился:

— Наташа?.. Неужели это правда?! — На отца было страшно смотреть, он весь сжался. — Как же это?!

— Папа, ну что ты так нервничаешь?! Успокойся, чего ты его, дурака, слушаешь?

Отец схватился за сердце.

— Нет, Наташа, у него чего-то там поднялось, он говорит. Дочь, на кого поднялось? На невесту на мою?!

— Пап, да на какую невесту-то?

— Ну как на какую? Дарья Леонидовна же… Дочь, как же это?.. Как же это?! Наташа… Так это он что, взаправду?!

Отец прижал руку к груди и, глубоко вздохнув, раскрыл рот, сделал несколько шагов назад, уперся в стену и буквально сполз по ней на пол. И остался сидеть так с раскинутыми ногами и непонимающими глазами, глядящими на меня совершенно по-детски… Я бросилась к нему и потрясла:

— Па-а-апа… па-па, ты что?! Папа, да брось ты! Папа…

Но он успел только хрипло выдавить из себя:

— Ох-х-х, дочь… Что-то нехорошо-о-о мне… совсем… нехоро-о-шо, — и голова его откинулась на плечо. Больше он не сказал ни слова.

Я встала перед отцом на колени и, рыдая, взяла его безвольно упавшую руку.

— Папочка, пожалуйста, только не уходи…

Ответа не было. Я истошно завизжала. Папа не реагировал ни на мои крики, ни на прикосновения. Я звала его, трясла, плакала, но тщетно… Горю моему не было предела.

Сбежались слуги. Я велела срочно послать за доктором.

Федор всё это время молча стоял у двери и ждал, пока закончится моя истерика. Я обернулась к нему и простонала:

— Как же ты мог?! Зачем ты так?!

Он спокойно посмотрел на меня и хладнокровно заявил:

— Я слишком долго терпел его оскорбления. Да-а-а, я родился и вырос в деревне и, может, недостоин какого-то особенного отношения. Но знаешь, моя дорогая жена, человеческого отношения достоин каждый! А я человек! И я устал! Ты можешь называть это как угодно: жестокостью, злобой. А я тебе так скажу: сильный выигрывает битву, а слабый падает и остается на земле. И вот в сражении, которое он затеял, победу одержал я!

Он вышел и прикрыл за собой дверь, оставив меня наедине с отцом, который снова пострадал по моей вине…

Папа был очень бледен, губы сжаты, руки подтянуты к подбородку. Его поза говорила о том, что всё тело опять сковало невидимыми проволоками, они буквально связывали его, больно впиваясь в каждую клеточку. Господи, неужели это сделала с ним я?!

Я не знала, как мне попросить прощения, и горько плакала, стоя на коленях.

— Папа, папочка, — позвала я, — папочка, ну пожалуйста, скажи хоть что-нибудь!

Отец приоткрыл глаза и попытался что-то сказать. Я так обрадовалась, что буквально прильнула головой к его груди, пытаясь разобрать слова, но вместо них до меня донеслось лишь бессвязное мычание, и он снова провалился в беспамятство. Ничего не оставалось, кроме как ждать прихода доктора, который, возможно, сумеет как-то поправить его состояние, совершит чудо. Отца перенесли в его комнату.

В дверь постучали, вошел доктор. Он осмотрел больного, пощупал пульс, поочередно поднял веки. Я с тревогой ждала.

— Вы ступайте сейчас, барышня, идите: ваше присутствие мне мешает. Окончив осмотр, я с вами побеседую.

Я вздохнула, поднялась с колен и обреченно побрела к двери. У меня не было больше сил смотреть на то, что стало с отцом.

Я вышла и увидела Федора. Он облокотился на стену, и его душили рыдания.

Взглянув на меня, он тихо произнес:

— Наташа, верь мне. Я не монстр… не чудовище…

Он хотел еще что-то сказать, но не сумел: его тоже хватил удар. Могучее тело сползло по стене, а губы скривились в какой-то жуткой гримасе. Я не подошла: жалости к нему не было в моей душе. И вдруг поняла, что с этого дня, с этой самой минуты больше не могу любить его.

…До сих пор для меня остается загадкой, почему я тогда не прекратила всё разом, почему продолжала жить с ним?.. То, что происходило между нами в дальнейшем, мало поддается логике. Я, которая никогда не терпела над собой никакого насилия, почему-то не смогла одним махом остановить это адское колесо, которое начало стремительно раскручиваться, подгоняя нас всех к трагической развязке…

Проходя мимо Федора, я вдруг услышала, что за дверями детской плачет моя дочь. Ее надрывный крик разносился по коридору, и я поспешила к ней. Кормилица взяла Софийку и приложила к груди, дочка сразу успокоилась и довольно зачмокала. Я отошла к окошку, ожидая, пока малышка насытится, и грустные мысли вновь захватили мой разум.

Мне очень хотелось увидеть Дарью Леонидовну, мерзкую гадину, которую и женщиной-то назвать нельзя. «Как она могла так поступить?! Нашла кому козни строить…

Отец отличался удивительной порядочностью от всех мужчин, которых я когда-либо знала. Он был самой чистой и прекрасной души человек! Ведь он так доверял ей, оказывается, даже сделал предложение! Подумать только! Так вот, что так быстро поставило его на ноги — любовь! Он влюбился как мальчишка и защищал ее от моих нападок. Только сейчас мне стала в полной мере ясна та картина, которая разворачивалась передо мной весь этот год. Трепетные чувства немолодого мужчины, который мог так тонко чувствовать и преданно любить… Его держали на этом свете тонкие нити любви к этой женщине. И как только эти нити оборвались, всё полетело в тартарары.

А я не разглядела, не поняла и упустила последний шанс вернуть его к нормальной жизни! Я была так слепа и невозможно глупа! Как я могла это допустить?! Федька раздавил его, разбил! Одним словом, одним предложением отомстил за все обидные слова, которые отец ему когда-либо говорил! Он дождался самого уязвимого момента и ударил по нему так метко и прицельно, что буквально разнес его на осколки! И эти осколки я, наверное, никогда больше не смогу собрать воедино — так, чтобы они снова зазвучали прекрасной музыкой моего отца!»

Слёзы бежали по щекам. В тот момент я поняла, что осталась в этом мире совсем одна: папа никогда больше не сможет ни защитить меня, ни утешить… Я была уверена, что Федька всё это сделал специально: устав ждать признания, он решил разрушить папу. «Как же я не заметила этого раньше? Я сама позволила ему сделать это с моим отцом! И куда делась эта престарелая падшая женщина?! Как бы мне хотелось взглянуть ей в лицо! Я бы выцарапала ее бесстыжие глаза! Обязательно нужно ее найти и наказать. Обязательно!»

Кормилица уложила Софию, и я склонилась над ее колыбелью. Моя маленькая девочка, теплый комочек, подтягивала ножки и смешно перебирала ими в воздухе. Я протянула руку и нежно взялась за маленькую пяточку, прошептав, как сильно я ее люблю. Потом остановилась и добавила, скорее чтобы успокоить сама себя:

— Я обязательно… обязательно спрячу тебя от него, мое сокровище! Он не сделает тебе ничего плохого! — поцеловала малышку в щечку и вышла из комнаты.

Глава 211. Плоды «страстной любви»

Прошло недели две. Я постоянно дежурила у кровати отца. Один за другим к нему приходили доктора, давали какие-то отвары и настои. Тело его уже не было таким скрюченным, но он всё еще почти не говорил, только иногда что-то бормотал и звал меня.

С этой женщиной я встретилась лишь однажды. Подойдя к двери отца — она была не закрыта — я услышала, как она что-то говорит ему, слезно моля простить. Я распахнула дверь, когда папа потребовал:

— Уйди!

Она встала и вышла. Я схватила ее за руку и увлекла вглубь коридора, чтобы отец не услышал нашего разговора. Я в упор посмотрела на нее и с ненавистью процедила:

— Вон отсюда!

— Но… Но я не могу сейчас уехать. Мне нужно сказать Дмитрию Валерьяновичу, объяснить…

— Стоп, — подняла я руку в запрещающем жесте. И, увидев служанку, скомандовала: — Аню ко мне! Быстро! А ты немедленно собирай свои вещи и вон отсюда!

Дарья Леонидовна закрыла лицо руками и пошла к себе.

Я вернулась в свою комнату. В дверь постучали, вошла Аня.

— Анюта, ты должна поселить эту гадину у себя в деревне! Найди ей дом. Уговори, придумай что-нибудь, наври ей: мол, так она сможет, якобы не беспокоя меня, дождаться… прощения Дмитрия Валерьяновича. Носи ей еду… — я пристально посмотрела на Аньку, та молча слушала меня, — корми ее и пои! Корми очень хорошо, ты поняла меня, Аня?! Да поласковей с ней, поласковей, чтобы верила! Скажи ей — я тебе разрешаю, — что, мол, сама натерпелась от барышни, чтоб она ничего не заподозрила…

— Да, Наталья Дмитриевна.

— Всё поняла?! — я вложила в эти слова весь страшный смысл того, чего хотела добиться от Ани.

— Всё!

— Иди, уведи ее отсюда! И чтобы я ее больше никогда — слышишь? — Никогда! Не видела! Ступай!

Она молча встала и покорно удалилась. Мое сердце было холодно.

— Так надо, — проговорила я, — так надо! Она должна ответить за все его страдания!

Я вышла из комнаты и медленно побрела к отцу, чтобы взглянуть на него хоть одним глазком. Коридор был пуст. Я подумала: «Вот и кончился праздник, не успев даже толком начатья. Позади самые счастливые минуты моей жизни». С этими тяжелыми, невеселыми мыслями я подошла к папиной двери и легонько постучала. По обыкновению, мне никто не ответил, поэтому я сама открыла и сделала шаг.

Зайдя внутрь, я увидела отца, лежащего без движения, с закрытыми глазами. Веки его подергивались, словно он находился в беспокойном сне. Я присела рядом и начала тихонько гладить его по руке и мысленно говорить с ним, прося прощения за что только можно. И за последнее свое решение в адрес его несостоявшейся невесты. Рука дернулась, и он приоткрыл веки. Я встрепенулась:

— Папа, ты видишь меня? Я здесь, с тобой. Папа, ты слышишь, что я говорю?

Он едва заметно кивнул. Я низко-низко наклонилась к нему, и он прошептал мне в самое ухо:

— Наташа… что-то худо мне совсем, не смогу более защищать тебя, моя девочка. Не смогу больше быть опорой твоей, — каждое слово давалось с огромным трудом.

Я в слезах бросилась ему на грудь:

— Папа, это я теперь твоя опора. Ты можешь на меня положиться!

Несмотря на ужасное самочувствие, он сумел пересилить себя и улыбнуться одними губами, смотря на меня с нежностью. Я улыбнулась в ответ, хотя на душе было очень плохо.

— Папа, дай знак… мои слова тебя повеселили?

Он кивнул и даже тихо прошептал:

— Ну, Наташка, какая из тебя опора?

Тут он как будто почувствовал резкую, нестерпимую боль где-то глубоко внутри. Его лицо исказила гримаса, он запрокинул голову на подушки, застонал, и я больше не смогла добиться от него ни слова. Я выскочила из комнаты, крича:

— Быстрее! Сюда! Врача, срочно!

Сбежалась челядь.

— Идите скорее! Поддержите его! — Я продолжала кричать, хотя слуги уже помчались к отцу. Меня они взяли под локти и потащили в покои, приговаривая:

— Барышня, всё будет хорошо, и папа ваш обязательно поправится, ведь сильный-то мужчина какой, — и тому подобную чушь.

— Оставьте меня!

Рухнув на кровать, я закрыла лицо руками, не в силах сдержать слёзы. Дверь отворилась, вошел Федор. Я села и он сел спиной ко мне, облокотившись о мою спину, а я, точно каменная, никак на это не отвечала. После произошедшего с отцом мы больше ни разу не разговаривали, а если и встречались ненароком, то я проходила мимо. Я не позерствовала: в душе не было никаких чувств по отношению к нему.

— Ну что, Наташа, ты всё папу своего оплакиваешь? — наконец спросил он.

Я не отвечала, продолжая тихонько всхлипывать.

— А мужа родного тебе не жалко? Посмотри на меня! Я хочу, чтобы ты увидела мое лицо.

Я не подчинилась, поэтому он обошел кровать, взял мои руки и с силой отдернул их от лица. Мне показалось, что в его глазах мелькнула тень жалости. Я резко поднялась и сказала:

— Не смей меня жалеть, ведь это ты — причина моих страданий!

— Нет, Наташа, ты ошибаешься.

— Ну что ты хочешь мне сказать? Что это я сама — причина? Я от тебя ничего другого и не ждала!

— Не-е-ет, Наташа, это просто жизнь, — ответил он.

Не найдя слов, чтобы ответить на это, я ударила его по щеке так, что голова отлетела к плечу. Я вложила в пощечину всю свою силу, всю злость и обиду. Гордо подняв голову, я молча смотрела ему в глаза.

Чуть сощурясь, Федор потер ушибленную щеку и сухо отчеканил:

— Ты помнишь, как я говорил, что ты больше никогда, никогда не посмеешь меня ударить? А если посмеешь, то будь готова держать ответ!

И он врезал мне кулаком в грудь — так, что я упала и осталась сидеть на полу, не в силах произнести ни слова. Я изо всех сил пыталась не плакать: не хотела, чтобы он видел мои слёзы, старалась не выказать боль, которую он мне причинил. Не могла я позволить, чтобы Федька увидел, что я уязвима, что я слабее его и что его проявления бессилия терзают мое тело. «Пусть лучше я буду сильной, буду как Катя! Он причинит мне боль, а я буду улыбаться…» Поднявшись, я гордо выпрямилась и сама пошла к нему, с вызовом бросив в лицо:

— Ну, слабак, бей! Если ты думал таким образом унизить меня — попробуй! Но я говорю, смотря прямо в глаза: тебе это не удастся! Вот она, цена твоей любви, теперь я ее знаю! И ты знай: никогда не сломишь ты моего духа! Никогда я тебе не подчинюсь!

— В своем ли ты уме?! Что творишь?!

Я смотрела на мужа, и в этот момент он был для меня ничтожен и жалок. Слаб тот мужчина, который позволяет себе ударить женщину!

Мой презрительный взгляд распалил его еще больше, и, не дав мне ответить, Федька ударил еще раз — в живот. Согнувшись от боли, я валялась на полу, но тут же вскинула голову и с ненавистью посмотрела ему в лицо. Мои глаза жгли его. Федор передернулся, перешагнул через меня и вышел, от бессилия хлопнув дверью.

Как же плохо мне было в тот момент, не могу описать словами… Всё смешалось во мне от его удара. Я больше не отделяла хорошего Федора от плохого — в одночасье всё встало на свои места. Мои чувства, ранее пребывавшие в хаосе, вдруг разложились по полочкам — я увидела истинного Федора, о котором меня предупреждал папа, и тут же захотела остаться вдовой! Пришло осознание, что из-за своего упрямства я совершила роковую ошибку и мне никак не выбраться из сетей, в которых я сама себя запутала. Боль немного поутихла, я выпрямилась.

— Не смей плакать, слышишь, — твердо приказала я себе, — ни единой твоей слезы он ни стоит!

«Не увидит он меня слабой и растоптанной! Я обязательно что-нибудь придумаю — он за всё ответит! За каждую мою слезинку, за каждый волос, упавший с моей головы, за каждую ссадину! Я добьюсь, что он будет стоять передо мной на коленях и молить о пощаде. А пощады не будет!»

— Нет ее для тебя! Ты убил мою любовь! Двумя ударами уничтожил! Больше никогда я не смогу любить тебя как прежде!

Таков был мой вердикт, мой приговор ему, приговор моим чувствам, моей любви. Ее больше нет! Даже если я останусь жить с Федором под одной крышей, ее больше нет!

Нахлынувшая злоба подняла меня на ноги. Я встала и оправила платье, высоко вскинула голову. Мне нужно решить проблему, которая образовалась в моем доме! Мне нужны врачи, лучшие доктора! Люди, которые будут по-доброму относиться к моему отцу и поддерживать меня, вселять надежду и давать нам силы жить дальше. У меня крошечная дочка и немощный папа, я им нужна, я отдам им всю себя, без остатка. Я подарю им любовь, разделю ее пополам между своими дорогими людьми — и этим буду счастлива.

Я стояла посреди комнаты, в голове шумело, и я решила сейчас же, не мешкая ни минуты, уехать из дома. «Но куда же мне направиться? Где меня ждут? Где хотят меня видеть? Где меня любят? — я не знала… — Главное — уехать, а по дороге я всё решу».

Подойдя к зеркалу, я привела себя в порядок, напудрила лицо, чтобы не было заметно болезненной бледности, и, едва выйдя из комнаты, столкнулась со своим мужем, который, видимо, решил вернуться и добавить мне еще тумаков — судя по его серьезному лицу и глазам, которые безжалостно смотрели на меня.

— Ты куда? — спросил он.

— Подышать воздухом, — отрезала я.

— Ну, иди, быть может, проветрит твою голову, — ухмыльнулся он. — А знаешь, Наташа, моя дражайшая жена, что тебе на самом деле поможет?

Я подняла глаза и с усмешкой ожидала ответа.

— Не знаешь… а я тебе скажу: истинная любовь и уважение к своему мужу! Как там сказало было, в Писании?.. Да убоится жена мужа своего…

— Вот оно как?! Мне, оказывается, тебя бояться нужно?!

— Ты должна меня уважать! Ты! Должна! Меня! Уважать! — чеканил он каждое слово. — Я, пожалуй, составлю тебе компанию на прогулке.

— Нет! — отрезала я. — Я не желаю видеть тебя рядом с собой! Я надолго не задержусь, не изволь утруждаться! — сказала я с издевкой.

— Нет! Со мной пойдешь! — рявкнул он. — Достойный спутник тебе нужен, и лишь я таковым являюсь. Никогда и никуда ты больше не выйдешь одна, без моего сопровождения! — он говорил так, словно был мне не мужем, а тюремщиком, надзирателем. — Это тебе понятно?! Или мне стоит еще раз пуститься в объяснения, подкрепляя их более увесистыми доводами?!

Он сжал кулак и плавно покачал им перед моим лицом. Я одним пальцем отодвинула его руку от себя. Мне не было страшно, я смотрела ему в лицо прямо и открыто. Катино достоинство, с которым она переносила страдания, стояло перед моими глазами.

— Ты в этом пойдешь? — спокойно указала я Федору на его домашние панталоны и халат. — Жду тебя внизу. И пожалуйста, поторопись.

Он, видимо, подумал, что преподанный урок возымел действие, и, обрадованный, произнес:

— Вот такой ты мне нравишься, Наташа. Ты должна быть хорошей женой, покладистой, тихой! И не имеешь права забывать, что имя тебе — женщина! А как ты знаешь, женщина всегда идет на несколько шагов позади широкой спины своего мужчины. Помни это правило! В разговорах со мной, в пожеланиях мне — помни! Чтобы собраться для прогулки с тобой, мне не нужно много времени. Встретимся на крыльце. А теперь — иди и жди меня.

Я кивнула головой, приложив руку к ушибленному месту.

— Больно?

Я отвернулась, не удостоив его ответом. Федор положил руки мне на плечи и сказал примирительным тоном, словно он не избил меня, а всего лишь наступил на ногу.

— Ну прости меня. Не хотел я тебя обижать. Но как еще мне учить тебя, Наташа: слов-то ты не понимаешь? Ты не приемлешь их, ты только свои слышишь… только свои слова, только свои мысли. Как мне объяснить тебе, что не смеет женщина руку на мужчину поднимать. Это неправильно, это против природы — пойми! Ната-а-аша, я очень тебя люблю. Ты мне веришь?

— Да, — соврала я.

— Наташа, я не желаю тебе зла. Я хочу и дальше любить тебя. И я по-прежнему не мыслю своей жизни без тебя. Наташа, ответь, ты принимаешь мои извинения?

— Да, — я опять соврала, ведь больше не верила не единому его слову. Мне хотелось закричать, что я не мыслю больше жизни рядом с ним, но я промолчала. Мне просто необходимо было усыпить его бдительность и убежать из дома, потому я просто избрала наилучшую тактику — не перечить.

— Наташа, будь честной со мной, будь искренней. Будь любящей, будь ласковой. Ну пожалуйста, будь женщиной.

Его голос срывался от бессилия. Он хотел, чтобы я ответила на его проникновенные волнительные речи, заглядывал мне в глаза. Но я не верила ни его чувствам, ни его словам. Я просто играла роль в дешевом спектакле.

— Я усвоила — быть женщиной! Напомни мне, на сколько… на три… на два шага я должна идти позади тебя? Думаю, ты напомнишь мне, когда я забуду.

— Наташа, ну зачем ты так со мной?! Неужели ты совсем никогда меня не любила?

Я вскинула голову, смерила его презрительным взглядом и окатила ледяным тоном:

— Не любила бы — замуж не пошла бы!

Я не знала, как отвертеться от этого разговора. Хотела, чтобы он поскорее закончился и Федор оставил меня в одиночестве, чтобы я смогла с предельной скоростью, на которую только была способна, вылететь из этого дома и, не оглядываясь, скакать, скакать, скакать…

— Прежде чем я удалюсь собираться, — сказал Федор, — хочу, чтобы ты спустилась со мной вниз. Сразу предупрежу: там чаевничает моя матушка и у нее есть к тебе разговор. Ты готова сопровождать меня?

— Да, — ответила я и зло усмехнулась про себя. «Если после этого ты оставишь меня в покое. Пусть думает, что я проглотила эту обиду, пусть. Не сейчас — всё потом. Я решу, как поступить».

Глава 212. Заклятые родственники

В столовой восседала мать Федора и пила чай на деревенский манер. Наливая горячий напиток в блюдце, она шумно прихлебывала, что заставило меня невольно передернуть плечами. Я подошла к ней, слегка кивнула в знак приветствия и сделала вид, что не заметила ее жеста — руки, которую она «царственно» протянула, не вставая со своего места.

— Доброго дня, Фекла Федоровна. Федя сказал, что вы хотите видеть меня…

Фекла убрала руку и фальшиво заворковала:

— Присаживайся, присаживайся, деточка. И ты, сынок, чиво стоишь? Скорее садитеся, детки, да вот, покушать себе берите. А начну я, Наташа, вот с чего: что-то сынок мой плохо выглядит. Наверное, не ест совсем? Ведь как испереживался весь, посмотри. Щёки-то ввалились у его, и кружищи черные под глазами.

Я мельком взглянула на Федора, и сложные чувства шевельнулись в моей душе. Мне потребовалось немало усилий, чтобы подавить поднимающийся протест.

— Я думаю, вы преувеличиваете…

Мать даже слушать меня не стала и, махнув рукой, безапелляционно добавила:

— Плохо ты ухаживаешь за им, дочка! Плохо, я говорю! Не как следует обихаживаешь сыночка мово. Ты, Наташка, гляди: не одумаисся, заберу его обратно домой! Найду ему в деревне девку — у-у-ух, работящую!

Я согласно кивнула и улыбнулась, а про себя подумала: «Господи, хоть бы тебя черти унесли туда, откуда принесли, да с сыночком вместе! Как я была бы счастлива! Рожи ваши видеть уже не могу!»

Я села в папино кресло во главе стола и, положив перед собой сцепленные в замок руки, молча взирала на мать с сыном. Этот жест не укрылся от родственников: они прекрасно поняли, что я имею в виду, и переглянулись.

— Слушаю вас внимательно, Фекла Федоровна.

Мать закашлялась, слишком жадно отхлебнув из блюдца. У этой женщины была странная особенность: не притрагиваясь к табаку, она кашляла и хрипела, как заядлый курильщик. Живя в нашем доме, она по-прежнему носила домотканые сарафаны и нелепые бабьи чепцы. Правда, речь ее немного изменилась и уже не была такой корявой, как раньше.

— Да, Наташа… Мы с сыном посоветовались, и вот я об чем поговорить с тобой хотела. Дочка моя отыскалась, сестра Федькина… — она внимательно посмотрела на меня, ожидая реакции, но я упорно молчала. Мать, вздохнув, продолжила: — Прошу твоего дозволения, чтобы, как получит мое письмо, могла она приехать сюда и постучаться в эти двери. И я хочу впустить ее внутрь, не оглядываясь на твою недовольную гримасу.

Я усмехнулась:

— Почему это вы решили, что у меня в тот момент будет на лице, как вы изволили выразиться, гримаса?

— Ну… потому, что вы давние с ей врагини.

— Полно, матушка, — пропела я. — «Врагини»… Слово-то какое… неправильное. Какие же мы с ней враги? Нам делить нечего! Уважу вашу просьбу, открою ей двери и внутрь зайти позволю.

— Не обманываешь, дочка?

Я сделала большие удивленные глаза:

— Что-о-о вы, матушка? Да как можно? Разве хорошая невестка на такое осмелится?

— Ну да, ну да… — недоверчиво протянула она.

«Уж ежели играть, то хорошо, — подумала я. — Уж коли быть лицедейкой, то такой, чтобы никто… никто не смог отличить игру от жизни!»

Лукаво прищурясь и только что откровенно не улыбаясь во весь рот, я смотрела на Феклу. Свекровь знала, что я бессовестно вру, что весь наш приторно-добропорядочный диалог — ложь от первого до последнего слова. Со стороны это, наверное, выглядело очень забавно. Представьте себе: две женщины, всеми фибрами души ненавидящие друг друга, улыбаются и пытаются говорить красивыми словами, сохраняя хорошую мину при плохой игре. Сия сцена достойна театральных подмостков!

Я вынуждена была скрывать под маской внешнего спокойствия, беззаботности и веселости свои чувства и к матери, и теперь уже к ее сыну — раздражение и недовольство. «Видно, всегда мне придется выживать так теперь, — горько подумала я. Папа не может меня защитить, а про графа и говорить не приходится. Недавно он узнал, что его молодая жена больна чахоткой, и кроме нее, он ни о ком больше думать не может. Ходят слухи, что и сам граф без конца обращается к докторам по причине частых приступов мигрени. Не добивать же мне еще и его своими проблемами…»

Служанка принесла мне кофий и, отпив маленький глоточек, я с беспечным видом спросила:

— А где Парашка скиталась столько времени? Поведайте, матушка. Может, ей лечение какое потребуется, прежде чем она переступит порог моего дома?

Свекровь аж подпрыгнула на месте и хрипло рявкнула:

— Это ты на что, паскудница, указать хочешь?!

Отпив еще глоточек и выдержав паузу, я елейно ответила:

— А я, Фекла Федоровна, прямо говорю, что… э-э-э… как бы это полегче… У дочери вашей особенности есть, не совсем чистоплотные, а у меня ребенок в доме. А так как в силу печальных обстоятельств ответственность за всех живущих тут теперь ложится на мои плечи, я вас предусмотрительно и спрашиваю.

Мать хрипло заверещала:

— Какие такие особенности?! Федь! Чегой-то она? Чего?..

Затянувшийся разговор о Парашке начал злить меня. Ушибленное место болело, и находиться среди своих обидчиков я не имела никакого желания.

Федор до поры до времени не вмешивался в разговор: он сидел насупившись и виновато поглядывая в мою сторону. Видно, до него всё же дошло, что он был неправ.

Мой тон и нелестный отзыв о дочери всё-таки вывели Феклу Федоровну из себя. Она подняла налившиеся кровью глаза, открыла рот, чтобы вылить на меня ушат нечистот, но тут подоспел Федор. Решив успокоить мамашу, он положил руку ей на плечо и примирительно забасил:

— Ну будет вам, мама, будет. Наталья Дмитриевна права. Есть за Парашкой грех такой, и все об этом знают. Ты вспомни, как она из деревни уезжала…

О! Тут грянули громы и молнии:

— И ты, паскудник, туда же?! Это ты от нее дерзости набрался?! — мать кивнула в мою сторону. — Смотрите на него, люди добрые: сестру свою единокровную признавать перестал! Чья следующая очередь, моя?!

— Мама… ну что ж вы зазря волнуетесь? — Федор как-то сразу заговорил на деревенский манер. — Ну не стоит так нервы трепать. А что до Парашки, то как была она мне сестра, так сестрою и остается! Не открещиваюсь я от нее вовсе. И от вас, мама, тоже: люблю вас очень и уважаю. И Наташа, жена моя… Наташ, скажи… — Он толкнул меня локтем.

— Что сказать? — удивленно переспросила я.

— Ну как же… Что ты маму мою уважаешь, — зашептал он.

— Так ты ведь уже сам всё сказал. Зачем я, как дурочка, твои слова повторять буду?

Злость и раздражение трансформировались в чувство глубокой отрешенности и сарказм.

Мать вновь обратилась ко мне:

— Вот послухай меня, Наташка, ибо хочу тебе хорошее предложение сделать. Слышала я о печальном состоянии отца твоего…

— А что явилось причиной «печального состояния отца моего», вы тоже знаете?

— Знаю, знаю! И поступки свого сына с тобой обсуждать не собираюся! Коли посчитал он нужным так сделать, значит, была на то его правда и его воля! И не собираюсь я обвинения твои выслушивать! Уже на дочь мою наговорила, вовек не разобраться! Врачей она мне тут, заморских докторов предлагает… Ишь, кака!

Она еще что-то бормотала, я начала терять нить разговора в потоке ее сознания и уже думала, как побыстрее сбежать… Но тут услышала ее слова:

— Человек у меня в деревне есть надежный, который за неходячими больными присматривает. Чтобы тебе жизнь свою молодую не гробить, чтобы у мужа внимание не забирать для больного отца-старика… Девушка хорошая. Она в селе выросла, городской жизни не знает, и искушения городские ей неведомы. И эта девушка может составить хорошую компанию твоему папе, потому как негоже молодым господам на болезни стариков оглядываться…

…О, если бы я только могла доподлинно знать, о чем помышляет эта женщина, никогда бы не поступила так опрометчиво и беспечно. Гнать ее нужно было из нашего дома, вместе со всем семейством… Сколько раз колокольчики тревожным звоном отзывались в душе, но я не хотела слушать их предупреждения. После недавнего поступка Федора я обязана была обратиться за защитой к графу, пока он еще был при памяти, дабы защитить себя, отца и дочь. Но я не сделала этого, мне, видно, трудно было признаться перед ним, что грандиозные планы его неразумной дочери потерпели фиаско…

— Девушка молодая да сильная, опыт большой имеет, травница она знатная, — продолжала мать. — Кажной травинке применение разумеет. Ты с ответом не задерживай… Слышь, Наташка, я тебе, вроде, сказываю, а ты кудысь в сторону смотришь да об чем-то думаешь, не пойму я… Дело говорю!

— Я услышала, Фекла Федоровна. Если у вас всё, то я пойду…

Я встала и уже собралась уходить, но оскарбленная неучтивым к ней отношением свекровь, не отрывая от меня колючего взгляда, обратилась к сыну, который развалился на диване.

— Федь…

— Ну чего вам, мама?

— Вот смотрю я на нее и никак в толк не возьму… Федь, чего ты нашел-то в ней? Чего держишься за ее, как за веревку колодезную? Что в ней есть такого?! Нет, я без зла, ей Богу тебе говорю, без зла. Не понимаю просто… Фе-е-едь…

— Мама, на ваши глупости у меня совершенно нету времени.

— То-то я и смотрю, шибко занятый ты здесь сидишь! Развали-и-ился… — Фекла хлопнула ладонью по столу. — Подойди к матери! Спросить хочу-у-у…

— Мама! Вы зачем моей жене дурной пример подаете?!

— Ты почему со мной так разговариваешь?! Где твое почтение? — орала в ответ мать.

Я смотрела этот спектакль с большим интересом.

— Тьфу-у-у, — загудела свекровь и, театрально взвизгивая, согнулась пополам, а потом разогнулась, раскидывая руки. — Ой-й-й, важный якись найшовся! Давно ли в обосранных штанах бегал? — верещала она. — Тю-ю-у-у, матери вин своей будеть про важность сказывать, которая соплю-то йому с детства подтирала. Не стыдна-а-а-а?

Я прыснула в кулак и даже готова была поблагодарить эту бабку за секунды радости. Федька весь покраснел и аж задохнулся от негодования:

— Мама, ей Богу! Право, ну что вы за ерунду говорите! Какие штаны обосранные? Какие сопли? Мне лет-то сколько, вспомните! Или вы от старости умом скорбны стали?

Фекла уперла руки в боки, и ее сухонькое тельце двинулось на Федьку.

— Ты подывись, как вин, подлец, разговаривать навчился! А-а-а! Понабралси тут лоску столичного… — подойдя вплотную к Федору и топая ногами, мать начала неистово горлопанить: — Заткнись! Як я скажу, так и будеть! Да весь твой лоск, вот так вот — тьфу-у-у! Слетит с тебя! Перьями куриными осыплется! И ты куренком голым предстанешь! Чтоб остатний раз я слышала, як ты на мать голос подымаешь! И не смей даже рот свой на меня открывать! Кому ты усим обязан?! Мне! Почитай мать свою! Иначе будут тебя по жизни одни несчастья преследовать! Помяни мое слово! Ведь так вместо благословения родительского можно и проклятие получить!

— Ой! Ма-а-ма, — завопил Федя, гнусавя, — ваши бабские угрозы при себе оставьте! Как вы их из деревни привезли, так обратно и увозите, коли не нравится вам жизнь столичная. Я скоро большим начальником стану, а вы меня всё уму-разуму учите. Чай я сам уже отец, глава семейства…

Мать не унималась. Топая ногами, она верещала на весь дом, да и Федька от нее не отставал… Уходить мне моментально расхотелось: давно я такой трагикомедии не видывала. На столе в хрустальной вазе стояли сушки, я схватила горсточку и, забравшись с ногами в папино кресло, неотрывно, мало того — с наслаждением взирала на них, закидывая в рот крошечные бараночки, одну за одной. Уж очень захватывающее зрелище разворачивалось перед моими глазами. «Во-о-от! Вот она, природа-то ваша истинная! Сыночек-то на маменьку как похож, как две капли воды, не отличишь… Права, Федька, мать твоя, когда говорит, что если содрать лоск твой наносной, явишься ты перед всеми, как петух ощипанный! Господи, да где же глаза мои раньше были?! Почему они только сейчас открылись?! Что же я наделала, глупая…»

Не в силах больше спорить с сыном, бабка топнула ногой и заорала на весь дом:

— А ну пошел! Отсюда! Во-о-о-он! Недосто-о-о-йный!

От этого крика я поперхнулась сушечкой и закашлялась. Они меня наконец-то заметили и, перестав спорить между собой, весь свой пыл обратили в мою сторону.

— Так ты здесь еще, что ли?! А мы думали, ушла давно! А ты тут сидишь, сухарями давишься да подслушиваешь?

Я встала с кресла и громко расхохоталась, окончательно сбив их с толку. Вытерев выступившие слезы, пошла к двери и уже на выходе, обернувшись, бросила:

— Не забывайтесь, дорогие родственнички: я, в отличие от вас, у себя дома!

Развернувшись на каблуках, я бросилась прочь с максимальной скоростью, на которую только была способна. Федька едва успел крикнуть мне вслед:

— Наташка! Подожди! Я еще не готов.

А я подумала: «Да ты готовься, готовься. Кто ж тебе мешает?»

Глава 213. Незадавшийся день

Схватив на ходу плащ с твидовым подбоем, я слетела с крыльца и свистнула так, что, мне кажется, с деревьев осыпались последние осенние листья. Я уже знала, куда поеду! Мерзкая сцена, которую я только что наблюдала, гнала меня прочь. Федькино семейство оккупантов отвоевывало всё новые и новые территория. Я задыхалась в стенах собственного дома.

Во весь опор я примчалась на конюшню. Оглядела стойла, и взгляд мой упал на белоснежную кобылу без единого серого пятна. Я протянула к ней руки… Мне так хотелось, чтобы она положила морду в мои ладони, но она этого не сделала. «Ничего, — подумала я, — мы с тобой еще подружимся».

Приказав конюху седлать лошадь, я всё торопила его, опасаясь, что Федор ринется в погоню. Уже покидая пределы усадьбы, я оглянулась. Странно: он меня не преследовал.

— Вот и ладно! — проговорила я. — Наверное, всё выясняют между собой, кто важнее.

Пришпорив лошадь, я понеслась во весь опор, словно вырывалась из плена. Почувствовав свободу, наконец-то вздохнула полной грудью. Волосы развевались на ветру, и, одержимая азартом быстрой езды, я почти не чувствовала боли, сковавшей всё мое тело. Пути оставалось совсем немного. Мне нужна была Катя, именно ее я сейчас хотела видеть. Она была нужна мне как воздух, которым дышат, мне необходимо было говорить с ней, держать ее за руки, видеть ее глаза. Я хотела рассказать ей всё-всё, спросить о ее женской силе… Но перед этим всё же требовалось поговорить с графом.

Как только меня впустили в ворота графского особняка, я быстро спешилась и побежала в дом. На глупый вопрос дворецкого «С чем пожаловали, барышня?» я ничего не ответила и громко крикнула, будоража весь дом:

— Па-а-а-па…

Но граф спускаться не торопился. Я прошла вглубь дома и строго спросила подоспевшего слугу:

— Так! Где господа? Где Катерина Серебрянская?

— Не могу знать, барышня, — слуга замялся и продолжил, чуть опустив голову: — Мне не велено даже говорить об этом. А его светлость у себя, отдыхают. Они недавно из гостей вернулись и пока не велели беспокоить.

— А-а-а, понятно, недавно вернулись… Провожать меня не нужно, дорогу сама знаю.

— Но… барин не велели беспокоить.

— Вот и не беспокой! — отрезала я. — Ко мне эти распоряжения не относятся!

Взбежав на второй этаж, я тихонько приоткрыла дверь спальни — хотела заглянуть и посмотреть, в каком это образе мой папенька отдыхает в середине дня, и расспросить, где Катя.

В комнате стоял такой смрад, что я едва не закашлялась. Спертый воздух можно было потрогать руками, настолько он был тяжел. И мысли о том, чтобы рассказать всё отцу, улетучились сами собой. Подойдя к окну и настежь отворив его, я огляделась. Мой пропойца-папенька находился в комнате совершенно один. В покоях был жуткий беспорядок, повсюду раскиданы женские вещи, но никакой жены я не увидела. И усмехнулась про себя: «Может, он ее ночью съел? Может, ему закусить было нечем? Хм… смешно, — подумала я. — Всё-таки я сама себе лучшая собеседница и самый лучший друг! Я одна могу как низвергнуть себя в пучину бедствий и страданий, так и развеселить, и осчастливить. Мне нужно было за саму себя замуж выходить, и не было бы счастливее человека на всём белом свете. Я бы брала от этой жизни всё, что хотела, и никому ничего не была должна. Ах, как поздно меня посетили эти прекрасные мысли!»

— Граф!

Я громко позвала его, но он только задергал носом, повернулся и, пробурчав что-то несвязное, натужно захрапел.

Склонившись над бесчувственным телом мертвецки пьяного графа, я брезгливо взялась одной рукой за сиятельное ухо и, оттопырив его, крикнула:

— Гра-а-аф!

— А? Что? Где? — он вскочил и начал махать перед собой руками. — Что?! Что это такое?! Кто посмел?! Да как это можно?!

Тут он продрал свои отекшие глазки и, увидев меня, заблажил:

— А-а-а-а! Эвона, кто отважился! Больше такую дерзость явить никто бы не насмелился: только дочерь моя дражайшая на такие выходки способна.

Я раскинула руки, растянула губы в придурковатой улыбке и, вторя ему, воскликнула:

— Кто посмел, кто посмел… Па-па-а-а-а! Доброе тебе утро-о-о. Правда, спешу заметить, что давно уже день на дворе, а ты всё дрыхнешь. Па-па, я так рада тебя видеть!

— Да-а-а?! — граф недоверчиво посмотрел на мои распростертые объятия. — А я прямо-таки противоположные чувства испытываю! Так я опеча-а-ален! Так я раздоса-а-адован! Что открыл я свои глаза — и твою физию перед собой вижу! Чего надо-то тебе?! Чего ты мне в самое ухо орешь? Или хочешь, чтобы я болезнь сердечную заработал…

— Договаривай, папочка: одного почти в могилу свела, теперь за второго взялась. Ты ведь это хотел сказать? — Я сжала губы и легонько толкнула его. — Эти слова едва не сорвались с языка твоего…

Я не договорила «поганого», но граф понял и грозно крикнул:

— На-таш-ка! Ты не забываешься?

— Не пужай меня, папенька, не страшно вовсе. Ты бы в зеркало на себя посмотрел, и тебе бы не страшно стало. Пап, ты такой смешной… Пьяный, опухший, растрепанный какой-то…

Граф пригладил всклокоченные волосы и устыженно-примирительно ответил:

— Ну-у-у, может, я слегка помят после вчерашних возлияний, но… — начал он хорохориться, — это всё… знаешь, напускное! Вот это я быстро, быстро уберу! Ну-ка! Не смей мне тут! — погрозил он пальцем.

— Пап…

— Да перестань ты называть меня так, — тихо и спокойно, наконец перестав злиться, сказал он.

— А почему? — смеясь, спросила я. — Раздражаю я тебя? Ну, извини, — натура у меня такая, ничего с собой поделать не могу.

Он зевнул:

— С чем пожаловала? Али Валерьянычу совсем плохо? Наслышан ведь… Чем я могу тебе подсобить?

— Папе хуже не стало, но, к сожалению, и лучше тоже… Ты только не ругайся и не кричи на меня сейчас, ладно? Я кое-что у тебя попрошу.

Граф отчего-то напрягся, втянул голову в плечи и приготовился слушать.

— Пап… — я специально медлила: мне нравилось, что он в напряжении ожидает моих слов. — А где Катя? Мне очень нужно с ней посоветоваться, просто необходимо!

Граф вздохнул и хлопнул себя по коленке:

— Опоздала ты, дочь моя, со своей надобностью пришедши. Нет ее здесь… и не будет более никогда! Ха-ха! — наигранно беспечно закончил он. И я догадалась, что он искренне рад этому.

— А где я теперь могу ее найти?

— Ха-а-а! Где-е-е?! В са-а-амом подходя-я-ящем ме-е-есте…

— Что ты с ней сделал? — еще плохо разбираясь в происходящем, спросила я.

— А я отдал ее, передал, так сказать, в те руки, которые смогут ее удержать.

Я нахмурила брови.

— Говори яснее, я не совсем понимаю.

— Ты хочешь ее увидеть? Хочешь поговорить?! Да-а-а?! Хм… Мне кажется, тебе это будет даже полезно! Ожидай внизу, сейчас я приду, — отрезал он.

Я не стала больше ничего расспрашивать, вышла из его комнаты, спустилась и присела на банкетку, которая стояла у двери. Граф появился довольно быстро и протянул мне листочек бумаги.

— Вот по этому адресу ты сможешь ее найти. Более не задерживай меня, я имею большие планы на сегодняшний день.

Я усмехнулась:

— Видно, я в ваши планы более не вхожу. Вот ведь, дурочка, беседовать собралась…

— Что ты там бормочешь, никак не пойму?

— Ничего, папенька, будьте здоровы, не кашляйте.

— Ну… ну, и тебе не хворать…

После того как мы с ним обменялись саркастическими «любезностями», я свернула листок, положила его в потайной кармашек за поясом и вышла на улицу.

Прежде чем отправиться на поиски Катерины, я решила навестить Анастасию Вишневскую в надежде хоть что-то услышать о Петре. Сумбурны были мои мысли… не завершив дела, я уже мчалась в другое место, подгоняемая болью внизу живота. Она не давала мне забыть о том, что произошло утром.

Я свернула на знакомую набережную и быстро оказалась перед салоном. Дверь открыла одна из работниц Насти и, пропустив меня внутрь, удивленно сказала, видно, приняв меня за обычную посетительницу:

— Барышня, помилуйте, рано еще — никого нет.

— А где хозяйка твоя?

— Музицирует.

— Дело у меня к Анастасии, докладывать не нужно, — я сбросила ей на руки плащ и прошла внутрь.

Шторы на окнах не были задернуты, и через приоткрытые окна в комнату струился свежий воздух, проветривая помещение перед вечерними посиделками. Настя сидела за инструментом, наигрывая незатейливую мелодию — «музицирует» было слишком громко сказано. Я подошла сзади и закрыла ей глаза руками. Она резко повернулась и, узнав меня, усмехнулась:

— Наташка, ни с кем тебя не спутаешь: больше таких духов ни у кого в Петербурге нет. Ну, здравствуй, подруга, давно не виделись. Как жизнь замужняя?

Я приняла равнодушный вид и беспечно проговорила:

— Неплохо… Что-то скучно стало, захотелось в город выехать, развеяться немного.

Настя лукаво прищурилась.

— Чего изволит наша барышня? Каких развлечений жаждет ее душа неуемная? Слышала я, родила ты недавно, так неужто дома не сидится? Кто родился, рассказывай.

— Дочка, Софийка. Она еще маленькая совсем, спит да ест. Пока с няньками да с кормилицей. А я вот у графа в гостях была да к тебе решила заехать: и впрямь давно не виделись. Рассказывай скорее последние новости…

Настя улыбнулась и остановила меня.

— Наташа, не лукавь: я знаю, о чём ты хочешь спросить!

Я с вызовом подняла голову.

— Ну так поведай мне, ясновидящая. Быть может, я сама своих мыслей не знаю.

— Ну как же? — улыбнулась она. — Думаешь, я не понимаю, зачем ты приперлась? Видела я, как он на твою свадьбу явился и какой конфуз случился… Расскажи, чем всё кончилось.

— Так нечего рассказывать, Настя: ничего и не начиналось.

— Ой ли? Лукавишь!

Чтобы хоть что-то выяснить, я выдохнула и нехотя проговорила, понимая, что отвертеться не удастся:

— Ну да, было-было!

— Это при живом-то муже, — обомлела она.

— Да ну, что ты такое говоришь?! Не торопи меня, Настя, я тебе всё-всё расскажу, но… позже. Поведай мне лучше… кто он такой? Как его фамилия? Из какого он дома?

Я присела рядом с ней на стул. Настя игриво подперла подбородок руками, облокотившись на крышку инструмента, и склонилась ко мне так близко, что я могла чувствовать ее дыхание:

— Отчаянная ты, Наташка! Петр его зовут.

— Я это знаю! А фамилия? Она тебе известна?

— Мурзинский Петр Алексеевич. Адрес, извини, подсказать не могу, так как сама не ведаю. Но знаю одно: он из не очень богатого рода.

— Да?! — деланно равнодушно удивилась я. — А мне кажется, теперь ты лукавишь… Судя и по костюму, и по манерам, этот загадочный Петр из очень хорошей семьи. Но фамилию эту я, право, в первый раз слышу.

— Моя дорогая подруга, это говорит о твоей серости. Род Мурзинских, между прочим, очень знатный… был. Правда, нынче он уже бедный, разорившийся, но фамилию эту много кто в столице знает. Странно, почему тебе это неизвестно.

— А не интересуюсь я разорившимися родами, вот и не знаю. Настя, шутки в сторону: можешь подсказать мне, как его найти? Давно ли он у тебя не появлялся?

— Почему же не появлялся? Частенько наведывается.

— Как? А… — растерянно произнесла я.

— Да, да! А ты что думала, на тебе свет клином сошелся?! Стихи он тут теперь нечасто декламирует, всё больше с барышнями заигрывает…

— Ах, с барышнями…

— Да, Наташа, да! — сказала она с вызовом. — Смирись, душенька! Что, неприятно? Оказывается, есть еще кавалеры, которые не по тебе сохнут. Может, он и сох, но, как видишь, не сдох! — ехидно сказала она, и в голосе было что-то такое, что больно ранило не только меня, но и ее саму. — И мой тебе совет, подруга: оставь его в покое!

— Э-э-э… Ты чего это?! — удивленно воскликнула я. — Сама на него глаз положила? Как тебе не стыдно?! — вскричала я.

Настя ощерилась:

— Это ты меня устыдить пытаешься?

Разозлившись, я вышла, не сказав ей больше ни слова, и мне стало больно от того, что я поняла: «Он не ищет меня, развлекается с кем попало и даже не подозревает, что у него родилась дочь».

Горькие слёзы потекли по моему лицу. Я ощущала себя никому не нужным, никчемным созданием.

— Ох, как обидно, как обидно… — повторяла я.

Не находя сил сесть на лошадь, я взяла ее под уздцы и побрела по набережной. Грустно мне было. Отчего-то казалось, что я буду вот так идти, и он обязательно попадется навстречу и непременно развеет мою тоску и печаль. «Он обязательно придет ко мне — ведь я так жду его! Я зову его! Ведь когда я раньше звала Федьку, сколько бы ни было между нами верст, он всегда слышал меня и приходил».

— Петр Алексеевич, Петр Алексеевич! Я вас зову, я очень хочу вас увидеть! Пожалуйста, не прячьтесь от меня, вы мне сейчас так необходимы! — с мольбой проговорила я. Но ничего не произошло. Ни-че-го! Видно, весь этот день был настроен против меня.

Глава 214. Она ушла, чтобы однажды вернуться…

Я уже стала подумывать о том, чтобы отправиться домой, но вдруг вспомнила о цели своего приезда в город. Сунув руку за широкий атласный пояс, достала листок, который передал мне граф, и вскочив на лошадь, отправилась на указанную улицу на окраине.

Подъехав к дому, я внимательно осмотрела его, и смутная тревога закралась в сердце. Дверь мне открыла немолодая пышная дама, одетая в богато расшитый шелковый халат и с длинной тонкой дымящейся трубочкой в руке. Оглядев меня с ног до головы, она удивленно качнула слегка неопрятной кудрявой шевелюрой и, затянувшись, спросила:

— И что же понадобилось здесь столь богато одетой барышне? Неужто на работу нанимаетесь?

— Нет, — пожала я плечами. — Я ищу одну женщину.

— Вот оно как?! — удивившись, она ехидно переспросила: — Здесь?

— Да, а что такого?

— Здесь, конечно, часто ищут девушек или молодых женщин. Но обычно это делают особы мужского пола.

И она, похабно хохотнув, ощерилась, показав отсутствие нескольких зубов. И я с ужасом поняла, в какого рода заведение граф определил Катю. «Боже, неужели он сотворил с ней это?! Насколько изощренным в своей мести надо быть, чтобы вот так жестоко расправиться с ней. Это ведь хуже тюрьмы, хуже смерти для нее! Он продал ее, как вещь…»

— А-а-ах, — коротко выдохнула я и ужаснулась. «Продал»: смысл этого слова заставил меня содрогнуться. «Боже мой! Несчастная моя Катя, я должна ее увидеть!»

— Мне нужна Катя Серебрянская. — Я еще слабо надеялась, что граф определил ее сюда не так давно и, возможно, я успею что-то для нее сделать.

— Милочка, у нас тут по фамилии никого не зовут. Катерина… — смачно затягиваясь, она на мгновение задумалась. — Кажется, я знаю, о ком ты говоришь. А мне вот интересно, на что она такой фифе сдалась?

— Я просто хочу ее увидеть.

Женщина как-то странно улыбнулась.

— Ну заходи, коли так, может, хоть ты ее в чувство приведешь. Болящей она последнее время сказывается.

Надежды мои от этих слов рухнули.

— Ну, что рот открыла? Подниматься будешь, али как? — прикрикнула «мадам».

Страх ледяными кандалами сковал мое тело. Я боялась перешагнуть порог этого дома, зная, что за ним скрывается. Единожды я уже побывала в таком заведении, и мне совершенно не хотелось повторять это приключение. Но я жаждала увидеть Катю и поговорить с ней, узнать, как я могу поддержать ее и, может быть, помочь. И поэтому я закрыла глаза и шагнула. Тетка со смехом прикрикнула:

— Чего жмурисся? Боишься, что ли? Не бои-и-сь! Насильно никаво не заставля-я-яем.

Подобрав юбки, я осторожно последовала за ней по лестнице, брезгливо опасаясь к чему-либо прикасаться.

— Шевели ножками-та-а. Здесь она. Может, хоть ты ее в чувство приведешь. Совершенно не знаю, что с ней делать! Одни убытки!.. Убытки одни, никаких доходов! — сокрушалась хозяйка.

Поднявшись на второй этаж, она с силой распахнула одну из дверей и сразу ушла. Я попала в комнату, где на кровати лежала Катя и смотрела в потолок.

— Катерина, — тихонько позвала я. — Катя, Катенька, что он с тобой сделал?

Я подошла ближе. Катя, узнав мой голос, поднялась на локтях и села.

— Ах-х, — усмехнулась она грустно, — Наташа, я и не чаяла еще раз увидеть тебя. Как ты меня нашла?

Она была всё так же красива, но показалась мне очень усталой — уставшей от жизни. Что-то обворожительное навсегда ушло из ее облика: глаза потухли, перестали манить — в них не было света, не было огня и страсти.

Я грустно оглядела комнату.

— Как ты здесь оказалась?

— Разве тебе нужны объяснения? — Катя горько усмехнулась. — Я думаю, они излишни. Зачем ты искала меня, Наташа? Ты хотела мне что-то сказать? Или спросить о чём-то?

Невольно я прижала руку к больному месту, но слова застряли в горле: видя ее плачевное состояние, мне было стыдно начинать жаловаться на свою судьбу. Мудрая Катя всё поняла без слов.

— Он ударил тебя, тебе больно?

Я кивнула.

Катя с нежностью погладила меня по руке.

— Милая моя девочка, это не та боль, от которой следует плакать. Я правильно понимаю, что такое произошло не впервые?

Опустив голову, я молчала: ей не нужен был ответ.

— Ты присаживайся и вот послушай, что я тебе скажу. — придвинув стул, я села возле Катерины. Немного помедлив, она продолжила. — Да, неприятно, но эта боль не страшная, ее можно стерпеть. Самая сильная боль, уничтожающая тебя, это та, которая рвет твою душу, раздирает тебя изнутри. Такую не может принести ни один кулак, ни один пинок.

— А что же делать с кулаками и пинками? — запальчиво спросила я. — Он что, теперь всё время будет меня бить? Катя, что мне делать?

— Ты мудрая девочка… Постарайся не провоцировать его.

— Я больше не хочу с ним оставаться, я убегу!

— Поздно! — Катя горько улыбнулась. — Поздно, моя милая! Не послушалась ты, когда все тебе говорили… А теперь пожинаешь плоды своего выбора. Ты разрешилась от бремени… кто же у тебя родился?

— Дочка, я ее Софийкой назвала.

— Так куда же ты теперь побежишь, моя милая?

Она села, улыбнулась и протянула руку, чтобы погладить мою щеку. Я прижалась к ней и сказала:

— Да хоть на край света, лишь бы подальше от него!

Я рассказала ей всё, что случилось со мной в последнее время. Речь моя была сбивчива, я волновалась, а Катя нежно смотрела на меня и улыбалась уголками губ. Выслушав, она мягко похлопала меня по плечу:

— Тише, моя девочка, тише. Остановись, прислушайся — и получишь ответы на все свои вопросы.

Глаза Кати оживились. Она спустила ноги с кровати, взяла мои руки в свои ладони и, нежно посмотрев мне в глаза, почти прошептала:

— Милая моя девочка, как я рада, что ты всё же нашла меня…

Я смотрела на нее широко распахнутыми глазами, и мне казалось, что жизнь вот-вот вернется к ней и что уже замерцали, заплясали те самые огоньки… И я сама потянулась, чтобы прикоснуться к ней губами. Но она, улыбнувшись, остановила меня и тихо сказала:

— Нет, Наташа, не сейчас и не здесь. Пусть всё будет правильно.

Моя душа была в смятении.

— Катя, мне так жалко тебя. Не хочу видеть тебя в этом доме, пойдем отсюда!

Она с той же спокойной улыбкой произнесла:

— Нет-нет. Нет! Разберись лучше со своей жизнью! У тебя может не хватить ни времени, ни сил на нас двоих. Слишком много открытых дверей…

— Что ты имеешь в виду?

— Отдай свой долг! И тогда ты снимешь кандалы со своих ног и станешь свободна…

Мне были непонятны ее странные речи:

— О чём ты говоришь? Какие кандалы?

— Как бы тебе получше объяснить?.. Наташа, я скоро уйду…

Сердце мое сжалось, и я почти закричала:

— Нет-нет! Я спасу тебя, не оставлю в этой беде! Я немедленно увезу тебя отсюда, ты больше ни секунды не останешься в этом смрадном месте. Катя, давай убежим вместе? Мы с тобой уедем за границу, во Францию, там нас никто не найдет, и ни один тиран больше не сможет причинить страдания ни тебе, ни мне. Я сегодня же перевезу тебя в наше дальнее имение и буду готовиться к отъезду. Ты согласна, Катя? Мы и дочку с собой заберем! — вдохновенно восклицала я.

— А отца своего ты бросишь?

— Нет! Нет! Я обязательно что-нибудь придумаю.

— Успокойся, не тараторь. Дни мои сочтены… Но я открою тебе один секрет… — Катя какое-то время внимательно всматривалась в мое лицо, видно, решая, смогу ли я понять то, что она хочет мне поведать. — Есть проклятие моей души… Всякий раз перед тем, как покинуть этот мир, моя душа, еще теплящаяся в бренном теле, осознает все свои воплощения… И вот сейчас это знание пришло ко мне. Наташа, это не бред воспаленного сознания! Несмотря на телесные метаморфозы, ты всё же узнала мои глаза… Я знаю тебя так давно, что ты даже представить себе не можешь… И где бы ты ни была, моя душа из жизни в жизнь всегда находила твою…

Я моргала, сглатывая слёзы и раскачиваясь из стороны в сторону.

— Я не понимаю ничего из того, что ты говоришь, Катя! Разве после жизни может быть какая-то другая жизнь, возможно ли такое?..

— Я постараюсь объяснить, а ты слушай и запоминай. Смерти как таковой вообще нет — это лишь одна из множества метаморфоз, которые составляют сущность бытия. Есть нечто, что не может быть уничтожено смертью, — душа. Она существовала вечно и будет существовать всегда…

С жалостью смотрела я на Катерину: «Она больна и сама не понимает, что говорит», — подумала я, но перебить ее не решилась.

— Помнишь, Наташа, когда граф ворвался в твою спальню, я сказала, уходя, что сделала выбор? — всхлипнув, я качнула головой в знак согласия. — Так вот, спасать меня, забирать из этого места не нужно. По правде сказать, я не сетую на то, что вот так заканчиваю свои дни. Теперь я знаю, что таким извращенным образом уплачу ту мзду, которую должна — отдам все долги. И вот тогда я смогу наконец-то снять с себя оковы.

Наташа, бессмысленно надеяться, что вместе с гибелью тела сами собой исчезнут и твои долги… И если остался у тебя какой-то долг перед человеком из прошлой жизни, значит, необходимо его вернуть. Не сделать этого значит обрекать себя на повторение ошибки из жизни в жизнь. Недостаточно перейти в мир иной: нужно, чтобы перемена произошла внутри тебя, вот тогда есть надежда в будущей жизни стать поистине свободной.

Катя внимательно смотрела на меня, словно проверяя, поняла ли я, что она говорит. И вдруг добавила:

— Ты должна ждать меня!

— Господи, я сейчас с ума сойду! — в отчаянии воскликнула я. — Ты сама-то слышишь, что говоришь? То ты скоро умрешь… то тут же требуешь ждать тебя. Я запуталась, я уже ничего не понимаю.

Она словно не слышала и, не отвечая на вопросы, продолжала говорить, вводя меня в состояние, близкое к ступору:

— Мы с тобой обязательно встретимся! И пусть ты не будешь помнить моего лица, моих черт, не будешь знать, как меня зовут… То, что мы встретимся вновь, дает мне силы уйти из этого мира счастливой, простить своих обидчиков и не держать камня за пазухой.

Она смотрела на меня, и лицо ее светилось от какого-то непонятного счастья.

…И вдруг у меня перед глазами всё поплыло и пронеслось множество видений: я снова бежала навстречу этим очам, карим омутам, которые манили меня. Но видела я не Катю… Я не узнавала ее лица, только эти глаза, которые любили и ждали меня… Это был взгляд очень дорогого мне человека. Только я его еще не знала…

Это продолжалось лишь мгновение. Я замотала головой, пытаясь сбросить наваждение ее завораживающего голоса:

— Катя, я мало понимаю… То, что ты говоришь, не обнадеживает меня, а, по правде сказать, больше пугает.

Она смотрела на меня ласково и улыбалась:

— А я и не требую, чтобы ты поняла истинную природу моих слов. Я хочу, чтобы ты просто их услышала, чтобы эти слова остались в твоей голове, возможно, так тебе легче будет многое пережить. Поверь, дух любви никогда не исчезает, он имеет под собой глубокую основу. Ты была прекрасной женщиной — царицей, почти богиней, а я сильным и мудрым воином, властелином огромной империи. Мы любили друг друга так сильно и страстно, что могли вызвать зависть Богов… Человек, питающий к другому истинную любовь, соединяется с ним нерушимой связью. При новом рождении, таком, как у нас сейчас, связь всё равно остается, хотя бы в виде безотчетной симпатии, и неважно, родился ты мужчиной или, как я, в женском теле. На более высокой ступени развития мы сможем вспомнить все предыдущие жизни, и это будет уже не проклятие, а награда. Тогда появится возможность сознательного общения с тем, кого ты полюбил вечной любовью.

У меня после ее объяснения осталось больше вопросов, чем ответов. Я смотрела на Катю, не в силах пошевелиться. Я чувствовала, что она знает и понимает то, что для меня пока непостижимо.

Катерина тронула меня за руку:

— Теперь иди! — твердо сказала она и тихонько подтолкнула меня к выходу.

— Катя, прости меня за всё, не гневайся, что я бывала чересчур груба с тобой и порой злилась на тебя.

— Милая моя девочка, что ты такое говоришь? Я ведь так люблю тебя! Помни обо мне только хорошее.

— Катя, я не хочу уходить! — с мольбой посмотрела я на нее. — Хочу еще немного побыть с тобой.

— Нельзя! — тихо ответила она. — Не оскверняй себя, находясь в таком месте.

Катя глубоко вздохнула и тихо продолжила:

— Как же я вновь хочу быть с тобой, как страстно я этого желаю! Но это не наше время и не наша с тобой жизнь! Наша жизнь впереди… и это обязательно произойдет, слышишь?! Когда мы обе будем свободны… тогда будет всё правильно. И никто, слышишь, никто не сможет встать у нас на пути, не сможет быть нам преградой. А сейчас… я отпускаю тебя. Я говорю тебе: у-хо-ди! Но обернись! — чуть повысила она голос. — Посмотри на меня в последний раз перед тем, как откроешь Мою Дверь.

Она погладила меня по волосам, и от ее прикосновений у меня спутались мысли, по всему телу побежали мурашки. Я едва не заплакала от нахлынувших чувств: я одновременно и жалела ее, и знала — я не хочу ее покидать, не желаю терять навсегда! Так почему же она гонит меня?..

— Ну зачем ты расстраиваешься? Прекрати немедленно! — всё так же нежно смотря на меня, потребовала Катя. — Не хочу видеть твоих слёз! Зачем ты омрачаешь мою радость? Мы чужие с тобой в этой жизни, она нам не принадлежит! Но это только пока… Я обещаю, мы будем с тобой, будем вместе!

— Я уже ничего не понимаю. Катя, мне кажется, у тебя лихорадка и ты бредишь. Давай я отвезу тебя к доктору?

— Ах, — тихо засмеялась Катя, — душа моя, я здорова, как никогда ранее! Как много предстоит тебе узнать и понять… Казалось бы, несуразно нелепой была наша встреча в этой жизни, но… Вот что открылось мне: оказывается, все мы сошлись не случайно. От сотворения Мира мы знаем друг друга, в разных ипостасях встречались. Наши души, приходя в этот мир, учатся быть свободными в любви, помогать друг другу обрести и накопить духовные и душевные силы. Только сильным душам даются сильные уроки. Невозможно человеку даровать спасение извне: он должен сам справиться со своим злом. Бог ставит душу в такие ситуации, которые покажут ей ничтожность зла и силу добра. Для этого и нужно, чтобы душа продолжала жить после физической смерти, получая новый опыт. Всякое зло искупается страданиями — до тех пор, пока сердце и душа не станут чистыми. Для такого исправления нужно время, оно не может произойти в пределах одной короткой земной жизни. Вот в вашем союзе пусть Федор первым откроет Твою Дверь, проводит тебя… А ты, победив перемены Судьбы, вновь появишься на Этом Свете, как Афродита из морской пены… и я буду ждать тебя.

— Ты хочешь сказать, что я увижу тебя вновь? — до меня вдруг стал смутно доходить смысл ее слов.

— Всё то время, что мы разговариваем, я пытаюсь убедить тебя в этом.

— Там? — я подняла палец вверх.

— Нет, дорогая моя, — здесь! Только не сейчас, не в этой жизни, но это обязательно произойдет.

— Что значит, «Федор первым откроет мою дверь»?

Она вновь ответила уклончиво:

— Я желаю тебе скорейшего освобождения. А себе — скорейшей нашей встречи. А теперь иди, но оглянись перед тем, как покинешь мою комнату!

Я медленно пошла к двери. Мысли путались, я уже готова была уйти, но, помня Катину просьбу, обернулась и взглянула в ее лицо, чтобы навсегда запомнить глаза.

…Я не знаю, сколько должно пройти времени, не знаю, сколько должна буду увидеть людей, но тогда я четко осознала: пусть передо мной промелькнут сотни или даже тысячи лиц — я узнаю! Узнаю ее глаза! И обязательно их найду…

С тех пор я больше никогда не видела Катю. Донеслись до меня слухи о ее кончине от непонятной болезни. И только одна я знала, что стало причиной ее смерти.

Я еще очень долго помнила Катины слова. Проходя по улицам, всё как будто видела у прохожих этот взгляд, пыталась найти среди лиц знакомые глаза, похожие на ее. Но никаких результатов это не принесло, и со временем я стала забывать ее образ. Он совсем стерся из моей памяти, забирая с собой и слова, которые когда-то были мне сказаны.

Глава 215. «Помощь» в пути…

Вернувшись домой, я прошла мимо собравшихся внизу домочадцев, не удостоив их объяснениями, где была. Сидя на своей кровати, я судорожно сжимала подушку, впиваясь в нее зубами, чтобы заглушить разрывающие душу рыдания.

Федор поднялся за мною следом и ровным тоном, словно ничего между нами не произошло, спросил:

— Чего белугой ревешь, аль случилось что? Ты так стремительно уехала… я и догонять не стал. Подумал, охолонешь маленько да и вернешься. К графу посыльного отправил, узнал, что ты у него была, но на обратном пути чего-то задержалась. Так где тебя носило?!

Я не в силах была что-то ответить, лишь глухо выла от бессилия, вспоминая Катю. Не дождавшись объяснений, Федор махнул на меня рукой:

— Чего я с тобой, с болезной, разговариваю? Как успокоишься, так и приходи.

Я продолжала сжимать подушку. Мне хотелось затолкать ее внутрь, дабы попытаться заткнуть брешь, образовавшуюся в душе и несущую нескончаемую боль. Я прижимала подушку к груди и яростно била по ней кулаками, но боль только усиливалась. «Я ее потеряла! — звенела в голове одна мысль. — Что-то очень важное ушло!»

Служанка принесла успокоительный отвар, и я его выпила. Свернулась калачиком и стала слушать, как успокаивается мой воспаленный разум и на смену дикой боли приходит тупое равнодушие. «Господи, я на самом деле осталась совсем одна… некому мне больше поведать ни о своих бедах, ни о своих чаяниях».

Забывшись недолгим сном, я вновь увидела лицо Кати… Оно стало расплываться, и только ее глаза-омуты неотрывно смотрели на меня. Я услышала: «Не смей плакать! Наши жизни — всего лишь капля в океане вечности… Мы все уйдем, кто-то раньше, а кто-то позже… Но настанет время, и мы обязательно встретимся… Помни это!»

Когда я очнулась, в комнате было совсем темно. Прислушавшись к своим ощущениям, я обнаружила, что ни боли, ни тоски больше не испытываю. «Ну что же, — спокойно рассуждала я, сбрасывая тяжелое платье, словно чехол от моих тягостных мыслей. — Ежели так суждено, то не имеет смысла противиться… Думать мне нужно не о Кате, тут я всё равно ничего не исправлю, — я глубоко вздохнула, — а о самых дорогих мне людях — папе и дочке. От меня напрямую зависят теперь их жизнь и здоровье».

Переодевшись в домашнее, я отправилась в комнату Софийки.

Приоткрыв дверь, увидела склонившегося над колыбелькой Федора, он что-то ласково нашептывал дочери. Мне стало интересно, и я затаилась.

— …Твоя мама, доченька, очень хорошая, знаешь, как я люблю ее… и ты обязательно вырастешь такой же красавицей, как она. Ты подрастешь, моя маленькая принцесса, твой папа станет важным военачальником, ох, как мы тогда заживем… — мечтательно произнес Федор. — Ты обязательно будешь гордиться своим папкой… И твоя мама наконец поймет, что я слов на ветер не бросаю.

Мне показалось, он почувствовал мое присутствие и именно поэтому произнес все эти слова, которые я должна была услышать. Плотнее закрыв дверь, чтобы обозначить свое присутствие, я направилась к дочери и, присев у колыбельки, взяла ее крошечную ладошку. Софийка, словно обрадовавшись, задергала носиком и замахала ручонками, как бы приветствуя маму.

Федор присел рядом и обнял меня, но я передернула плечами и сбросила его руку.

— Что же мы с тобой, Наташка, всё время ругаемся? Зачем нам это? Вот, какое у нас сокровище — наше маленькое, сладкое, румяное яблочко. Ты посмотри, как она подросла, какая кругленькая стала. Вот хотя бы ради нее мы должны любить друг друга. Давай попробуем не изводить себя ненавистью, Наташа…

Я смотрела в его глаза, и душа не отзывалась на призыв.

— Давай попробуем… — равнодушно повторила я.

Поцеловав дочку в лобик и видя, что Софийка засыпает, он тихо произнес:

— Моя девочка, мое сокровище! Ты самое дорогое, что есть у меня на этой земле!

Я надеялась, что он еще что-то добавит, скажет и мне не менее нежные слова, но… он только поцеловал меня в лоб, как покойницу, и вышел.

Мы остались вдвоем. Сложив руки на краю колыбели, я тихонько покачивала ее и всё смотрела в сонное личико своей маленькой дочки. Я так сильно любила ее в тот момент… и вдруг поняла, что доселе не испытывала подобных чувств. Испугавшись их силы, я подумала, что нужно скорее остановить этот безграничный, бесконечный поток любви, который вдруг начал вырываться из меня. Мне казалось, что, если я сейчас выплесну всю свою любовь к дочери, то для меня самой ничего не останется. А я знала, что у меня всегда должна оставаться крупица любви, чтобы согреваться, потому как больше согревать меня было некому.

Я отказалась от намерения забрать дочь в свои покои: «Пусть остается всё как есть. Что может дать ей мать, у которой нет больше уверенности, что она любима, и почва с каждым днем всё стремительнее уходит из-под ног…»

Жестом подозвав няньку, я направилась к двери. Выйдя в коридор, облокотилась о стену и ощутила вокруг себя безжизненное безвоздушное пространство. Мне не хватало кислорода, я чувствовала себя рыбкой, выброшенной на берег. Окружающая пустота стала давить на меня, и я сделалась совсем крохотной, беспомощной… Мне просто необходимо было увидеть отца. Пусть он не мог сейчас крепко сжать меня в своих объятиях, где я привыкла прятаться от целого мира, но мне нужна была хотя бы иллюзия этих ощущений.

Дверь его комнаты была немного приоткрыта, свет ночника пробивался сквозь щель, и я заглянула внутрь. Папа лежал на подушках, а рядом с ним я, к своему удивлению, увидела мать Федора. Она сидела на стуле и что-то говорила отцу, держа его за руку. Это насторожило меня, я незаметно прошла в комнату и прислушалась. Фекла была увлечена собственными речами и поэтому не сразу заметила меня, а вот я смогла услышать всё, что она говорила. Как ни странно, она на свой деревенский манер пыталась его утешить, и в ее голосе звучало уважение.

— Ну, что, Валерьяныч, совсем худо тебе? Вот беда-то… не ходячий ты у нас сделался. Жалко тебя, конечно, мужик ты хороший. Эвон какой статный был: как, бывало, мундир свой наденешь, тебя издалека видать. Эх, будь я чуток помоложе… да кабы собственные детки по кускам меня не растаскивали, могла бы и на ноги тебя поставить, и спутницей твоею сделаться… — сокрушалась свекровь.

Тут уж я не смогла удержаться и, несмотря на трагичность ситуации, прыснула в кулак. Фекла тут же резко обернулась и недовольно хмыкнула.

— Ах, это ты, Наташка… Всё подслухиваешь? Ну чего ты там топчесся? Ближе иди, давай посидим вместе. Садись вон с другой стороны и тоже руку его возьми. Быть может, почувствует он, что ты пришла, и глаза откроет.

Я сделала, как она велела. Спорить не было никакого смысла… да и не хотелось.

— Ну, Наташа, — сказала она, словно оправдываясь за свои слова, — жалко ведь мужика, даже несмотря на то, что он тебя где-то там подобрал, воспитал и вырастил на мою беду и погибель… Жалко, ох как жалко смотреть на него в таком состоянии. Потому как не должен сильный, здоровый мужик, к армии причастный, так вот просто бревном валяться.

Я взяла руку папы и позвала его:

— Папочка, это я пришла… Ты меня слышишь?

Веки отца стали подрагивать, он повернул голову в мою сторону, приоткрыл глаза, едва заметно сжал мою руку, но ответить не смог. Так мы и сидели какое-то время, безмолвствуя, пока моя дорогая свекровь не открыла рот и не нарушила эту священную тишину.

— Наталья, — я подняла голову, — а помощь-то в пути. Она скоро прибудет сюда, и станет тебе полегше.

Я скорчила пренебрежительную гримасу.

— Мне совсем не тяжело, матушка. Я сама буду ухаживать за папой.

— Ну-у-у, — протянула она, — ты посмотри на ручки-то свои белые. Никогда они черной работы не знали. А не боишься, что пальцы твои огрубеют, что ноготки пообломаются? Что ж ты тогда делать-то будешь?!

Я усмехнулась ее словам:

— Ну, не настолько я, бабушка, слаба, чтобы ручки мои огрубели, а ноготочки обломались. Так что об этом прошу вас не беспокоиться.

…Если бы я только знала, что за «помощь» скоро прибудет…

Фекла отвернулась от меня, нервно дернув плечами, и сухо спросила:

— А сынок-то мой где ж сейчас?

Я равнодушно ответила:

— Не имею представления, где ваш сын.

— Ну вот поди и узнай, чай, жена. А мы с Валерьянычем еще немного тут побудем.

Я уже хотела возразить, но потом подумала: раз она ничего плохого ему не говорит, как я сама смогла убедиться, значит, я спокойно могу оставить их вдвоем. «Возможно, и лучше будет папе, если она скрасит его одиночество своими разговорами». Эта мысль показалась мне разумной, и я вышла из комнаты со спокойной душой. Плотно притворив за собой дверь, я какое-то время стояла, прислушиваясь. Она словно чувствовала мое присутствие и крикнула из-за закрытой двери:

— Иди-иди! Мужика свого лучше найди да позаботься об ём, чем здесь без дела простаивать.

Время было позднее, да и день получился тяжелый, так что я медленно побрела ложиться спать — с надеждой, что завтрашнее утро принесет с собой свежий ветер. «И пусть новые мысли и новые планы родятся у меня в голове, пусть темнота и тоска отступят, и новый день подарит мне свет».

Федора в комнате не было, но я и не хотела его видеть. «Возможно, он пьет… Или очередную нечестивую девку в каком-нибудь углу зажал… пусть! Ни видеть, ни слышать его я пока не могу, — на душе вновь стало гадко. — Как же мы с ним будем жить дальше? Всё, достаточно, — остановила я поток своих сожалений, — не хочу сейчас об этом думать! Всё завтра, завтра…» — проваливаясь в глубокий сон, решила я.

…Мне снился Петр. Мы держались за руки, я смотрела в его лицо, а он повторял мне слова любви. И я, внимая, тянулась к нему всей душой. Но вот он стал отдаляться, а я всё силилась приблизиться к нему, мне было просто необходимо, чтобы он заключил меня в объятия… Но он был словно ускользающая струйка песка, просыпающаяся сквозь мои пальцы. И я никак не могла его поймать, сколь ни старалась…

Глава 216. Меланья

Проснулась я от резкого храпа и с удивлением обнаружила лежащего рядом Федора. Впервые за долгое время он изволил започивать в нашей комнате, и от него противно пахло перегаром вчерашних возлияний. Он завалился на кровать, не раздеваясь, и это навело меня на мысль, что явился он, в сильном подпитии, уже под утро. Рулады, которые он выводил, раздражали меня, и я толкнула его в бок, но Федька, буркнув, захрапел еще сильнее.

Эта картина никак не вязалась с виденным мною во сне. Минуту я с пренебрежением взирала на своего мужа и вдруг отчетливо поняла, куда и зачем сегодня направлюсь.

— Ну и валяйся тут, как поросенок, мне это только на руку: так ты не сможешь помешать моим планам.

От принятого решения меня слегка потряхивало. Еще не зная зачем, я уже отчетливо понимала, что мне нужно сделать.

Надев домашнее платье и приведя в порядок лицо и волосы, я устремилась вниз. Нужно было быстро позавтракать, навестить дочку и папу и, отдав распоряжения прислуге, ехать в город — навстречу свежему ветру нового дня.

Время уже близилось к полудню, и я слышала, как мать Федора командует, что ей подать к обеду. Фекла вставала рано и, как правило, когда я только завтракала, она уже обедать изволила. «Освоилась бабушка, лихо приказания раздает», — усмехнулась я. И дабы не встречаться с ней в столовой, попросила подать мне завтрак в гостиную.

На столе уже стояла свежая выпечка. Я схватила булку и быстро сунула в рот. Будоражащие мое сознание мысли мешали наслаждаться вкусом пищи. Я думала о нём… о Петре.

Наспех позавтракав, я вскочила, обдумывая дальнейшие шаги. От волнения мне не сиделось на месте. Как только я опускалась на стул, меня тут же подбрасывало, и я начинала кружить по комнате, представляя себе то одно, то другое развитие событий с моим милым Петенькой, коего я так давно не видела, но всё еще помню. Я словно была опьянена радостью грядущей встречи. В тот момент я не могла даже помыслить, что мои чаяния не сбудутся, не позволяла себе обратить взор в иную сторону.

Поток радостных мыслей уносил меня к небесам: «Я обязательно найду его сегодня, даже если потребуется силой вытрясти из Насти его адрес! И она мне его скажет. Да что там скажет: сама отвезет ему записку! А он… узнав, что я жду его, непременно захочет меня увидеть!»

Но тут я услышала приближающиеся голоса и шаги. Двери раскрылись. Первой вошла Фекла, жестом приглашая следовать за собой девушку. Но та, по всей видимости, робела переступить порог и переминалась с ноги на ногу. Меня это заинтересовало и, пересев в глубокое кресло напротив двери, я стала с интересом наблюдать, что произойдет дальше. Фекла Федоровна уверенными, размашистыми шагами прошла на середину комнаты и скрипучим голосом позвала:

— Милка! Чего ты мнешься? Ну! Смелее, дочка, проходи-проходи, не боись. Вот и барышня наша проснулася, сейчас знакомиться будем.

Робко переступив порог, девушка застыла на месте, чуть опустив голову. Она была невысокого роста, крепкая, одетая в домотканый сарафан и серую дорожную накидку, чепец она держала в руках. Но что меня удивило, так это ее прическа, необычная для деревни: не очень длинные темные волосы были свободно подвязаны лентой и ниспадали на плечи. Выглядела она опрятно и скромно, так что неприязни к ней у меня не возникло.

Девушка передала подоспевшей служанке накидку и дорожный чепец, а котомку, сняв с плеча, двумя руками держала перед собой, точно боялась, что ее кто-нибудь украдет. Я жестом велела подойти поближе. Не поднимая головы, она робкими маленькими шагами подошла и присела в знак приветствия в неглубоком неуклюжем книксене.

— Здравствуй, девица. Ты голову подними да расскажи мне, кто ты, откуда, как тебя зовут и с чем ты пожаловала в мой дом.

— Доброго дня, барышня, — ответила она. — Меня зовут Меланья, а пожаловала я в ваш дом с добром, как получила от бабы Феклы приглашение. Узнала я от нее, что ваш отец находится в глубоко болезном состоянии. С тем и прибыла, ухаживать, значится, за им.

Я молчала, внимательно всматриваясь в ее карие глаза, и что-то легким звоном отозвалось внутри. «Что это? О чём меня предупреждают?.. Может, хоть раз в жизни всё-таки стоит прислушаться?..»

— Барышня, не извольте беспокоиться, — торопливо заговорила она вновь. — Я давно знахарством занимаюсь, большой опыт ухода за недужными имею. Так что всё сделаю должным образом, комар носу не подточит. Всегда отец ваш будет чистый, сытый, и за разговорами со мной не заскучает. А ужо как я травы знаю…

Я склонила голову набок и еще раз оглядела ее сверху донизу.

— Говоришь, опыт большой ухода за больными имеешь? Училась у кого? Как навыки лекарские приобрела?

Меланья раскраснелась и начала нахваливать себя, всплескивая руками:

— Так навыков-то я, барышня, приобрела великое множество. Бабка моя, травница, всему меня обучила. Настойку от любой хвори сотворю, каждую травку знаю, что к чему понимаю, а уж больных-то через мои руки прошло — не счесть. Вы не смотрите, что я молода ишшо: с детства с бабкой своей за хворыми ухаживала, а как померла она, сама этим промышляю.

Я всё более внимательно вглядывалась в ее лицо, и это «промышляю» неприятно резануло слух.

— Так… расскажи подробнее, как и чем ты «промышляешь».

— Ну… Это… Довольны все, — чуть смутившись, объяснила она. — Кто деньгу даст, а кто припасами отблагодарит. Но довольны родичи болезных-то, довольны. Потому как хороший уход я им обеспечивала и работы грязной не гнушалась.

Она посмотрела на Феклу Федоровну, ожидая подтверждения своих слов, и свекровь тут же откликнулась:

— Сущую правду Милка сказывает. В деревне у нас она на вес золота, как есть самородок. Вся Тютюревка к ей в очередь выстраивалась, она от всяких хворей подмогнуть сумеет. Где-то травку нужную приложит, кому отвар волшебный сделает, чтоб боли не чувствовать, а где-то просто добрым словом немощного поддержит. Травы сама собирает, всё-всё про их знает. Так что, барышня, не извольте беспокоиться, уход за Валерьянычем будет в самом лучшем виде!

Вставая, я легонько хлопнула ладошкой по коленке.

— Ну хорошо! Коли ты такая кудесница, тогда пойдем! Я отведу тебя в покои к отцу и познакомлю с ним.

Меланья угодливо засуетилась.

— Да-да, барышня, конечно. Только разрешите мне с дороги немного в порядок себя привесть. Ну не могу же я столь знатному господину в таком виде показаться.

Мне стало даже интересно.

— А что тебя в твоем виде не устраивает?

Я стала прикидывать в голове разные варианты ответа. Поймав мой пристальный взгляд, Меланья засмущалась.

— Ну-у-у, дайте хочь волосы под платок подберу. Чтобы не осыпались и в лицо при осмотре не лезли.

Меня несколько удивил ее ответ. «А что? Девушка и впрямь чистоплотная, о лекарском деле говорит с толком и пониманием. И не вызывает сомнения, что много практики имела». Я с облегчением выдохнула, обрадовавшись, что за отцом будет должный уход.

— Если всё будет так, как ты говоришь, и я увижу, что ты помогаешь папе, то не поскуплюсь и щедро отблагодарю тебя за старания. Тебе будет выделена отдельная комната рядом с покоями отца, чтобы он в любое время дня и ночи был под твоим присмотром. Остальное тебе Фекла Федоровна покажет. Если особые просьбы будут — выслушаю, ради своего батюшки я на многое готова.

Она смущенно улыбнулась и, опустив глаза долу, ответствовала:

— Барышня, девушка я скромная, в строгости воспитанная, к тяжелой работе привыкшая и ни о какой барской роскоши не помышляю. Предназначение свое вижу в том, чтобы сирым и убогим помогать.

Я резко вздернула голову, отметив, что, чем больше она меня убеждает, тем сильнее я сомневаюсь в чистоте ее помыслов.

— Да, пока он беспомощен, но не одинок, и я думаю, если ты такая завзятая травница, то сможешь поставить его на ноги. И с чего ты взяла, что мой отец сирый и убогий?!

— Ну как же, барышня? Если с ним такое приключилось, значит, в чём-то провинился он пред Небесами. Значит, за что-то наказан!

Мне не очень приятны были ее суждения.

— А веришь ли ты в Небеса? — спросила я.

— Ну а как же, барышня? — голосом невинной овечки ответила Меланья. — Во что же тогда верить-то?

— Ну как во что верить в твои-то годы? — усмехнулась я. — В любовь. Странны мне слова твои: девушка должна о семейном счастье мечтать, а ты вишь какая праведница…

— Для каждого у Господа своя дорога. У меня вот такая…

Она смущенно опустила глаза, и этот ее картинный жест показался мне фальшивым. И уже сложившееся хорошее впечатление от встречи с этой лекаркой стало развеиваться.

— Пойдем, Меланья, не будем задерживаться. Волосы ты и наверху подберешь. Я тебя с папой познакомлю: от меня и больше ни от кого он должен помощь принять.

Шурша сарафаном, она семенила за мной, и я спиной ощущала ее прерывистое дыхание, отчего-то чувствуя себя из-за этого незащищенной. Я успокаивала себя: «Приеду из города, пригляжусь к ней повнимательнее. Что-то меня настораживает в этой „благочестивой“ девахе: похоже, не так проста она, как хочет казаться. Ну да ничего, я ее быстро на чистую воду выведу. Жаль, что Вера наотрез отказалась приехать и ухаживать за папой… Вот бы кто точно сумел ему помочь».

Собираясь подняться на второй этаж, наверху лестницы я увидела Федора. Он уже успел привести себя в порядок и, сияя как медный таз, наигранно весело крикнул:

— Наталья, душа моя, ты ли это?

— Да, муж мой. — Я решила показать, что более не сержусь: выяснение отношений с ним сейчас могло помешать моим планам.

Он быстро сбежал по лестнице и с лицедейским пафосом расцеловал меня в обе щеки.

— Доброго утра тебе, женушка. Завтракала ли ты? Быть может, хочешь составить мне компанию в трапезной?

— Я уже поела, Федор. Меня ждут другие дела.

Он заглянул мне за спину и несколько удивился.

— А это кто, Наташ? Кажется, мне знакомы ее черты…

Меланья стояла, низко опустив голову.

— Ну же, барышня, глаза-то подними.

— Какая она тебе барышня?! — резко спросила я. — С ума что ли сошел? Это, между прочим, землячка твоя, из вашей глухой дыры приехала!

Я еле сдерживала себя, сама не понимая, почему так взвилась: «Как только язык его поганый повернулся назвать ее барышней?! Ослеп, что ли, девку деревенскую от барышни не отличает?! Или позлить меня хочет?! Так ничего у тебя, Феденька, не выйдет!»

Чуть повысив голос, я обратилась к Меланье:

— Ну, чего ты молчишь, как глупая коровушка? Видишь, барин к тебе обращается — ответствуй! Вы раньше встречались?

Она подняла наконец голову, робко взглянула на него и тут же опустила глаза. Федор удивленно произнес:

— Мела-а-а-анья?! Что она тут делает?

Фонтан злости поднялся в моей груди: «А-а-а, так вы еще и знакомы?!»

Я сделала шаг в сторону, с интересом наблюдая за ними. Федька подошел вплотную и поднял голову Меланьи за подбородок. Увидев это, я недовольно задышала чаще, а руки нервно заерзали, теребя платье. Негодование мое набирало обороты, но я не торопилась его изливать и с интересом ждала, что будет дальше. Они стояли и смотрели друг на друга.

— Как же ты сюда попала? Как твой брат? Как его здоровье? Уехал он куда, или по-прежнему проживает в нашей деревне? — засыпал он ее вопросами. — Что, замуж ты так и не вышла?

— Не вышла… Ну что вы, Федор Федорович, не извольте беспокоиться, всё хорошо, — ее противный смиренный голосок выводил меня из равновесия. Я уже совершенно не верила этой наигранной кротости. Их разговор меня жутко раздражал. На первый взгляд, ничего предосудительного в этой беседе не было: они только воспоминали общих знакомых. Но звенящие в душе колокольчики уже сливались в дружный тревожный хор, он гремел в моей голове, и, чтобы остановить его, я громко крикнула:

— Заканчивайте свою милую беседу! У нас есть более важное дело: мы направляемся в покои отца. Твоя землячка будет ходить за папой, не так ли, Меланья? — строго спросила я ее.

— Да-а-а, барышня, — кротко ответила она. — Работы грязной я не боюсь… всё сделаю, как скажете.

…О, Господи! Знала бы я тогда, что это сама грязь пришла в мой дом! А я, не распознав, ее впустила. Ничем не гнушалась она, идя к своей цели. Ну да, чего же грязи замараться бояться…

— Следуй за мной! — скомандовала я. Не помня себя, схватила ее за руку и потащила наверх.

Что это было, я и сама не понимала: никогда ранее я не позволяла себе голой рукой взять за руку служанку. А Федор с таким задумчивым видом смотрел нам вслед, что я даже решила поменять свои планы: «Похоже, Петечка, придется тебе еще немножко меня подождать. Не могу я сегодня оставить без присмотра своего мужа! Что-то не нравится мне в сем вертепе. Я должна во всём разобраться, чтобы развеять сомнения или утвердиться в их правоте».

— Барышня, мне больно, больно, — доносилось из-за спины.

Я остановилась и удивленно развернулась к ней.

— Больно? Отчего?

— Вы… вы так давите на мою руку, что даже пальцы побелели, я их уже совсем не чувствую.

Я в недоумении посмотрела на наши руки и только сейчас поняла, как сильно сжала кулак. Я тут же брезгливо разомкнула пальцы и раздраженно бросила через плечо:

— Не отставай, шагай за мной быстрее! Не может отец ждать тебя весь день.

— Да-да… — испуганно кивнула она.

Меланья шагала позади, след в след, и я чувствовала ее дыхание. Тогда оно еще не было зловонным и пропитанным ненавистью ко мне…

Отец спал. Я подошла и тихонько тронула его за плечо.

— Папа, папа, проснись!

Но отец даже не шелохнулся. Пребывая в возбуждении, я торопила события и, наклонившись, почти крикнула:

— Па-па!

Он вздрогнул, открыл глаза и без посторонней помощи сел, но силы быстро покинули его: он повалился спиной на подушки и шумно выдохнул, растерянно хлопая глазами:

— Фу! На-таш-ка! Ох-х-х… Фу…

— Пап, ну не волнуйся ты так. Я тебя напугала, извини. Смотри, кого я привела. Эта девушка будет за тобой ухаживать. Она молода и, надеюсь, сможет радовать твой глаз каждый день, когда ты будешь ее видеть. Ведь ты этого хотел?

Отец взглянул исподлобья и, видимо, хотел что-то сказать, но ему удалось произнести только «как»… Он запнулся, и речь его стала непонятной. Меланья подошла ближе и склонилась к его лицу, внимательно слушая, что он бормочет. Я оттолкнула ее.

— Ты всё равно ничего не поймешь!

— Ну зачем вы так грубо, барышня? Я всё понимаю: он спрашивает, как меня зовут. — И, обращаясь к отцу, ласково проворковала. — Здравствуйте, сударь. Я Меланья, приехала издалека, чтобы ухаживать за вами. Позвольте мне стать вашим другом и подставить свое плечо, чтобы вы смогли на него опереться. Я многому обучена и сумею побороть вашу боль и усталость.

Я сложила руки на груди, продолжая наблюдать. Отец смотрел на свою сиделку и слушал ее очень внимательно. Меланья обеими руками взяла его ладонь, и он не воспротивился. Я видела по его глазам, что он почему-то сразу проникся к ней добрым расположением. «Ну ладно, — подумала я. — Если она действительно сможет принести ему пользу, то почему бы и нет? Пусть остается в доме, я выделю ей комнату рядом с покоями отца, но буду пристально наблюдать за ней. Что-то здесь не так. Как-то странно Федор смотрел на нее… И почему это так сильно меня задело? Непонятно… Обычная деревенская девка, не чета мне, так почему она меня раздражает? С этим я еще разберусь — потом…»

Я поцеловала папу в щеку и поспешила удалиться. Распорядилась, чтобы прислуга приготовила Меланье комнату, показала дом и помогла во всём разобраться.

Глава 217. Неудачная шутка

Я шла по коридору, и мысли мои витали далеко от дома, когда навстречу попалась свекровь. Я намеревалась пройти мимо, но она преградила мне путь.

— Ну что, Наташа, ты отвела ее к отцу? Как прошла первая встреча?

Я непонимающе взглянула на нее:

— Матушка, я тороплюсь, дайте пройти, пожалуйста. Нет у меня времени отвечать на ваши вопросы. Хотите всё узнать? Так ничто не мешает вам подойти к его двери и прислушаться да и узнать, что там происходит.

Фекла недовольно вздернула подбородок и с упреком заявила:

— Экая ты неблагодарная! Вот ведь злющая Наташка! Добро для тебя сделала… и для отца твоего. Почему ты этого не ценишь?

Уже удаляясь, я бросила через плечо:

— А добро ли?..

…Не вслушиваясь в то, что она ответила, я пошла дальше, совершенно не задумываясь над своими последними словами, так легко и быстро слетевшими с губ…

Я намеревалась переодеться и под благовидным предлогом — выбрать новые наряды — отправиться в город. В столице стали открывать модные лавки, куда из Европы привозили готовые предметы одежды для модниц, не желающих тратить время (или не имеющих средств) на поездку за нарядом за границу. Правда, товары там стоили безумно дорого, зато тут же трудились белошвейки, готовые подогнать роскошные обновки по фигуре.

В нашей комнате я обнаружила Федора. Он сидел на кровати, уставившись в одну точку, и нервно крутил пальцами пуговицу на сюртуке. Он даже не повернулся в мою сторону, так и сидел в задумчивости, пока я переодевалась. «Что это ты тут восседаешь? Шел бы, куда собирался». Чтобы закончить свой туалет, мне оставалось только позвать служанку затянуть шнуровку на корсете. Просить Федора не хотелось.

Я подошла ближе и слегка толкнула его.

— Федь, ты чего застыл? Опять столбняк? Или деревенские воспоминания нахлынули? Понять не могу, отчего у тебя вид такой печальный? Вспомнил, как коровам хвосты крутил, да и заскучал? Так может, тебе не грустить, а подхватить матушку да девку эту и прямиком в родную деревню отправиться? — юродствовала я, сама не знаю почему. Мне хотелось уколоть его, и как можно больнее.

Он перевел на меня взгляд, задумчиво вздохнул и, дернув меня за руку, усадил рядом.

— Чего ты несешь-то, Наташа? Какие хвосты? Али поговорить больше не об чем, кроме как о моей деревне?

Я усмехнулась:

— Ну как же? Вот вижу я лицо твое печальное, и терзают меня смутные сомнения… Почему это ты так загрустил, как только с этой девкой глазами встретился? Может, ты в ее глазах ту самую печку закопченную увидел да избу покосившуюся? Вот воспоминания и нахлынули… А что если ты на той печке не со мной одной леживал? А ну-ка, Федь, пока я тут с тобой присела, поведай мне о своей односельчанке. Я смотрю, ты об этой Милке гораздо больше осведомлен, чем мать твоя. Уверена, если бы она знала что пикантное, не преминула бы рассказать об том, с удовольствием причмокивая да во всех подробностях. Но почему-то молчит, старая… а ты расскажи.

…Не знала я тогда, что такой умысел был у его матушки — молчать. Но об этом позже…

— Как ты мою мать только что назвала?! — зло спросил он.

— А как? — я на самом деле не помнила, какое слово вырвалось из моего рта.

— Старая, ты сказала?

— Ой! Федь! Ну а что она, молодая, что ли? — воскликнула я. — Старая и есть! Я что вижу, то и говорю, и нечего на правду обижаться. Ну что, расскажешь, или нет?

— Да отстань ты! — в сердцах бросил он, сев ко мне спиной.

— О! Ну как же я теперь отстану? Ну куда же я теперь пойду-то от тебя, от такого красавца. Как же я смогу?

Что сверлило меня изнутри и не давало покоя? Я словно пыталась ухватить невидимую нить, но никак не могла этого сделать. Мне казалось странным и появление Меланьи, и поведение мужа. Нужно было усыпить его бдительность и вызвать на разговор. Как настоящая кошка, подкралась я к нему сзади на четвереньках, положила руки — мягкие лапки — ему на плечи и замурлыкала:

— Федь, ну если ты так соскучился по своей деревне, так давай вспомним, как мы с тобой провели нашу первую ночь. Знаешь, когда я там проснулась и увидела, что тебя рядом нет, я ведь подумала, что ты меня оставил: получил свое и больше не вернешься. Как же я ругалась тогда на себя… да и на тебя тоже.

Федор передернул плечами, сбрасывая мои руки. Эти слова задели его за живое, но он еще делал вид, что сердится:

— Да ты и сейчас ругаешься, как будто я тебя не люблю и снова от тебя ушел. Словно не пришел до сих пор в ту самую избу и не снял тебя с той самой закопченной печки. Сидишь там доселе и ругаешься на чём свет стоит.

«Смешно…» — легонько хлопнула я его по спине.

— Да нет же, Федь. Ну что ты глупости говоришь! Давай еще что-нибудь вспомним… — тормошила я его, смеясь. В меня словно бес вселился. Я теребила его, чувствуя, как каждое слово отзывается в нём сладкими воспоминаниями:

— Федь, а что, может, нам с тобой вдвоем туда поехать? — Федор вздрогнул и замер. — Хочешь ли ты снова со мной там оказаться? — я соскочила с кровати, встала перед ним и протянула руку. Федор смотрел на меня глазами глупого теленка и не верил своим ушам.

В голове тут же пронеслось: «Дура! Ты дошутишься! Что ж ты его провоцируешь? Ведь он сейчас сгребет тебя в охапку и увезет…»

Видя засветившиеся надеждой Федькины глаза, я постаралась выдернуть руку, но не тут-то было: он крепко держал меня и тянул к себе.

— Наташ, ты правду говоришь? А может, это наш шанс? Там, вдали от всех этих кошмаров, мы вновь испытаем былые чувства… и, быть может, заживем с тобой наконец-то как люди.

В моей голове застучало: «Ну, вот! Допрыгалась, доигралась… Так тебе и надо! На кого теперь ругаться?! На себя! Кто дура? Я дура! У кого мозгов нет?! Значит, самое место мне в той ободранной избе, на той самой печке!» И я, не понимая, что говорю, ляпнула:

— Федь! А поехали туда? Прямо сейчас!

Я не видела у него таких счастливых, светящихся глаз с того самого часа, когда он стоял со мной перед алтарем. Федор подхватил меня на руки и закружил по комнате, задыхаясь от нечаянно свалившегося на него счастья:

— На-та-ша-а-а! Лучшего и большего подарка ты не могла мне сделать! Снова всё будет как тогда…

Наконец он поставил меня на пол и, убегая, выдохнул:

— Ты собирайся, Наташенька, я сейчас…

Федор понесся вниз, оглушая дом своим криком, словно в радостной горячке:

— Собираемся, срочно собираемся в дорогу! Закладывайте самый удобный экипаж! Нет, дочку с собой не берем: мала еще, не выдержит, — он беседовал с кем-то, и с его уст одно за другим слетали приказания.

— Слава тебе, Господи, — прошептала я, — хватило ума хоть дочку в эту дыру не тащить!

— Мила! Изба моя, что на отшибе, стоит еще? Мы с Наташкой сейчас туда поедем, а вы нас тут ждите! И чтобы во всём порядок был! — радостными возгласами сотрясая дом, басил Федор. Потом он выскочил на улицу, и уже оттуда его голос разнесся по всему двору. Из окна я видела, как слуги ошалело смотрят на носящегося по двору Федьку.

— Попоны, попоны для лошадей несите! Быстро! И, обернувшись к выскочившей за ним матери, скомандовал:

— Мама! Подарки для всех соберите, да побыстрее. Вы, матушка, не мешкайте! Э-э-х-х, Милка, — шутливо толкнул он выбежавшую на шум Меланью. — Посторонись, не путайся под ногами! Все прочь!

Народ забегал, засуетился. Я прошептала:

— Боже мой! Чего же я стою? Бежать немедленно, пока он за мной не вернулся!

Я заметалась по комнате. Подскочив к гардеробу, схватила ботиночки и начала их зашнуровывать, но пальцы не слушались. Махнув рукой, я понеслась вниз и чуть не слетела кубарем с лестницы, наступив на шнурок. Врезалась в одну из служанок так, что она не удержалась на ногах и плюхнулась на пол…

Схватив первую попавшуюся накидку, я выскочила через кухню на задний двор.

— Барышня! Барышня-я-я… Остановитесь! Куда же вы раздетая побежали?! Холодно нынче! Наташа! — доносились до меня крики Аксиньи.

Крадучись, как вор, я намеревалась попасть на конюшни, опасаясь только одного: столкнуться с Федором лицом к лицу. Ностальгические чувства, которые я вызвала своим дурацким предложением, заставили его перебаламутить весь дом. Если он узнает, что я передумала, радость разом обратится в ненависть, и он не раздумывая похоронит меня под дорожной каретой… а для верности еще попоной накроет. «Я не могу сейчас так бесславно умереть — мне жить надо! Потому как ждет меня впереди много удивительного и прекрасного! Как же быть?» И я, согнувшись в три погибели, начала обходить дом. Как вдруг совсем близко раздался громкий голос Федора. От страха я забилась между дровницей и сложенными одна на другую вязанками хвороста. Большим темно-бордовым комом сидела я там, ни жива ни мертва, дрожа от холода и страха быть обнаруженной. Но Федор прошел мимо, ведя под уздцы лошадь. Он не заметил меня! Я с облегчением выдохнула: «Это знак! Это мой шанс! Значит, сегодня я буду свободна! Пусть он едет без меня. Ведь он обязательно поедет! Если он задался какой-то целью, то обязательно к ней двинется, — так мне казалось. — Ему уже всё едино, буду я рядом или нет. Наверное, он и матушку с собой прихватит… О, это было бы просто замечательно, — мечтательно думала я. — А когда я вернусь, придумаю, как разрубить этот гордиев узел…»

Как только Федька скрылся из глаз, я подхватила юбку и кинулась на конюшню.

— Кеша! Лошадь мне оседлай, да побыстрее! — бросила я конюху.

Тот непонимающе развел руками:

— Так ведь барин экипаж закладывать сказывал… Зачем же вам ишо лошадь?

— Делай, что велю!

И белая кобыла по кличке Бланка, в переводе с испанского — «белая» или «светлая», тут же оказалась подо мною. Я не раздумывая направила лошадь не к главным воротам, а через деревню, где был еще один выезд из поместья.

Оказавшись на узкой проселочной дороге, ведущей через лес к тракту, я поняла, что спасена. Дав Бланке шенкелей, я во весь опор понеслась к заветной цели, совершенно не чувствуя холода. Сильным порывом ветра накидку сорвало, и она, вспорхнув, словно огромная птица, упала на землю. Незашнурованное платье съехало с плеч, но это было уже не важно. Мне казалось, что я, как и в прошлый раз, перед свадьбой, слышу вопли Федора, призывающего меня вернуться. «Наташа-а-а-а! Нет, только не это! Только не сегодня, не сейчас! Я убью-у-у-у тебя, Наташка…» Его душераздирающий крик вновь и вновь возникал в моей голове сквозь гул бешеной скачки и порывов ветра. Но я ни на секунду не задумалась над тем, чтобы вернуться: была почему-то уверена, что в этот раз убегу от него навсегда!

Подгоняя лошадь, я мчалась что есть духу. Мне казалось, что хлещущий в лицо ветер сотрет из памяти и навсегда вырвет из моей жизни образ Федора, блеск его бешеных глаз, окрашенных красным цветом злобы и гнева.

Глава 218. «Лучшие подруги»

Я неслась вперед всё быстрее и быстрее. Глаза горели, азарт заставлял не думать о последствиях. Наверное, в своем безумии я была похожа на фурию.

Наконец я подъехала к главным городским воротам и только тогда смогла осознать: «Как же я смогу показаться в городе в таком виде?» Обернувшись, я усомнилась в своем сумасбродном решении. Уныло взглянув на дорогу, приведшую меня сюда, я вся съежилась и развернула лошадь в сторону дома…

Я стояла на перепутье, и мне казалось, что я делаю самый важный выбор в своей судьбе. Сначала я повернулась лицом к тому, кому принадлежала пред Богом и людьми, а затем к тому, кого вожделела… Мне хватило двух минут, чтобы понять, как я не хочу возвращаться к Федору! «Ну и пусть меня сочтут за городскую сумасшедшую или примут за падшую женщину, которая только что вырвалась из заведения и с бешеными глазами, простоволосая и расхристанная, несется непонятно куда. Какое дело мне до чужого мнения, когда решается моя судьба?» Я была уверена, что всё самое лучшее ожидает меня впереди, там, за городскими воротами. А в той жизни, что я оставила… в ней больше нет смысла. Я сделала свой выбор! И вновь вспомнила слова Катерины: «Ты должна быть ответственной за свой выбор! И последствия, которые он принесет, станут твоей наградой!» И я въехала в городские ворота за своей наградой!

Бланка шла шагом, но я не чувствовала ни отчаяния, ни страха, ни холода — мне было даже жарко. Я как всегда двигалась вперед в намерении получить свое. Без сожаления оставив всё, что было мною так любимо, я перестала ценить то, к чему стремилась и чего так неистово жаждала ранее.

Я прибавила ходу, пустив лошадь рысью, и в скором времени достигла дверей Настиного салона. Я стучала кулаками так сильно, что, распахнув двери, слуга испуганно уставился на подоспевшую на шум хозяйку.

— Ба-а-а, Наташка, глазам не верю, ты ли это? — Настя оторопело рассматривала меня с ног до головы. — Как странно ты выглядишь… Проходи скорее в мой кабинет да рассказывай, что с тобой приключилось.

Я прошла и отмахнулась от ее вопросов:

— Ах, Настя, оставь… я потом тебе всё расскажу.

Но Настя не унималась:

— Что-то случилось? Он выгнал тебя?!

Она в ужасе прижала ладонь к губам. Я отмахнулась:

— Ну куда он меня выгонит из моего же собственного дома?! Что ты глупости говоришь, — воскликнула я. — Сама убежала.

Настя всплеснула руками и ахнула:

— Так он же прибьет тебя! Дуреха!

— Тебе незачем за меня волноваться, — сказала я раздраженно. — Оставь свои страхи! Лучше с платьем помоги, а то я уже устала: оно всё падает и падает…

Настя развернула меня спиной к себе и даже языком прицокнула:

— Удивительно, как оно совсем не свалилось! Кто тебе так шнуровку затягивал? Или ты со всех ног улепетывала из дома, а платье на ходу надевала? — засмеялась Настя.

— Ты почти угадала, моя прозорливая подружка, но об этом позже. Затяни шнурки!

— Посмотрите-ка на нее, — возмутилась Настя, — по какому праву ты мне приказываешь… как девке дворовой?

— Я пошутила, Настенька.

— Шутки у тебя, Наташка, всегда дурные были. Так и быть, помогу. Но! При одном условии: ты мне всё-всё после этого расскажешь.

— Всенепременно, Настенька, подружка моя дорогая, открою тебе свои секреты… — елейно пропела я, про себя ругая ее последними словами.

Настя расцеловала меня в обе щеки и принялась шнуровать платье:

— Наташа, ты и впрямь моя лучшая подруга. Я тебя больше всех люблю…

Я не верила ни одному слову, но покорно выслушивала ее лесть. Мне было не справиться одной с этим треклятым платьем, а ей непременно хотелось выведать, что же со мной произошло, вот и обменивались мы с ней лживыми любезностями.

— Настенька, готово?

— Конечно, Наташа.

Взглянув друг на друга, мы рассмеялись, прекрасно сознавая, что каждая бессовестно лжет.

— Настя, ты же меня ненавидишь, так зачем в лицо улыбаешься? Какая я тебе подруга? Ты ведь меня с детства терпеть не можешь, всегда завидовала.

— Наташа, ты слишком много о себе возомнила. Чему завидовать-то? Носу твоему вздернутому? Или плечам конопатым?

Такого я не ожидала даже от нее. Как можно было сказать такое о моей мраморной коже?!

— Что-о-о?! — заорала я. — Ты только что мне платье поправляла. Хоть одну веснушку ты там видела? Врушка бессовестная!

Я схватила ее за плечи и с силой толкнула на диван. Плюхнувшись, Настя оторопело завопила, видя, что я надвигаюсь на нее.

— Наташка, ты что, как в пансионе мутузить меня будешь? Ну не надо! Ты же знаешь, что я слабее тебя и не смогу дать достойный отпор.

Но я уже не слышала ее и налетела как фурия. Настя, закрываясь руками, верещала:

— Наташа, у меня ведь прическа… Ой, не надо ее портить!

Я колотила ее, приговаривая:

— Ах ты лживая! Ах ты завистливая! Я всё про тебя знаю! Говори, куда ты его спрятала? Где он? Ты специально его от меня скрываешь, своего самородка?! Он мне каждую ночь снится!

Настя с силой оттолкнула меня и заорала:

— Да ты припадочная, что ли?! О ком речь?

Я опять налетела на нее.

— А-а-а, — верещала она, — да слезь ты с меня, дуреха! Отойди! Какие самородки? Какие сны?! Ничего не понимаю!

— Всё-о-о, всё ты понимаешь! — колошматила я ее. — Ты его от меня спрятала!

— Кого-о-о? Окстись! Да отойди ты! — прокричала она уже со слезами. — Что ты руки свои ко мне тянешь? Убери! Ей Богу, выгоню тебя из заведения!

Я отскочила от дивана и, шумно выдохнув, отбросила прядь волос, упавшую на лицо.

— Ха-ха! Силенок не хватит меня отсюда вытолкать! И у крыс твоих облезлых тоже. Пусть только попробуют ко мне прикоснуться… Всех со свету сживу!

— Не плюй мне в лицо! — крикнула Настя. — Отойди, я сказала! — она еще раз оттолкнула меня. — Чего тебе надо? Что ты сюда приперлась, да еще в подружки ко мне набиваешься! Лживая ты, лживая! В пансионе лживая была, такая же и осталась!

— Замолчи! — топнула я ногой и уже спокойно подошла к ней. — Настя, ну хватит, а то прямо как в детстве… Помнишь, как мы с тобой дрались? Я тебе одну косичку выдернула, и ты потом боялась родителям показаться. И две недели в пансионе безвылазно просидела, думала, что она отрастет, но не тут-то было. Пришлось и вторую в уровень подстричь.

Мы засмеялись, вспоминая детство.

— Будто назад, в прошлое попали. И такая приятная nostalgie…

Настя погрозила мне кулаком, давясь от смеха.

— Ух, Наташка! Как огрею тебя сейчас чем-нибудь потяжелее…

Она подошла к зеркалу, поправляя растрепавшиеся волосы.

— Ты не представляешь, как я с детства хотела тебе в лоб дать! — опасливо глядя на меня, сказала Настя.

Я примирительно улыбнулась и двинулась к ней.

— Ну дай! Раз с детства хочешь. Дай! Может, легче станет, — и, слегка наклонившись, подставила ей лоб. Она уже замахнулась, но я резко отскочила и затараторила:

— Насть, подожди… Я тебе лоб свой обязательно подставлю, не изволь беспокоиться. Только ответь мне, пожалуйста, давно он к тебе приходил?

От резкой смены темы она оторопела и, подлетев, заорала мне в самое ухо:

— Да кто же?! Кто?! Дурная твоя голова! Ты можешь хоть имя его назвать? О ком ты говоришь?

Тут пришла моя очередь возмущаться:

— Да что же ты лукавишь? Я у тебя здесь с кем познакомилась?

— А-а-а, — выдохнула она, и злая усмешка перекосила ее лицо.

Обхватив голову руками, Настя плюхнулась на диван и стала раскачиваться из стороны в сторону, как припадочная. Ничего не понимая, я села с ней рядом и, тронув за плечо, спросила:

— Насть, Настя-а-а! Я что-то не то спросила? С ним что-то нехорошее случилось, а ты сказать боишься?..

Настя, не прекращая держаться за голову руками, повернулась ко мне и зловеще сказала:

— Нехорошее случилось? — зловеще зашипела она, отбросив мою руку. — Да, случилось! Мы с тобой в одном пансионе учились! С тех самых пор ты умудряешься всё время вставать на моем пути. Вот и опять приперлась!

«О! — усмехнулась я. — Да ты и впрямь сама на него глаз положила».

Я вновь тронула ее за плечо.

— Рассказывай-ка мне всё, подруга!

Она схватила меня за руки и резко отбросила их от себя.

— Наташка, не трогай меня больше! Никогда! И отсядь подальше, пожалуйста. Я тебе всё расскажу. Давай как две высокородные барышни…

Я не дала ей договорить и прыснула в кулак:

— Это ты, что ли, высокородная? Ха-ха-ха-ха.

Настя обозлилась.

— О! А можно подумать, ты! И прям по метрике благородно записанная. Тебе не стыдно, а?

Я не стала заострять этот вопрос и примирительно сказала:

— Ну ладно, ладно. Давай не будем снова возвращаться в пансион, мы давно его окончили.

Настя вскочила, тыча в меня пальцем:

— А ты! А ты… так его и не окончила! Тебя даже на балу выпускном не было, вот! Потому что ты дура глупая!

— Так ведь и тебя не было, — расхохоталась я. — А не напомнишь мне, за что тебя выгнали? А-а-а, я, кажется, припоминаю… Классная дама узнала о твоей связи с богатым вельможей — и «за порочащее поведение»…

— Замолчи немедленно, благочестивая ты наша! — зло выкрикнула Настя. — Я требую, чтобы ты сию же секунду ушла отсюда! И чтобы никогда больше твоя нога не переступала порог моего салона! Чтобы ты забыла, кто такая Анастасия Вишневская.

Выпалив эти обидные слова, Настя обессиленно откинулась на диванные подушки и едва сдерживалась, чтобы не разреветься.

— Настя… Ну же? Подружка, говори…

Настя насупилась, сидела, надув губы, и тяжело дышала. Я пыталась подступиться к ней то с одной стороны, то с другой, но она, сложив руки на груди, отворачивалась от меня, не давая посмотреть ей в лицо.

— С детства ты меня, Наташка, обижаешь, в любом споре на лопатки кладешь, — обиженно бормотала она. — Ведешь себя так, будто я всё время тебе что-то должна. Вот что я тебе задолжала? Скажи прямо! Отдам долги, чтобы только ты ушла отсюда.

— Должна, должна, — наклонилась я к ее уху и зашептала: — Ты мне должна про Петю рассказать.

— Вот чумная девка, — отпрянула Настя. — Пошто ты свалилась на мою голову?

Поняв, что я от нее всё равно не отстану, она крикнула в сердцах, указав в сторону салона:

— Да вон он, твой Петя, внутри сидит! Стихи свои читает! А эти дуры рты пораскрывали и с упоением слушают.

От этих слов я чуть не подпрыгнула на месте и напустилась на Настю:

— Ах, так он зде-е-есь?! А ты меня намеренно тут держала? Подлюка! — я подняла руки в устрашающем жесте и склонилась, готовая вцепиться ей в горло. — Ты знала, о ком я спрашиваю, и специально надо мной измывалась?

Настя со злостью выпалила мне в лицо:

— Да на кой ты ему сдалась-то?!

— Это не тебе решать! — отрезала я.

Я, примирительно улыбнувшись, протянула ей руку, помогая встать. Она посмотрела на меня и тоже улыбнулась.

— Наташка, ты совсем не изменилась.

— Насть, ну прости меня. Ну, и за пансионские годы прости, и за то, что обижала тебя, дралась, — я вдруг поняла, что нужно делать, и в этом мне должна была помочь Настя. Я вопросительно взглянула на нее, но она отчего-то в ужасе отшатнулась.

— Чего опять удумала-то? В глаза твои лживые смотрю и ни единому слову не верю. Чего тебе надо? Говори, Ярышева! Признавайся, чего ты опять от меня хочешь?

Я заговорщически прошептала ей на ушко:

— Настя… ты проведи меня в зал так, чтобы он не видел. Посади на самое дальнее место и останься рядом, посмотри, что дальше происходить будет.

Настя, глубоко вздохнув, подошла к зеркалу, поправила платье и уже спокойно ответила:

— Ну пойдем, сумасбродка, пойдем. Видно и в этот раз ты мне дорогу перейдешь…

Я взяла ее руку и шепнула:

— Насть, а я всё равно тебя люблю. Ты — моя подруга. И мы через многое вместе прошли.

— Ох, Наташа, — недоверчиво посмотрела на меня Вишневская, — как же я хочу, чтобы все эти походы навсегда стерлись из моей памяти.

Я ей подмигнула. Понимание того, что я сейчас увижу его, будоражило мое сознание, и мне больше не хотелось ни спорить, ни ссориться с Настей.

Глава 219. Награда…

Думая каждая о своем, мы шагнули в дымный полумрак салона. На маленькой импровизированной сцене за столиком сидел Петр и внимательно изучал разложенные перед ним листки. Присутствующие в зале дамы с замиранием сердца смотрели на него в ожидании новых творений. Это позволило мне пройти в зал незамеченной, и мы с Настей сели в дальнем углу. Юный поэт зажег свечу, и она осветила его лицо.

Первое, на что я обратила внимание: он был гладко выбрит. «Наконец-то ты избавился от этой смешной растительности». Я также отметила, что он возмужал, приобрел некую статность, и лицо его выглядело гораздо старше.

Петр покопался в разложенных листах, встал, поклонился и, выждав паузу, принялся читать совершенно занудное, не отмеченное печатью гениальности стихотворение. Он что-то плел о полях со взошедшей на них пшеницей… Такую ужасную муть, что я даже на время забыла, что передо мной стоит тот, ради которого я на свой страх и риск убежала из дома. Я поднялась с места и, протянув к нему руку, спросила:

— Помилуйте, автор! Сколько же можно мучить высокородных барышень этакой чушью?

Петр, услышав мой голос, замер и не отрываясь смотрел на меня, а я, как завороженная, — на него.

Петр сошел со сцены и начал медленно обходить столики, а я так и осталась стоять, точно приросла к месту. На нас устремились взоры всех присутствующих, они с интересом ждали, что произойдет дальше. Не дойдя буквально двух метров, он вдруг замер, словно прежде никогда меня не видел.

— Уж не оптический ли это обман? Вас ли я лицезрею, несравненная… — Он осекся, не произнеся моего имени.

Я не смогла вымолвить ни слова. Сев на свое место, попыталась вжаться в кресло так, словно меня тут не было. Повисла многозначительная пауза. Настя, не выдержав, дернула меня за рукав и зашептала:

— Ну чего ты голову-то спрятала как страус? Да и он столбом застыл. Ишь, спектаклю тут устроили. Все эти дуры пялятся на вас, в слух превратившись. Коли пришла, так иди, нечего теперь за меня прятаться.

— Настя, отстань, — бросила я в ответ.

Она резко встала и, обреченно махнув в нашу сторону, вышла из залы.

Я наконец пришла в себя и, подбежав к Петру, схватила его за руку.

— Пойдем отсюда!

Петр, ни слова не говоря, покорно двинулся за мной. Уже у двери, обернувшись, я оглядела присутствующих. Барышни, открыв рот, во все глаза смотрели нам вслед. Не дав им опомниться, я громко крикнула:

— Ну, чего расселись?! Спектакля окончена, можете расходиться! — дернула Петра за руку и плотно затворила дверь. Я уже знала, где кабинет Насти, и потащила его туда.

Настя сидела на диване и, увидев нас, округлила глаза.

— Настя, ты позволишь? Нам необходимо поговорить…

Она в сердцах вскочила и гаркнула:

— Да разбирайтесь вы тут как хотите! Паразиты, всю душу вымотали!

После этого ее восклицания я поняла, что Петр тоже донимал Настю расспросами обо мне. В ее голосе была и обида, и ревность… Она стремительно вышла, громко хлопнув дверью.

Оставшись вдвоем, мы какое-то время молча смотрели друг на друга, не смея подойти ближе. Наконец я решилась и сделала первый шаг в его сторону.

— Я не напугала тебя? — робко спросила я.

— Нет, — просто ответил Петр. — Скажем так, я несколько удивлен…

Я пристально рассматривала каждую черточку его лица. От него веяло спокойствием. И пусть он ничего не говорил мне, я чувствовала, что в его сердце расцветают такие же сказочные сады, как и в моем…

Прервав мои раздумья, Петр нежно провел рукой по моим волосам.

— Ты такая же взбалмошная, как и прежде, — улыбнулся он.

— Это плохо?

— В этом вся ты, — снова улыбнулся он. — Расскажи мне, что привело тебя сюда вновь? Ты хотела навестить свою подругу?

— Я к тебе пришла, тебя увидеть стремилась. Ты моя награда, — вырвалось у меня.

Он никак не ожидал услышать подобный ответ и искренне удивился:

— Я твоя — что?

— Ты моя награда.

— За что?

Я вздохнула, не зная, как ему это объяснить.

— За беды мои, прошлые и будущие…

— Беды? Награда? Наташа, я ничего не понимаю.

Он держался немного отстраненно, я бы даже сказала, был холоден. Не выдержав, я сама бросилась к нему на шею, покрыла поцелуями его лицо. Я даже встала на цыпочки, пытаясь дотянуться до него с высоты своего небольшого роста. Он робко отвечал мне, но совсем не по-мужски. Мы словно поменялись ролями… Мне так хотелось, чтобы он страстно заключил меня в объятия, а он вел себя как нецелованная красна девица. Я страстно желала его, и меня обижала его отстраненность.

С трудом оторвавшись от него, я спросила:

— Я тебе совсем-совсем не нравлюсь? Не нужна больше? Так ты скажи… я уйду, и ты больше никогда меня не увидишь. Но только не оскорбляй меня, не обижай своей холодностью.

— Разве тебе недостаточно замужества? Разве этот твой поступок не блажь взбалмошной женщины, желающей получить «награду»?

— Ах, это… Ты совсем неправильно меня понял.

— А как тебя понять, Наташа?

— Мое замужество потерпело fiasco. Я вышла за монстра, у меня в доме происходят невероятные, странные, жуткие вещи, — со вздохом выпалила я. — Он населен людьми, от которых на улице я бежала бы прочь без оглядки. Но мне приходится жить с ними бок о бок, и улыбаться им каждое утро, и желать доброго дня. Моя жизнь настолько трудна…

— Трудна… Но разве ты не сама выбрала эту жизнь для себя? Не ты ли дважды меня оттолкнула?

В его глазах я увидела колючие льдинки. Смысл прозвучавших слов был частично скрыт от меня: я не понимала, почему «дважды». Меня задели за живое и его тон, и взгляд, и ответ… Не такого я ожидала.

— Ну что ж, коли я решилась прийти сюда, не испугаюсь и ответить тебе честно и открыто. А потом уйду! Да, ты прав, я сама выбрала свою жизнь. Видно, я была глупа и молода и не предполагала, во что это выльется… Все вокруг твердили, что мое замужество к добру не приведет, но я упрямо не хотела никого слушать, считала, что моя любовь может творить чудеса… Увы и ах, — этого не произошло. Мое эфемерное счастье, которое я сама себе нарисовала, разбилось вдребезги, и его острые осколки больно ранят мою плоть и душу. Папа безнадежно болен, я теряю его… У меня есть маленькая дочка, которую я очень люблю, но и она не может заполнить пустоту, образовавшуюся вокруг меня. Мне не хватает любви и тепла… — и я тихо добавила: — Мне не хватает тебя… Теперь я всё сказала и могу уйти, потому как навязываться тебе не намерена.

Я решительно направилась к двери, но Петр, схватив за руку, резко притянул меня к себе и впился поцелуем мне в губы. Он сжимал меня в объятиях так сильно и так страстно, что я сразу поняла — я очень ему нужна! Он готов взять меня со всеми моими проблемами, маленькой дочкой и умирающим отцом. Он даже готов вступить в схватку с монстром-мужем и совершенно ничего не боится — так мне в тот момент казалось. И в то же время он целовал меня так, как будто это последний поцелуй, и эта встреча тоже последняя! Он словно хотел запомнить всё-всё: мой запах, вкус губ, цвет и блеск моих глаз… Он ни на секунду не закрыл глаза, он неотрывно смотрел на меня, страстно целуя, и это было странно.

Наконец он крепко прижал меня к груди, сдерживая мой трепет: я дрожала всем телом, как осенний лист на ветру. Я подняла к нему лицо и спросила:

— А почему ты не закрываешь глаза?

Его голос был взволнованным, он смотрел на меня очень нежно, и вместо льдинок в его глазах блестели слёзы.

— Я боюсь, что, как только я их закрою, ты исчезнешь. И не будет больше передо мной твоего лица… Я очень боюсь снова потерять тебя.

— Как же мне хорошо с тобой, на душе так тихо и спокойно. Нет этой сумасшедшей страсти, но сколько добра и тепла, — и я снова упала в его объятия. Нежно прильнув, я отогревалась душой в его руках, гладила его, трепала его шелковистые волосы. А он улыбался и ласково журил меня:

— Ты тискаешь меня, точно я пушистый щеночек. Поднимайся и немедленно едем отсюда. Ты еще не свободна пока, и незачем придавать огласке наши отношения. Я думаю, ты и так наделала шуму своим появлением. Завтра только ленивый не будет судачить о твоей выходке в салоне. Вот тебе моя рука — бежим отсюда. — Он картинно поклонился, — мой экипаж к вашим услугам, милая барышня.

Взявшись за руки, мы поспешили к выходу. Настя стояла в окружении гостей, замерших с раскрытыми ртами, и провожала нас долгим испепеляющим взглядом. Но нам, счастливым, не было до нее дела. Мы убежали, даже не попрощавшись.

Глава 220. Кто скрывался под именем Петр…

Петр отдал кучеру приказание привязать мою кобылу к карете, помог мне сесть и крикнул:

— Трогай!

— Куда прикажете, ваша светлость?

— Домой! — отчеканил Петр.

Поймав мой удивленный взгляд, Петр лишь улыбнулся и, прижав палец к моим губам, произнес:

— Всё после, Наташенька, все расспросы потом.

Крепко прижимаясь к нему, я шептала:

— Мне холодно. Я так спешила к тебе, что на скаку ветер сорвал мою накидку.

Петр нежно гладил меня и, крепко обнимая, шептал:

— Я согрею тебя, милая. Всё у нас с тобой теперь будет хорошо.

Мы мчались по набережной реки Мойки.

— Петь, а куда мы едем?

— Скоро сама увидишь, — загадочно улыбнулся он. — Ты ведь готова отправиться со мной куда угодно?

— Честное слово, готова. С тобой я ничего не боюсь. Я через такое прошла, что мне уже ничего не страшно.

— Не думай о плохом, всё позади! Думай лишь обо мне, смотри в мои глаза и чувствуй мою любовь. Я хочу, чтобы ты избавилась ото всего, что давит на сердце. Я твое спасение! Я твой покой! Держи меня за руку и ничего не бойся!

На душе стало так мирно, что я забылась недолгим сном и проснулась только, когда экипаж остановился. Петр позвал меня:

— Наташенька, милая, мы приехали.

Я огляделась. Там, где Почтамтская улица примыкала к Исаакиевской площади, на которой строился Исаакиевский собор, я увидела огромный трехэтажный особняк. Он показался мне знакомым…

— Наталья Дмитриевна, прежде чем мы переступим порог этого дома, я хотел бы спросить тебя… — Петр волновался и немного медлил. — Нет, не так… никакая ты не Дмитриевна, я всё про тебя знаю! Наталья Григорьевна, вы любите меня?

— Да, — тихо ответила я.

Глаза Петра засветились, и он страстно прижал мои руки к своей груди.

— Ты совсем замерзла, моя барышня, моя графинюшка, пальцы твои холодны, — он целовал меня, и голос его срывался: казалось, он сейчас разрыдается.

Подняв меня на руки, он с легкостью, словно я была невесомой, побежал к дому. Стуча ногой в дверь, Петр неотрывно смотрел на меня, еще до конца не веря свалившемуся на него счастью.

Дворецкий отпрянул, пропуская хозяина, ворвавшегося в дом.

— Я сейчас, — сказал он, опуская меня на пол, и закричал, подбежав к лестнице, ведущей на второй этаж:

— Ма-ма-а-а, ма-ма-а-а! Мама, ну где же вы? Почему вас никогда нет, когда ваш сын счастлив? Ма-а-ама-а!

Я немного испугалась: «Какая мама? Куда он меня привез?» Оглядевшись, я даже при тусклом свете нескольких канделябров поняла, что дом, где я очутилась, богато и благородно убран. Дворецкий зажег еще свечей, и я увидела огромный парадный вестибюль с высоким сводчатым потолком и длинным рядом колонн. Центром этой парадной была богато украшенная трехмаршевая лестница, а на стенах висели картины кисти великих художников.

— Петя, да кто же ты такой?

— Я? Любовь твоя! — крикнул он мне в лицо и, снова подхватив на руки, закружил меня по комнате. Он был словно пьяный и восторженно приговаривал:

— Ну почему? Почему никто не становится свидетелем моего счастья? Почему я должен радоваться один?

Тут я заметила на лестнице женщину.

— Сынок, ты ли это? Ты звал меня? Что случилось?

Обрадованный, Петр закричал:

— Ма-а-ама, кто же еще, как не твой сын, мог явиться в столь поздний час?

С лестницы спустилась полная дама в длинном стеганом шелковом халате, на ее голове красовался кружевной чепец. Мелкие кудряшки светлых, чуть седоватых волос затейливо спадали на лоб. Приглядевшись, я поняла, что ей около сорока. Пышногрудую и румяную, ее можно было сравнить со свежей булкой, которую только что вытащили из печи. Она источала вкусный аромат ванили: так пахнет свежая сдоба.

Женщина подошла ближе и спросила, в упор глядя на меня:

— Александр, что это за прекрасная особа рядом с тобой?

Я непонимающе посмотрела на Петра, а он лишь загадочно улыбнулся. Матушка его вывела меня из состояния задумчивости, продолжая ласково расспрашивать:

— Барышня, не будут ли беспокоиться ваши родители? И не откажите, пожалуйста, рассказать о них.

Я на секунду смутилась, но Петя (или всё-таки Александр?) воскликнул:

— Мама, ну что ты нападаешь? Разве не видишь, Наталья еще с дороги не отдохнула, не поняла, в каком месте оказалась. Полно к ней с расспросами приставать.

— Саша, да как же мне не приставать к ней с расспросами? Ты в середине ночи приводишь в дом молодую особу, кричишь о каком-то счастье, зовешь меня. Я по меньшей мере заинтригована.

«Саша, — отозвалось у меня в голове. — Я знала его как Петра Мурзинского, поэта… Но этот богато убранный дом… Саша… кто он, не понимаю…»

— Мама! — лицо Петра покраснело. — Ты что думаешь, Наташа из «этих»?

— Да нет же, Сашенька, упаси, Господи. Я и представить бы не смогла, что мой сын падет так низко, что приведет в родительский дом… — Она запнулась. — Нет! Просто мне непонятна цель вашего, барышня, приезда сюда в столь поздний час. Разрешите, пожалуйста, связаться с вашими родителями. Или, быть может, предоставить вам экипаж?

Я боялась даже рот раскрыть, опасаясь, что его мать узнает, кто я такая, мой обман вскроется, как и совершенная глупость приезда в их дом. Она ласково, но с некоторой строгостью смотрела на меня.

— Ну что же вы молчите, барышня? Саша, или она нездорова? Где ты ее взял? — обратилась она к сыну с некоторой тревогой, переводя взгляд с меня на него.

— Матушка, — вкрадчиво начал сын, — помнишь, я рассказывал тебе про нее…

— А-а-а… Это призрачная девушка, убежавшая от тебя по набережной? Так это вы?

У меня хватило духу кивнуть, и я низко опустила голову.

— Наталья вас зовут? — в ее голосе зазвучало сомнение. — Разрешите поинтересоваться вашей фамилией?

Я замотала головой, и мать опять обратилась к сыну. Ее голос не предвещал ничего хорошего:

— Саша, может, лекаря позвать? Я, право, не понимаю, что происходит! — Она резко сменила тон: — Александр, потрудитесь объясниться! Иначе я батюшку с постели подниму, уж ему-то вы точно всё расскажете.

Петр взял мать за руку и, опасливо озираясь, перешел на шепот:

— Нет-нет! Матушка, я прошу вас повременить с этим до утра! Не стоит отца сейчас беспокоить, ей Богу, он не поймет! Ему лучше утром… с Натальей Дмитриевной познакомиться.

Мать сделала резкий шаг в сторону сына и с ужасом переспросила:

— Как ты сказал, Наталья Дмитриевна? А я-то думаю, откуда мне лицо этой барышни знакомо… — Глубоко вздохнув и сдвинув брови, она тихо, но грозно спросила сына: — Саша… — и вдруг ее голос сорвался на крик. — Ты что, с ума сошел?! Совсем у тебя от стишков в голове помутилось?! Или ты опять пить начал?! Ну-ка, подойди ближе и дыхни!

— Ма-а-ама! — отчаянно взмолился он, — ну что вы, в самом деле?

Мать, думая, что раскроет сыну глаза, гневно наступала на него:

— А знаешь ли ты, кто она такая?!

— Нет, — слукавил он и улыбнулся, глядя ей прямо в глаза.

Его матушку переполняли настолько противоречивые чувства, что она больше не смогла вымолвить ни слова. Только выдохнула, развернулась и грозно приказала:

— Поздно уже, вас сейчас проводят в гостевую спальню, Наталья Дмитриевна. Завтра продолжим нашу беседу. А вы, Александр, ступайте прямиком в мои покои, я хочу нынче же говорить с вами!

Петр шутовски ей поклонился:

— Сию секунду! Слушаюсь, дорогая матушка! Только покажу Наташе ее комнаты.

— Без тебя разберутся! — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Сейчас служанки ее проводят! Да пода-а-альше, подальше от тебя! В другое крыло! Несколько девок между вами поставлю, чтобы следили, что происходит! Чтобы никакого прелюбодеяния в моем доме! Экое позорище! Не думала я, сын, что ты способен создать столь щекотливую ситуацию…

От волнения грудь ее вздымалась, что выдавало сильнейшее нервное потрясение. «Господи, — пронеслось в моей голове, — я где-то уже слышала этот голос с праведными нотками гнева. Ну почему я такая дура-а-а?» — думала я, ковыряя ковер носком туфли. И от жалости к самой себе у меня одна за другой начали капать слёзы, пока я навзрыд не разревелась. Петр с тревогой подбежал ко мне:

— Наташенька, милая, не плачь, я ей сейчас всё объясню. Матушка добрая, она поймет.

— Александр! — снова зазвучал стальной голос его матери. — Отойди-и-и от нее! Ничего страшного, поплачет и успокоится! Это нормально для юных барышень с неустойчивой психикой! Особенно для ва-а-ас, Наталья Дмитриевна, не пра-а-авда ли?

Я ничего не отвечала, только утирала глаза платочком. Его мама, вознамерившаяся было выйти, вернулась, смягчившись, подошла ко мне и ласковым голосом заворковала:

— Ну-ну, Наташенька, не плачь, не нужно!

Она заботливо вытирала мои слёзы, успокаивая… Сдобные булочки не могут быть черствыми, они всегда мягкие и так вкусно пахнут! Она чуть прижала меня и позволила себя обнять. Я сделала это, с удовольствием вдыхая ее вкусный запах и греясь в ее мягких объятиях. А она гладила меня по спине и приговаривала:

— Ну всё, всё, девочка! Утри глазки и ложись спать. А завтра ты мне всё-всё расскажешь: как ты оказалась рядом с этим стервецом, как он заманил тебя, и почему ты сейчас не дома. Пойдем, милая, я покажу тебе комнату.

Мы медленно шли рядом, обнявшись, и она тихо рассказывала:

— Я давно тебя знаю, почитай, с самого рождения. Я присутствовала на твоих крестинах там, в доме у графа. Он тогда не был титулованной особой, но с мужем моим знакомство имел. Маму твою я тоже видела… Знаю, как ты попала в дом Дмитрия Валерьяновича… Я всё про тебя знаю.

Она вела меня анфиладой комнат второго этажа. Увидев, что Петр идет за нами, матушка бросила на него уничтожающий взгляд через плечо, от которого он застыл как вкопанный, не смея ослушаться. Она проводила меня, помогла раздеться, уложила в кровать, накрыла одеялом. А я смотрела на нее мокрыми от слез глазами как маленький затравленный зверек.

— Полно, Наташа, я не сделаю тебе ничего плохого, не стоит меня бояться. Сомкни свои глазки, а завтра расскажешь мне всё, что с тобой приключилось, и объяснишь, почему в столь поздний час оказалась не дома.

Она сидела рядом на кровати и тихонько поглаживала меня поверх одеяла.

— Успокойся, всё будет хорошо! Зла тебе в этом доме никто не желает, и твоя тайна останется при тебе.

Я закивала, немного успокоившись.

— Ну вот и умница, вот и хорошо!

Она хотела выйти, но я остановила ее у порога:

— Назовите, пожалуйста, ваше имя.

— Нарышкины мы. Я Марина Осиповна, — сказала она и вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Глава 221. Нарышкины

«Боже мой! — подумала я. — Как же я могла так вляпаться? Как могла ступить своей ногой туда, куда ни в коем случае не должна была?.. Ведь эта фамилия гремит по всему Петербургу… Ах, Марина Осиповна Нарышкина, в девичестве Закревская — фрейлина царицы, жена царедворца, обер-шталмейстера Льва Александровича Нарышкина… двоюродного племянника царя Петра I. И он вовсе не Петя, а… их первенец, Александр Львович Нарышкин!»

…Я узнала их фамилию, но еще не догадывалась о своей личной связи с этой семьей…

«Александр… Нет, нет! Он останется для меня Петром. Он сам так представился! Боже мой! — думала я. — Что же я теперь со всем этим буду делать? А, знаю: буду спать!»

Я закрыла глаза, пытаясь поскорее уснуть, но бешено скачущие мысли не позволили. Я села в кровати и принялась вглядываться в темноту, желая рассмотреть комнату, в которой оказалась. Но окна были плотно зашторены, чтобы внутрь не проникал ни единый лучик света.

Тут я услышала тихие шаги и затаилась, ожидая, что будет дальше. Дверь отворилась, и сквозь щель в падающем из коридора свете я увидела головку прелестной девочки лет десяти, которая заглянула ко мне и спросила тоненьким голосочком:

— Кто здесь?

Я так же ответила:

— Я.

Она просунулась поглубже и спросила:

— А кто это «я»? И почему ты тут лежишь? Моя комната рядом, и я услышала, как маменька с кем-то здесь разговаривает…

— Так получилось. Подойди поближе, и мы познакомимся.

Девочка проскользнула в комнату, забралась на кровать и уселась у меня в ногах. Какая же она была хорошенькая! Тонкая полоска света, падавшего в приоткрытую дверь, позволяла мне разглядеть ее. Она тоже с интересом и удовольствием рассматривала меня.

— А чего так темно? Давай зажжем свечи?

— Давай, — согласилась я.

Она тут же спрыгнула и, как маленькая хозяйка, быстро разобралась, что и где находится. Два роскошных бронзовых канделябра наконец-то озарили светом место, где я оказалась. Я отметила, как прекрасна эта комната в розовых тонах. Даже небольшой прикроватный коврик из шкуры молодой овечки был какого-то безумно-розового оттенка. Несомненно, будуар предназначался для юной барышни (тогда я не вспомнила, что у Петра-Александра пять сестер).

Девочка закрыла дверь. У этого белокурого ангелочка были огромные небесно-синие глаза, точь-в-точь как у моего Петеньки. «Нет, — упрямо подумала я, — всё равно буду звать его Петром!»

Она неотрывно смотрела на меня, и я спросила:

— Как тебя зовут, красивая девочка?

— А тебя? — ответила она.

— Ты разве не знаешь, что нехорошо отвечать вопросом на вопрос? Благовоспитанные барышни так не делают!

Девочка заносчиво произнесла:

— А ты благовоспитанная барышня?

Я тут же резко выпрямилась.

— У тебя есть какие-то сомнения на этот счет, маленькая грубиянка?

— Не называй меня так!

— Ну а как же к тебе обращаться, если ты до сих пор не назвала мне своего имени?

— А может, я не хочу!

— Ну, тогда и я буду хранить тайну!

Мне нравилось поддразнивать ее, уж очень забавной она была.

— Ну и не надо! Я без тебя узнаю — у братца своего.

— Ага, значит, ты всё-таки его сестра? — тихонько засмеялась я. — Какая же ты затейница, совсем как я в детстве.

— Хм, — протянула она, — вовсе мы с тобой не похожи, совершенно разные. Ты вон какая темная, а я светленькая.

— Сколько тебе лет?

— Одиннадцать, — ответила она.

— Здорово, — сказала я. — Ну пожалуйста, назовись!

— Нет, сначала ты! — она продолжала играть и даже начала тихонечко пощипывать меня через одеяло. Я ответила на ее заигрывания, и мы тут же затеяли в кровати такую потасовку, что буквально пыль столбом поднялась. Мы мутузили друг друга подушками, и взвизгивали, и хохотали до тех пор, пока двери не распахнулись и в комнату не вошла Марина Осиповна. Она гневно окликнула дочь, и я наконец-то услышала ее имя.

— Машенька! Что ты здесь делаешь? Где тебе следует находиться в столь поздний час?

— Кто это, мама?

— Какая тебе разница? Это совершенно не важно! — строго сказала мать. — Я жду!

Машенька нехотя слезла с кровати, задорно посмотрев на меня, перед тем как покорно удалиться, и я отчего-то знала, что увижу ее еще.

Я снова осталась одна. Дверь плотно затворили, и я услышала, как в замке повернулся ключ. Теперь, взаперти, мне нечего было надеяться, что Петр улучит момент, явится и прояснит ситуацию. Оставалось только как можно скорее заснуть.

Утром я почувствовала, что кто-то сидит рядом и смотрит на меня, и сразу догадалась, кто. Мне было приятно чувствовать его дыхание, и поэтому я не спешила открывать глаза, чтобы не разрушать иллюзию. Кто знает, как пойдет разговор с его родителями…

Я не хотела показывать, что уже проснулась, и оттягивала этот момент как могла. Он нежно поцеловал меня в кончик носа:

— Наташа, милая, я знаю, что ты уже не спишь. Открывай глазки, мое сокровище! Мы опаздываем на завтрак, стол давно накрыт, и тебя ждут мои родители.

После этих слов меня начала поколачивать мелкая дрожь.

— Петь, а почему ты сразу не сказал, какую носишь фамилию?

— А какое это имеет значение? Наташа, ты — Орлова, я — Нарышкин, мы с тобой созданы друг для друга.

— Да?! — с удивлением воскликнула я. — Но ты… — я хотела сказать, что я незаконнорожденная и граф до сих пор не признал меня официально.

— Да знаю! Я всё знаю, ничего не нужно объяснять!

— А ты и вправду Александр?

— Да, — усмехнулся он.

— Тогда к чему вся эта комедия с другим именем и фамилией? Как тебя там?..

— Петр Мурзинский… Не правда ли, забавно?

— Да уж… забавнее некуда… Зачем?

— Я пишу стихи, иногда пародии, эпиграммы. В кругах сочинителей принято брать псевдонимы, ну… чтобы твоя истинная фамилия не сбивала тех, кто будет оценивать твое творчество.

— Поня-я-ятно, — протянула я.

— И потом, я не хотел, чтобы в салоне у этой твоей Насти знали, из какого я дома.

— А-лек-сандр, — задумчиво произнесла я. — Нет, нет! А можно я так и буду звать тебя Петром? Петя — как-то роднее…

— Наташа, — улыбнулся он, — зови как хочешь! Лишь бы ты произносила мое имя, а я его слышал!

— Хорошо, Петя.

Я повторила про себя: «Лишь бы ты произносила мое имя».

— Ну да ладно, Наташа. Ты только посмотри, что я для тебя приготовил! Мне стоило немалых трудов разыскать всё это! Полгорода с утра на ноги поднял.

— Да?

Я тихонечко встала с кровати, подошла к нему и спросила:

— Ну и где же подарок?

— Вот ты какая нетерпеливая, — ласково улыбнулся он. — Смотри — вот он!

На нескольких пуфах были разложены удивительные вещи. Зажав рот руками, чтобы не завизжать от восторга, я подошла ближе. Первым в глаза бросилось изумительное платье глубокого вишневого цвета, как будто специально созданное для меня.

— Петя, как ты догадался?.. Мне очень нравится этот цвет! Как ты узнал?

— А я ничего не узнавал, это просто мой любимый цвет. Я послал в магазин мадам де Беволье, и оттуда привезли несколько платьев на выбор. Я решил подарить тебе это.

К платью были приложены великолепные украшения, которые подчеркивали глубокий цвет ткани: рубиновый браслет и колье. Его венчал, я бы сказала, неприлично крупный камень, напоминающий огромную каплю крови. Как же он был прекрасен!

— Петя, — с восторгом воскликнула я. — Это самый восхитительный рубин, который я когда-либо видела!

— Я счастлив, Наташа, что тебе понравилось! Позволь, я надену его на твою прекрасную шейку. Только я теперь буду дарить тебе украшения и помогать надевать их!

Мы подошли к зеркалу, я подняла волосы, и Петр с трепетом надел мне на шею колье. Я была в восхищении. А он сощурил глаза и шутливо сказал:

— Сударыня, я не могу смотреть на это: ваша красота слепит. У-у-у, надо оставить что-то одно, Наташа: либо тебя без камня, либо камень без тебя.

— Нет-нет, — поддержала я его шутку и замахала рукой, — мы созданы друг для друга и всегда будем вместе. Я даже… «Домой в нём поеду, — хотела сказать я. — Но есть ли у меня теперь дом?..»

— Наташа, — поторопил Петр, видя мою внезапную задумчивость, — не мешкай, моя хорошая, родители ждут, и без тебя никто не начинает трапезничать.

Он помог мне с платьем, и оно село точно по фигуре. Когда туалет был окончен, мы вместе вышли в коридор.

Дом был огромный. Проходя по парадной анфиладе, я не знала, в какую сторону смотреть: роскошь была везде, но я отметила, что она не выглядела кричащей, во всей обстановке угадывались элегантность и тонкий вкус. Спустившись, мы оказались в большой светлой столовой, где был накрыт длинный стол. Она напомнила мне бальную залу в пансионе. Огромные окна в пол пропускали туда столько света, что комната казалась воздушной. Этому способствовали белые стены, высокий сводчатый потолок, обилие пилястров и лепнины.

Я робко ступила на порог и тихо поздоровалась. Во главе стола сидел крупный мужчина, не уступающий статью жене. Как только я появилась на пороге, он оторвался от разговора с ней и, приветливо посмотрев на меня, воскликнул:

— А-а-а, вот и они! Ну наконец-то. Заждались мы вас. Проходите, Наталья Григорьевна, милости просим, окажите нам честь своим присутствием. Что же вы робеете? Ближе, ближе!

Его шутливый тон развеял мое беспокойство, и я смело двинулась вперед. Мы расселись. Я украдкой вглядывалась в лицо главы семейства: он казался мне знакомым. «Где я могла его видеть?.. Я определенно помню его черты. Этот крупный нос, испещренный небольшими оспинками, этот взгляд… Он и тогда смотрел на меня доброжелательно, пытаясь то ли поддержать, то ли еще что… А может, мне показалось?»

— Наталья Григорьевна, — вновь заговорил Лев Александрович, — как давно мы с вами не виделись! Какой красавицей вы стали… примите мое восхищение! Оба ваших отца могут гордиться вами.

«Странно, — подумала я, — они знают всю мою историю… Почему же я их не знаю?..»

— Осмелюсь спросить, ваша светлость, могла ли я где-то видеть вас раньше?

Он радостно хлопнул себя по коленям.

— О-о-о, Наташенька, милая, зачем же ты обижаешь меня своими сомнениями! Конечно, могла! Или не помнишь, как мы здесь, в этом самом доме, тебя сватали?

В моей голове воцарился хаос… И я вспомнила, как сидела за таким же большим столом… «Боже, неужели это было здесь?! Да, я помню, меня хотели выдать замуж, когда я была совсем юной, и потом… Ах!.. Я от них убежала!»

На мгновение я застыла и, робко подняв глаза, спросила:

— Так это были вы?!

— Да! Это был я! — довольно произнес он.

Я в растерянности повернулась к Пете, который сидел рядом.

— А прыщавый лягушонок… — это ты?..

Петр опешил от такого сравнения, вздрогнул и громко возмутился:

— Ну уж прямо-таки прыщавый лягушонок?!

— А-а-а! — шумно вобрала я в себя воздух и закрыла рот рукой.

Я растерянно смотрела то на Петю, то на его родителей, потом опустила на стол руку и, медленно шевеля губами от охватившего меня ужаса, произнесла:

— Так это что же? Это что?! Я сама, что ли?! — вскочила я с места.

— Что сама? Мы не понимаем. Ты присядь, присядь.

— Да… да… — сказала я тихо и медленно села.

Я была так растеряна, что не могла поверить и уложить всё в своей голове. Ну как же такое может со мной происходить?!

— Петь, это всё ты виноват! — наконец-то отвлеклась я от своих мыслей.

— Чем же это, позволь узнать?

Все взгляды были устремлены на меня. Услышав «Петь», отец раскрыл было рот, но мать ласково погладила его по плечу и заставила промолчать. Видимо, матушке Петр доверял больше своих тайн. Я воскликнула:

— Ну почему? Почему ты был тогда такой прыщавый и ужасный, что мне захотелось бежать от тебя на край света?!

— Не знаю, Наташа, — Петр пожал плечами. — По-моему, у страха глаза велики. — Он недовольно забубнил: — И не было у меня никаких прыщей! Если бы ты подольше посидела и рассмотрела меня, тебе всё стало бы понятнее!

Я чуть не плакала от обиды:

— Ну почему же ты меня не остановил? Или сам не хотел этой свадьбы?

Он пожал плечами.

— Я? Если честно, уже не помню. Это родители планировали нас поженить. Наташа, я был совсем молод, я ведь младше тебя. — Он на минуту задумался, словно вспоминая. — Но, кстати, хочу сказать: тогда я был даже рад, что ты убежала. Ты мне тоже не понравилась. Мне показалось, что ты капризная, надутая, какая-то странная и не очень красивая девчонка. Поэтому, когда ты вскочила, я даже обрадовался.

— Ах та-а-ак! — вскинула я голову.

— Да-а, так! И я не боюсь тебе в этом признаться.

Мы замолчали, погрузившись каждый в свою тарелку и в собственные мысли. «Вот так забавно и в то же время грустно вышло. Что же это получается? Я со всех ног убежала от собственного счастья?.. Зачем?» Погрузившись в свои мысли, я не глядя положила кусок чего-то в рот. «Хм, какая вкусная штука! Что это такое?» — и я взглянула на тарелку, чтобы узнать, что я такое ем, но так и не поняла, а вкус мне очень понравился. «Какой-то замысловатый рулет, только с чем, не пойму». И я решила, что хватит думать — лучше получать удовольствие от вкусной еды.

К концу трапезы в залу вошел дворецкий, три раза стукнул тяжелой палкой об пол и оповестил всех сидящих за столом:

— Его светлость князь Орлов пожаловали!

Отец вошел, когда его имя еще звучало в комнате. Хозяин устремился навстречу из-за стола. Лев Александрович распахнул руки и протянул:

— Григорий Григорьевич, наконец-то! Заждались! Когда еще за вами посылали… Только сейчас смогли выбраться? Пойдем, друг старый, присаживайся! Как жизнь молодая с женой молодой? — не давая гостю опомниться, сыпал он вопросами.

Папенька был в совершенно растрепанных чувствах и даже не отреагировал на каламбур, который прозвучал из уст отца Петра. Он пожал Нарышкину руку и, широкими, размашистыми шагами подойдя к его жене, поцеловал ее в обе щеки.

— Присаживайся, Григорий Григорьевич!

Граф, явно чем-то раздраженный и встревоженный, сел напротив меня и сказал тоном, не предвещающим ничего хорошего:

— Ну, здравствуй, дочка! Что, с Сашей свиделись? Ну и как? Познакомились?

Я опустила глаза, не зная, что ответить.

— Наталья! Собирайся, мы едем домой! — сказал он тоном, не терпящим возражений.

Петр встал и хотел возразить, но граф жестом приказал ему сесть. Петр посмотрел на отца, тот повелительно кивнул, и сын подчинился.

Граф вздохнул:

— Присядьте-присядьте, юноша. Вы не понимаете, во что хотите вляпаться! Как хорошо, что Бог уберег вас от той необдуманной женитьбы! Посидите, юноша, посидите.

— Наталья Григорьевна, — обратился он ко мне строго. Я робко подняла на него глаза, продолжая молчать. — Вы закончили трапезу?

Я кивнула.

— Прошу вас подняться в комнату, где вы провели эту ночь, и собрать свои вещи. –Граф пристально посмотрел на меня. — Какое прекрасное ожерелье у вас на шее!

Я схватилась руками за рубин и попыталась спрятать его в ладонях.

— Уж не твой ли подарок, Сашка?

Петр ответил чуть сердито и с вызовом:

— А что, не нравится?

— Да нет, очень нравится. Только придется его здесь оставить! Ну-у-у, Александр, поддержи меня!

Петр чуть сощурил глаза, нервно водил вилкой по тарелке и молчал.

— Да-да! — донеслось со стороны графа.

Воцарилась тишина. Никто не проронил более ни слова. Перестали звякать столовые приборы, все молча глядели друг на друга. А потом я увидела их глаза: и родители Петра, и граф стали смотреть на меня, словно выталкивая с места, вынуждая подняться наверх. Они жаждали обсудить мою персону, как только я покину помещение. Мне не хотелось давать им такой возможности, поэтому я сидела, пока отец не подошел и не поднял меня за локоть.

— Вы, верно, забыли, где выход, Наталья Григорьевна? Ну так не переживайте, я вас провожу. Или сами найдете комнату, где провели ночь?

Я по-прежнему ничего не отвечала. Он взял меня под локоток. Петр встал.

— Сядь! — резко сказал его отец.

И граф молча вывел меня из залы. Как только дверь за нами закрылась и мы остались вдвоем, отец напустился на меня так, что, я думаю, была бы его воля и не находись мы в чужом доме, он стер бы меня в порошок.

Граф грозно шипел мне в самое ухо:

— Ты что, с ума сошла?! Да ты знаешь, что у вас в доме происходит?! Ничего ты не знаешь! Собирайся быстро!

— Пап, — попыталась возразить я, — может, мы не поедем?

— Еще как поедем! Наташа, что же ты делаешь, а?!

— Папа, — тихо обратилась я к нему, — ну почему ты не настоял, чтобы я вышла за него замуж? Еще тогда…

Отец зло хлопнул себя по бедру, сплюнул и медленно пошел к выходу.

— Я жду тебя в экипаже.

Я прижала ладони к лицу и заревела — от обиды, от ощущения ускользающего счастья. Как будто оно выпорхнуло у меня из рук, и я никогда больше не смогу его поймать. Я плакала тихо, не кричала и не шумела, крепко прижимая ладони к лицу, чтобы проходящие мимо слуги не могли разгадать моего состояния. Прошло немного времени, и ко мне подошел Петр.

— Наташенька, пожалуйста, не плачь! Не надо! — с болью в голосе успокаивал он. — У нас с тобой всё будет хорошо, вот увидишь. Мы обязательно будем вместе!

Я оторвала ладони от лица и сказала: — Не будем! Никогда! — развернулась и пошла прочь.

— Наташа, — тихо позвал Петр.

Глава 222. Крушение надежд

Я не остановилась, не повернулась и тихо вышла. «Не хочу тебя любить! Не хочу тебя губить! Не хочу тебя убить!» — крутилось в моей голове.

Я не стала подниматься, чтобы забрать свои вещи, и вышла к экипажу прямо в новом темно-вишневом платье, с рубинами на шее и запястье. Дверь кареты была открыта, граф сделал приглашающий жест, и я села рядом.

— Я готова, папа! Едем!

— Готова она, нет, вы послушайте! Наташа, почему ты вчера вот так уехала из дома?!

— Я испугалась.

— Чего? Чего ты испугалась? Собственного мужа, которому Бог весть чего наплела? Да он всю ночь тебя искал! С ним от переживаний удар приключился!

— А он не помер там случайно? — осведомилась я с улыбкой.

— Всё шутки твои дурацкие! Нет, к твоему счастью, не помер, а ждет тебя дома и готов простить и принять в свои объятия.

— Да?! Что-то мне не верится. Это больше на ловушку похоже. Не хочется мне туда ехать!

Высунувшись из окна, я крикнула:

— А ну останови! Я здесь выхожу!

Отец дернул меня за руку, усаживая на место.

— Я те ща-а-а-ас! Я те щас выйду!

— Отец, отвези меня к себе, — попросила я.

— Нет, Наташа.

— Ну почему? Я боюсь его, он меня убьет!

— Не убьет, не убьет. Я приду на помощь.

Я вздохнула.

— Пап, мне от твоих слов тошно делается! Он придет на помощь, ха-ха! С рюмкой вместо шашки наперевес? Или как?

— Наташа, не дерзи, или я тебя ударю! Мне и так тошно, без тебя хлопот хватает. Катерина, жена моя, заболела.

— Чем?

Граф вздохнул:

— Чахотка у нее, Наташа, чахотка… Всех лекарей на ноги поставил, никто помочь не может. За границу повезу, там, говорят, доктора — не чета нашим. В Германию да в Италию потом, к морю.

— К морю — это хорошо, — задумчиво произнесла я. — Пап, ну давай хотя бы ненадолго заедем в твой дом. Я приведу себя в порядок и сниму эти вещи.

— Ах, это еще и не твои вещи? Ты так в свое и не переоделась?

— Нет! У меня не было времени. Петр преследовал меня, и я стремилась поскорее покинуть этот дом.

— Петр тебя преследовал? Угу! Только почему Петр-то, никак не пойму?.. Его Александром зовут!

— Мне он представился Петром, так я и буду его звать.

— Угу, угу… ну да чёрт с вами! Сегодня Петр, будь он неладен, тебя преследовал, вчера — ты Петра. Ввечеру, в полураздетом виде, простоволосая…

Он поднял палец:

— Я всё знаю! Я обо всём осведомлен! Тебя, между прочим, видели! И с ним — тоже! В сползающем платье, с растрепанными космами…

— С ним я была уже опрятно одетая.

— Да замолчи ты! Лучше вот что скажи. Чего в твою глупую башку втемяшилось, что ты вчера так себя повела? Ну что произошло, Наташа, что заставило тебя бежать из дома в ночь?

— Пап, он хотел забрать меня в деревню.

— Ха-а-а, — с шумом выдохнул мой отец, — так ты же сама ему предложила!

Я, скуля, как маленькая собачонка, сказала:

— Я не подумала. А ему надо было понять, что я в сердцах это бросила, абсолютно несерьезно!

— Ну а почему вы не объяснились? Почему ты вот так убежала?

— Я испугалась, что он меня не поймет.

— Наташа! Как же ты с ним дальше жить собираешься, если думаешь, что он ни одного твоего слова понять не способен?

— Папа, а может, я не собираюсь с ним жить? Может, я хочу забрать свою дочь и уйти?

— Ха-а-а, — прокашлял граф, — очнулась, деточка! Куда это ты уйти хочешь? К Нарышкиным?

— А хоть бы и к Нарышкиным…

— Хм, не возьмет тебя туда никто!

— Отчего же? — это больно укололо меня. — Или ты знаешь что-то, чего не знаю я? Или у него кто-то есть? — уже совсем тихо спросила я.

— А то нет?! У завидного жениха, — отец похлопывал себя по колену, — у такого завидного жениха столичного — и нет никого?! Конечно, есть! И помолвлен он! И обручен! И скоро мужем станет!

— Да как же это? — растерянно спросила я.

— Да вот так! Забудь его! Раньше надо было думать! — зло сказал он. — Раньше! Когда я заботился о твоем счастье, когда хотел связать две великие семьи. А не за этого Федьку-голодранца выходить! Приспичило ей! И носила бы ты сейчас достойную фамилию!

— У меня и так достойная фамилия, я ею горжусь! Понятно?

— Да?! Это какой же ты фамилией гордишься? Буксгевден?! Али забыла, как он ее получил, фамилию того несчастного, что на поле брани пал?! О, сколько трудов мне стоило все бумаги выправить, сделать его, настоящего Фридриха Буксгевдена, не убиенным, а раненным. А муженька твоего, убивца Цейкула Федора Федоровича, изо всех документов убрать да представить обществу как моего адъютанта. А сколько мне Голицын нервов потрепал за своего сына, Федькой твоим убиенного? Забыла?! Ты ведь очертя голову понеслась в его драную деревню, еле с отцом твоим тебя отыскали! И сейчас, Наташа, не ценишь ты того, кто дал тебе эту фамилию! Теперь он — уважаемый человек и муж твой! Бросила мужа вчера, не осведомившись даже о том, как новая деваха за отцом присматривает, а теперь и за ним! А я был там ночью и видел, как она их обихаживает. Всё отвары да травки подносила, компрессы на лоб ставила. Ох, как лихо она ходила за ним, ну прям как за родным!

— А-а-ах! — вобрав в себя воздух, воскликнула я.

— А-а-ах! — передразнил меня граф. — Очнулась? В ум вошла?! Я рад видеть вас в добром здравии, Наталья Григорьевна.

— Едем же, едем!

— Так едем мы, едем, — отмахнулся граф.

— Пап, а почему ты мне свою фамилию не дал? — после некоторой паузы спросила я.

Орлов крякнул, а потом, выдохнув, произнес:

— Не мог я, Наташа. Молод был, о женитьбе не думал, карьера да фортуна в голове была… Вот потому и не женился я тогда ни на матушке твоей, ни на ком… Повязан был по рукам и ногам. Вот только теперь окрутиться сподобился — с Ульяшей своей. Лучик радости посетил мою седую голову, озарил своим светом, да и то… несчастье приключилось. Э-э-х! — горестно махнул рукою граф. — Водки бы сейчас…

Он замолчал, думая о чём-то своем. Что он вспоминал, было мне неведомо.

— Пап, скажи, чтобы помедленнее ехали, расскажи мне, как ты с отцом моим познакомился, почему отдал меня именно ему? Я хочу выслушать тебя, очень хочу… мне это нужно сейчас, понимаешь? — попросила я.

Отец вздохнул и пристально посмотрел на меня.

— Расскажу тебе, дочка, всё расскажу. Хорошо, что хоть мной интересуешься, что узнать хочешь, понять, как всё на самом деле происходило…

Глава 223. Исповедь. Два боевых товарища

…Эх, красавцем я был в молодости, держался гордо, радоваться жизни умел. Голос сильный у меня был, звучный! Молодцом глядел. Что в жестокости меня обвиняешь… ну, что ж, правда это. Змий-то зеленый никого еще до добра не доводил. Сколько раз он, змей этот, меня под монастырь подводил. Ты, дочка, зла не держи, не обижайся. Крутили меня черти поганые, слабы мы — и я слаб. Юбки, рюмки — живо во мне всё это. Мягко там было, а где мягко, туда и падал. Не серчай, дочка, всё расскажу. Про Валерьяныча поведаю, на вопросы на твои отвечу. Может, тебе, козявке своей, угожу немного. Давно тебя не видел, а ты, посмотри, всё фырчишь, как кошка драная. Дай мне немножко времени, минутки две, соберусь сейчас, всё расскажу, дочка. Только будь готова слушать. Не перебивай! Негоже девке мужчину перебивать, слова поперек вставлять.

Я молча кивнула, соглашаясь. Мне очень нужен был его рассказ, он словно уводил меня далеко, в молодость отца, от моих проблем и моей собственной жизни. Я села поудобнее, натянула на себя покрывало, чтобы не мерзнуть, прислонилась головой к подушке и приготовилась слушать.

Граф вздохнул и стал тихо говорить, глядя куда-то вдаль…

… — Год-то какой стоял?.. Поди, пятьдесят третий, сейчас и не вспомню… В части дело происходило. Ходили мы с дружками боевыми, вокруг гарнизона слонялись, нечем нам заняться было. Выпивали понемножку…

Дружок у меня был, на голову хворый. Взялись мы с ним под белы рученьки да и пошли вон из части. Когда хмель в голову попадает, завсегда юбка нужна. Проскочили за забор да и двинулись в самоволку. По городу смело вышагивали: один кабак, другой — набрались основательно, как и положено мужикам настоящим, едва обратную дорогу нашли. Он, подлец, быстро проскочил, а я замешкался. Пока спьяну под забором рыскал, меня интендант наш, Дмитрий Валерьянович, и усек.

— Ты чего это, Гришка, вытворяешь, опять на губу захотел? А ну-ка, быстро в часть, да чтоб не видел никто!

Старший он над нами был, его все солдаты в части батюшкой звали. Добрый мужик да здоровый, в ту пору не было еще ни ранений на нём, ни контузий. А у военного начальства, у генералов в почете ходил, за смелость да за честность уважали его и с ним считались. Но, гляди-ка, в часть меня пропустил. Первый раз я тогда его отметил — добрый мужик, и сердце большое. Не только ко мне он так относился, всем нашим солдатикам словно отец родной был. Завсегда интересовался, как служба идет, проверял, не жмут ли сапоги, следил, чтобы форма в аккурат сидела, чтоб всё чин чином было.

Довел он меня в казарму, не бросил на произвол судьбы, на постелю положил: я-то еле ноги передвигал. Глаза я свои пьяные тогда закрыл, а сам всё с благодарностью к нему, с благодарностью обращался…

Когда мы с ним начали знакомство водить, он в капитанском чине был и старше меня, но дружбой со мной не побрезговал.

Пятьдесят пятый год шел — зима, в военной кампании мы участие принимали. Послали нас на стрельбы, на учебу воинскую. Зима в том году суровая была, снежная. Гонит нас служба военная — неизвестно, зачем, куда… Кони вязнут, сани в снегу тонут. Еще матушка Елизавета приказы отдавала, всё тренировала армию, чувствовала, видать, — война скоро. А я на пузе ползу и всё думаю: «Да когда же мытарства мои закончатся? И чего я тут в холодном, грязном снегу делаю? Лучше бы в кабаке сидел!» И так меня эта мысль согревать стала, что не побоялся, плюнул на эти учения: «А пошло бы все к едрене матери, пусть, — думаю, — они дальше без меня ползут!» Потому как увидел я, невдалеке деревенька огнями поблескивает, а где деревенька, там и бабы есть, а где бабы, там непременно тепло да ласка. А чего Гришке еще надобно?

Ничего не боялся я, дочка, никаких наказаний, никаких оговоров не страшился — смелый, подлюка! Да и в голове мало что тогда было, не сострадал никому… двадцать один годок, ну что я мог понимать? Это уже потом научился, всё потом…

Граф вздохнул, вспоминая молодость, а я не перебивала — пусть говорит. Мне даже хотелось его слушать, так я могла не думать о своей, такой же непутевой, как и у отца, жизни.

… — Так вот, — продолжал он рассказ, — разворачиваюсь я на пузе — и в другую сторону, до тех пор полз, пока незаметен стал. Потом только на ноги поднялся — и бегом вниз. Туда, где деревенька мне показалась. Только спотыкнулся и ногу подвернул. «Ничего, — думаю, — девки водкой разотрут, подлечат».

Глаза потер, а деревеньки-то и нет! «Может, померещилось мне? Так вроде не пьяный еще, своими глазами видел!» Стоя по колено в снегу, я всё башкой своей дурной крутил да понять хотел, куда же она подевалась. Когда на побег решался, казалось, только руку протяни — и вот она… Но не было ее под моей рукой, вот хоть убей — не было! Что делать? А нога ноет, не унимается, наступать больно. Сел я в сугроб, решил обдумать, как дальше быть, на руки дышу — пар идет, и ни одна умная мысль в мою шальную голову не забредает. Прислушался — тихо вокруг, далеко, видать, солдаты ушли на учения эти, чёрт бы их побрал, никто меня не ищет.

Ночь приближалась, холоднее становилось, и хоть полушубок на мне был исправный, всё ж я подмерзать начал. Чувствую, на голове волосы от страха шевелиться начинают. Хоть и не из пугливых я — ничего не боялся. А тогда, дочка, так страшно стало… «Вот полягу прямо здесь так бесславно, и никто не узнает. Обидно, даже подвигов никаких совершить не успел. Эх, жизнь-то моя какая короткая оказалась…» Сижу, ругаю себя на чём свет стоит:

— Дурак ты, Гришка! И голова твоя дурная ногам покою не дает! — и как заору сам на себя: — Чего расселся — идти надо! Еще минут пять посижу и как пить дать окочурюсь, снегом приметет, и костей никто не отыщет.

Пошел, от досады и боли волком выть хотелось, но даже наедине с собой не мог я себе позволить в бабу превратиться. Кое-как вскарабкался на то самое место, откуда пришел, а там уже Валерьяныч стоит, башкой крутит, видать, меня выискивает. В жизни я так не радовался, как ему тогда, а он, ни слова не говоря, меня с кулака двинул. Силы на исходе были, я на задницу сел да зубами заскрипел, за ногу держась.

Наклонился он ко мне да за грудки схватил:

— Если ты дурить не прекратишь, рапорт подам, и пусть выгонят тебя с войска с позором! Будешь в гражданских ходить да водкой заливаться. Эх, дурья твоя башка, — сокрушался он. — Посмотри, чуть руки не отморозил. Как мушкет держать будешь? И чего с ногой?

— Подвернул, наверно, — не пойму, болит, собака, наступать мочи нет.

Наклонился он да как крутанет мне ступню… От боли да от неожиданности я так заорал, что, наверное, на другом конце света слышно было. Но, что удивительно, ногу чуть отпустило.

— Проблема ты ходячая, а не человек! А ну, сигай мне на спину, понесу. Чего ж ты делаешь, Гришка? Способный ты, умный! Зачем сам себя губишь?

Хотел я ему что-то возразить, но он мне и слова сказать не дал.

— Быстро за шею цепляйся, без разговоров!

Наши далеко вперед ушли, а он всё меня на себе тащил. Еду я на нем и думаю: «Хороший ведь мужик, крепкий! На сколько годов старше меня, а как тащит! Глубокий снег, сапоги тонут, а он несет!» Сжал его покрепче да говорю:

— Спасибо тебе, Дмитрий, что не бросил.

— Замолчи! — донеслось.

— Ты хай меня, хай, Валерьяныч, заслужил! Но тока не сильно, а то обижусь. А ты же знаешь, горяч я в обиде. Глупостей наделать могу да по башке тебе настучать, не переживешь ты этого.

Усмехнулся он и передохнуть остановился. Закурить спросил, а у меня-то и не было. До лагеря мы добрели уже глубоким вечером. Кинул он меня на лежанку да одеялом накрыл, заботливо так, словно и вправду отец родной.

— Спи, — говорит, — дурная башка. Завтра в часть возвращаемся.

Тогда я второй раз смекнул, что нутро у мужика хорошее! И чего нас друг к другу так притянуло?.. С той самой поры дружить мы стали крепко… Ох, сколько мы с ним баб перещупали, сколько водки вместе выпили…

Война в те годы шла семилетняя, императрица Елизавета уже хворала. В битве при Цорндорфе Валерьяныч изо рва меня вытащил. Думал, уже не выберусь, а он меня снова спас: платками, моею кровью пропитанными, раны перетягивал, по щекам по бледным бил, чтобы меня в чувство привесть. Душой прикипел я к нему, руку готов был за него отдать…

Он в той войне тоже весь израненный был, да в ноге большой осколок застрял. Ох, дочка, и страшна была рана его… ногу всю раскурочило, как он ее не лишился, сам удивляюсь. Да наш брат солдат живучий, всё как на собаке зарастает. Списали, правда, его после с военной службы, но он часть не покинул, на хозяйстве остался. Ни один солдат его по имени-отчеству не называл — только «отец» да «батюшка-командир»! Сильный он был мужик, с палочкой ходил вроде как для форса, а на самом деле один я знал, чего ему этот форс стоит. Не из плаксивых он — всё превозмог. Звание подполковника ему царица пожаловала, за ратные заслуги перед Отечеством орденами отметила. Не чета он прихлебателям, при дворе снующим, тем, кто царице в глаза заглядывал, лебезил, лишь бы только за юбку ее подержаться, чтобы по голове она погладила, приголубила да к себе приблизила, чином повыше одарила.

Великая княгиня при ней жила, недоумка Петра III жена. Больно одинокая была, сама потом говорила… А я Екатерину в то время несколько раз видел, она в часть к нам приезжала, солдатикам подарки привозила, да сразу скумекал, что она заприметила меня…

И я ни перед кем не лебезил. Ни перед царицей, ни перед великой княгиней. Дерзок был, груб, есть грех — пил много, дрался как скотина, но честен был всегда! В лицо правду говорить никому не боялся… Ты вот все фырчишь на меня, дочка, упрекаешь, что лживый я. Ан нет, масок я никогда не носил, всё нутро мое наружу!

…Ничего я графу не ответила тогда: «Какая теперь разница, на ком и какие личины были… Вот сейчас все маски сняты, а легче ли на душе?..» Но я ошибалась: мне еще предстояло содрать со лживых лиц бесчисленное количество масок…

— Особняк, в котором ты родилась, — продолжал граф, — Елизавета семейству нашему пожаловала за заслуги отца моего перед Отечеством. Дом большой, а значится, и прислуги нужно было много, крепостных да вольных, тех, кто хозяйство держать станет да за мной, пьяным, смотреть. А по дому тогда три с половиной калеки ползало… Ну, я к царице обратился, дескать, дом пожаловали, дайте и крепостных, поболее. А она мне:

— Сам справляйся, Григорий! Ведь семья твоя не из последних. Ты один, выродок, ничего своими руками создать не можешь. Учись, Гришка! — вот тебе мой ответ.

Плюнул я тогда на ее слова, обиду затаил. Забыла царица, что, когда за заслуги железяками осыпала, говаривала: «Проси, чего хочешь». Горяч я был по молодости, в часть поехал, к Валерьянычу обратился:

— Друг мой лепший, Дмитрий Валерьянович, подсоби: надо имение на ноги поставить, помощь нужна. Очень сложно человека найти, на которого целиком положиться можно. Измельчали людишки, забыли, что такое честь и верность. Ты один у меня друг, да и хозяйственник знатный. Помоги!

Не отказал он мне. На следующее же утро приехал. Все бумажки у меня забрал: по дому, по усадьбе, по управлению помогать начал. Стройку на дворе затеял. Люди какие-то по коридорам сновать начали. А я на кушетке лежу да дивлюсь. Жизнь вокруг налаживается. Едой в доме запахло, пирогами. Бабы какие-то ходят, пусть и крестьянские, но всё равно глаз радуют. «Хорошо-то как…» — думаю!

В это время я уже с Екатериной знаться начал, она мне подарки щедрые делала за мужицкие заслуги. Всем мое особое положение понятно стало. Ох, и любила она меня! Даже дите от меня родить не побоялась. Вывез я мальчонку из дворца, а то бы изничтожили. Да не об этом сейчас…

Я к Валерьянычу вновь с предложением:

— А что, не хочешь ли ты, друг мой, оставить солдафонов своих да совсем ко мне перебраться? Управляющим тебя сделаю! Не каким-то там горе-камергером, а полноправным управителем! Сила огромная в твоих руках будет да слово мое будешь иметь. Ну, Валерьяныч? Соглашайся!

Он подумал и ответил:

— Согласен тебе помогать, Гришка. Да только потому, что пропадешь ты без меня, всё, что за последнее время в дар получил, разбазаришь да пропьешь. Поди, расстроится та, что тебя одаривает.

Он всё знал: и кто, и что подарил, и за какие заслуги.

— А тебя бы, Гришка, выпороть да вон гнать надобно, а не подарками бесценными одаривать. Честно сказать, недостоин ты этого! Ты хоть, Григорий, языком своим по пьяни не мети, ведь под монастырь себя подведешь. Ты слушай меня, слушай, я тебе правду говорю.

Это верно, Дмитрий всегда мне правду в глаза говорил. Никогда не боялся и не лукавил. Ох, и ценно это, дочка, в то время было. Ох, и ценно! Днем с огнем не сыскать таких людей, как наш Валерьяныч.

Глава 224. Как всё начиналось у моих родителей…

А вот мать твоя в дом вошла одна из первых, видно, так Богу угодно было. Как порог переступила, хорошо помню: роста она была небольшого, но фигурой ладная, не тощая, вот как ты сейчас, ручки пухленькие, щечки алые, а глаза живые, любопытные, и волосы с рыжиной, вот прямо как твои, Наташка, — этакая лисичка молодая. К каждой бабе, в дом входящей, я приглядывался, и ее осмотрел с ног до головы. Но поначалу не вызвала она во мне никакого душевного волнения.

Валерьяныч ее хорошо принял, всё рассказал и показал, обязанности ей определил. А что же она делала-то?.. Не припомню… Но точно не по хозяйственной части, повыше… Образована она была, читать и писать могла, кумекала хорошо и даже по-иностранному разговаривала. Точно, наверное, к кому-то из сопляков моих приставлена была. Сопляков я своих любил, четверо их тогда было. От разных баб, правда. Хотя нет, вру: двое — от одной. Эх, ажно вспомнить смешно, но не об этом сейчас. Не об этом…

Взглянув на графа, я усмехнулась: «Плодовитый ты, папенька. Детей народил, да ни одного до ума не довел, никого не воспитывал. Если бы не Дмитрий Валерьянович, и я бы выросла, как сорная трава, вместе с другими, как ты выразился, сопляками». А он точно мысли мои услышал и тут же ответил, хотя я ни слова не промолвила.

— Ты брови-то, Наташа, не морщи, не в обиду тебе я всё это рассказываю. Ну, такой вот я просто!

Так вот, к матери твоей ворочусь и замечу, что никакого внимания я на нее не обращал вовсе. Не в моем вкусе она мне показалась. Как-то раз прогуливался я по саду и на огромную яблоню наткнулся, а яблоки на ней — ну прямо загляденье, наливные, спелые. И так мне яблочка захотелось, аж слюна потекла. Когда хочется, то завсегда брать надо! А как тут возьмешь: они все на макушке висят. Я сапогом по дереву раз ударил, два… ни одна зараза не упала. Почесал я лоб и со вздохом решился: «Надо лезть!»

Начал я наверх карабкаться, а у яблони этой, мать ее ети, ствол гладкий: первые ветки только на две головы выше моей начинались. Ползу я по стволу вверх — и аж самому смешно, точно гусеница. Изловчился, хотел на сук прыгнуть, а он сухой оказался. Обломился подо мной, и я со всего маху на спину шлепнулся. Распластался на земле, а яблоки сверху посыпались, да одно прямо в лоб угодило. От досады я аж сплюнул да крепко выругался. «Ну не гадство ли?» — думаю. А сам вставать не тороплюсь, всё в небо смотрю, как блаженный. И мысли какие-то побежали… Матушка моя родная отчего-то вспомнилась… И тут женщина надо мной склонилась и заботливо так спрашивает:

— Что с вами?

Усмехнулся я про себя: «Ишь, заботу выказывает. Небось, перед барином выслужиться хочет».

— Ты кто? — приподнялся я на локтях и удивленно на нее уставился, потому как сразу не признал.

Она засмущалась и бежать собралась.

— Раз вы целый и всё с вами хорошо, так пойду я, откуда пришла.

— Да уж постой! Зовут-то тебя как?

— Наталья!

Назвалась-то она Натальей, а я ее потом завсегда Наташкой звал.

— Дай, — говорю, — руку. Подсоби подняться.

Ухватился я за нее, встал, оправился. И тут, дочка, как пелена с глаз упала: посмотрел я на нее другими глазами! «Какая девка красивая, — подивился я, словно видел ее впервые. — Пышная, белая, щеки кра-а-асные. Волнуется… Видать, стесняется меня…» Больше всего меня это забавляло. Влюбился я тогда в нее, Наташа, под той самой яблоней, с которой телепнулся. Может, башку отбил, может, еще чего… сие мне неведомо… Да и неважно это. За руки ее держу, а самого так и трясет. Она руки свои выдернуть пытается, а я не пущаю, словно греюсь об нее. Хорошая была, мягкая, как подушка, которую схватить можно, прижать — и тепло будет, даже жарко!

Амур меж нами затесался. Если скажу, что сразу она ко мне в распростертые объятия прыгнула, навру. Мужики обычно похваляются, когда так говорят, а я не буду этого делать. Месяц, а может, и поболее я пороги ее светелки обивал, никак заполучить ее не мог. То ли боялась она меня, то ли стеснялась, Бог ее ведает. Один раз, представляешь, так спряталась, что неделю сыскать не мог. Как шавка ползал, звал, а она потом сама объявилась.

— Где была-то? — вопрошаю.

А она глаза прячет и просит меня слезно:

— Отпусти, — говорит, — меня, барин, на другую службу или в дом какой определи. Не могу я здесь более находиться, неправильно это.

— А чего же, Наташка, неправильно?

А она глаза долу опустила и молчит, окаянная, хоть слова из нее клещами тяни.

Усмехнулся я да головой покачал.

— Нет, Наташка, никуда я тебя не отпущу! Подле меня останешься, служба твоя не закончена. Не выросли еще босяки мои, продолжай их уму-разуму учить. Их мамаши ни разу не грамотные, негоже, чтобы дети Орлова бестолочами выросли. Пока мелкие под стол пешком ходят, так ты с тем, что постарше, на иностранщине говори, а там и остальные подрастут.

Подошел я к ней чуть ближе, так она аж вспыхнула вся.

— Да и меня, Наташка, — шепчу, — сколь уже можно лаской обделять?

Молчит, окаянная. Гордость во мне взыграла. Назад шаг сделал, с прищуром на нее посмотрел.

— Али не люб я тебе вовсе?

Она глаза поднять боится и еле слышно лепечет:

— Нет. Очень вы мне любы.

Хлопнул я себя по ляжке.

— Так чего же ты жмешься, девка? Раз люб я тебе, так щемиться нечего, бери да люби, сам набиваюсь.

— Так-то оно так, но ведь когда барина любишь, — отвечает она смущенно, — счастлива не будешь.

Чувствовала она, видать, уже тогда, всё чувствовала. Знала, что бедой для нее эта любовь обернется. Бабы, они завсегда наперед чувствуют. Это мужики, дочка, всё считают да, как правило, просчитываются. А вы, бабы, — существа другие, тонкие. Что это за слово такое, «чувствуете», что оно значит-то? Подарок, видать, это вам, всему полу женскому — чувства! От Бога подарок! Сильные вы, но вместе с тем — нежные, тонкие… Если крикнуть громко, так чувства ваши и порвать можно.

— Боюсь я вас, — тихо добавила она.

— Ха… — засмеялся я. — Неужто страшный такой? — она головой мотает: «Нет!» — Так не боись, не оби-и-ижу!

Той же ночью забрал ее в свои покои, а потом уж и комнату ей рядом выделил. Снял со всей работы, со всей службы ее, подле себя оставил. Утром она мне умываться приносила, завтраки накрывала. Слушал я, как чирикает она на иностранщине, правда, ни бельмеса не понимал. Еще в отцовском доме со мной учителя разные бились, но так я и не обучился. Кой-что понимал, а вот разговаривать, как она, свободно, не мог. А ее, Наташку, просил, чтоб говорила со мной по-ненашему. Словно птичка щебетала она, нравилось мне очень слушать. Веселая она была баба, смеялись мы с ей, дочка, до колик. Никогда не унывала, ни в жизнь с ней скучно не было. Всё по волосам меня гладить любила…

Но так случилось — охладел я к ней в какой-то момент. Не из-за этой холеры, Катьки Серебрянской, безбожницы. Кто-то перебил ее очарование, уж и не вспомню теперь, кто. Молодая какая-то… Не суди строго, дочка, нравились мне молодые девки: румяные, здоровые, белые. Но быстро прошло мое увлечение, блажь отвалилась. Обратно к Наташке вернулся, повинился перед ней, подарков накупил… Эх, помню, браслет ей красивый принес.

— Носи, — говорю, — Наташка. Не серчай на меня.

Грустными глазами она то на меня, то на браслет смотрела, в руках его задумчиво подержала и назад воротила.

— Не надо мне, Гриша, ничего. Не за цацки я тебя любила.

— Бери, Наташка, не дури.

И назад отдал. А она безделушку под ноги мне швырнула. Тут осерчал я да со злости на браслет сапожищем наступил, а осколки ей носком подшвырнул.

— Ах так?! — кричу. — Гордая?! Знать, давно тебя не пороли!

Она от гнева моего вся в комочек сжалась, но на колени падать не стала. Пожалел я ее тогда, подошел и сказал:

— Не боись, не обижу. Ни одного волоса с твоей головы не упадет. Пойдешь со мной?

Пошла! Видно, сильно любила. Жениться меня просила… Но как я мог? Хотя… Если так на всё посмотреть, честно, на всю нашу жизнь бредовую… Мог! Плюнуть на всё, взять ее да уехать далеко-далеко…

Но я матушке-императрице присягал, смутные события в стране были, рваная Расея вокруг. Не мог я державу оставить ради юбки! Ведь любовь, дочка, к бабе никогда не сравнится с долгом перед Отечеством. С болью за страну свою и с мыслями о том, что ты что-нибудь можешь для нее сделать. А если можешь, то обязательно делать надо! И ни одна баба не может на весы эти упасть так, чтобы в свою пользу их перетянуть! Пойми меня, дочка. Человек я служивый, сердце мое без остатка государству принадлежит! Всегда так было! Душу за него готов был отдать! Ничего важнее не было! Ничего сильнее этой любви к России на горизонте своем я не видел! Солдат, чего с меня взять?! Чарка и война — вот моя дорога! Эх, мог бы свою жизнь по-другому прожить… Веришь, дочка, не стал бы! Ибо всё, что случилось со мной, — прекрасно! За каждую минуту благодарен! За горести, за победы. Удивительное время было, дочка, — время свершений! Обновленная Россия как девка молодая стояла! Раздетая! Расхристанная! Надо было ей волосы в косу заплести, платье покрасивше найти да на нее напялить. Ранимая, кровоточащая, но моя-я-я-я! Родна-а-а-а! Не мог я из-за бабы оставить ее, не мог! Сменить ее на жизнь заграничную — не мог!

Где-то полгодика пролетело как один день. Душа в душу мы с ней жили, ни на минуту она из головы у меня не шла, душой не отпускал. По кабакам таскался, но баб других у меня не было! Ей только тогда и принадлежал. Счастлива Наташка была, и я вместе с ней.

Сила нелегкая Катьку — девку шальную — на дела черные подвигла. Ох, и безбожница была! Да что я тебе рассказываю, Наташа, ты и сама всё лучше меня знаешь! Не стану я о больном говорить. Не стану сердце тревожить — ни твое, ни свое. Знаю, плохо ты относишься и к побоям бабским, и к крикам громким… Но, дочь, заслужила она, твоя мать, заслужила! Свою судьбу своими руками устроила. Видит Бог, смерти я ей не желал, просто отправил вон из дома. В монастырь сослать подумывал, да ее с такими грехами брать не хотели. Долго голову ломал, куда же ее определить так, чтобы с глаз долой. Эта Катька проклятущая, это она Наташке мозги заморочила. Она ведь, знаю, любила меня, а тут ее словно подменили: проходила мимо, словно меня и нет вовсе. Порой казалось, дурманом каким ее эта змея подколодная опоила, коварство против меня замыслила и ее совратила. Смотрел я на их проделки и каждый раз ужасался! «Что же вы делаете, бабы?» Всё понять не мог, как такое быть может… Вот тебе крест, дочка, в первый раз такое видел! И больше тебе скажу: до седых волос дожил, а больше с таким позорищем не сталкивался. Об такой бабской любви только читал где-то… И надо же, подлость какая случилась, с этаким развратом в своем доме столкнулся… в страшном сне не приснится.

Не сразу всё открылось: донесли мне про их дела, когда Наташка уже беременна была — тебя носила. Пока брюхатая ходила, я ее и пальцем не трогал, правду говорю! Катьку — да, поколачивал, учил уму-разуму. Думал, дурь из нее выбью, ан нет! А Наташка, она, мне кажется, умом подвинулась: с блаженной улыбкой на устах ходила. Я за голову хватался, когда она мне про Великую любовь втолковать пыталась. Смотрю в глаза ее, а они словно стеклянные стали — ничего не видела. Переживал я очень: не на войне, а в аккурат в то время у меня первые седины появились. Во дворце не показывался, всё дома сидел, за голову схватившись, водкой тоску заливал: «Господи, за что ты со мной так?! Что же это за испытания-то такие? Ведь какой нормальный мужик вытерпит, на такой разврат глядючи? Ну что же мне делать?!»

Раньше срока она родила тебя, месяц или около не доходила, а всё Катька виновата! Всё чувства из нее по нитке вытаскивала да на кулак наматывала, мне мстила, а ее без конца дергала. Ну да что теперь рассуждать, уже всё сделано. В беспокойстве ты народилась, думали, обеих не спасем. Сначала у нее кровища пошла, я при том моменте присутствовал. Катьку я сразу вон выгнал, а Наташка всё вскакивала и за ней бежать порывалась…

— Зачем, — кричит, — паскуда, ребенка обижаешь?

Кулаки сжимал, заслышав такое, ох, как хотелось их в ход пустить! Но держался, все думал: пока не родит, пальцем не трону.

Глава 225. Дочка

Девочка народилась… Ты, значит. Глянул, такая маленькая, синяя… думал, помрешь, а как закричала да весь дом услышал, понял я — выкарабкаешься!

Взял я тебя первый раз на руки. Личико маленькое, сморщенное, глаз не видно… Усмехнулся я, на этот комочек глядючи, думаю: «Вот головастик, смешная…» Решил, что к себе в комнату заберу, со мной будешь. Почему-то сразу к тебе прикипел. А как же не прикипеть? Маленькая, защищать надо, согревать. Много детей, дочь, у меня рождалось — и на моем дворе, и на соседних даже, но ни к одному ребенку я так не относился, ни на кого больше так не смотрел. Тебя одну на руках своих держал да в покои свои относил.

Взял я тебя — и понес. Наташка, мать твоя, еще ноги сомкнуть не может, а уже визжит:

— Остановите его, он ее топить потащил!

Тут уж, дочь, я не выдержал. Остановился, кормилице тебя отдал, а сам вернулся да как влеплю ей пощечину! И, видимо, в этот удар весь мой гнев и обида вложились, такая оплеуха крепкая получилась. Отвесил так, что голова в сторону отлетела. Эх! Чувств Наташка лишилась. На душе заскребло… Каково мне, мужику, было смотреть на их непотребства?! Плюнул я да вышел, у кормилицы из рук тебя выхватил. Посмотрел, а ты лежишь, нос морщишь, плачешь — есть просишь. Пришлось снова кормилице отдать.

— Покормишь — и мне чтоб принесла! Со мной будет.

Принесла, не ослушалась. Я тебя в кровать к себе положил, всё смотрю… а сам не знаю, как и обращаться с тобой… сидеть али стоять? Боюсь рядом лечь, ведь такая крошка народилась — не дай Бог, задену, переломаю. Даже начал подумывать обратно отдать, а руки не подымаются. Присел я на краешек кровати, одеял вокруг понатыкал — спии-и-ит. Стал думать, как назвать-то тебя. Варварой хотел, да Наталья сама с языка слетела. Может, не следовало тебе имя матери давать, чтобы судьбу ее не повторяла… Но, наверное, любил, помнил в душе хорошее. Только эта любовь с болью и обидой смешалась, да обида, видать, посильнее, поувесистее оказалась.

На третий день тебя, по обычаю, крестить надо было. Думал я, как же мне поступить: ведь отец-мать крестить должны, родители. Но, дочь, в наше время незаконнорожденных никак нельзя было на свою фамилию записывать, не мог я с тобой показаться… а окрестить обязательно нужно было, чтобы Бог тебя видел. Уж таким задохликам, каким ты уродилась, сие три раза прописано! Стал думать, как поступить. Дворовых-то моих детей крестьяне крестили, проблем не было никогда, а тебя я на двор отдать не мог! Ну не мог!

Посылаю — догадалась, наверное, — за Валерьянычем, без него как без рук. Всё он видел, всё перед его глазами проходило. Никогда советов бесполезных не давал, никогда не бросал меня. Ругал на чем свет стоит, за дело ругал, но помогал всегда!

Я усадьбу ему пожаловал, да у него и свое состояние имелось. Но вот беда: жена его болела. В хорошем месте старался ему мызу подобрать, но где же в наших краях сухое место сыщешь, чтобы чахоточного человека излечить — нету такого! Всё болота больше. А отпускать его далеко от себя не хотел… Он тогда в другом имении обретался. В том, в котором ты сейчас живешь, я его перед тем поселил, как ты туда уехала. Помнишь, поди? Киваешь — значит, помнишь… Ты молчи, Наташа, и слушай, так мне говорить легче…

…Послал я за Валерьянычем, он тут же примчался.

— Дмитрий, — говорю. — Снова помощи твоей прошу.

— Что, Гришка, опять завертел что-то? По глазам вижу. Эту твою в прихожей встретил, глазами зыркает… — огрызнулся он.

Хотел, видно, про Катьку что-то плохое сказать, да не стал. Он ее на дух не переносил, из-за нее и из дома моего уехал.

Я на тебя показываю, а ты сопишь себе мирно, да из-за вороха подушек тебя на кровати и разглядеть трудно.

— Вот, — говорю, — смотри.

Он склонился и, вижу, слезы тайком смахивает. Удивился очень:

— Почему маленькая такая? Ни в жизнь таких крох не видывал. Мордашка красная и морщится смешно…

Он к тебе, Наташа, как и я, враз прикипел, словно мы с ним всю жизнь свою только и ждали, когда этакое чудо горластое на свет народится. На руках тебя держит, покачивает, а я смотрю на вас, и сердце щемит, руки чешутся забрать тебя. Изо всех детей, что от меня рождались, только к тебе я почему-то потянулся… Не знаю, судьба, наверное…

— Дмитрий, окрестишь ее Натальей и вторым отцом ей будешь!

Сразу он тогда тебя отдать попросил.

— Тебе она, Григорий, зачем тут нужна? В вертепе разврата и порока. Чему девочку научишь? Отдай нам с Марией, мы ее как родную вырастим. Я всю душу в нее вложу, дочкой мне будет. Не дал мне Бог дочери, вот на старости лет радостью моей станет!

Взбеленился я, тебя отнимаю да ору благим матом:

— Лапы свои убери-и-и! Окрестишь и вертай мне дочь обратно! Ишь, «вертеп разврата и порока»… Не нравится — пошел вон!

— Гришка, не серчай. Правду ведь говорю!

— Зна-а-аю, поэтому и серчаю! Зачем мне лишний раз позором в глаза тычешь? Не хочу я этого! А если больше сказать нечего, так молчи лучше!

Улыбнулся он:

— Когда же, — говорит, — в тебе, Гришка, горячности поубавится?

— Да никогда! — бросил я. — Ну так что, окрестишь? Заместо родителей ей с женой станете?

— Дело богоугодное, окрещу. На какую фамилию записать ее?

— Запиши Алексеевой — так надо. Восприемниками Лев и Марина Нарышкины будут, он старый мой приятель, да и ты его хорошо знаешь. Я сейчас к ним посыльного с запиской отправлю. А крестить будете в церкви Вознесения Христова, там у меня поп знакомый, отцом Николаем зовут.

Доложили мне — окрестил, честь по чести… И, шельмец, три дня тебя никак назад не воротит. Места я себе не находил, не знал уже, что и думать. Мать твоя в себя пришла и, в три погибели согнувшись, ко мне в дверь стучит. Открыл — и аж испугался вида ее, а она, бледная, еле губами шевелит.

— Отдай мне ребенка, Гриша!

— Заходи. Видишь, нету его у меня.

А она последние силенки собрала и с кулаками на меня бросилась да в голос воет:

— Куда ты дочь мою дел? Утопил, сволочь?!

Я дверь прикрыл, чтобы ее не так слышно было, на руки подхватил да на кровать уложил, потому как она сознание терять стала. Смотрю на нее, а у самого от жалости сердце кровью обливается.

— Наташа, ну что ты такое говоришь? Разве можно? Чай, не котенок, топить ее. Ты меня совсем за изверга считаешь, что ли? Я ведь люблю ее так же, как и ты.

Успокоилась она немного.

— Не ври! — говорит. — Никого ты не любишь, кроме себя! И меня не любил никогда.

И такая волна гнева во мне подниматься начала, что не смог удержаться — вон ее выгнал! Как черная кошка меж нами пробежала, и понял я, что уже не сможем мы больше ничего наладить. Дверь за ней закрыл, а сам на кровать кинулся и только об одном думаю: «Почему Валерьяныч дочку обратно не несет?»

— Да что же это такое? — в сердцах выкрикнул я. — Одна у ребенка кормилица должна быть, один дом! Поеду!

Собрался, из дверей выхожу, а Наташка меня снаружи поджидает, не уходит.

— Куда ты? — спрашивает.

— За ребенком твоим поеду! На крещение забирали, да уже три дня Валерьяныч никак ее не воротит.

— Оставь, — говорит, — не езди. Пусть она там, с ним…

— Эх, дура ты, баба! Чего б ты понимала!

К дому подъехал — и удивился. Не узнать того места: сады выросли, скамеек понаставили, лошадки по лугу гуляют, чистенько вокруг, ухожено. «Интендант Божьей милостью!» — усмехнулся я.

Я в дом стучу, а мне не открывают, будто вымерли.

— Отворяйте! — крикнул я и застучал сильнее.

Мария открыла мне и стоит, бледная да худая, в чём душа держится.

— С чем пожаловали, Григорий Григорьевич?

— Что попусту спрашиваешь, Мария? Известно, с чем — ребенка своего забрать хочу!

Она молча от дверей отошла. Ступил я внутрь, огляделся. Хорошо у них, пирогами пахнет… И словно в доме родном оказался: вспомнил, как меня мама в детстве любила да булками лакомила… Бывало, заходишь, а там любовью пахнет, словно душа у дома живая, — вот так и у Валерьяныча. Размяк я от чувств нахлынувших, от воспоминаний детских да от ароматов. А тут и хозяин ко мне спускается.

— Приперся всё-таки?

— Приперся, — отвечаю.

Вздохнул он озабоченно и в глаза мне смотрит, словно о своем ребенке речь ведет.

— Можно ли тебе дитятко маленькое доверить? — Помолчал он и досадливо рукой махнул. — У тебя там такой кавардак, что девочка без присмотра будет. Мать-то ее совсем умом двинулась… Да и с тебя толк какой, одно слово, вояка-гуляка.

— Ты, Валерьяныч, поменьше разговаривай! Неси дочку, я сказал!

Вздохнул он сокрушенно, но подчинился.

— Эх, Наташка, — засмеялся отец. — На руках тебя держу, рассматриваю и как дурак радуюсь. Маленький крестик на тебе надет. Подросла-а-а… Личико такое кругленькое стало, щечки отъела… А глаза-то какие яркие… Они тогда, дочка, еще синие были, как небо, только чуть-чуть зеленым отдавали, будто кто малахита капнул. Головка лысенькая, три рыжие волосинки в два ряда торчит… Смешная… Кровиночка моя…

Прижал я тебя к себе и думаю: «Бежать надо, пока не отобрали!» Они стоят поодаль и глядят, словно коршуны, как я тобою любуюсь. Сердцем чувствую: не хотят отдавать!

— Всё! — говорю. — Отчаливаю!

И уже повернулся было к выходу, а Валерьяныч мне вдогонку:

— Остановись, Гришка! Поговорим…

Идет за мной, воздух шумно выдохнул. Я повернулся.

— Ну что еще?

— Расскажешь мне, что делать намерен?

— Что-что… Да не бойся ты, Валерьяныч. Как только я пойму, что не смогу больше с ней рядом быть, тебе отдам, растить будешь. Да не гляди ты так! Обещаю!

— Попомню тебе это, Гришка!

Улыбнулся я.

— Да не надо мне, Дмитрий, напоминать. Я тебе сам слово даю. Ты ведь меня знаешь — мое обещание дорогого стоит. Знаешь ведь?

— Знаю, — кивнул он.

Дома уже я каждую минутку свободную старался взять тебя к себе в комнату, игрался с тобой. Я «козу» пальцами делаю, а ты улыбаешься. Ушко тихонечко щекочу, а ты: «Хи-хи»… Росла… Годик уже, наверное, был…

Наташка после родов так и не оправилась. Не могу сказать, что юродивая какая, но вовсе другой стала. Раньше смеялась, веселая была, а теперь ходит как тень. Тебя, правда, очень любила, но только с тобой и улыбалась. Эх, тяжело мне было на нее смотреть. И вспоминать тяжело — не хочу!

А тебе я комнату рядом с собой выделил. Всё у тебя было, ни в чем отказа не знала. Иной раз мне не спится, так я к стеночке подойду, ухом прислонюсь и слушаю. А там то песню тебе поют, то сказку сказывают. Я послушаю — и со спокойной душой засыпаю.

Порой по несколько суток уснуть не мог: матушка Елизавета так хвоста накрутит, что пару недель кошмары снятся! Ох и умела она подданных в ежовых рукавицах держать… А меня больше стращала: заслуги отцовы помнила и без надобности не обижала.

Я слушала, и на душе было тихо: ни обид, ни сожалений не осталось. От простых его речей веяло любовью. Не судила я родителя своего, по ходу его исповеди перед глазами вставали живые картинки, словно я самолично во всём участвовала. Редко я видела сиятельного Орлова искренним, без наносного пафоса, и его неспешный рассказ смог заполнить образовавшуюся в душе пустоту.

— Забегу вперед… — прервал сам себя отец. — Уже когда Екатерина императрицей стала, она тоже всё старалась власть свою надо мною показать. Один только Бог знает, как сильно она меня любила! Я в этом сначала выгоду искал, врать не буду! А потом потянуло меня к ней, да так, что самому невмочь без нее стало. Так и хотелось из дому бежать да у ее ног падать. Я голову ей на ладони кладу, а она меня по волосам гладит… Она сие за слабость считала, щенком меня называла… Но щенят — ты, дочь, знаешь — любят, ласкают и кормят вкусно. Со мной так же было — игралась она, но любила. Одаривала, не обижала. Хотя… было. Пару раз получал я от нее по дурной башке. Смешно…

Покои у меня были недалече от ее. Двери смежные, коридор потайной, чтобы ни днем, ни ночью невозможно заметить было, как мы друг к дружке бегаем. Так вот, один раз засиделся я допоздна за работой, срочно надо было документы какие-то доделать, да чаркой при том не брезговал. Устал жутко, развлечься хотелось. Прислушался: караульные только там и тут, больше ни души. Вышел я в коридор и думаю: «Тоска зеленая, не по сердцу мне это… Хоть бы служанка какая пробежала». Решил пойти к ней, постучать. Ежели прогонит, ладно — уйду восвояси. А пустит — так хорошо! Подхожу тихонечко к ее двери, стучу — тишина. Я к замочной скважине наклонился, звать начал ласково. А она в ответ:

— Ты в скважину-то дышать прекрати! Вся комната перегарищем провоняла!

Выпивши я был, а под этим делом всегда контроль теряется. Обозлился я и слово какое-то грубое, императрицы недостойное, вгорячах бросил. А она, дочь, скажу тебе, хоть скипетр на время и клала, но держава всегда подле нее находилась. Представляешь, как сильно она на меня обозлилась, что даже державы драгоценной не пожалела: ка-а-к в дверь закрытую запустит! А она тяжелая, как ядро пушечное! По сей день вмятина осталась! Только я ее до таких безмерных чувств доводил, как до плохих, так и до хороших. Часто у ней бывал…

Когда я тебя Валерьянычу отдал, совсем дома появляться перестал: нечего мне там делать было — тоска одна. А во дворец приезжаешь — всё какие-никакие дела. Могу тебе честно сказать, что сильно Екатерина меня не нагружала. Так, больше для вида, чтобы хоть что-то делал. Не мог я, да и не хотел…

Что-то больно далеко я вперед забежал. Наташа моя еще в доме моем растет…

Ох, сколько мне пришлось на вопросы отвечать, когда кто из важных господ в гости приходил… «Что это за девочка бегает?» Не похожа ты была на служкину дочку, одета всегда чисто, умыта, причесана.

Екатерине я про тебя рассказал. О матери твоей говорить не стал, а о тебе рассказал. Один раз даже посмотреть привозил. Ты не помнишь, наверное, годика четыре тебе было, не больше… А она к тому времени полновластной хозяйкой во дворце стала. Побаловалась она с тобой, наигралась, и я тебя назад увез. Не обмирала она по детям, не было у нее никогда такой потребы…

Было дело пару раз, по заднице тебя охаживал — заслужила. С детства ты дерзкая была, слов не выбирала. А я, бывало, как чуть-чуть выпью, сразу к тебе обниматься — потискать хотелось. А ты нос воротишь, отпихиваешь:

— Уходи, — говоришь, — от тебя воняет!

Решил я тебя отдать, когда на вопросы отвечать сил совсем не стало. Тогда даже императрица на меня надавила:

— Что позволяешь себе, Гришка, негоже это, верни девочку! Есть у нее отец, при крещении им назвался, вот пусть он ее и воспитывает! Имение ему пожалую, мызу Лигово, с деревнями и угодьями. Бумаги завтра же подпишу. Пусть Наталья там растет.

Пришлось покориться. Пять лет тебе было. Не по годам развитая, подчас как взрослая рассуждала… Только букву «р» долго не выговаривала, слова коверкала, смешно так…

Мамку свою ты всегда видеть хотела, много о ней спрашивала. Ох, дочка, что я тебе только ни рассказывал! Слаб был на выдумки, но тут приходилось изгаляться. Эх и любил я тебя, дочка! Да и сейчас люблю…

У Валерьяныча, как узнал он, что принял я решение тебя ему на воспитание отдать, большой праздник случился. Он этот день потом еще десять лет отмечал, меня к себе звал, за чаркой с ним сиживали. Закрывались в кабинете и о тебе говорили.

Помню, ты мне в дом поначалу письма писала. Корявенько, но сама буквы выводила, о маме своей вопрошала. У меня при чтении нутро готово было наизнанку вывернуться. Ведь детские чувства, детские слезы, мечтания — они самые чистые, светлые да незатейливые. Ведь за это, дочь, всё отдать можно!

Ты меня, Наташа, во лжи бесконечной упрекаешь. Говоришь, что я маски меняю, что черствый был. Ты когда слушала, я на тебя смотрел. Чувствую, что до сих пор ненавидишь, осуждаешь меня, отца своего… А я вот что тебе скажу: не суди, дочка. Жизнь — она сама рассудит…

Молча выслушала я это, не сказав ни единого слова. Граф вздохнул и продолжал смотреть куда-то вдаль, словно находился еще там, в своих воспоминаниях. Чувствовалось, что картины былого разбередили его душу. Я не стала приставать к нему с новыми расспросами: видела, что больше ничего не скажет. Молча подъехали мы к воротам моего дома.

Отец сказал:

— Федор давно ожидает. Надо тебе поскорее оказаться рядом с мужем, Наташа. Ему очень плохо без тебя.

Я возмутилась:

— Чего это ты вдруг стал беспокоиться о моем муже?! Или уже поменял о нём свое мнение?

— Не твоего ума это дело! — отрезал граф. Помощник он мой! Во многих делах мне потребен!

Я не стала спорить и узнала правду лишь много позже. Граф был уже тяжело болен, и ушлый Федор умудрился втереться к нему в доверие, став поверенным во всех его делах.

Мы остановились перед крыльцом, отец помог мне выйти. Я поднялась по ступенькам, открыла дверь, а граф, попрощавшись, тут же уехал.

Глава 226. Начало конца…
Осень 1778 года

Собрав в кулак всё свое мужество, я вошла в дом, и первой, кого я увидела, была Меланья, шедшая на кухню. Завидев меня, она захотела прошмыгнуть незамеченной, но я остановила ее резким окриком:

— Стой! Подойди!

Сиделка покорно подошла и, опустив глаза долу, пролепетала:

— Доброго здоровьица, барышня.

— Как себя чувствует папа?

— Всё хорошо, барышня! Я за им должным образом ухаживаю, можете сами в этом убедиться, — отвечала она, глядя в пол.

— Глаза подними! Может, есть что-то еще, о чём мне знать необходимо?

Она замотала головой. Я жестом отослала ее и поднялась наверх. Федора в нашей комнате не было, и я, не переодеваясь, поспешила к отцу.

Папа мирно посапывал, и я присела рядом на стул, внимательно его разглядывая. Он был причесан, выбрит и подстрижен, свежая постель издавала запах чистоты. Из приоткрытого окна веяло прохладным воздухом, и здоровый румянец на щеках отца подсказывал, что Меланья меня не обманула. Я не стала его будить и отправилась к Софийке. Моя любимая крошка лежала на руках у кормилицы и, смешно похрюкивая, с жадностью сосала грудь. «Вот и славно!» — подумала я и тихо закрыла дверь.

Шествуя хозяйкой по своему дому, я оглядывалась по сторонам и думала, что наш особняк хорош, но дом Нарышкиных, несомненно, лучше…

Я заглянула в бальную залу, в столовую, в кабинет, но Федора нигде не было. А я искала его, нам непременно нужно было объясниться. «Я прямо сейчас скажу, что развожусь с ним, что не желаю больше видеть его подле себя!» Столько храбрости и уверенности было во мне тогда, что я нисколько не сомневалась в правильности своего решения и сама искала с ним встречи!

Я отправила слугу на конюшни, и он пришел с ответом, что там барина тоже нет. «Странно… Где же он ходит? Почему, когда он мне так нужен, его никогда нет рядом…»

Подождав немного, я вернулась к себе и, присев за туалетный столик, начала пристально разглядывать себя в зеркале. И отметила, что черты моего лица изменились: во взгляде уже не было озорного блеска, но появился другой, более глубокий, манящий… и от этого глаза, как мне показалось, стали более привлекательными. Медленно расчесывая волосы, я думала о предстоящем разговоре.

Раздался громкий стук в дверь, и я вздрогнула от неожиданности.

— Входите, — ответила я. Как бы мне ни хотелось оставаться спокойной, но сердце гулко застучало.

Федор плотно затворил дверь и сел на кровать. Я не стала оборачиваться, наблюдая за ним в зеркало. Оглядывая меня с головы до ног, он только и смог выдавить:

— Красивая на тебе тряпка. Повернись-ка, я рассмотрю.

Я поднялась, подошла и спокойно выпрямилась перед ним во всём своем великолепном убранстве.

Федор медленно встал, и я увидела, что сосуды в его глазах полопались, так что белки стали красными. Я ужаснулась и вспомнила: когда я убегала, в воображении меня преследовали именно эти кроваво-красные глаза. И его голос… Он так кричал, так неистово звал меня вернуться, что его крик умудрился донестись до меня, прорезав пространство.

Стоя друг против друга, мы еще какое-то время молчали. Федор тяжело дышал, был бледен, космат, тщетно пытался унять предательскую дрожь в руках, выдающую его волнение, и неотрывно смотрел на меня налитыми кровью глазами. Видно было, что он не спал. Наконец мой муженек прохрипел:

— За что ты так со мной?! А-а-а, за отца мстишь?! Так почему ты просто не убьешь меня в одну из ночей, когда я буду глубоко спать? Почему не избавишь меня от этих страданий? Я больше не могу-у-у! У меня нет больше си-и-ил! Я больше не в состоянии оставаться рядом с тобой. Не могу жить с тобой, и уйти от тебя не могу! Оставить тебя нету мочи! Так что же мне делать?! — Федор зло ухмыльнулся. — Уходи сама! Беги от меня туда, где ночь провела! Беги! — проорал он. Быстро подошел к двери, резким движением распахнул ее и оставил открытой. — Уходи! Всё здесь оставь, для дочери! Дочь свою оставь, отца! А сама убирайся! Уходи! Убегай!

Ярость и гнев поднялись в моей душе, и я смело шагнула к нему и, открыто глядя в лицо, отчеканила:

— Ах ты, паскуда! Как смеешь ты выгонять меня из моего собственного дома! Ты, который разрушил мою жизнь и жизнь моего отца! Пошё-о-ол вон из моей комнаты! — крикнула я. — Она не твоя и твоей никогда не станет!

Он на минуту замер. А я, гордо вскинув голову, добавила:

— А где я провела эту ночь… и что я видела в ее темноте — тебя не касается! Это не твоего ума дело! И тебе никогда этого не по…

Я не успела договорить и почувствовала, как ожерелье, висящее на шее, сжимается и душит меня. Федор схватился за огромный рубин, натянул колье, и оно превратилось в удавку. Он тянул всё сильнее и смотрел на меня такими глазами, что я увидела в них свое бездыханное тело, свой конец. Но золотая оправа, обвивающая камни, вдруг не выдержала, ожерелье лопнуло на несколько частей и упало на пол, а главный камень остался в Федькиной руке. Я закашлялась, хватаясь за горло. Не обращая на меня никакого внимания, он смотрел на свою раскрытую ладонь.

— Какой огромный камень… он стоит целое состояние. Кто это осчастливил тебя таким дорогущим подарком?

Я выпрямилась, продолжая глубоко дышать. Федор с ненавистью смотрел на меня и цедил сквозь зубы:

— Что ты сделала для него? На какие мерзости, на какие пошлости пошла, чтобы заполучить столь великолепное украшение?! Ты обыкновенная дешевая шлюха! — рычал он. — О тебя можно только вытереть ноги! Ты грязь, которую я принял за драгоценный камень! Ты недостойна любви! Недостойна меня!

И он двумя пальцами брезгливо дернул меня за манжет. — Ты даже этого платья недостойна, а уж этого камня — и подавно!

Поведя плечами, он с силой сжал кулак с лежащим в нём рубином так, что его пальцы побелели.

— Грязная девка, — гаркнул он мне в лицо, — вот достойное для тебя название! Ты нечестна, ты нечиста, ты лживая тварь!

Его слова не возмутили меня. Я уже отдышалась и стояла перед ним, гордо выпрямившись, с вызовом в глазах слушая его обвинения.

Я подошла к туалетному столику и, схватив фарфоровую статуэтку, с силой в него запустила. Но, к сожалению, промахнулась, и она разбилась вдребезги, ударившись о стену. Он проследил за ее полетом, посмотрел на то, как разлетаются в разные стороны куски, и медленно пошел ко мне. Я вытянула руки и крикнула:

— Ну же, свяжи меня по рукам и ногам да брось в озеро, доделай то, что не смогли дворовые. Так ты сможешь сделать меня счастливой! Ведь при жизни с тобой быть счастливой никак не получится. Потому что ты не человек, ты животное, чудовище, дикий зверь! Ты уничтожил мою любовь к тебе, спутавшись с этой подлой Дарьей Леонидовной… да разве только с ней одной. Но эта мерзавка уже поплатилась за содеянное, сдохла как собака от непонятной болезни, и поделом! И тебя возмездие за похоть не минует, Господь этого не допустит. А я ни за что простить тебе не смогу, что ты уничтожил моего отца и каждый день по капле выпиваешь из нас жизнь вместе со всеми, кого здесь поселил. И вы не успокоитесь, пока не осушите нас до дна и не выбросите за порог. Ты монстр! Для тебя нет больше места в моей жизни!

Его кулаки сжались еще сильнее, и он ударил меня по лицу, оставив на нём рубином след отчаяния, боли, ревности и ненависти к тому, с кем я провела эту ночь. След своей собственной слабости! И это было только начало… Он разорвал на мне платье. Бил так сильно, что, когда, промахнувшись, кулаком попал по углу кровати, зажатый в ладони камень впился ему в руку, и он вскрикнул от боли.

Я старалась не издавать ни звука. Передо мной вставало улыбающееся Катино лицо. Она смотрела на меня нежно и спокойно, и я знала одно — это награда за мой выбор. Я должна быть сильной! Я должна быть стойкой, чтобы принять все последствия выбора, который когда-то сделала. Я терпела, не молила о пощаде и не плакала перед ним. Я лишь, крепко стиснув зубы, ждала, когда весь гнев, вся злость, которую я в нём породила, выйдет наружу и погаснет. Ведь это же справедливо: всё то, что я принесла в мир, возвращается ко мне. Ведь я хозяйка ему и причина!

Удар кулаком в висок — и я повалилась на пол, уже смутно что-либо понимая, а Федька не мог более остановиться и с силой бил меня ногами в живот. Дыхание мое зашлось, и кровь обагрила пол, на котором я лежала.

…Было ощущение, что я за всем наблюдаю со стороны. Увидев алый поток, который исторгся из моего рта, он испугался, приподнял меня и потряс за плечи. Но моя голова лишь безвольно моталась. Он звал меня по имени… А потом, удерживая голову в ладони, прижал к груди и стал плакать:

— За что же ты так наказываешь меня? За что?! Почему ты так жестока?

Наконец Федор поднял меня на руки и уложил на кровать. Накрыл одеялом, улегся рядом и стал поглаживать меня по волосам. Я видела сверху, что мои глаза широко открыты, а взгляд устремлен в потолок. Странное ощущение… я ничего не понимала и не знала, что мне делать дальше.

— Наташа, Наташа! — кричал он.

Я никак не реагировала на его призывы.

— Наташа, ну пожалуйста, — Федор сполз с кровати и упал передо мной на колени. Он плакал, целовал мои руки и кричал:

— Прости, я не хотел! Я не помню, как это случилось. У меня помутился рассудок, а ночью был припадок…

…Он всё звал и звал меня, а я не слышала. Я больше его не слышала. Я больше не слышала его голоса, не видела его глаз, не чувствовала его любви. Мне не нужно его прощение, не нужны слова, которые он произносит. Я больше его не слышу…

Я попыталась сказать ему это, и резкая боль вернула меня в тело, струйка крови потекла из уголка рта. Сквозь пелену, застилавшую глаза, я видела, как он выскочил в коридор и резко что-то крикнул, а потом вернулся, неся в руках кружку. Я вновь почти теряла сознание от боли. Последнее, что я помню, — он дал мне чего-то выпить… Как ни странно, через какое-то время боль стихла и закружилась голова. Злость и страх отступили, я впала в какое-то странное состояние… словно летела… нет, неслась на бешеной скорости… «Мамочка… забери меня к себе, я так одинока, меня некому больше любить…» Сквозь туман я видела лицо Федора, а за ним почему-то лицо своей матери. То лицо, с портрета, который когда-то дала мне Катя. И наконец провалилась в какой-то странный, пьянящий сон…

Глава 227. Странные перемены… Папа

С тех пор, с того самого момента он очень поменялся — стал совсем другим. Прошло много недель, прежде чем я смогла выйти из комнаты, а раны мои затянулись. За все эти недели он заглядывал ко мне считанные разы. Сухо осведомившись о моем состоянии и самочувствии, тут же выходил вон. Я просила его вернуться и кричала:

— Не уходи, пожалуйста, останься!

Ни один мускул не дрожал на его лице от этих слов. Он не замедлял шагов, перед тем как выйти из комнаты, напротив, выбегал стремглав и закрывал дверь поплотнее, как будто не хотел, чтобы кто-то слышал мои крики.

«Он больше меня не любит», — проносилось в моей голове. Я это знала! И это знание почему-то делало мне очень больно. Что-то сильно изменилось во мне… Я много плакала, что раньше было совсем мне не свойственно. Я тосковала по нему. Я стала вновь любить его, но какой-то странной, больной любовью. Странно… я даже начала ревновать его. А в Федоре как будто что-то сломалось, и он безжалостно выкинул мою музыкальную шкатулку из своего сердца: моя музыка в нём больше не звучала. Сквозь туман путающихся мыслей я пыталась сообразить, что делать. Как вернуть ему свою любовь? «Я так не могу, моя музыка всегда должна играть в нём! Господи, помоги!» — плакала я вновь и вновь, одновременно жалея себя и ненавидя… Я не понимала ни его, ни себя…

Приходили служанки, приносили еду, какие-то лекарства. Мне было не очень понятно мое состояние: я почти не чувствовала боли, но ощущала какое-то странное безволие во всех органах — сил совсем не стало. А еще я чувствовала непонятное безразличие ко всему происходящему. Мою голову словно заменили на чью-то другую, и моим ртом произносились такие слова, которые я в здравом уме никогда не сказала бы… Я то спала, то блажила как полоумная. «Что они со мной сделали?» Такой я себя еще не знала…

…Да и откуда мне было знать, что со мной вытворяли маленькие, цепкие пухленькие ручонки, желающие всё прибрать, всё заграбастать. Об этом я тоже узнала намного позже…

Пока я валялась и зализывала раны, в доме происходили удивительные вещи. Я плохо понимала тогда, что со мной. Почему-то я всё время находилась в своей комнате. Если я вставала, то шаги получались нетвердые, и я часто падала…

Мне казалось, что то или иное событие было всего неделю назад, но на самом деле проходили недели, месяцы, годы. Я потеряла счет времени, не понимая иногда — ночь сейчас или день.

Но всё по порядку. Сначала я, наверное, расскажу о тех событиях, которые запомнила, когда хоть отчасти понимала, что вокруг меня происходит… Отчего-то всё менялось в моем сознании, как мозаика в калейдоскопе. Я помню каких-то докторов, без конца снующих возле меня…

Однажды, открыв глаза, я увидела незнакомую служанку.

— Кто ты? — спросила я ее, потому как лица этой девушки раньше не видела.

— Ой, барышня, вы очнулися? Авдотья я, меня ваш муж прислал за вами ухаживать. Вы что, меня не помните?

— Чего я не помню? И почему всё так болит?

— Ох! С лестницы вы упали. Вы оченно слабы были, мне сказывали, что ой как давно вы уже хвораете. А тут встали, и никого рядом не было. То ли голова у вас закружилась, то ли еще что, но вы упали. Ой, как страшно упали, три дня горлом кровь шла. Доктора приходили, а вы всё в горячке… Уж думали, голубушка, и не выживете! Вот, лекарствами вас отпаиваю.

Как ни странно, я ничего такого не помнила.

— Авдотья… больно! — прохрипела я.

— Сейчас, милая, сейчас!

Она вышла за дверь и вернулась со стаканом какой-то настойки. Я выпила, и довольно быстро мне стало легче.

— Принеси мою дочку, я давно ее не видела, — попросила я.

— Софийка тоже болела.

— Что с ней?!

— Не волнуйтесь, барышня, она бледненькая еще, но уже всё хорошо.

Она росла слабенькой девочкой с бледной кожей и большими глазами цвета летнего неба. Софийке был уже годик с лишним, и она забавно топала по комнате маленькими ножками. Я смотрела на дочь и умилялась, видя в ней Петра. Таких глаз не было больше ни у кого в нашем доме. Ни один драгоценный камень не сравнится с тем подарком, который он мне оставил! У меня больше не было никаких сомнений, что эта девочка не носит в себе прогнивших, звериных кровей проклятого рода Цейкулов. Я могу смотреть на нее и вспоминать нашу ночь, прикосновения и поцелуи. Вспоминать, как он застегивал на моей шее рубиновое ожерелье, обрывки которого я хранила глубоко в своём сердце.

У меня часто менялось настроение. Сначала мне казалось, что я люблю Федора. Теперь, вспоминая о Петре, ненавидела его! «Петя, где ты? Я не видела тебя так давно. Ты, наверное, женился и счастлив. Почему же я так несчастна? Что со мной? Сколько времени прошло? Я потеряла счет дням и по-прежнему заперта в своем доме, который стал для меня тюрьмой».

Я совсем выпустила из виду управление хозяйством, деревнями, усадьбами и прочим имуществом, которое принадлежало нашей фамилии. И как вы думаете, в чьи руки всё это попало? Кто стал полноправным владельцем всего, что нам принадлежит? Кто распоряжался вместо хозяина, пока тот тихо угасал в объятиях нежной и ласковой Меланьи, а со мной происходили странные припадки?

Я приходила в себя после долгой болезни, в редкие моменты улучшений старалась навестить отца, хоть немного побыть с дочкой. Но что-то снова и снова скручивало меня и заставляло слечь в постель. То мне было всё равно, то меня охватывали приступы гнева, то я обессиленно плакала. И всем в этот странный период моей жизни заправлял он — Федор!

Я видела, как он по-хозяйски ходит по дому, распоряжается, отдает приказания. Словно всю жизнь этим занимался. Его организаторские способности оказались на высоте. Я слышала иногда, спускаясь в столовую (в основном я принимала пищу в своей комнате), как он говорил матушке, что дела наши идут как нельзя лучше. Что благодаря ему мы обогатились за счет каких-то сложных махинаций. Я слушала об этом равнодушно, но в том, что он нечист на руку, у меня не было никаких сомнений.

После очередного долгого глубокого обморока я наконец почувствовала себя лучше и захотела встать с кровати. Пришла служанка. Авдотья неустанно дежурила теперь возле моей постели. Она не раздражала меня, я принимала новую сиделку с равнодушным спокойствием. Она помогла мне надеть халат и сказала, что принесла завтрак и лекарство. Я равнодушно, без аппетита поела и отослала ее прочь.

Мне отчего-то захотелось посмотреться в зеркало, но я боялась увидеть себя обезображенной. Я всё же подошла к нему: не могла я себя обманывать, должна была увидеть всю правду. Из роскошной рамы на меня смотрела бледная, взлохмаченная девушка с синяком на щеке. Странно… Что, я опять падала?.. Я оглядела руки и ноги, но никаких повреждений на теле больше не нашла. Я присмотрелась пристальнее.

— Ну подумаешь, синяк. Кто из нас с фонарем не ходил? — как-то безразлично подумала я, не отдавая себе отчета, откуда он взялся на моем лице.

Тихонько пройдясь по своей комнате, заложив руки за спину, как мой отец когда-то, когда он был еще здоров и мог самостоятельно передвигаться, я подумала о том, что мне стоит навестить его. «Прямо так пойду! — решила я. — Не буду дожидаться, пока вид станет лучше».

Я очень не хотела опоздать, так как папино состояние становилось всё хуже и хуже. Он больше не звал меня по имени, когда я приходила, не вставал и не вздрагивал, когда я в самое ухо резко кричала его имя. Он не поворачивал головы, когда я звала его папой, перестал узнавать прислугу. Он перестал узнавать даже свою внучку и совершенно забыл, кто такой Федор. Иногда — такое тоже случалось, но крайне редко — он мог сказать несколько слов, равнодушно смотрел на меня и вновь проваливался в свою болезнь. Это ввергало меня в отчаяние, и водопады слез изливались из моих глаз. Я в них тонула. Но так как это продолжалось долго, я уже привыкла к его постоянно ухудшающемуся состоянию, да мне и самой было немногим лучше. Когда у меня появлялись силы, я навещала его и водила к нему свою дочь. И пусть он не узнавал ни ее, ни меня и не знал, кто перед ним, игры с маленькой девочкой должны были помочь ему, и они помогали.

Меланья хорошо справлялась со своими обязанностями, никогда не жаловалась и не роптала, что ей тяжело. Помощников у нее не было, она всё делала сама: переносила отца, переодевала, мыла. Руки и ноги ее стали еще крепче, а плечи шире.

Я вышла из спальни и нетвердой походкой направилась в покои отца. Тихонько постучалась, чтобы вспомнить о былых прекрасных днях, когда из-за двери звучало его резкое «Я занят!» Но, услышав тишину, к которой невозможно было привыкнуть, я приняла ее. Толкнула дверь сильнее и вошла. Папа лежал с закрытыми глазами, видимо, после приема лекарств его сморил сон.

Когда я входила в комнату, повеяло странно знакомым запахом: чем-то с похожим ароматом поили меня в дни приступов моей подозрительно затяжной болезни. Но я не придала этому значения — присела на кровать и стала гладить папу по руке. А потом, в какой-то момент, чувства переполнили меня, и я упала к нему на грудь и начала плакать. Я за всю жизнь столько не плакала, сколько за последние два года… Я громко всхлипывала, и тело мое содрогалось. Видимо, почувствовав эту дрожь, отец открыл глаза, увидел мое зареванное лицо и узнал меня…

— Наташа, не плачь.

Я от неожиданности прокричала:

— Папа!..

И он повернулся на мой призыв.

— Наташа, — снова повторил он.

Он узнал меня, и это было чудом.

— Папочка, — сказала я, — тебе лучше? Как это хорошо, папа! Мы теперь со всем справимся! Я теперь буду не одна! Папа, — я снова пала ему на грудь.

— Да, дочка, мне лучше, — ответил он.

Он погладил меня по голове, провел по волосам, и рука его безвольно упала на кровать. Он попытался поднять ее снова, чтобы прикоснуться к моему лицу…

— Наташа, что это такое?.. — с беспокойством спросил он так же, как когда-то давно, и попытался резко подняться и сесть. Но его мышцы так ослабли… их практически не осталось. Он не смог даже пошевелиться.

— Наташенька, — он в ужасе смотрел на мое лицо. — Что случилось, моя девочка?

Нездоровый румянец алым цветом полыхал на его впалых щеках, во влажных глазах отражался свет ночника. И он всё продолжал вглядываться в мое лицо, пытаясь найти там что-то.

— Сядь ближе, дочка, темно, ничего не видно.

— Папа, да как же темно? Смотри, утро начинается.

— Раскрой шторы, темно.

Я вскочила, чтобы распахнуть портьеры, и свет проник в комнату, озарив маленькую похудевшую фигурку. Отец как будто высох, он превратился в беленького полупрозрачного карлика. Я снова села к нему на кровать.

— Наташа, — звал он. — Я тебя не вижу, где ты?! Почему так темно? Ты шторы раскрыть обещала, дочка!

— Папа, я здесь, — кричала я. — Вот она я! Я сижу прямо перед тобой! В твоей комнате очень светло. Папа, что не так?! Тебе плохо?! Папа!

— Нет, милая, мне хорошо… Я слышу твой голос, и мне хорошо. Ты, пожалуйста, говори со мной, не замолкай, не отпускай моей руки, я хочу чувствовать тебя. Наташа, пожалуйста, говори со мной. Ну что же ты? Что же ты опять замолчала? И почему так темно вокруг? Я не вижу твоего лица…

Слёзы потекли по щекам, дыхание перехватывало.

— Папа, папочка, я здесь! Я держу тебя за руку. Что я могу сделать? Хочешь, воды принесу?

— Нет-нет, — тихо сжал он мои пальцы. Не уходи, останься. Останься со мной. Наташа, где ты?!

Я приложила его руку к лицу.

— Вот, папа, я здесь! Я смотрю на тебя!

— А-а-ах, милая девочка моя, как же я устал… Наташа, послушай, что я тебе скажу, только очень внимательно.

Я наклонилась близко-близко, и он сказал:

— Моя милая девочка, ты только проживи, пожалуйста, подольше, чем я. Мне кажется, я оставляю тебя… я больше не смогу тебя защищать.

Мои слезы капали на его руки и лицо.

— Не плачь, моя милая. Ты ведь у меня такая большая и взрослая, ты ведь у меня умница и со всем справишься. Наташа, — позвал он меня еще раз, чуть задыхаясь, но я больше не могла этого выносить.

Я сказала:

— Папа, подожди, я принесу тебе лекарство.

— Принеси, — спокойно согласился он, — принеси.

Я выскочила из комнаты. Откуда-то взялись силы, и я бежала по коридорам, крича: «Лекарство для папы, быстрее, и лекаря!»

Когда я вернулась, двери были открыты настежь, а в комнате толпилась челядь. Я подошла ближе, слуги расступились передо мной, и я увидела Меланью, склонившуюся над отцом. Она, почувствовав мое приближение, встала и виновато опустила голову. Широко распахнутыми от ужаса глазами я оглядывала их всех, искала ответ во взоре каждого из смотревших на меня. Но все отворачивались и стыдливо прятали от меня лица. И тогда я осознала, что у меня больше нет отца, что он меня покинул. Всё рухнуло… Мир опрокинулся! Я не могла плакать. Я не могла сесть. Я не могла лечь. Я не знала, как называется чувство, которое рождалось у меня внутри. Оно связывало меня по рукам и ногам.

Слуги тормошили меня, соболезновали, спрашивали о моем состоянии. Я каким-то чужим голосом приказала:

— Все вон!

Через мгновение в комнате не осталось никого, кроме меня и тела моего отца. Я подошла… Глаза его были открыты. Он словно продолжал смотреть на меня.

— Папа, пусть тебе будет светло! Пусть тебе теперь всегда будет светло! Ты смотришь на меня пустыми очами, но я чувствую, чувствую, что ты рядом. И пусть твои руки холодны и грудь не вздымается от дыхания, но ты никогда не умрешь для меня — всегда будешь живой!

Я пала ему на грудь, и не знаю, сколько времени пролежала без чувств, пока слуги не вынесли меня оттуда.

…Я снова погружалась во тьму. Мне казалось, что все дни похожи один на другой, что перед моими глазами простирается непроглядная мгла, из которой я никогда не смогу выйти. Так и буду продолжать двигаться в кромешной тьме, которая окружает меня со всех сторон…

Я очнулась. Очень болела голова. Всё тело было разбито… Я уже узнавала эти ощущения боли, страха, слабости…

— Мне плохо… — прошелестела я пересохшими губами.

Авдотья, непрестанно находившаяся подле меня, молча протянула стакан с питьем. Только когда мне стало немного легче и тело перестало ломить, я смогла принять пищу. Я ела, не ощущая ни вкуса, ни запаха, просто потому что знала: нужно есть.

В доме шли неторопливые приготовления к похоронам моего самого дорогого и любимого человека, который покинул нас так неожиданно и так скоро. «Зачем? Зачем же ты ушел от меня? — вновь плакала я. — Почему не остался? Ты навсегда оставил меня!» — так думала я, когда заходила и смотрела на него, лежащего в гробу, в его последнем пристанище. Мне всё время казалось, что грудь его поднимается, он дышит. И я подходила ближе и наклонялась, пытаясь услышать его дыхание, но чувствовала только холод, который обжигал меня и снаружи, и внутри.

Выйдя из его покоев, я не могла найти сил, чтобы двигаться. Я останавливалась и сползала по стене от горя, бессилия и невозможности что-либо изменить. Слёзы застилали глаза, я вспоминала краткие светлые моменты нашего с отцом совместного пребывания на этой земле.

…Вот он держит меня на руках, я еще совсем маленькая, лет пять. И он подбрасывает меня вверх, я смеюсь и громко кричу, но мне весело, и я приземляюсь обратно к нему в руки, и он крутит меня и прижимает к себе, называет любимой дочерью и своей милой девочкой. И я так счастлива! Я смеюсь и слышу свой смех, он звенит у меня в ушах…

Стоя в коридоре, я думала: «Как странно… В глазах моих слёзы, сердце мое разбито, и осколки его терзают мою плоть. И я уже знаю, что больше никогда не соберу их воедино. А в голове вновь звучит мой собственный смех, и я вспоминаю ощущения радости и счастья. Как?! Как два таких совершенно непохожих чувства могут уживаться во мне?»

Еще одно движение ресниц, картинка меняется…

…Я стою во дворе, мне уже лет десять, может быть, одиннадцать. Отец впервые сажает меня на большую лошадь и обучает верховой езде. Слегка постукивая хлыстиком, показывает, как правильно держать ноги. Я кручу головой и огрызаюсь, говорю, что мне совсем не нужна его помощь, что я сама со всем справлюсь. Требую, чтобы он поскорее отпустил меня, и я поскачу навстречу ветру. Уношусь от него на лошади и кричу, чтобы он меня не преследовал. Отец ласково смотрит на меня и смеется. Прыскает в кулак и весело кричит: «Ну, Наташка! Ну, солдатка!» Я строю ему смешные рожицы, высовываю язык, он продолжает хохотать, а я скачу вперед, и до меня доносятся его встревоженные крики: «Наташа, остановись немедленно! Ты же упадешь! Остановись, я тебе говорю, Наташа!» Он скачет за мной, но я уже плохо слышу издалека. Подгоняя лошадь, смеюсь и кричу ему: «Папа, ну что же ты, догоняй!» И вот топот копыт уже близко, отец догоняет. Он сейчас схватит меня, прижмет, осмотрит. Не ударилась ли я? Не оцарапалась ли о сбрую?..

…Вот мы сидим с ним на парковой скамейке, мне уже шестнадцать, и мы ведем неспешную беседу. Я что-то рассказываю, взмахивая руками, как птица. Он слушает, наклонив голову. Снова он со мной не согласен, всегда имеет свое мнение о каждом сказанном мною слове. Это выводит меня из себя, и я бросаюсь на него, начинаю шутливо колотить по груди. А он, поймав мои руки, пытается прижать их к сердцу и ласково приговаривает: «Наташенька, Наташка, дочка моя любимая»…

Это «Наташка» эхом звучит в моей голове, повторяется и как будто скатывается вниз, к животу, дикой болью скручивая нутро… Я осознаю самую страшную потерю в своей жизни, и по силе причиняемой боли это не может сравниться ни с чем. Я вся сжимаюсь в комок — так сильно начинает болеть всё тело. Я не могу разогнуться, не могу подняться. Руки мои покрываются сеткой красных пятен, как будто кто-то нестерпимо больно щиплет кожу.

Так, скрючившейся возле комнаты отца, меня обнаружил Федор. Он наклонился, тронул меня рукой за плечо и спросил:

— Жива ли ты еще, дорогая женушка? Или с тобой что приключилось? Или ты трупного яду от своего родителя нахваталась? Сколько я наказывал: не ходи к нему в комнату и не смотри на бездыханное тело? Это еще глубже низвергает тебя в пучину безумия.

Я подняла голову и с мольбой в глазах попросила подать мне руку:

— Федя, помоги. Мне очень плохо, мне кажется, что я сейчас умру прямо на этом месте…

Он вздохнул:

— Ни одному твоему слову не верю. Можешь больше не утруждать свой язык и не тревожить мой слух. Руку тебе я, конечно, подам и до покоев сопровожу, так как являюсь твоим мужем.

Я взмолилась:

— И останься. Побудь со мной, мне это необходимо!

Он отвел меня в комнату и собирался уйти. Я плакала, буквально умоляя его:

— Ну почему? Почему ты такое чудовище? Ну почему ты не хочешь помочь мне сейчас?

— Сейчас?!

Он посмотрел на меня, и взгляд его был холоден. Он смотрел сквозь и словно не видел меня вовсе.

— Помощи моей теперь жаждешь?! Вдруг и Федька нужен стал?! Неужто смерть болящего старика так растрогала твое сердце, которого на самом деле нет? Всё это ложь!

С каждым его словом я всё сильнее сходила с ума от боли. Режущие судороги как будто полосовали меня по животу, раздирали и разрывали брюшину… Поначалу кинувшись за ним, теперь я от бессилия стала оседать на пол.

— Нет, нет, дорогая. Не надо за мной идти. Оставайся здесь, чтобы никто не видел тебя в столь плачевном состоянии, а то, чего доброго, и тебе рядышком с отцом чистым застелят.

— Что? Что ты такое…

Я не успела договорить и свалилась без чувств. Это стало для меня избавлением. Я больше не чувствовала боли, ощущала только, что он подхватил меня на руки и сильно прижал к себе, к своей груди. На секунду мне показалось, что он смиловался надо мной, пожалел, и всё то прежнее, что он чувствовал ко мне раньше, вернулось. Не могло это просто так исчезнуть, не могло рассеяться в воздухе. «Я знаю, знаю, он любит меня. Любит и всегда любил!» — такими были мои последние мысли, перед тем как я опять, в тысячный раз, погрузилась в беспросветную тьму.

Я открыла глаза и поняла, что одна. Тело ныло, но той невыносимой боли уже не было. И мужа рядом со мной снова не было. И никого не было, кроме меня и моего отражения в зеркале, наполненном страданием и слезами. Я смотрела на себя, словно не узнавая. И, не выдержав своего удручающего вида, встала и, как раненый хищный зверь, запрокинула голову назад и позвала:

— Фё-о-од-о-ор! Федор!

Я кричала так громко, что стены спальни сотряслись от этого воя. В нём были отчаяние и тоска. Я хотела его видеть, я звала его. Сейчас он был очень-очень мне нужен. И он пришел. Пришел практически сразу и, застыв в дверях, удивленно посмотрел на меня и спросил:

— Чего ты хочешь? Тебе что-то нужно?

— Да! Нужно! Ты мне нужен! Я хочу, чтобы ты был рядом! Я этого желаю!

Мои слова не произвели на него впечатления. Но он вошел в комнату и, затворив за собой дверь, остался стоять у порога. А я сидела на кровати и звала его подойти. Но он не двигался с места и продолжал меня разглядывать. Я, не выдержав, спросила:

— Федь… Ты как будто в первый раз меня видишь. Почему же ты боишься подойти ко мне? Я хочу положить голову тебе на плечо. Мне нужна, очень нужна твоя поддержка, ведь, кроме тебя и дочки, у меня больше никого не осталось.

— Фу-у-у, Наташа! Замолчи сейчас же. Я уже устал от слабой, израненной жены, которую постоянно нужно обихаживать. Я не знаю и не хочу принимать тебя такой. Я устал! Устал от слёз, от твоих бесконечных соплей — всё это мне жутко надоело. Я никак не могу позвать к нам в дом своих соратников, потому что твой блуждающий взгляд и согбенная фигура будут вызывать лишние вопросы. И мне придется объяснять твое состояние, а этого очень не хотелось бы делать. Мы не можем пригласить людей даже проститься с твоим стариком, а ведь завтра похороны… Я боюсь, что общество наше петербуржское…

— Когда это оно твоим стало? — зло спросила я.

— Вот, Наташа! Говори, говори. Быть может, твои обычные фразочки помогут тебе вернуться в прежнее состояние. И поверь, дорогая моя женушка, то твое состояние, о котором я стал забывать за время твоей непонятной болезни, кажется гораздо более симпатичным, чем то, что я в последнее время вижу перед собой: абсолютно размазанное, распластанное существо, которое и женщиной-то назвать трудно. Посмотри на себя! Давно ли ты причесывала волосы? Посмотри на свое лицо: от слёз с него уже не сходят красные пятна! Твои щеки раздулись… Ты вечно падаешь: то в обмороки, то спотыкаешься, сажая себе синяки. Я смотреть на тебя не могу. Не хочу!

Он развернулся и вышел. Я потянулась за ним, выставив вперед руку, будто пытаясь схватить его, и упала, и снова начала плакать, уткнувшись лицом в ковер перед кроватью. Я сама не могла понять, что со мной. Почему у меня совсем нет сил? Почему нет ни воли, ни желания жить? Почему свои обмороки я воспринимаю как спасение или избавление от боли, которую испытываю почти постоянно, и от той пустоты и бессмысленности жизни, которые поселилась внутри?..

Я провалялась так не знаю сколько времени. Мне стоило огромного труда подняться с пола и улечься в кровать. Я думала: «А почему со мной никого нет? В чём я провинилась? Не к кому обратиться, некого позвать, никого не могу видеть…»

Я стала кричать:

— Не хочу! Не хочу!

Я собрала все силы, встала и вновь подошла к зеркалу. И, увидев свое неживое лицо, вновь не удержалась на ногах. Тут дверь распахнулась, и в комнату вошел кто-то из слуг.

— Барышня, вы совсем обессилели, нужно поесть. И я ваше лекарство принесла. Ну же, голубушка…

Я смутно помню, что было дальше. Сколько прошло времени, не знаю. Я сидела в кресле в гостиной. Входили какие-то люди, мне казалось, знакомые. Подходили и приносили свои соболезнования. Потом меня кто-то вел под руки. Траурная процессия двигалась к погосту. В голове было пусто, я медленно переставляла ноги, не понимая, зачем меня туда ведут, ведь папа там, дома, в своих покоях. И перед входом на кладбище я резко остановилась и крикнула:

— Нет! Нет! Он дома!..

Глава 228. «Болезнь»

Темнота… Ночь… Всполохи… Боль.

Темнота. Ночь. Тупая, пронизывающая боль, ни одной мысли в голове… Пустой, блуждающий взгляд. Я встала с кровати и что-то ищу. Боль пронизывает всё мое тело, от кончиков пальцев до затылка. В голове глухо стучат молоточки. «Больно! Ну почему же так больно?!» Не могу сидеть. Дыхание прерывистое, меня трясет. Стоять тоже не могу. И лежать не могу. Больно! Очень! От боли мутится разум… «Что же это со мной? Господи! Помогите! Почему никого нет рядом? Темно, как же темно!» В горле у меня пересохло. Едва сглатывая слюну, исторгаю из горла то ли крик, то ли стон:

— Федя! Федор! Кто-нибудь…

Падаю, едва хватает сил подползти к двери. Пытаюсь тянуть за ручку, встаю на колени, вываливаюсь за порог. Больно! Очень! Больно… Голова как будто сейчас лопнет! Зову:

— Хоть кто-нибудь, придите ко мне! Не могу, темно… темно перед глазами…

Истошно кричу. Крик! Вопль! Один, еще один.

— Барышня! Барышня, что с вами?

— Кто передо мной? Темно… Почему же так темно?!

Меня подхватывают чьи-то сильные руки.

— Барышня, да как же темно — ведь утро! Утро начинается, зорька просыпается… Ну, пойдем, моя хорошая.

Я снова падаю, выскальзывая из ее рук.

— Ну, вставай, моя хорошая, давай-ка еще раз.

— Не могу! — это то ли стон, то ли вопль. — Не могу! Тошнота!

Меня рвет. Сопли. Слезы. Больно! Очень-очень больно! Темно…

— Барышня, милая.

«Чей же это голос? Кто со мной говорит? Руки знакомые, теплые, шершавые. Кто же это? Кто?» Мысли от боли путаются, я никак не могу ничего понять.

— Кто ты? Кто?! Отойди! Чего ты хочешь?

Я пытаюсь сбросить чьи-то руки.

— Барышня, ну что вы? Это же я! Я, Аня! Аннушка! Я помогу вам, сейчас помогу! Ну же, барышня, это я! Я! Обопритесь на меня. Что же они с вами сделали?! Ну пойдемте же, пойдемте скорее обратно в комнату, а то она явится… Ведь утро наступает! Скоро она явится со своим лечением!

Стон вновь вылетает из моего горла:

— Бо-о-льн-оо! А-а-аня! Бо-о-ольно! О-о-чень! Сейчас… а-а-а… голова лопнет. Что же?.. Что это?! Аня, почему же так темно?! Я не вижу твоего лица. Пожалуйста, помоги… Я умираю. Папа… Он тоже ничего не видел перед смертью…

— Барышня! — в ужасе схватила она меня. — Неужто помираете?.. Всех она залечила: и папеньку вашего, и вас, подлюка эта!

— Аня… уложи меня и останься со мной. Может быть, мучения мои закончатся…

— Нет-нет! Нет, барышня, только не сейчас! Не можете вы сейчас меня оставить! Пожалуйста! Нет!

Она донесла меня до кровати и попыталась подхватить голову, усадить на подушки. Я как тряпичная кукла валилась на бок: внутри будто ни одной косточки, все м-я-агкое, гнется в разные стороны. И вдруг мышцы сводит болью — все-е-е! Все! Все — от пальцев до корней волос! И кажется, меня всю скручивают невидимыми жгутами, завязывают в узел! Нестерпимая боль! «Ах, как больно! Что же делать?! М-м-м…» Зубы стучат! Это невозможно терпеть!

Свет! Яркий! Встревоженное Анино лицо удаляется от меня, уходит. Я тяну к ней руки, кричу:

— Аня, пожалуйста, не оставляй меня! Мне страшно…

— Я здесь, здесь, — откуда-то издалека говорит чей-то ласковый голос. Но почему он такой противный?..

Лицо… Графин. Вода. Стук посуды. Ложка. Я лязгаю по ней зубами. Вода. Забытье. Ушла боль. Осталась темнота. Там, в темноте, мой дом, и мне там хорошо! Ни одной мысли, ни единого образа! Как я выгляжу? Я не помнила. Боль ушла, осталась тьма, она была моим спасением. Тихо и спокойно. Дни, месяцы… Кто знает, сколько прошло времени…

Крик:

— Наташа! Наташа, очнись! Наташа! — и еще раз, еще.

С трудом открываю глаза: веки такие тяжелые. Передо мной Аня, очень встревоженная, держит меня за руки, что-то говорит… «Всё равно. Всё равно… зачем она пришла? Зачем кричит на меня?.. Чего хочет добиться? У меня больше ничего нет. Ни для кого»… Хочу вытащить руки. Хочу, чтобы она замолчала. Хочу, чтобы ушла. Пытаюсь вырвать пальцы из ее рук и упасть на подушки. Но она настырно, настойчиво продолжает выводить меня из состояния ласкового покоя:

— Наташа! Наташа! — кричит она, этот крик прорывается сквозь пелену забытья.

Темно.

— Уходи, уходи! Не надо, не трогай меня! Твои прикосновения мне неприятны. Отойди! Выйди из моих покоев! Оста-а-авь меня-а-а! Чего ты хочешь?!

— Барышня! — снова кричит она. — А ну-ка, поднимитесь! Сейчас же!

От резкого крика я вздрогнула, очнулась, села на кровати. Глаза мои раскрылись шире. Я недовольно и противно вопрошала, искренне ее ненавидя:

— Что-о-о? Что тебе нужно?! Мерзкая ты баба! Чего ты хочешь от меня? Почему вырываешь меня из моего сна? Ты знаешь, что я видела та-а-ам?! Как ты сме-е-ешь лишать меня этих видений?! — я недовольно-брезгливо, почти капризно отталкивала ее.

— Барышня, услышьте меня! Услышьте! Да если вы еще хоть на чуть-чуть в этих видениях задержитесь, то сама видением станете!

— Что-о-о?! Я ведь боле-е-ею-у-у! Так на меня лекарства действуют!

«Когда я слышала эти слова, от кого? Не помню»…

Я повторила:

— Это лекарства… В спокойном сне болезнь моя проходит… Да где тебе, тупой деревенщине, понять…

— Ругайте меня, барышня, на чём свет стоит! — чуть не плача, кинулась на колени Анька. — Я заслужила! Это я виновата! Ругайте меня! Бейте! Только, пожалуйста, не падайте больше. Мочи моей нету глядеть на такое. Вы же с кажным днем угасаете. Ну неужели вы в таком-то возрасте помереть собралися?! Неужто вы им дочку свою оставите? Барышня, миленькая, пожалуйста, вы же всегда такая сильная были! Наташа, ради всего святого, не надо!

И она разразилась рыданиями, упав головой мне на колени. Я смотрела на нее, ничего не понимая.

— Что происходит?..

Я дернула коленом, попыталась скинуть ее голову. Она была мне противна. Противна была и вода, которая попадала мне на кожу, я брезгливо отдернула от нее руки. «Ме-е-е-ерзко всё это, ме-е-ерзко!» Тьма моя ускользала от меня. Издалека я слышала уже, как молоточки, молоточки… «А-а-х», — я схватилась за голову, ожидая, что сейчас будет. Молоточки уже заводили, — а-а-х-х — заводили свою нестройную игру в моей голове. «Всё она виновата! Она виновата-а-а!»

— Да не трогай ты меня! — брезгливо отмахнулась я от Ани. — Слёзы твои мне противны! — отмахивалась я от нее как от назойливой мухи.

— Что, опять? — сокрушенно вопрошала Аня, видя, как я корчусь от боли. — Опять начинается, барышня? Это всё лекарство проклятущее! И не лекарство оно вовсе, а погибель!

Я плохо ее понимала.

— О чём ты говоришь?.. Не кричи так громко, мне больно слушать. У-у, какой противный у тебя голос! — сказала я раздраженно.

От боли я опять буквально не находила себе места.

— У-у-у, как же мерзко ты выглядишь! Что это, моя рука? Почему она такая мокрая?..

Я осматривала себя, ничего не понимая.

— Почему на моей коже красные пятна? Фу-у-у, какая гадость! Хочу мыться! Хочу в чистую воду. Аня, — крикнула я, — набери мне ванну!

Меня опять начало крутить. Аня вскочила.

— Сию секунду, барышня, распоряжуся.

Она бросилась к двери, отдавая распоряжения, тотчас вернулась, чтобы не оставлять меня одну ни на секунду, попыталась помочь встать. Но ноги подкосились, едва я коснулась ими пола. Всё тело заломило, вернулась нестерпимая боль. О-о-о! Какая же страшная она была эта невыносимая боль! Какие глубокие краски для меня имела!

— У-у-ум-м-м, — стиснув зубы, выла я. — У-у-ум-м-м-м…

Меня трясло. Аня помогла мне дойти до ванны и усадила, не отходя ни на шаг. Теплая вода понемногу возвращала жизнь в мое тело, осмотрев которое, я ужаснулась. «О, Боже! Как омерзительно я выгляжу: худая, бледная, вся в каких-то подтеках. Синяки там и тут, колени разбиты!»

— Да что же это со мной?.. Что происходит, Аня?! Аня, лекарство! Лекарство! — кричала я. — Распорядись, чтобы мне сейчас же его принесли! Бо-о-о-ольно! Аня, слышишь? Что это?!

— Нет, барышня! Вы, пожалуйста, послушайте, что я вам скажу.

— Да что ты можешь сказать?! — раздраженно крикнула я. — Противный у тебя голос…

— Не могу я, барышня, более молчать! Это от «лекарства» поганого вы так себя чувствуете! Вы ведь лишь наполовину человек теперь…

— Что?.. Ах-х-х… — скрипела я зубами, пытаясь превозмочь боль в голове. Я старалась вслушаться в ее слова и понять, что она говорит, но сосредоточиться было трудно.

— Барышня, да как же вы не поймете, — зашептала Аня, — они вас травят! Каждый день! Вы не представляете, как она радуется, выходя от вас? Хвастаясь, что лучшим другом для вас стала, что ждете ее пуще батюшки и матушки покойных! И радостно бросаетесь к ней на своих слабеньких ножках…

— Аня, мне больно! — застонала я. — Сделай что-нибудь! Я хочу тебя выслушать.

— Сейчас, сейчас, барышня. Я у Верушки была! Помните?

Я замотала головой.

— Ну, неважно.

Она достала из-за пазухи склянку и уговорила меня выпить целый стакан отвара. Горький вкус заставил передернуться, но я отметила, что это другое лекарство, не то, что я принимала всё время. Из другой бутыли Аня налила в ванну почти черной жидкости и стала добавлять кипяток до тех пор, пока я могла терпеть. Она держала меня за руки, и через некоторое время боль стала тише. Я вдыхала едкий пар, и мое сознание постепенно прояснилось.

— Говори, Аня. Я готова слушать.

— Сколь раз я слышала, как она говорит с новой служанкой, Авдотьей, как ей нравится видеть ваше разбитое тело, смотреть в ваши пустые глаза и кривляться перед вами. Барышня, она ведь в комнату к вам заходит, как хозяйка. Она вещи ваши берет.

— Что-о-о?.. — вскричала я. — Да о ком ты говоришь?!

— Наташенька, неужто ты не знаешь, кто тебе «лекарство» приносит? — Аня повысила голос.

Я попыталась собраться и вспомнить. «Ложка… Графин… Стакан… Рука… Кто же это?.. А-а-а-х-х…» И вдруг — вспышка. Я ахнула и, с шумом выдохнув воздух, погрузилась под воду с головой. Горячая вода стала для меня холодной, и я вся покрылась огромными мурашками. Аня пристально следила за мной и не пыталась достать.

Пробыв в воде какое-то время, я вынырнула, положив руки на края ванны. Сквозь боль, сквозь стучащие в голове молоточки и туман, превозмогая себя, ненавидя то, что от меня осталось, с помощью Анны я вылезла, дрожа от холода. Зубы стучали, а ноги подкашивались. Я догадалась… но еще не хотела верить. Во что я вляпалась!

Дрожа от ужаса, я поплелась в комнату и голая села на кровать. Ужаснее момента я не могла припомнить, наверное, с самого своего рождения! Я осознала всю ничтожность своего существования! Я стала сама себе противна. Больно? Да! Мне было очень больно! Страшно? Да! Мне было очень страшно! Мерзко? Да! Я ненавидела себя! За слабость! За то, что принимала медленную смерть из рук своих врагов! Покорно! Улыбаясь! И день за днем ожидая, когда она придет ко мне и принесет следующую порцию смерти.

«Как я могла пасть так низко?! Сколько времени прошло?! Что происходит вокруг меня? Где мой ребенок? Ха… Где мой муж, в конце концов?.. Люди! За что вы оставили меня?! За что бросили на погибель?! Что я вам сделала?!» Всё кричало у меня внутри: «За что вы так со мной?» В голове роились вопросы. Находя один за другим ответы на них, я стала меньше чувствовать боль, перестала мерзнуть. Я оглядела свое тело, покрытое синяками. «Странно… Да, я могла падать, но не все они от падений…» Страшные догадки одна за другой заползали мне в голову.

— Аня! Подойди. Где ты была всё это время? Почему не пришла раньше?! — тихо и зло спросила я. — Почему ты не взывала к моему сознанию? Почему бросила меня, когда все они?.. За что?!

— Сейчас, милая, вы ложитесь, а я вас разотру. Вам надолго полегчает, и я расскажу вам всё. Не бойтеся, теперича мы со всем справимся, пускай хочь убьют меня, а я от вас не отступлюся.

Аня достала банку с пахучей мазью и начала растирать меня, разминая каждую косточку.

— Барышня, я ведь правда сначала думала, что после ваших припадков ихнее лекарство поможет вам покой обрести. Сказывали мне, как он избил вас… изверг. Я как-то пришла к вам, а этот ирод на меня так рявкнул, что я насилу ноги унесла. И настрого запретил ухаживать за вами. Сказал, что, не дай Бог, появлюся я у вас, пристукнет меня на месте. Ох и долго же вы в горячке были, тут Милка и подоспела со своим лекарством. Я заходить к вам не смела, но завсегда у кухарки Аксиньи о вашем здравии справлялась. Так вот… Подивились мы ее лекарским способностям-то, думали, взаправду умеет. Как лекарству вам принесет, так вы и стонать перестаете, и спите лучше. И батюшка ваш спал почитай всё время.

Авдотью это уже Милка из ихней деревни выписала и за вами ухаживать приставила. Всё сокрушалась, дескать, ей одной не под силу с двумя болезными управляться. Вы раньше еще по дому ходили, а как батюшка ваш почил, так и вовсе из своей комнаты носу не кажете. Авдотья эта как сыч за вами доглядывает да Милке докладает, кто и когда к вам заходит. Слава тебе, Господи, — Аня перекрестилась, — я недавно эту доносчицу на воровстве поймала, прищучила ее, так она мне всё как на духу выложила, лишь бы только я ее господам не выдала.

Милка, подлюка эта, представляете, хочет, чтобы вы сама окочурились да мужу свому до чертиков надоели. Но не спешит с расправой, изгаляется над вами, удовольствие получает. Травит она вас, гадина, кажный день травит и своей властью над вами упивается. Вот оно как, милая моя Наташа. Я, пользуясь случаем, прибежала, а Авдотье пригрозила: если скажет кому — убью.

Я слушала Аню, и сознание потихоньку возвращалось ко мне. Ее растирки помогали, но я была еще настолько слаба… и воли с кулачок. «Для борьбы силы нужны, но где же их взять?!»

— Аня, ты уйдешь, а вдруг мне опять плохо станет… Принеси мне того лекарства! Ну в последний раз! Ну не целую ложку… половину! Мне нужны силы, чтобы расправиться с ними! Понимаешь? Каждого поставить на место!

Анька распрямилась и пробасила:

— Нет-нет, барышня! Вам нельзя больше ни капли! Гляньте, я вас хоть маленько в чувство привела, а то такая синюшная были, что краше в гроб кладут. Ой! — спохватилась она. — Что ж я болтаю, дурья моя башка…

— Так ты смеешь меня ослушаться?!

— Да, барышня, смею! Я вам другого оставлю, оно вам поможет этим аспидам сопротивляться.

— Сколько времени прошло?

Аня опустила глаза долу и тихо произнесла:

— Два с половиной года, барышня.

— Это ж год сейчас какой? — ахнула я и в ужасе села, закрыв рот руками, чтобы не закричать от отчаяния.

— 1781-й, барышня, май месяц.

«Да-а-а, — подумалось мне, — хорошо же я отдохнула!»

— Аня, подойди!

Она послушалась, я усадила ее рядом.

— Аня, найди мне лекаря, который поможет избавиться от боли. Я когда их настойки не пью, все мышцы крутит! Нет сил терпеть, аж выгибает! Помоги мне с этим справиться. Никто не должен знать, что я пришла в себя! Пусть всё пока выглядит по-прежнему. Они будут приходить, давать мне свое «лекарство». Я притворюсь, что выпила, а сама, я тебе клянусь, больше ни капли! До тех пор буду изображать болящую, пока полностью не выздоровею. Но мы с тобой выиграем время и всё про них узнаем.

Глава 229. Красный цветок

Я не успела договорить, как дверь распахнулась и в мои покои вошел Федор.

— О! — сказал он. — Наталья Дмитриевна проснулись! Как здоровьице ваше?

Я по-прежнему сидела обнаженная и стыдливо прикрывалась одеялом. Федор бросил гневный взгляд на Аню.

— Пшла-а-а!

Аня, быстро поклонившись, шмыгнула вон из комнаты.

— Наташа, как ты себя чувствуешь? — спросил он, удивленно глядя на меня.

— Лучше…

— Ну-у, лечение-то, оно ж помогает!

Злость и раздражение охватили меня, а боль, скручивающая тело, только усилила поднимающийся в душе протест. Если бы у меня были силы, я моментально вцепилась бы ему в глотку. Но, к сожалению, в тот момент я была не сильнее тряпичной куклы. Смешно… и грустно мне было осознавать свою беспомощность, но именно в тот момент я вспомнила любимую поговорку Федьки: «Не дал Бог жабе хвоста, чтоб траву не толочила». Тут же в голове пронеслась мысль: «Ничего, Наташа, наступит и твое время, все ответят за свои деяния!»

— Федь… Лечение-то мне кто прописал?

Он, всё еще не веря своим глазам, как-то опасливо смотрел на меня.

— Ох, Наташа, сначала фельдшера разные приходили, долго с тобой боролись. Микстуры у них были, одна другой гаже, мы их все перепробовали, но припадки твои чаще и чаще случались.

— Какие припадки?

— Так ты не помнишь, что ли, как с лестницы упала?

— А почему я упала-то, Федь?..

— Да кто ж тебя знает… Фельдшера микстуры дали, ты спала, потом слышим — грохот. Ты, видать, встала, ну и… что-то с тобой случилось, ты уже внизу лежала. А уж как батьку-то твоего похоронили…

— Я не помню… — соврала я. У меня действительно были провалы в памяти, но как умер папа, я не забыла.

— Так ты не помнишь, потому как на погост не дошла. Упала там, и тебя домой отнесли. Я вечером к тебе вернулся — припадки один за другим. Ты в обморок падала, в истерике по полу каталась, все бежать куда-то собиралась. Одни, другие доктора приходили… всех ненадолго хватало — отказывались они от тебя. Единожды ночью ты встала, на улицу вышла и в деревню побрела. Все деревенские тебя видели, смеялись. Я тебя домой забрал. Помнишь?

— Нет… Нет. Говори!

— Ну-у, — набрал он воздуха, — чего говорить-то? Говорить-то и нечего. Меланья дело сказала: «Что вы шарлатанов этих слушаете да всех подряд в дом пускаете? Уже надоели они хороводы свои здесь водить!» Когда твой отец близок к смерти был, облегчала она его страдания, потому что боли у него были сильные. Лекарство у нее есть специальное, по собственному рецепту изготовленное, из нашей деревни привезенное.

На моем лице, видимо, отразилась такая гамма чувств, что Федя, видя это, отстранялся от меня всё дальше и дальше, сам того не осознавая.

— Чего это, Наташка, глаза у тебя какие-то бешеные? И блестят так странно-странно… Может, тебе лекарство дать?

— Угу, — я смогла только кивнуть ему, — принеси.

— Сейчас, сейчас, ты ложись! Ложись да оденься во что-нибудь, холодно ведь. Ложись.

Он помог мне натянуть рубашку, уложил в кровать и накрыл одеялом. Я лежала и в нетерпении крутила пальцы рук. «Ну когда же? Когда ты принесешь мне свою отраву?! Я жду! Ох, как я жду тебя! Буквально как хищник, который жертву в ловушку заманивает». В дверь очень робко постучали.

— Войдите, — сказала я.

Дверь отворилась, и шаркающей походкой вползла Меланья. В руках она держала серебряный поднос, на котором лежала ложка и стояли тот самый стакан да графин с водой. «Прекрасно, — подумала я, — прекрасно». Поднявшись на подушках, я в упор смотрела на нее. Она замешкалась на пороге, увидев мое странное и неожиданное для нее состояние.

— Барышня, я о вас беспокоюсь. Уж не горячка ли вас посетила? Дайте лоб потрогаю. Ваши глаза так сверкают… Очень похоже на горячечное состояние. Обычно вы тихая, спокойная, а тут… Вам плохо?

— Плохо мне, плохо!.. Ой, как мне плохо! — сквозь зубы процедила я.

— Барышня, а вы утром свое лекарство принимали? Я служанку посылала… — опасливо глядя на меня, спросила Меланья.

«Анька ее перехватила и сама пришла ко мне вместо той служанки», — усмехнулась я.

— А что, Меланья, похоже, что я забыла его принять? Может быть, мой вид, мое состояние об этом говорит?

Она задумалась, подойдя ближе. Я увидела, что руки ее подрагивают и она не может, не расплескав, налить мне своего зелья. Про себя я повторяла: «Тише, Наташа, тише, не выдай себя!» Я следила за ее действиями.

— Что?.. Что, Авдотья-то не приходила, что ль? Ох, никому доверить нельзя! Барышня, если вы пропустили, то я вам двойную дозу налью, потому как это лечение пропускать никак нельзя!

— Конечно, наливай, — сделала я вид, что жажду ее лекарства. — Так как тебя зовут?

— Меланьей матушка нарекла, — она опять непонимающе посмотрела на меня.

— У-у-у, нарекла. А чего ты делаешь в моем доме? Или у меня прислужниц мало? Ты-то почему задержалась?!

Она замялась.

— Барышня, вы лекарство выпейте, а то ваше состояние меня пугает. Я ваш личный лекарь, вы не помните, наверное, — вы сами так приказывали.

По ее глазам было видно, что она опасается такого странного моего состояния.

— Да где ж тут упомнить-то, ведь такая болезнь серьезная…

Глаза ее раскрывались всё шире, делались как у глупой коровы. Она совершенно не понимала, чего от меня ждать в следующую секунду. Поэтому предпочла налить своей отравы не в ложку, а в стакан и, протянув мне, сказала:

— Ну же, давайте выпьем, барышня. Сейчас придет покой и уйдет боль, ведь болит же…

— Да как-то не очень, — соврала я. — Но покой пусть приходит!

И, взяв у нее из рук стакан, одним махом вылила его содержимое себе в рот. Но не проглотила, а удержала. О, каких трудов мне стоило не проглотить ни капли! Спасибо Аннушке, иначе не сдержалась бы. Я жестом показала Меланье на дверь. Она покорно вышла, видя, что я всё выпила. Как только дверь за ней закрылась, я выплюнула отраву в стакан, оценив знакомый вкус. Но, наверное, немного всё-таки просочилось внутрь, потому как боль моя притихла. Я злобно прошептала:

— Видать, сильную отраву она сегодня развела, даже нескольких капель хватило, чтобы молоточки стихли.

Держась за всё, за что только можно держаться, я доковыляла до двери и, открыв ее, увидела, что недалеко стоит служанка.

— Аню, — прошептала я, — срочно позови.

Анька прибежала очень быстро.

— Барышня, давайте я вам хоть что-то на ноги надену. Я вот как знала, носки из овечьей шерсти, мамой еще вязанные, давеча прихватила. Вы дрожите вся, холодно вам?

— Лихо мне, Анька! Всё равно лихо!

Я отстукивала зубами такую дробь, что, мне кажется, слышно было за дверью.

Анька вновь достала из-за пазухи флакон и налила мне отвара.

— Пейте, барышня, это спасет вас. Верушка готовила, вы ее помните? Ну, женщину, что в лес ушла, когда мы в ту проклятущую деревню ездили…

В моей голове всё путалось. «Верушка, Верушка… Я себя-то едва помню, а она мне про какую-то Верушку талдычит».

— Вы просили меня лекаря найти. Так она теперь здесь, недалече живет, я навещала ее, про вас сказывала. А она, представляете, словно ждала меня, даже сказала: «Знала, что придешь, я за ней по следу иду, так, видно, Господу угодно. Вот и в ваши края не так давно перебралась…» Подивилась я словам ее, но расспрашивать постеснялася. Она велела, чтобы я вас к ней привезла, она поможет. Помнит она вас и жалеет очень. Я уже Милкино лекарство Верушке показала. У Авдотьи остатки забрала, сказала, что на кухню несу, а сама к ней. Она-то мне и растолковала, что не лекарство это вовсе.

— А что же? Что там было?! — закричала я. — Догадываюсь я, но вдруг ошибаюсь!

— Не кричите, это у вас нервное, от отравы этой. Опиумная настойка, вот что! Она мне всё-всё рассказала. И просила, чтоб я вас срочно к ней привезла.

— Что-о-о-о-о?! Что ты сказала?! Настойка опия?!

Пауза — щелчок! Яркий свет в моей голове!

— Не бойтесь, барышня, у нас теперь всё хорошо будет! Ведь вам полегче стало?

— Да, Аня, — тихо сказала я.

Я никак не могла прийти в себя после услышанного.

— Верушка знает, сколь вас травили, я ей всё сказывала. Она и питье мне дала, и мази, велела денно и нощно вас ими тереть и поить, пока не выздоровеете. Попейте, барышня, да отправимся. Ироды-то ваши разъехались все: Федька, видать, на службу, а Милка на базар, не иначе, за новой отравой. Сказывала Аксинье: «С барышней-то нашей что-то совсем плохо. Видать, не помогает уже то лекарство». Дескать, за новым пойдет, чтобы вас вылечить. И Федька с ей отправился, подвезет, мол, потому как ему тоже в город надобно, по делам… Я всё подслушала, барышня моя. Ох! — Анька вытерла платком слезу, — ну как же я раньше-то Авдотью не подловила! Голову бы мне отбить за промах такой, до чего вас довели. А теперь эта Авдотья — змея беззубая, жало-то я у нее выдернула. Боится, гадина, что придется ей в деревню ихнюю воротиться. А поймала я ее знаете на чём? Сережки она ваши украла. Теперь она у меня вот где! — Аня погрозила в воздухе кулаком.

Я слушала, а в мозгу моем то темнело, то светлело. Анька еще раз натерла меня жгучей мазью, напоила отваром. В голове не стало тумана, и боль понемногу отступила. Я сидела молча и мысленно твердила: «Настойка опия… настойка опия!»

Она что-то еще говорила, но я не слушала. Думала только об одном: «Я буду жить! Обязательно буду! Я справлюсь!»

Я слышала о людях, которые «дружили» с красными цветами мака, и даже видела в нашей деревне того, кто подвергся этому пагубному пристрастию. Видела и что с ним потом случилось. «Два с лишним года?! Да все, про кого я знала, и двух лет не выдерживали, не выживали!»

…Мак… красный цвет его лепестков, словно адский огонь… А ведь так и было: адский огонь горел у меня внутри! Они высаживали во мне целое маковое поле! «Я ведь прежде даже капли алкоголя в рот не брала. Как они могли? — стучало в моей голове. — Федор знал? Не верю, не может быть! Не верю…» Мысли мои еще очень сильно путались: «Не верю! Не верю! Вера?.. Кто такая Вера? Помощь…»

…Ярость! Красный цвет! Маки в моих глазах!..

Глава 230. Вера. Я все вспомнила

Превозмогая слабость, я приказала сама себе:

— Вставай немедленно! Вставай! Аня, помоги мне одеться. Мы должны ехать!

— Сейчас, барышня. Я коляску вашу заложить приказала, есть у меня на конюшне человек надежный, до гробовой доски молчать будет, он нас на заднем дворе дожидается. Я как узнала, что они в город собираются, так и начала всё готовить.

— Хорошо, Аня. Едем!

Я хотела ехать — и это было сильнее боли! Я хотела отмщения — сильнее боли! Я хотела жить — сильнее боли!

Аня помогла мне одеться во что-то легкое и выбежала проверить, нет ли кого в коридоре.

— Пойдемте, барышня, в доме нет никого, тихо.

Передвигалась я с трудом. Аня словно пушинку подхватила меня на руки, и мы незаметно вышли на задний двор. Чистый свежий ветер ударил в лицо, я вдохнула и сразу чуть опьянела от сладкого воздуха.

Анюта усадила меня в коляску и бросила работнику:

— Жди нас, только не маячь, найди место укромное. Как возвернемся, коляску заберешь.

Анька резко тронула с места, и я как трухлявый мешок повалилась на сиденье. «Соберись, тряпка! — ругала я себя последними словами. — Нет, я не сдамся, только вперед! Вперед! Ни шагу назад. Избавление ждет меня!»

Ветер возвращал мне жизнь. Свежий воздух давал силы, дарил свободу! Мне было очень больно, но всё же это было другое, совсем новое состояние. Мне было даже хорошо, если можно так сказать. Всё-таки Аня что-то дала мне, какие-то лекарства, они вернули мне силы и позволили снова понимать, что со мной происходит.

Доехали мы быстро: это было совсем недалеко. Там, где заканчивалась наша усадьба, в лесу стояло несколько домиков.

Вера… Я всё вспомнила! Ту женщину, гордо шедшую прочь из своей деревни. Я поняла, что именно она лечила отца там, в Гатчине. Только почему же я тогда не узнала ее? Всё-таки удивительным образом устроена моя память…

И вот она уже здесь, словно сопровождает меня по моей шальной жизни! Кем же она послана?.. Вера… Ничего не боясь, она живет в лесу, и к ней уже тянутся последователи, вот они и новое поселение основали… слава о таких людях разлетается быстро.

Надо будет потом Аньку расспросить, как она Веру нашла. Анька ее уж больно хорошо помнила, ведь чуть невесткой ей не стала. Да и сейчас всё твердит:

— Вера вас спасет! Вера вам поможет!

«Ну хорошо, пусть поможет».

Аня постучала, и дверь тут же открылась. Я увидела Веру и сразу узнала, а она, естественно, сразу узнала меня. Встретившись со мной взглядом, знахарка сказала:

— Давно я жду тебя, Наташа! Проходи, проходи.

Я зашла за ней в избу, огляделась. Она была точно такой же, как прежняя. По-моему, даже скатерти и полотенца те же. У нас состоялся долгий разговор обо всём. И только потом она начала осмотр: щупала меня, оттягивала веки, внимательно изучая мои глаза, язык. В конце концов, она вынесла свой вердикт:

— Ну-у, я думаю, для твоего выздоровления не один месяц понадобится. Давай с тобой так условимся. Я стану приходить к тебе каждое утро, совсем рано, когда заря занимается. Ты жди меня, я буду лечить, помогать тебе. И молись, Наташа, молись! Не так много времени у тебя осталось! Я помогу тебе, обязательно! А ты молись! Молись о спасении, о прощении.

— А о выздоровлении? — спросила я, не совсем понимая, что она имеет в виду.

— А о выздоровлении я помолюсь! И о теле твоем позабочусь, не беспокойся. Ты о душе думай. А сейчас я помогу тебе. Больно?

— Очень! Очень, Верушка, мочи нет терпеть!

— Неужто Анька не дала тебе моих снадобий? Я ведь ей наказывала, что сделать надо.

— Давала, Верушка, но пока нету мочи, словно без кожи я. Больно, муторно, гадко!

— Не печалься, всё с тобой в порядке будет. А сейчас я помогу тебе, до завтра дотерпишь, да и Аньке мазь и отвары дам. Пей их часто, как только боль ощущать начнешь, да ванну с травами моими почаще принимай.

Она отдала Ане склянки и мешочки и подробно рассказала, что и как делать. Я разделась, она натерла меня своими душистыми, вкусно пахнущими мазями, напоила горячим отваром. Всё делала, шепча при этом какие-то непонятные мне слова. Когда она закончила, я ощутила покой, боль моя унялась, тревога и страх будто растворились. Я поблагодарила Веру и, попрощавшись, мы с Аней вышли из ее домика. Быстро добрались домой и, никем не пойманные, проскользнули в мои покои.

В течение трех месяцев Вера приходила ко мне каждое утро, едва заря занималась. Аня тихонько провожала ее в мою спальню, так же незаметно Вера ее покидала. Через две недели мне стало гораздо легче, боль совершенно ушла, осталась только пустота в голове. Перепады пульса (сердце то бешено колотилось, то, казалось, совсем не бьется), частые смены настроения еще неотступно преследовали меня, но главное, когда мои «спасители» приносили мне свое «лекарство», я откидывала голову набок и незаметно выплевывала его. Всегда наготове была чистая тряпица, а мои разметавшиеся по подушке волосы помогали скрыть ее. Я старательно изображала опоенную опиумом дурочку. Это было частью моего плана. Верушка говорила, что дозы, которые они мне приносили, вскорости могли убить меня, но, слава Богу, я осталась жива… Жива!

Глава 231. «Добрейшей души люди»

Меланья иногда поручала приносить отраву своей подручной Авдотье. Видимо, сама в это время нежилась в постели. Но когда она всё же приходила… О, это было очень интересно! Я внимательно слушала, старательно изображая умалишенную или крепко спящую. Иногда я, нарочно откинув руку как бы во сне и захватив прядь волос, кидала ее себе на лицо. Тогда у меня появлялась возможность подглядывать сквозь слегка приоткрытые веки. «Напоив» меня своей отравой и думая, что я ничего не слышу, она свободно ходила по моей комнате, открывала мои шкафы, брала мои французские духи, трогала мои жемчуга, приговаривая:

— Ха, дурочка!.. Скоро всё это будет моим! А твой муженек, Наташка, давно уже полеживает в моей кровати, а к тебе носа не кажет. Ско-о-оро! Скоро всё будет по праву принадлежать мне!

«Гадость какая поселилась в моем доме… Но это лишь до поры, до времени!» — успокаивала я себя, сцепив зубы.

Я становилась крепче день ото дня. Анька, надо отдать ей должное, очень хорошо за мной ухаживала. После утренней порции отравы никто не беспокоил меня до вечера: всё это время, по их мнению, я спала. Потому Аня беспрепятственно приходила ко мне и выполняла всё, что велела ей рано утром Вера. Красота моя возвращалась, тело полнело и наливалось силой, потому что Анька кормила меня так, будто собиралась вести на убой вместе с курами да свиньями.

У меня было всё, но об этом знали только я да Аня. Ну, и Вера еще. За три месяца, которые знахарка отпаивала меня травами и натирала мазями, ее ни разу не увидел ни один посторонний глаз. Она ни о чём не спрашивала меня во время своих визитов, не пыталась говорить о Федоре или еще о чём-то таком… Под ее присмотром я принимала ванны с какой-то вонючей лесной грязью, и это тоже шло мне на пользу. Я стала быстро восстанавливаться, приходить в себя, потому что очень этого хотела. Я обязательно должна была опять стать здоровой и сильной!

Однажды Меланья принесла очередную утреннюю порцию «лекарства». Услышав ее шаги, я замерла на кровати и притворилась полумертвой. Она подошла, взяла меня двумя руками за подбородок и потрясла голову из стороны в сторону. Я закатила глаза и безвольно поддалась: голова моталась вслед за ее рукой.

— Барышня, слышите меня? Нет? Не слышите? О, Авдотья — молодец: видать, вчера постаралась, хорошую дозу тебе дала! Да и я сегодня не пожалею! Ничего мне, милая, для тебя не жалко! — противно хихикнула она. — Чтобы подольше длился твой сон, который мы все трепетно не смеем нарушать.

Она выпустила мою голову, и я безвольно ткнулась лицом в подушку. «Что это ты затеяла? Ну ладно, я подожду, сейчас посмотрим!» — усмехнулась я про себя. Эта игра начала забавлять меня. И мне ужасно нравилось, что они понятия не имеют о том, что я всё знаю, что вижу их и самое главное — слышу!

— Ну-у-у, башку-то подними!

Я сделала вид, что так и не пришла в себя после вечерней дозы, потому ей пришлось просунуть руку между подушкой и моей головой и приподнять ее самой.

— Волосищи-то, волосищи отрастила! Сколько раз предлагала состричь! Так нет, кобенится Федька. — В ее голосе было столько ненависти, что я невольно содрогнулась. — Ну сколько же можно с ими возиться — всё путаются, везде лезут! Она же облазит, как кошка драная.

«Говори, говори…» — думала я.

— Мда… надо же, чистая вся, помытая. Эти клуши хорошо за ней следят. Если бы не Федькин приказ, я бы тебя намыла…

«Интересно, кто-нибудь когда-нибудь слышал или видел, что на самом деле кроется внутри этой женщины? Кто-нибудь ведает об этом, кроме меня?»

Меланья больно дернула меня за волосы, заставив голову подскочить на подушке. А потом попыталась силой разжать мне зубы, всунув в рот пустую ложку.

— Скока ж можно возиться-то с тобой?! Налить бы тебе чуть больше, чтобы страдания мои наконец-то закончились! Видеть тебя не могу, лица твоего поганого! Трясет меня от тебя! Ух-х-х, какая же ты мерзкая! Ну почему? Почему же я не могу осмелиться на это?

«А-а-а, так она, оказывается, осмелиться не может! Страшится умертвить меня чуть большей дозой. Труси-и-иха! Ты даже убить меня боишься! — мысли вихрем проносились в моей голове. — Мне смешна и омерзительна твоя слабость!» Чтобы прекратить ее хамство, я стала подергивать веками, приоткрывая глаза. О, какая резкая перемена в ней сразу произошла!

— Барышня, — всплеснула она руками. — Доброе утро, — противно елейным голоском пропела она. — Вы очнулися? А я вот вам и завтрак, и лекарство принесла. Не желаете?

— Желаю, желаю, — закивала я. — И завтрак желаю, и лекарство желаю, и лицо твое видеть тоже желаю.

— Да-а-а?.. Я очень рада слышать такие речи.

— Угу, угу, — кивала я, чуть прикрывая веки, чтобы она не смогла рассмотреть моего ясного взгляда.

— Ну, — обрадовалась она, — сначала давайте лекарство примем, а потом и позавтракаете.

— Хорошо, — покорно согласилась я, приподнялась и «дрожащей» рукой взяла стакан.

— Спасибо, Мила, я сама… ты водички мне налей.

Она потянулась к графину.

— Да не этой, вон там у меня графин стоит, на столике.

Она повернула голову в сторону моего туалетного стола. В это время я резко опрокинула содержимое стакана на тряпку и быстро пихнула ее под подушку, с содроганием понимая, что выливаю свою смерть. Я не желала больше впускать внутрь себя ни капли яда!

— Да где же графин, барышня? — удивилась Меланья. — Его там нет.

— Да-а-а? Ну, значит, мне показалось.

Я краем глаза заметила, как улыбка мелькнула на ее лице. А потом скривила губы и сказала:

— Не буду завтракать, спать хочу.

— Да, да, барышня.

Она задержалась надо мной еще на какое-то время. Я закрыла глаза и повернулась на бок, сделав вид, что засыпаю. Нужно было сыграть убедительно, показать ей, что «лекарство» подействовало. Я чуть приоткрыла глаза, и они стали закатываться, дыхание мое замедлилось: я как будто снова впала в то состояние, которого они так отчаянно добивались. Они… Это слово пугало меня: не хотелось верить, что Федор причастен к этой мерзости. «Нет, он не мог! Не мог сотворить со мной такое!» Я мерно задышала… но вдруг почувствовала резкую боль. И только сейчас поняла, почему мое тело покрыто синяками. Пока никто не видел, она издевалась надо мной! Та, которую я сама пустила в дом, любезно отворив двери. Кулаком она больно несколько раз ткнула меня в спину. Нужно было терпеть: я не должна показывать, что чувствую.

— Правильно, — сказала она, — нечего тебе завтракать, скорее сдохнешь! Была б моя воля, я бы тебя вообще не кормила. Это дрына твоя всё сюда лазит да еду тебе в рот пихает…

Она схватила меня за волосы и стянула с кровати. Хорошо, что я лежала к ней спиной: это не позволило ей увидеть, как я судорожно сжимаю губы, чтобы не закричать. Мне стоило невероятных усилий сдерживать себя и мириться с истязаниями. Но я должна была испить эту чашу до дна! Я уговаривала себя: «Тише, Наташа! Спокойно! Тише!» При падении волосы упали мне на лицо и, наклонившись, она заметила у меня в ушах золотые серьги, которые я вдела накануне вечером.

— Ха! Еще рядиться вздумала!

Как изменился ее голос, как отличался он теперь от того приторно-ласкового, которым она разговаривала обычно! «Ай, Милка, вот твоя сущность! Вот ты и показала свое истинное лицо!» Наклонившись, мучительница грубо сорвала с меня сережки и засунула в карман. Проделав еще какие-то манипуляции, помахав руками и пробормотав какие-то заклинания, она попыталась вновь затащить меня на кровать, но я замычала.

— Тих-тих, тих-тих! Недолго тебе мычать-то осталось!

Я услышала, как скрипнула дверь. В комнату просунулась голова Феклы.

— Меланья! — озадаченно вскрикнула она. — Что ты делаешь?..

— Да вот, бабушка, упала она, болезная-то наша… поднять никак не могу.

Я лежала и с интересом слушала их диалог.

— А зачем ты пинаешь-то ее, не пойму?

— Да я не пинала.

— Я всё видела — пинала! — строго сказала свекровь. — Уже не одну минуту тут за дверью стою. Ну зачем?.. Она и так нам боле не помеха.

— Да не могу я, бабушка, — пытаясь вызвать сострадание, воскликнула Милка, — не могу видеть ее больше, ни единого дня! Лекарство это ей носить, улыбаться в глаза. Не могу-у-у!

Она подошла к подносу со своей отравой и с силой швырнула его в стену. «Вот тварь! — подумала я. — Еще и в комнатах моих беспорядок учиняет! И как такая гадюка на свет могла появиться?!»

— Меланья! — недовольно сказала Фекла. — Перестань сейчас же, а то все слуги сбегутся. Совсем немножко осталось. Потом слабенькое сердечко не выдюжить — и аминь: на том свете с отцом своим здоровкаться будеть.

«Аминь, значит? — зло усмехнулась я про себя. — Вот, значит, какую участь родственнички любимые хозяйке дома заготовили! Ох! Черти вы в обличии человеческом! Ну, ничего-ничего: до тебя, бабушка, я позже доберусь!»

Я по-прежнему лежала на полу, свернувшись калачиком, разметавшиеся волосы накрывали лицо, и я слушала их разговоры о том, что мне совсем немного времени осталось, буквально месяц-два. А потом чуть большая доза в мой ослабленный организм — и всё! «Аминь», как изволила выразиться моя дражайшая свекровь.

Дальнейшие их планы простирались далеко-далеко, за границы этого дома. Меланья должна была выйти в свет как моя дальняя родственница или, может быть, давно позабытая сестра, которая, узнав о моем плачевном состоянии, принеслась откуда-то из далекой деревни, чтобы облегчить мои душевные страдания, и, проводивши меня в последний путь, принялась утешать моего безутешного мужа. И вдовец мой впоследствии, конечно, на ней женится…

«Роскошный план», — с сарказмом думала я. Наконец-то для меня всё встало на свои места. Но тут разговор повернулся в другую сторону. Я-то думала, что все скелеты добыты из шкафов — ан нет!

— Милка, Машеньку-то пожалей! — пеняла Фекла своей будущей невестушке. — Всё равно она не видит и не слышит ничего, так взяла бы девочку в дом. Ну-у-у?! Не жалко ее тебе? Спихнула в деревню… А так бы рядышком была внученька, скрасила мою жисть на чужбине. Ну-у, Мила?! Это ж всё-таки Федькина кровиночка!

От услышанного я до крови закусила палец и едва сдерживалась, чтобы не вскрикнуть от навалившегося на меня ужаса: «Ой, мамочки, что же ты наделал-то, муженек мой дорогой! Я знала, что ты мерзавец, но чтобы настолько-о-о-о…»

Фекла наседала, Меланья отмахивалась, что-то говорила о том, что, мол, сейчас только дочки здесь не хватает:

— У меня и так забот полон рот! Почитай, кажный день нужно за лекарствами для этой дряни ходить. Помногу раздобыть не получается. Не до Машки мне сейчас, мне бы вон с этой, — она кивнула в мою сторону, — разобраться!

Бабушка не унималась:

— Девочку как хошь, а приведи!

Но Мила упорно стояла на своем и ни в какую не соглашалась. Фекла вконец разозлилась на нее и, досадливо крякнув, вышла.

Глава 232. Моя опочивальня превратилась в исповедальню…

Меланья осталась одна. По крайней мере, она так считала. Она же думала, что я ее не слышу. Подойдя ближе, она сплюнула и с силой пнула меня в бедро. Мой носик сморщился, но только совсем чуть-чуть, так что «добрая лекарша» ничего не заподозрила. Она присела на пуф и завела долгую беседу со своей не слышащей, не видящей и ничего не понимающей собеседницей.

— Ты думаешь, мне это нравится? Нравится тебя му-у-учить, — голос ее был размеренным, она философствовала, ведя неспешную беседу. — Нравится тихонечко тебя убивать? Не-е-т! Не скрою, поначалу это доставляло мне огромное удовольствие, но теперь уже так обры-ы-ы-ыдло, что я хочу поскорее от тебя избавиться. Противно мне ковыряться в твоем дерьме!

Знаешь, когда-то мы с ним были маленькие, наши родичи завсегда дружили меж собой, и нам прочили прекрасное будущее. Мне кажется, я с рождения любила его. Да еще когда не родилась, всё равно любила! Тебе не поня-я-ять, что ты вообще знаешь о любви?.. Мы выросли, мне было четырнадцать, ему шестнадцать. Он в первый раз меня поцеловал. Я его первая любовь — настоящая. И последняя. Я родила от него первого ребенка, когда мне было семнадцать. Мы оставили его там, у чужих людей, чтоб никто не узнал о моём позоре. Мы проводили с Федькой очень много времени, ездили по соседним деревням… Он бросил меня, когда ему было двадцать. Его уже должны были забрать в гарнизон, но мать не отпускала, за что большое ей спасибо. Я умоляла, чтобы он не уезжал, просила, чтобы остался в нашей деревне, в нашем мире, со мно-о-ой. Я обещала родить ему много-много детей и сделать его самым счастливым. Но он всё равно поехал… Какое-то время писал родителям, что его ждет прекрасное будущее, что он достигнет всего, если будет продолжать службу в столице, что скоро пойдет на повышение и не будет уже рядовым солдатом. У него в деревне было много баб, была даже одна, которая родила от него и ребенка при себе оставила, позора не побоялась. Думала, что так привяжет его, глупая… Но всё это было не ва-а-а-ажно, он всё равно возвращался ко мне.

Меланья говорила медленно, растягивая слова.

— Но тут, на нашу погибель, он увидел тебя. Ты взяла его в плен. Но ты должна его отда-а-ать! Она принадлежит только мне! Я верну его, постараюсь… Я вырву тебя из его головы, из его сердца. Какие письма он писал своим родителям, как рассказывал о тебе… Я слушала, терпела — ждала-а-а! Он не мог просто так меня оставить! И вот я получаю от него письмо: он сделался, хоть и небольшим, но командиром над такими же как он, мечта его осуществилась… и далее он пишет о тебе! Он написал, что никогда более не вернется, чтобы я забыла его, забыла всё то, что меж нами было, и что он отдал тебе своё сердце навеки. Просил у меня прощения за всё, кланялся и прощался. «Нет, — подумала я, — подожди, миленочек, наступит и мое время!» Ха-ха, я отпустила его тогда к тебе, но ты не смогла сделать его счастливым. Сделала его несчастным, гонимым преступником, который потерял всё, к чему когда-то стремился. Ты виновата! Одна ты виновата во всём! Он как побитый пес прибежал из столицы в родимые края, прятался и скулил под лавкой, боялся, я так думала, что найдут… — на этих словах она хохотнула. — А оказывается, он боялся эвон чего — что больше не увидит тебя никогда! Я пришла к нему раз, но он прогнал меня. Пришла еще — он снова мною погребовал. Вода точит камень — и я стала водой!

«Ох, философ», — усмехнулась я про себя.

— Матерь его — так она знает меня с детства. Я стала лучшей подругой этой дуры Параски… терпеть ее не могла, а что было делать? Пресмыкалася перед ей, а через нее дорожку к Федьке прокладывала. Фекла сжалилась надо мной, видя, как я страдаю, да подмогнула: ночью впустила меня к нему, когда он в горячке валялся, бре-е-едил по тебе, — она опять противно хохотнула. — И я вошла к нему тихо-тихо, а он, дурень, подумал, что это ты! Всё твоим именем меня кликал, а я и не противилась: хоть горшком назови, только в печку не суй. Ох и жарко он обнимал меня, ажно косточки трещали! И как полоумный всё твердил одно и то же: «Ты вернулась, моя Наташа, мы теперь всегда будем вместе!» «Это правда, — ответила я, — мы теперь всегда будем вместе». Я не знаю, понял ли он тогда, кто перед им, но это и неважно. Всё случилося между нами, он весь горел, болезный, а мне еще жарче было. Родилося наше чувство на обломках вашей с им любови. И я тогда была благодарна тебе за это. А то как же ж? Ты мне его сама вернула, я не просила.

Поутру проснулися мы, и что ты думаешь? Не выказал он удивления и гнать меня не стал. За стол усадил, и пусть я не мужняя жена ему была, а всё ж честь мне оказал, не побрезговал: павою я сидела и столовалась с им с утра раннего. Это ли не честь, не признание? — Меланья вновь пнула меня. — А? Ты, моль бледная, под ногами моими путаешься! Эх! Раздавить бы тебя, да погожу маненько! Приперлась тогда за им, сучка ты этакая, с отцами своими примчалася да увезла миленочка. Я ужо думала всё, конец моему счастию… ан нет, Фекла подсобила, не забыла меня, стерва старая. Ну что же, и я ей добром отплачу.

Подойдя к моему туалетному столику, Милка открыла коробку с пудрой и густо напудрилась, потом нарумянилась и вылила на себя полфлакона духов. По комнате распространился сладкий аромат, от которого меня чуть не стошнило.

— Да к чему я это всё говорю? — рассматривая себя в зеркале, молвила Меланья. — Ты проиграла! И путь у тебя только один — сгинуть! Путаешься у меня под ногами, а я уже устала обтирать об тебя носки своих туфель. Не прекратить ли мне твои мучения прямо сейчас? А?..

И она задумчиво посмотрела на меня, обмахивая лицо моим веером. Ни жива ни мертва лежала я на полу, и внутри полыхал огонь: «Сволочи какие — все до единого! Ради того чтобы поставить их на место, я обязана подняться из той пропасти, в которую меня опрокинули!»

— Мать его, — продолжила свое повествование Милка, — когда с твоим стариком хворь приключилась, сра-а-азу смекнула, что к чему. Отписала мне и предложила приехать сюда сиделкой. Но главной ее целью было выцарапать любимого сыночка из твоих цепких лапок. Все это делалось во благо, для него-о-о, потому что Фекла считает, что ты его жизнь себе забираешь. Да так и есть на самом деле. Играешься людьми, как куклами безмозглыми… Ты в жизни-то своей почитай никого и не любила. Нет у тебя сердца, паскуда избалованная! Я это точно знаю. А я вот умею любить, ох как умею, и ждать, в отличие от тебя, тоже умею! И потому недостойна ты ни пощады, ни жалости моей! Я свершу главный суд над тобою! Я сотру тебя с лица земли и не оставлю камня на камне от памяти о тебе! Никто не будет о тебе знать! Все забудут! Но пока наслажусь своей местью вдосталь! И ты, ты сама подарила мне эту возможность! В самый первый день, в день моего приезда сбежала в ночь! Как я ликовала! Единственное, чего опасалась, — что Федьку кондрашка хватит, и накроются мои мечты о богачестве медным тазом. Он ревел как раненый зверь! Выл, как тогда, в деревне! Его безумные глаза никого и ничего не видели, он в горячке бился. И я опять, как тогда, утешила его! Ох-х-х и утешила… И опять я тебе благодарна за это: ты сама толкнула его в мои объятья! И поверь: я его тебе не отдам! А дальше — всё просто. Ты валялась без памяти, после того как он избил тебя, я вызвалась помочь. Он хлопнул дверью, ушел в кабак и пил там всю ночь. А я начала медленно и верно забирать то, что принадлежит мне по праву! Я уничтожу тебя! Уничтожу всё, что с тобой связано! И не оставлю ни одного твоего портрета, чтобы люди забыли, как ты выглядела! Я убью всех и каждого, кто будет помнить о тебе слишком долго и сможет рассказать! Я вырву с корнем все воспоминания о тебе! Ты будешь стерта с лица земли!

Ее голос стал низким, ненавидящим, у нее сводило зубы и губы, когда она говорила:

— Ты недостойна, чтобы о тебе помнили! Я позабочусь об этом, слышишь?! Да… хотя ты не слышишь… А знаешь, мне бы даже хотелось, чтобы ты меня слышала.

Я вся трепетала, руки чесались придушить ее, и мне стоило неимоверных усилий сдержаться, чтобы не вцепиться ей в глотку. Но я понимала, что еще слаба и этой крепкой деревенской девахе хватит одного толчка, чтобы свалить меня с ног. И тогда всё начнется сначала, но на этот раз она не будет поступать столь опрометчиво и расправится со мной в одночасье. Самое ужасное, никому не придет в голову усомниться в ее словах. Нет! Я не доставлю ей такого удовольствия: моя душа требует сатисфакции над всеми ее мучителями. Каждый из них ответит за мои страдания!

Меланья не заподозрила, какая буря чувств пронеслась во мне, и продолжила вещать:

— А хотелося бы знаешь чего? Чтобы ты признала мою силу, почувствовала ее и склонила передо мной свою голову. Наверное, это единственное, чего бы мне хотелось и что я не смогу получить, потому что помрешь ты тихо и спокойно, не приходя в себя, не увидев лица своей дочери и того, кто так сильно любил тебя.

Я! Я лишу тебя всего: семьи, имени, роскоши! Всё это будет принадлеж-а-а-ать мне, — она противно усмехнулась, — да уже принадлежит! А ты? Ты недостойна всего этого, не заслужила. Не проживешь ты столько, сколь было тебе отмерено! Я стану вершить над тобой суд! И мстить тебе стану! Даже когда ты сдохнешь, проходя мимо твоей могилы, я буду плевать на нее! Ты отняла его у меня!

Пнув мою ногу носком туфли, Милка сменила тон: он перестал быть пафосным.

— Ну, как тебе кажется, он любит меня? Ха-ха… что же ты молчишь? Я так хочу с тобой поговори-и-и-ить. Да знаю я, знаю, не любит он меня, а так, от скуки пользуется. Но мне — всё едино, я проглочу и это. Он обязательно полюбит меня, у него просто нет другого выхода! Я рожу ему столько детей, что они встанут вокруг него в хоровод, а он не сможет пройтить насквозь! Пока ты тут валяешься, у нас дочка родилася, и я обязательно приду к тебе с ней в следующий раз, чтобы ты могла посмотреть. Дождусь, пока ты глаза продерешь! А потом снова напою тебя — пощаж-у-у-у. Фекла вон говорит, чтобы я забрала ее сюда, в твой дом. Пока еще — твой! А я не хочу обременять себя, но, видимо, придется, потому как отец должон общаться со своей кровиночкой, и через ее я буду вызывать в ём любовь к той, которая ее родила. В детях он получит продолжение свое, он должен это осознать, ощутить, и я ему помогу. Как ты думаешь, кто будет рядом с им стоять? Я! Кто ложится с ним в кровать, когда он закрывает глаза? Я! Пусть он слишком часто называет меня по ночам твоим именем и много пьет, забыться хочет, но всё равно — он полюбит меня! Меня! Меланью! У него нет выхода, деться ему некуда! Хм…

Она довольно вздохнула, усмехнулась, уперла руки в колени и склонилась надо мной.

— Вот поговорила с тобой, и как-то легше, прям даже ненавидеть тебя стала меньше. Инда жалость проснулася. Господи, худющая-то какая! Чиво он нашел-то в тебе — одни мослы?.. Уж так и быть, подмогну тебе на постелю лечь. Давай, давай, еще немножко нам с тобой осталось помучиться, а потом и я освобожусь, и ты упокоишся! А Федька… ну а что Федька?.. Ха-ха… Я уверена, он твой конец себе много-много раз представлял. Ты немало дала ему, и за мучения с тобой он вознагражден, ведь добро нажитое всё нам останется! Хотя… он и не знает ни о чём: что я тебя день за днем, шаг за шагом к могиле за ручку веду, подозревает разве что. Но особо не лезет, чувствует, что скоро без тебя останется, ко мне да к матери тянется, чует союзников своих. Да и устал он смотреть на тебя, на такую немощную, а уж над этим-то я хорошо постаралась. Ты не должна была уйти сразу, он бы страдал по тебе, а так — надоешь ты ему хуже горькой редьки. Ну-у-у, чего раскидалась? Ложися давай! О! Главное, чтобы не нагадила! А то опять дерьмо за тобой выносить! Надое-е-ело!

Я злобно усмехнулась: «Стерва ненасытная! На добро мое позарилась? Подожди, оно тебе еще поперек горла встанет, уж об этом я позабочусь! Медленно, как и ты, буду отдавать долги, пока сполна не расплачусь! Терпи, Наташа, скоро Аннушка придет».

Меланья, чертыхаясь, швырнула меня на кровать, накрыла одеялом и вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Передернув плечами, я села, облокотясь на подушки, точно сбрасывала мерзкое оцепенение от грязных слов и пророчеств Милки. Слишком много я услышала сегодня: нужно было всё хорошенечко обдумать. Своим повествованием она, как ни странно, взбодрила меня: во мне проснулись неимоверная жажда жизни и полное отвращение к той мерзости, которой она так долго меня поила. Я стала думать о том, как вернуться к жизни, как заставить всех заплатить по счетам! «Нет, Меланья, я не прогоню тебя сразу. Ты получишь сполна! Я столько лет по твоей милости уходила во тьму… Так вот, Мила, не надейся на скорую расправу: она будет долгой и мучительной, не менее мучительной, чем та боль, которую я испытала по твоей милости!» Я думала о том, как сыграть всё это, на каких инструментах, по каким нотам: «Фекла Федоровна… ты будешь первой. Я найду на тебя управу!»

Глава 233. Пробуждение спящей красавицы

На мое лечение понадобилось чуть больше трех месяцев. В тот предрассветный час Вера пришла в последний раз. Я знала, что здорова, и знахарка мне это подтвердила. Значит, можно больше не таиться и не томиться, целыми днями лежа в кровати да изображая невменяемую.

Мне нечего было предложить моей спасительнице, кроме драгоценностей, которые находились тут же, в комнате. Схватив сундучок, я протянула его Вере.

— Вот, возьми всё, что только пожелаешь.

— Мне ничего не надобно, Наташа, — сказала она, улыбаясь.

— Ну возьми хоть что-нибудь на память.

У меня был комплект из розового мрамора, лежавший в отдельной шкатулке: две камеи, одна, что побольше, с моим изображением, да такие же сережки и кольцо. Я открыла шкатулку перед Верой. Она взяла лишь малую камею и, улыбнувшись, ответила:

— Пусть будет по-твоему. — Крепко обняв меня напоследок, она какое-то время молчала и гладила меня по голове, словно делясь своей силой.

— Прости меня, Верушка! Я нечаянно влезла в твою жизнь… Поверь, я никому не хотела причинять зло, — сказала я, наконец-то оторвавшись от нее.

— Не вини себя. Видно, так было решено свыше. Чудны дела твои, Господи: иногда ты посылаешь нам, казалось бы, чужих людей, но они нечаянно меняют всю нашу жизнь. А тебе, Наташа, я вот что скажу: вижу и слышу, что роится в твоей голове, но разубеждать тебя ни в чём не стану — поступай как знаешь. Не простой ты человек… и миссия твоя тебе пока неведома. Да если и попытаюсь разъяснить, не поймешь ты сейчас…

Настанет час! И будешь ты разбирать по косточкам всю свою теперешнюю жизнь с Той, которая придет после тебя… Быть может, только тогда случится и понимание, и осознание. — Я не прерывала Веру, хотя слова ее были мне непонятны. — А сейчас прощай, Наташа, больше мы с тобой не увидимся.

Я легко отпустила ее со словами:

— Прощай, Вера. Спасибо тебе за всё: и за меня, и за папу, и за сердце твое большое и доброе. Думаю, впредь и не надо нам видеться: я сильная и обязательно теперь справлюсь.

Она лишь улыбнулась в ответ, и тихая грусть мелькнула в ее глазах, словно она ведала нечто, чего не знала я. Вера тихо притворила за собой дверь, оставив меня с моими непростыми мыслями… Силы вернулись ко мне, по рукам и ногам струилась жизнь, и я была несказанно этим довольна. Я лежала, прикрыв глаза, и чувствовала, как лучи утреннего солнца щекочут мне веки.

Дверь отворилась, и змеей вползла та, что несла для меня на подносе смерть. Милка вновь попыталась взять меня за волосы и грубо усадить. Я уже подумывала прямо сейчас прекратить этот фарс, но всё-таки уговорила себя потерпеть, чтобы мой финальный выход был поистине триумфальным. Поэтому я лишь открыла глаза. Рука ее разжалась, и я сама села в кровати, чем вызвала ее неподдельное удивление. С усмешкой и явной издевкой я смотрела в ее глупое, ничего не понимающее лицо.

— Оставь свое лекарство, потом выпью, тошнит меня от него.

«Спасительница», поставив поднос, кинулась ко мне и начала убеждать в обратном:

— Милая барышня, что вы?! Так нельзя! Нельзя прерывать лечение! — с жаром говорила она. — Иначе никакой пользы не будет и эффекту не получится!

— Меланья! Спасибо тебе за беспокойство, за заботу, которую ты ко мне проявляла, — я говорила с едва уловимым сарказмом, и мне кажется, она от неожиданности его не заметила. — Все это не будет мною забыто! Ты обязательно получишь свою награду! А теперь — ступай.

Она моргала глазами, как глупая корова.

— Ну, барышня, как же это?..

Я ее прервала:

— Я сказала — иди и не нукай! Или ты плохо слышишь? А может, плохо понимаешь, что я говорю? — сказала я властным тоном, от которого ее перекосило.

— Нет-нет, — шаркая ногами, она опасливо пятилась к двери и неустанно кланялась.

Оставив рядом со мной поднос в надежде, что я сама проявлю к нему интерес и займусь самолечением, она замерла у выхода.

— Пошла вон!

Меланья вздрогнула и поспешно вышла, забыв закрыть дверь. Я опустилась на подушки и сладко потянулась. А потом с изяществом лани вскочила с кровати, твердо ступая по ковру, направилась к окну, распахнула его настежь и выплеснула содержимое стакана на улицу: «Пусть пока никто ничего не знает!» И улыбнулась солнцу, радостно впуская в комнату свежий ветер: «Ах, это давно забытое чувство жажды жизни!»

Я расхаживала по комнате взад-вперед, обдумывая, с чего начать восхождение на покинутый Олимп. «Ступенька за ступенькой я пойду к вершине, я обязательно твердо встану на ноги, гордо расправлю плечи и большими шагами побегу наверх! Я знаю, меня там ждут!»

Подойдя к зеркалу, я внимательно рассмотрела свое отражение, и оно уже не пугало меня так, как раньше. От нахлынувших эмоций в глазах заблестели слёзы, но я резко остановила себя и, глядя на свое отражение, отчеканила:

— Больше ни одна слезинка не упадет из этих прекрасных зеленых глаз! Больше ни один человек не скажет мне, что я разбитая сломанная кукла. Назло всем вам, чертям проклятым, кто желал моей смерти, я буду жить! И горе тому, кто встанет у меня на пути!

Тряхнув копной каштановых волос, я словно сбросила с себя остатки наваждения, следы всего того, что произошло со мной за последние годы.

Я поискала глазами колокольчик и, не найдя его, громко крикнула:

— Срочно все ко мне!

Но никто не спешил, как раньше, к своей барышне. Видно, настолько привыкли, что я валяюсь бесчувственным бревном, что никто уже не дежурил возле спальни в ожидании приказаний. «Паразитки, всех разгоню! Совсем страх потеряли, никому до меня дела нет. Если бы не Аня, давно бы с голоду померла. Доберусь я до вас, лицемерки!

И самым первым получишь по заслугам ты, черноволосый господин с темными глазами! Я вновь всецело завладею не только твоим телом, но и твоей душой! И когда я пройду по головам всех своих мучителей, то примусь за тебя, и ты сполна познаешь мою ярость! Я дам тебе прочувствовать всю глубину скорби, тоски и отчаяния, которые испытала, валяясь в этой комнате!»

Мысли о мести придали мне еще больше сил, глаза мои заблестели. Ни один бриллиант не сверкает так своими гранями, как искрились они в тот момент. Набросив халатик, я выскочила в коридор, но он был пуст. Свесившись через перила, я заметила кухарку Фросю, спешащую по своим делам.

— Позвать ко мне Анну!

Фроська остановилась как вкопанная, подняла голову и бестолково, но, я бы сказала, с интересом стояла и ждала, что будет дальше.

— Чего рот раскрыла? Или что, голос хозяйки впервые слышишь?

Я засмеялась, от чего кухарка окончательно впала в ступор и замерла, не в силах вымолвить ни слова, будто увидела привидение.

— Что?! Не ожидали? Анну ко мне, быстро! И чтобы больше никто не смел меня беспокоить!

Я вернулась в комнату и зачем-то повернула ключ в замке. Не зная, чем заняться, села за письменный стол и потянула к себе один из ящиков. Разбирая старые бумаги, я наткнулась на письмо Петра, спрятавшееся под бумагами от людских глаз, то единственное, которое он написал перед самой моей свадьбой. «Боже, сколько же времени прошло с тех пор!» Я вспомнила наши встречи, и в душе разлилась щемящая грусть. Любовь Петра, нежная и тихая, была так не похожа на яростную любовь Федора! Не в силах сдержать охватившую меня дрожь, я всей кожей ощутила, как не хватает мне сейчас этого тепла, доброты и нежности, хотя я не видела Петра уже очень давно, и черты его лица почти стерлись из моей памяти. Они были уничтожены горем и ужасом произошедшего со мной со дня нашей последней встречи… Но я отчетливо помнила прикосновения его рук, помнила чувства, которые он мне подарил, и, перечитывая его письмо, каждой клеточкой ощущала, как проникает в меня его любовь. Она текла, как течет кровь по сосудам, достигая самого сердца. Мне было так необходимо, чтобы меня любили!

Расхаживая в задумчивости по комнате, я никак не могла унять охватившее меня волнение, хотя и знала, что сейчас оно будет мне очень мешать. Играя спектакль своего неожиданного выздоровления, мне нужно быть сильной, бесстрастной.

Отбросив сантименты, я решительными шагами направилась к туалетному столику и зажгла свечу. Пламя быстро охватило ни в чём не повинное письмо, и я наблюдала, как, сгорая, оно пачкает мраморную столешницу, оставляя на ней черные пятна. Я жгла свою боль, слабость, немощность! «Это всего лишь сажа — успокаивала я себя, — только пыль и черный налет. Достаточно провести рукой — и всё вновь станет чистым, останется лишь блестящий прохладный камень. Так же я сотру всю черноту со своей души, и ее поверхность станет такой же чистой, как этот мрамор!»

В дверь робко постучали. Забыв, что она закрыта на ключ, я громко крикнула:

— Входи же скорее! Я так давно тебя жду!

Дверь содрогнулась, но не поддалась.

— Барышня, ну что же вы заперлись на семь засовов? Или боитесь, что вас кто украдет? Да нужны вы кому в таком состоянии, они все и думать про вас позабыли.

Ох, как мне нужен был ее шутливый голос и чуть грубоватые, но такие теплые, искренние речи. Все отказались от меня, даже пламенно любящий муж, и лишь она одна не побоялась, не отступилась, смогла меня поднять! Я хотела прижаться к ней и ощутить ее помощь и поддержку. Как бы я ни хорохорилась, но у меня осталась только она — моя верная Аня. С легкостью бабочки — ах, как приятно мне было вновь это ощущать! — я подлетела к двери и буквально втянула Аньку внутрь, снова быстро закрыв дверь на ключ. Я заметила, что по коридору идет Федор, а я была еще не готова к встрече с ним.

Федька потряс дверь, и я, притворившись больной, вялым голоском ответила:

— Подите все прочь, видеть никого не хочу.

— Наташа, с кем ты там закрылась? — спросил он настороженно.

— Со служанкой, с кем же еще. Она поможет мне вымыться, и я буду спать, не беспокойте меня!

Я хотела сбить его с толку: Милка уже наверняка доложила о моем поведении.

С той стороны стало волшебно тихо, Федор перестал сотрясать дверь и начал прислушиваться, что происходит в комнате. Потоптавшись еще немного, он удалился: грохот его башмаков по лестнице разнесся по всему дому.

Все мои чувства вдруг стали обретать человеческие черты, и вот уже, помимо Анны, вокруг меня сидели нарядные женщины, к которым я обращалась.

— Сила, прошу тебя, вернись ко мне! Жизнь, не покидай, не оставляй меня! Мне очень нужно еще совсем немного времени, чтобы стать прежней. Воля, не вытекай через ступни прямо мне под ноги! Останьтесь, мои помощники, мои соратники! Вы очень, очень мне нужны! Потерпите немножко! Еще совсем чуть-чуть, и я смогу стать сильной, прежней!

Аня оторопело взирала на меня, боясь пошевелиться. Наконец очередной вопрос к невидимым собеседницам вывел ее из состояния ступора, и она влепила мне звонкую пощечину. Это мгновенно вернуло меня в реальность.

— Да как ты посмела меня ударить? — вскричала я.

— Слава тебе, Господи, вернулася, — выдохнула Анна, ничуть не испугавшись моего гнева. — А мне ужо подумалось, что они опять вас гадостью своей напоили. Страшно за вас, барышня, ох как страшно! С кем вы хоть говорили-то? Али вам бесплотные духи видятся? Я-то подумала, что Верушка ушла, потому как у барышни моей голова на место встала… ан нет! Ведь вы же разговаривали с кроватью да с подушками. Как я должна на энто смотреть?

Я засмеялась:

— Нет, Аннушка, не бойся, не напоили! Неужели я вслух говорила? Да не с подушками, Аня, — с чувствами своими.

— С какими такими чувствами?

Анька смотрела подозрительно, не зная, верить мне или нет.

— Ну как «с какими», Аннушка? — сказала я, улыбаясь и понимая, насколько, видимо, странно выглядела. — С силой и с волей!

— Барышня, вы мне честно скажите: вы опять заболели?..

— Нет, Аня, я выздоровела — и надеюсь, что сила и воля меня не оставят. Ну да ладно, не хочу я больше говорить о моей прошедшей болезни. А позвала я тебя совсем не за этим.

— А зачем же тогда? Али побеседовать об чём хотите?

Аня отчего-то вся сжалась, но я тогда не придала этому значения.

— Аня, я хочу, чтобы ты всегда рядом со мной была! Пусть твою кровать поставят в моей комнате, теперь ты будешь спать вместе со мной! И жить тоже!

— Барышня, кажись, ты и вправду ума лишилася. Как тольки этот каркадил, Федька ваш, явится сюда, так я со страху и помру.

— Не бойся, Аня, у нас с ним теперь будут отдельные покои.

Анька недоверчиво посмотрела на меня, но спорить не стала.

— Анюта, помоги мне привести себя в порядок: сегодня мне нужно быть на высоте.

Затягивая корсет моего платья, Анька бубнила себе под нос:

— Господи, а тоща-то, тоща… дунь — переломится.

— Ничего, Аннушка, самое главное, что у меня силы и желание жить появились, а остальное — дело поправимое. Никогда я толстой не была… зато посмотри, какая у меня аристократическая бледность.

Анька долго вглядывалась в мое лицо, упорно не понимая, чем я так горжусь.

— Угу, буркнула она, — уж такая рис-так-рак-тическая, что вы на упокойника смахиваете.

— Да ну тебя, — весело засмеялась я. — Что бы ты понимала в красоте возвышенной!

Проводив Анну, я внимательно рассмотрела себя в зеркале и решила добавить к образу любимые бриллиантовые серьги. Но, открыв сундучок, не увидела на месте ни их, ни многих других украшений. Я только усмехнулась: знала, кто всё прикарманил.

Для пущей важности я надела самые помпезные драгоценности, собрала волосы в высокую прическу и украсила ее алмазным гребнем, напоминающим маленькую корону. «Не замухрышка Наташка должна к ним спуститься, а властительница — если не мира, то хотя бы своего поместья! Трепещите, жалкие людишки, — я вернулась!»

Подойдя к окну, я жадно вдохнула свежий воздух и была счастлива, что вновь вижу этот белый свет:

— Боже! — протянула я руки к небу. — Как хорошо жить!

Глава 234. Триумфальный выход

Важно и величественно спускалась я по лестнице, шурша юбками богатого платья, одного из тех, что привезла из Франции. Воистину, я была похожа на королеву… но подсознательно замедляла шаг. Не скрою, я волновалась, прежде чем появиться в гостиной, чувствуя себя спящей красавицей, очнувшейся после долгого страшного сна!

Когда я появилась на пороге, служанка, увидев меня, выронила поднос. Ложки и сахарница с грохотом полетели на пол. Там сидели все эти люди, которые так ждали моей погибели, и пили чай из моих фарфоровых чашек, и премило беседовали. Увидев меня, они мгновенно замерли, словно им явилось привидение. Какое-то время никто не мог пошевелиться… первой пришла в себя Фекла. Она натужно закашлялась, поперхнувшись куском. Милка, втянув голову в плечи, готова была сползти под стол, а Федор, так и не оправившись от изумления, сидел с раскрытым ртом и бестолково взирал на меня, не в силах вымолвить ни слова.

Я держала паузу. О-о-о, это было наслаждением — наблюдать за их бегающими от страха глазками: «Чего же вы так испугались, мои дорогие? Ну ладно, вы долго надо мною куражились, теперь моя очередь! Я хотела, как только встану, выгнать из дому и Милку, и Феклу! Но нет! Я оставлю вас, и вы примете свою долю моей мести, я требую сатисфакции. И пока я не пойму, что полностью удовлетворена и все вы получили по заслугам, я не успокоюсь!»

Абсолютно трезвым, незамутненным взглядом я смотрела на всё, что происходит в моем доме. И сразу отметила, что убранство особняка очень сильно изменилось. На столиках покоились дурацкие фигурки и вышитые деревенские салфетки, такие же были разложены и на креслах, и на диванах, вступая в чудовищный контраст с дорогими шелками и позолотой.

Медленно продвигаясь вглубь гостиной, я скидывала на пол вещи, которые не принадлежали ни мне, ни моему дому. Я шла и роняла к своим ногам всё чуждое, противное моему вкусу, до чего могла дотянуться.

Остановившись за спиной Меланьи, я громко и отчетливо приказала:

— Встать! — Та мгновенно повиновалась и присела в корявом поклоне.

Смотря поверх голов своих родственников и тем самым принижая их, я грозно спросила:

— С каких это пор у нас в доме прислуга сидит за барским столом?

На их лицах застыли одновременно удивление и испуг. Они никак не ожидали увидеть меня в добром здравии и во всём великолепии. Даже, казалось бы, не совсем естественное мое поведение утром они приняли лишь за каприз полоумной барышни.

— Еще раз увижу тебя за барским столом, прикажу батогами отходить или плетьми высечь! Марш из-за стола!

— Мне уйтить, барышня?

— Нет! Я с тобой еще не закончила. Стой у дверей, как прислуге подобает!

Милка подхватила юбки и, пока она семенила к двери, я обратила внимание на ее слегка раздавшуюся фигуру. Сие показалось мне немного странным, но я не придала этому особого значения, лишь отметила про себя: «Ты смотри, как на барских харчах отъелась». Низко склонив голову и скромно сложив руки, она замерла на месте, ожидая, что будет дальше.

— Всё, что ты взяла у меня в комнате, верни на место! — потребовала я, наблюдая, как она ниже и ниже склоняет голову. — Чтобы через полчаса после того, как я позволю тебе отсюда выйти, все до единой мои драгоценности лежали на месте. И спаси тебя Господь, если я чего-то недосчитаюсь!

— Да как вы могли подумать, барышня? — проблеяла Милка.

Мой испепеляющий взгляд заставил ее замолчать.

Федор наконец-то вышел из оцепенения и хотел вставить в беседу свой медный грошик. Заметив это, я положила руку ему на плечо и улыбнулась.

— Не спеши, милый, и до тебя черед дойдет.

Я сделала шаг в сторону свекрови, которая ерзала в кресле, ранее принадлежавшем отцу, а в руке теребила салфетку, которую сама расшивала, дабы «украсить» мой дом. Не было никаких сомнений: вазочки-салфеточки — ее рук дело. Схватив еще один «шедевр», мирно покоящийся на рядом стоящем кресле, я бросила вещицу Фекле под ноги, глядя ей прямо в глаза. Ситуация забавляла и давала мне новые силы.

Она наконец-то справилась с волнением, надев на себя приветливую маску, и хриплым от волнения голосом произнесла:

— Я гляжу, вродя, чувствуешь ты себя лучше. Эвон как хорошо держишься на своих тонких ножках.

— Да, бабушка, можете не переживать. Я на своих тонких ножках держусь куда лучше, чем вы на своих кривых, — грубо отпарировала я.

Федя бросил на меня злобный взгляд, но я не испугалась, не повернула головы и продолжала вопросительно смотреть на Меланью, которая, видимо, совсем потерялась в своих мыслях и судорожно думала, что же ответить. Но она никак не могла найти слова, которые сейчас нужно было произнести.

В этот момент, по иронии судьбы, напольные часы, стоящие в гостиной, громко пробили полдень! Каждый удар молоточка точно булыжником опускался на голову Меланьи, и как только бой стих, я топнула ножкой.

— Ты всё поняла?

— Да, — тихо ответила она.

Я вновь обратила свой взор к свекрови. Фекла тоже смотрела на меня, глазки ее бегали. В комнате повисла гнетущая тишина, а воздух стал вязким и плотным. Казалось, что, если сейчас из графина прольется вода, то капли повиснут, не опускаясь на пол. Это стало меня утомлять, и я сухо сказала:

— Освободите это кресло, Фекла Федоровна. Оно всегда принадлежало только хозяину этого дома — и больше никому!

— Да шо ж цэ таке робится? Иде захочу, там и буду сидеть! Ишь яка выискалася, спала-спала да проснулася.

— О моем сне мы поговорим позже, а сейчас встаньте!

— Шо ты соби позволяешь?! — огрызнулась она и повернула голову к сыну. — Федька, як вона со мной разговариваеть?! Почему ты мовчишь?! Али ридну мать знова не признаешь?!

Но Федор оставался безмолвным. Он буквально пожирал меня влюбленными глазами. И я даже не была уверена, слышал ли он вопрос матери: уж очень увлечен был моей персоной.

Я снова устремила взгляд на Феклу Федоровну.

— Встать! — велела я, словно отрезала.

Свекровь выполнила мое приказание, лишь глаза ее сверкнули, точно молнии.

— Отныне вы можете занимать любое место, кроме этого!

Меланья стала мелкими шажочками боком-боком продвигаться к двери. Я заметила это и, не сводя глаз со свекрови, гаркнула:

— Стой где стоишь!

Я села в кресло отца и положила сомкнутые в замок ладони на стол. Грусть зародилась в моем сердце — так всегда делал папа. Под спиной я почувствовала маленькую подушечку, видно, она подпирала корявую спину самозваной новой хозяйки. «Милый мой папа, они тебя сожрали, дочь твою чуть не угробили… осталось им только сплясать на наших костях. Но не-е-ет! Пока я жива, этому не бывать!»

Я выхватила из-под спины подушку и швырнула прочь.

— Сегодня же убрать из дома всю деревенскую безвкусицу, и пусть только хоть кто-нибудь посмеет ослушаться!

Все трое чувствовали, что мой гнев падает на их головы, и пригибались под ним, боясь, что он их раздавит. Не могу сказать, что я была счастлива, но, не скрою, получала некое удовлетворение. Не могла я и не хотела сдерживаться, давая выход боли и отчаянию, которые едва не сожрали меня за то время, что я по их воле провела в своей тюрьме!

Меланья как на углях переминалась возле двери, мать ерзала в кресле, которое казалось ей неудобным, а Федька таращился на меня, и глаза его сверкали. Но, что интересно, в них не было раздражения и зла: создавалось впечатление, что он видит меня впервые.

Еще крепче сжав руки в замок, я промолвила:

— Ну что же, status quo восстановлен. Отныне каждый будет занимать то место, которое ему положено. Бабка, услышав незнакомое слово, уставилась на сына, но тот только рукой махнул и промолчал. На Милку не было нужды и смотреть: она всё равно ничего не поняла.

Я сидела во главе стола, и мне были хорошо видны все их переглядывания. Я увидела, как обменялись взглядами Меланья и Фекла, и без труда прочла их безмолвный разговор: «Эх, жалко, не дотравили мы тебя! Что же теперь будет?»

«Забавно, забавно… — усмехнулась я. — Не буду я пока открывать все свои карты. Пусть мучаются, что я знаю и чего не знаю! Веселая игра, мне даже нравится…»

— Федор, что происходит в моем доме? Изволь объяснить!

Он словно воды в рот набрал.

— Фекла Федоровна, к вам как к старшей обращаюсь! Благоволите поведать о том, о чём ваш дражайший сыночек сказать боится.

Фекла в ответ только крякнула.

— Муж мой благоверный, что же ты так далеко сидишь, глазищами сверкаешь? Ты ближе, ближе подходи, поговорим. Вы ведь тут без меня очень жарко что-то обсуждали, а сейчас притихли.

Федька покорно встал с места и пересел ближе, но голоса так и не подал.

— Эй, кто там за дверью остался? Веер мой принесите, душно! И занавеси поднимите да окна пошире откройте, смрадно тут, дышать нечем!

Федька наконец-то очнулся и решил справиться о моем здоровье.

— Наташа, ты хорошо себя чувствуешь? Вчера еще чуть не при смерти лежала, а сегодня, ты глянь, хоть в атаку. Прямо чудо какое-то… Никак в себя не приду от такой перемены.

— Федь, а тебе что лучше? Может, ты меня, как и отца моего, уже загодя похоронил?

— Наташа, ну что ты такое говоришь? Я рад незнамо как, просто опасаюсь, случаем, не очередная ли это горячка.

— А ты, Феденька, не опасайся: не доставлю я вам такой радости!

И тут в гостиную вошла девушка с моим веером в руках. Я мгновенно узнала в ней пособницу Милки. Низко поклонившись, она подала мне веер и хотела незаметно улизнуть.

— Стоя-я-ять!

Она остановилась как вкопанная.

— Кто такая?! Что-то не помню, чтобы я принимала тебя в услужение!

— Авдотья я, — промямлила девушка, осторожно озираясь и косясь на Меланью и Феклу в ожидании поддержки, но они молчали.

— Что воды в рот набрала?! Кто такая и откуда, спрашиваю?! Как в моем доме оказалась?!

— Меня… меня Мила и Фекла Федоровна позвали, я с ними из одной деревни. За барышней… за вами ухаживать, болели вы…

— Ага, из деревни! За барышней болящей ухаживать! Ага! Мила тебя позвала?

— Да, — еле слышно подтвердила она.

— А кто такая тут Мила?

— Так папенька ваш и вы — оба больные были…

— Понятно. То-то я смотрю, они моих служанок ко мне не допускали! А какая такая болезнь у меня была, Мила?

Меланья склонила голову ниже некуда, а девка то краснела, то бледнела: было видно, что она очень напугана.

— Вон! — коротко сказала я. — Чтобы через час тебя в моем доме не было! И если узнаю, что вы лошадей ей дали, берегитесь! Пусть до Тютюревки пешком топает! Глашка! — позвала я свою служанку. — Обыскать ее и все деньги отобрать!

— А-а… Сжальтесь… — вопила моя мучительница, заламывая руки.

— Что-о-о?! Во-о-о-он!

Наткнувшись на испепеляющий взгляд, Авдотья вылетела пулей.

Я обернулась к Меланье.

— Помнишь, сколько времени я отмерила, чтобы ты всё украденное на место положила? Прочь поди!

Милка не заставила просить себя дважды и мгновенно улетучилась из гостиной. Мне кажется, что даже воздух в ней сразу стал чище.

Мне нужно было поставить всех на свои места, но я не собиралась говорить им, что я всё знаю, видела и слышала. Про свекровь и Милку мне было более-менее всё понятно, но я хотела разобраться, какую роль во всём этом играл Федор, поэтому с расправой решила повременить. Пусть думают, что я и вправду лишь каким-то чудом встала и ничего не знаю. Я запутаю их, и они проявятся, все и каждый! Каждый разоблачит себя сам!

Возложив руки на подлокотники, я пристально оглядела мать и сына. «Ах, мои дорогие, как мне хочется поставить вас по стойке „смирно“ и поочередно спрашивать, что же вы со мной сотворили. Но я повременю с этим, покуда досконально не пойму, как обстоят дела в моем хозяйстве. Сейчас меня больше беспокоит, в каком состоянии мое имение. Может, я давно уже нищая? Валяюсь у себя в комнате и не знаю об этом… А допрос я отложу на время, но уж будьте уверены, вы ответите!»

— Федя, я хочу знать… — Федор поднялся и подошел ко мне.

— Что ты хочешь знать, моя дорогая женушка?

— Хм… — улыбнулась я широко, — как приятно слышать это от тебя, мой дорогой! Я хочу знать, как обстоят дела в моем хозяйстве.

Федька дернул рукой: ему явно не понравился ни мой вопрос, ни мой тон.

— Я не знаю, как обстоят дела в твоем хозяйстве! В твоем хозяйстве, — он пальцем указал на мою голову, — видимо, дела не очень… тебе бы там порядок навести надобно. А вот в на-а-ашем хозяйстве, в том, которым управляю я, дела идут прекрасно!

«Смотри-ка, он уже стал огрызаться. Значит, и в самом деле не всё чисто, то есть требует моего внимания».

— Да-а-а? Хм… мне очень приятно это слышать. Но я не могу верить тебе на слово: нужны доказательства. Изволь мне их предоставить! И посему один из ближайших дней я полностью посвящу этому: хочу посмотреть записи о поголовье скота, каков был урожай, сколько мы продали ржи и овса, сколько денег нам за это уплатили. Мне нужно знать всё. А самое главное — я хочу получить подробный отчет по деньгам. Отдельно — по серебру, отдельно — по золоту, которые находятся здесь, в доме.

Я пристально смотрела на Федора, вид у него был недовольный. Он молчал, раздувая ноздри.

— Скажи, к кому мне обратиться. Кто теперь у нас управляющий?

Глаза Федора забегали, и я поняла, что он что-то скрывает. В голове моей пронеслись мысли: «Как бы он меня по миру не пустил! Если и эта напасть на нас сейчас свалится, мне совсем тяжело придется!»

Как бы хорошо я себя ни чувствовала, было понятно, что нужно сделать паузу и перенести финансовые дела на следующий день. Я решительно встала из-за стола.

— Я прощаюсь с вами… пока! Но мы обязательно вернемся к этому разговору. Уж больно много вопросов у меня к вам накопилось!

Глава 235. «Возобновление» отношений

Я не хотела оставлять Федора наедине с матерью. Первый раунд мною выигран, но впереди другая задача: вновь полностью завладеть его сердцем и душой, а затем выпотрошить Федора, как они выпотрошили меня, и выбросить его как ненужную вещь.

— Федя, — окликнула я с тоской смотрящего на меня мужа. — Хочу, чтобы ты сейчас пошел со мной!

— Да, Наташа, — ответил он и беспрекословно подчинился.

Федор шел на несколько шагов позади меня, не догоняя и не пытаясь заговорить. Неспешно шествуя по коридорам, я с любовью и интересом разглядывала всё вокруг, словно отсутствовала в родном доме целую вечность.

Взгляд упал на мой детский портрет, который папенька заботливо повесил на видное место. В нашем доме часто бывали художники, и это полотно было написано одним даровитым самородком, тогда еще никому не известным.

Я вспомнила, как гуляла по парку, ведя Бертрана за уздечку. В моей поясной сумочке всегда было для него лакомство — морковка или яблочко, и я кормила коня. Беня нежно брал губами угощение и благодарно клал мне голову на плечо, а я нежно прижималась к его морде, легонько похлопывая. Это превратилось у нас в ритуал, который приносил мне много радостных минут. Художник подметил это и быстро набросал карандашный рисунок.

По своей беспечности я скоро забыла об этом случае. Но примерно полгода спустя в наш дом доставили подарок, и каково же было мое удивление, когда на холсте оказался запечатлен тот самый момент.

В усадьбе было много моих портретов, но почему-то именно этот нравился папе больше всех. Он сам изготовил раму для него и повесил картину на стену недалеко от своей и моей комнаты.

Проведя рукой по золотым волнам, я ненадолго застыла на месте, рассматривая незатейливую резьбу по дереву. Волна нежности окатила мою озябшую душу: «Папочка, не бойся, — мысленно сказала я, — я тебя не подведу, честное слово! Ты просил меня жить? Я буду жить! Ты просил меня быть счастливой? Папа, я обязательно буду счастливой, можешь не беспокоиться. Ты смотри на меня сверху, а я буду махать тебе рукой, показывать язык и корчить рожицы, которые ты когда-то так любил. Делать глаза свои косенькими, чтобы ты улыбнулся, а может, даже и рассмеялся. И я буду разговаривать с тобой, обязательно. Обязательно буду, папа, слышишь? И всё-всё у меня будет хорошо. Я совсем выздоровела, не волнуйся за меня. Я обязательно стану счастливой! И буду жить очень долго!» Я стояла перед портретом и мысленно говорила всё это девочке, которой некогда была.

Увлекшись своими мыслями, я не заметила, что Федор приблизился и встал рядом, опустил руки мне на плечи и потихонечку сжимал их.

— Да, Наташка, да. Ты обязательно будешь жить долго, очень долго! И мы с тобой обязательно будем счастливы.

Я повернулась, посмотрела на него и хмыкнула. Как смешно и грустно мне было слышать его слова. Я больше ему не верила! И, сбросив наваждение и охватившую меня нечаянную грусть, засмеялась ему прямо в лицо.

— Федор, ты о чём? О каком «мы с тобой» речь?

— Ты мне не веришь? — спросил он с наивным взглядом вновь влюбленного в меня юноши.

— Нет, не верю, — спокойно и беспечно ответила я. — Ни одному твоему слову не верю, — и засмеялась. — Знаешь, Федь, я никому не верю, даже себе не всегда!

— Это правильно, — согласился он. — На твоем месте я бы себе вообще никогда не доверял, всё бы лишний раз переспрашивал, потому что…

Положив руку ему на грудь и улыбаясь, я сказала:

— Федя, не хочу я никаких твоих «потому что» и никаких объяснений.

Лукавила — я их хотела! Но мне нужно было играть в эту игру! Играть, чтобы всё узнать!

Он внимательно посмотрел мне в глаза и, увидев в них перемену, спросил:

— Ты зачем меня с собой позвала? Я пошел, а ты опять меня гонишь, отталкиваешь от себя…

— Нет, Федя, я наоборот, зову тебя за собой.

Толкнув дверь в свои покои, я застыла на пороге. Стояла и наблюдала за тем, что происходит: увиденное вызвало у меня истерический смех.

— Аня! — кликнула я ту, которая находилась внутри. — Ты что делаешь?! И почему я об этом ничего не знаю?

Анька пыталась установить себе кровать в моей комнате.

— Барышня, я вот тута подумала опосля нашего разговора утрешнего… не брошу я вас более, барышня, не оставлю с этими иродами. И правда, я к вам сюда подселюся. Только мне кровать нужна… сейчас ее быстренько поправят, и всё ладно будет.

— Че-е-ево, чев-о-о-о?! — донесся протяжный бас из-за моей спины.

Федька немного замешкался в коридоре, но, услышав наш разговор, вломился в комнату и, увидев Аньку за сооружением спального места, пришел в ярость. Вопя и грозно жестикулируя, он носился по комнате, распинывая ножищами по углам доски и инструменты. Анька от страху осела на пол, сложила руки на груди, словно помирать собралась, и, не в силах пошевелиться, зажмурила глаза, ожидая расправы.

— Аня, Аня, — кинулась я к ней, смеясь. — Ну что же ты застыла? Иди, милая, от греха подальше. Ой, балда какая!

Я помогла ей подняться и выпроводила. Но Федька на этом не успокоился: с грохотом распахнув дверь, он повыкидывал в коридор все Анькины манатки.

Анюта, повизгивая, неслась вниз по лестнице, то и дело вскрикивая:

— Ой, мамочки, вот чумной! Чай, разум у него помутился! Ой, как бы не прибил!

Федька, сделав свое дело, с силой захлопнул дверь. Я расхохоталась в голос.

— Федь, а что, может, мы втроем ночевать будем? Ведь тебе же это нравится?.. Ха-ха-ха…

Он опасливо взглянул на меня.

— Наташка, ты в своем уме? Ох, не нравишься ты мне такая… Даже больше, чем хворая да безгласая.

Я опять весело засмеялась.

— А ты привыкай, Федя! Я теперь всё время буду разная! Вот тебе мой совет: хочешь жить со мной — привыкай ко мне разной!

— Наверное, у меня не получится. Лучше пойду я, Наташа. — Он рванул к двери и даже перенес ногу за порог.

— Нет! Я хочу, чтобы ты остался! Только знай: молить тебя и плакать по тебе я больше не стану! Никогда!

Я весело закружилась по комнате.

— Но сейчас… Сейчас я хочу, чтобы ты остался со мной! Имею некоторые потребности… — развела я руками, весело улыбаясь. — А потому — заходи! И дверь закрой, чтобы никто нам не помешал. Поди, соскучился по жене своей да по телу моему безупречному? А? Что-то не вижу я в твоих глазах блеска желания, огня страсти. Или пресытился ты уже страстями любовными? Ну так покажи, укажи пальцем на ту, с кем милуешься-развлекаешься. Хоть посмотрю на нее да оценю… может, она лучше, чем я? Авось пойму, чем лучше-то…

Федор насупился, но промолчал, отвернувшись.

Пританцовывая, я подошла, пытаясь заглянуть ему в глаза.

— Ну не отвора-а-ачивайся от меня, Федо-о-ор! Что на дверь поглядываешь? Али бежать собрался? А может, там тебя ждет та, с кем ты ночи проводишь?

— Да ни с кем я ночей не провожу, — буркнул он.

Я засмеялась:

— Не ве-е-ерю! Ни единому твоему не то что слову — ни одному звуку не верю! Ну же, повернись. Хочу смотреть на тебя! Один только Бог знает, сколько времени нам вместе находиться…

Я радовалась, а почему — сама не знала. Но веселилась, тормоша его и восклицая:

— Сколько времени отведено нам смотреть друг на друга, кто знает? Хочу глядеть в глаза твои черные.

Я тормошила его, а он словно прирос к дверной ручке, за которую схватился, да так и стоял, не двигаясь ни вперед, ни назад. Он смущался, горбился… и тогда я схватила его ладошками за лицо и заставила смотреть мне в глаза. В его взоре были смятение, боль, страх, любовь — всё сразу.

«Э-э-э, миленький, мой будешь, и никуда ты из моих цепких лапок не вырвешься», — решила я, продолжая играть с ним, как кошка с придушенным мышонком.

— Я понимаю тебя… понимаю! Ты же видел меня ту, прежнюю… наверное, я выглядела совсем не привлекательно, признаю. А сегодня, представляешь, проснулась — и прямо чудо какое-то… Сил полна, жить хочется, любви хочется… Посмотри на меня, Федь, — я закружилась, давая разглядеть себя со всех сторон, — ну чем я не мила тебе, чем не хороша?

Он поднял голову, и я увидела, что нижняя челюсть его подрагивает. Он вроде как тянул ко мне руки — и в то же время боялся прикоснуться, будто мог обжечься о мое тело. Я не стала издеваться над ним более, так как чувствовала, что жизнь возвращается ко мне. Смотря в его глаза, я будто забирала себе всё, что у него внутри. Забирала любовь, которая принадлежит мне! Забирала страсти, которые сама разжигала! Забирала его естество, которое было моим! Всё это было — для меня! Я смотрела на него и улыбалась, я хотела его в тот момент. Но он боялся меня и отодвигался всё дальше и дальше, дергал ручку двери, пытаясь ее открыть. Я подскочила и повернула в замке ключ.

— Федя, с той стороны тебе не открылось… и с этой тоже не откроется, — засмеялась я и потянула его за руку в сторону кровати.

Но его ватные ноги никак не хотели передвигаться. Я забежала ему за спину и начала подталкивать.

— Федь, Федь! Ну что ты как корова неповоротливая? Я хочу быка увидеть! Ну же, двигайся!

Мне удалось усадить сомлевшего муженька на кровать. Я схватила его ладошками за лицо, смеясь и вопрошая:

— Ну что с тобой? Что?! Ты меня больше не любишь?

— Люблю, — робко ответил он.

— Так куда же твоя сила лихая мужицкая подевалась? Э-э-э… подожди-ка! Без этой силы я тебя не люблю! Без мужской силы ты мне совершенно не нужен!

Я чуть отстранилась, вложила в его ладонь ключ и, указав на дверь, сказала:

— Поэтому не буду тебя более удерживать, можешь идти-и-и!

— Куда? — посмотрел он на меня каким-то непонимающим взглядом.

— Ну, я не знаю, куда… Куда хочешь.

Я отсела от него еще дальше, подобрала юбки, подтянула ноги и словно поставила между нами невидимый барьер. Федор опустил голову и засопел.

— Федя, ты совсем на себя не похож! Тебя не узнать!

Я смотрела и ждала, что будет дальше. Просидев в задумчивости еще несколько секунд, он резко вскочил. Лицо его раскраснелось, грудь вздымалась, а глаза бешено вращались.

— Не узнаёшь?! — и он разразился нечеловеческим криком.

И я вновь «словно оказалась с ним в той деревне», когда я приехала и он в первый раз меня увидел. То же действо разворачивалось перед моими глазами сейчас. Но, хорошо зная, чем оно закончится и сколько примерно будет продолжаться, я не торопилась никуда уходить. Я не боялась его, просто наблюдала, как Федор носится из стороны в сторону, по пути роняя мои драгоценные хрустальные баночки, и я мысленно жалела об их содержимом, которое утрачивалось безвозвратно. И только когда он понесся в сторону гардероба, я испугалась, что он своей дурацкой башкой пробьет насквозь мой платяной шкаф. Я бросилась наперерез и что есть мочи завизжала:

— Стой! Не смей! Не смей покушаться на мои платья!

— А-а-ах, — он глотнул воздуха, вперился в меня невидящими черными глазищами — и вновь попятился.

— Да куда же ты всё время бежишь? — сокрушалась я. — Нет! Стой! Стой!

Я шла за ним, словно кошка, которая загоняет в угол свою добычу. Наконец он оказался между кроватью и окном. Я подошла к нему так близко, чтобы он почувствовал мое жаркое дыхание.

Федор тяжело дышал, с кончиков его волос скатывались крупные капли пота… он пыхтел, продолжая вжиматься в стену. Но я не давала ему бежать, смотрела пристально, не мигая, и всё мое естество яростно желало его. Любила ли я его снова? Наверное, нет — только вожделела! Нравился ли он мне тогда? Да! Я по-прежнему считала его совершенным созданием мужского пола, а его тело — идеалом мужской красоты. Всматриваясь в омуты черных глаз, я знала, что его нельзя сравнить ни с кем в этом мире. Его алые губы созданы специально для моей услады. И я жаждала этой услады! Как я соскучилась по ней! Чувствовать его сильные руки… Видеть, как его взгляд становится пьяным… Слышать, что он перестает дышать от любви ко мне. Я страстно всего этого желала!

Наконец он, с ужасом и любовью смотря на меня, едва слышно вымолвил:

— Неужели ты всё еще любишь меня?!

— А что? Что ты такого сделал, из-за чего я могу перестать тебя любить? А? — подняла я брови, пристально глядя на него.

— Нет-нет, ничего! Только… Только… прости меня, Наташа. Прости!

— За что-о-о? Ну, говори! Что тяготит твою душу? Что страшным грузом лежит у тебя на сердце? Скажи мне! — так же тихо велела я. — Я пойму и приму тебя.

— Нет-нет, милая, всё хорошо. Ты и вправду ко мне вернулась.

— Да. Теперь ты узнаёшь меня?

Он прикрыл глаза. Было слышно, как бешено колотится его сердце. А я, напротив, была очень спокойна.

— Федор, любишь ли ты меня? Готов ли отдать за меня жизнь?

— Да! — он широко открыл глаза. — Всем сердцем! Жизнь до последней капли отдам за тебя… Ты вся соткана из моей любви!

Я слушала его, и мне нравилось, что он говорит. Мой взгляд спускался всё ниже, и он видел это… И тоже начал играть со мной, не подпуская ближе, наслаждаясь моим желанием.

Я стала отходить от него всё дальше, в противоположный угол. И уже там принялась медленно снимать с себя одежду, вытаскивать из волос шпильки… и остановилась только тогда, когда на мне ничего не осталось. Отросшие волосы спускались до талии, скрывая плечи и обнаженную грудь. Я совсем не смущалась своей наготы, наоборот — я гордилась ею. Он застыл, любуясь мною и не в силах пойти навстречу.

И я сама сделала первый шаг. Вышла из темноты и пошла вперед. Шла медленно, чтобы он мог вспомнить и разглядеть вновь каждую черточку, каждую родинку. Он пожирал меня глазами. И когда я приблизилась настолько, что хватило бы вытянутой руки, чтобы к нему прикоснуться, он шагнул ко мне, схватил и поднял так высоко, что я закрыла глаза и отдалась ему полностью, всецело — телом, сердцем, мыслями…

Мы слились с ним в танце бесконечной страсти, которая продолжалась, мне казалось, вечность. Весь оставшийся день и всю ночь. Мы словно поедали друг друга, наслаждаясь, смакуя каждый кусочек. Ненадолго прерываясь, разгоряченные страстью подходили к окну и дышали прохладным воздухом наступившей осени, совершенно не боясь простудиться. Мы о чём-то разговаривали, что-то громко обсуждали, шутливо ругались.

«Хм… счастье? Может быть, оно такое? А может, я совсем не знала его? А может быть, мне оно еще предстоит? Ведь я молода…»

Счастлива или несчастлива я была в тот момент — не знаю. Но мне было хорошо.

Глава 236. Софийка подросла

Следующим утром мы проснулись в одной кровати, и Федор держал меня в своих объятиях, а я не противилась.

Но мне вдруг нестерпимо захотелось увидеть дочку.

— Федь, давай позовем ребенка.

— Ну зачем же звать ее сюда? — протянул он. — Давай лучше приведем себя в порядок, позавтракаем и посетим ее?

— Нет-нет, нет! Ты не понимаешь, как это важно! Пусть она придет!

— Но… — попытался возразить он.

— Пусть придет! — потребовала я тихо, но тоном, не терпящим возражений.

— Ну-у… что я могу сказать? Распорядиться?

— Да! Пожалуйста, если тебе не трудно.

Федор встал, накинул на себя одеяло, предварительно стянув его с меня, обернулся с ног до головы и крикнул, приоткрыв дверь:

— Софию сюда!

А потом швырнул мне одеяло, надел подштанники и бухнулся обратно в кровать.

— Наташ, я так устал. Мы совсем не спали… Ну почему ты так резко проснулась?

— Я очень долго спала, Федя. Видать, выспалась.

— Дай мне еще полчаса, — сказал он после паузы.

Я встала, накинула рубашку и халат и стала с нетерпением ждать.

— Ну когда, когда же ее приведут? — причитала я, взбивая перед зеркалом волосы.

В дверь постучали.

— Входи, доченька! — крикнула я.

Но никто не торопился топать маленькими ножками, вбегать в комнату и бросаться мне на шею.

Постучали еще раз. Подойдя к двери, я ее открыла. На пороге стояла Меланья, которая держала за руку трехлетнюю Софию.

— Барышня, простите, мы не решились…

— Ну ты-то понятно! — бросила я на нее пренебрежительный взгляд. Милка съежилась. — А ты-то, дочка, почему не зашла? Царевна моя, входи скорее!

Я взяла Софийку за ручку и закрыла дверь прямо перед носом своей мучительницы, мимолетно отметив, что Милка увидела лежащего на кровати Федора, и взгляд ее напомнил мне взгляд затравленного собаками зверя.

«Только для этого ты и была тут оставлена!» — с торжеством подумала я.

Подхватив дочку на руки, я шутливо бросила ее в кровать к отцу. «К отцу… Смешно!» — подумала я и уселась рядом. Софийка с любопытством озиралась по сторонам — она редко бывала в моих покоях, особенно когда я почти не приходила в себя.

— София! Доченька, как же я соскучилась!

Она взглянула на меня, улыбнулась и обняла за шею.

— Я тоже, мамочка.

— Моя маленькая девочка!

Я начала щекотать ее, она рассмеялась, и мы повалились на кровать. Мы долго обнимались: я прижимала к себе свое сокровище, и София всем тельцем жалась ко мне. Когда, вволю набаловавшись, мы с ней сели, она убрала прядь волос с моего лица и сказала:

— Мама, ты такая красивая! — смешно прокортавила она.

— Крошка моя, — прижала я ее к себе снова, — а ты хочешь быть такой же красивой, как мама?

Но моя девочка вдруг стала серьезной и закачала головой.

— Нет, — тихо сказала она и опустила глаза.

Я искренне удивилась ее ответу.

— А почему?

Она пожала плечами.

— Бабушка говорит, что от твоей красоты бесовской все наши горести.

Я замерла на месте.

— Это бабушка Фекла так говорит?

— Да.

— А ты тоже так считаешь? — ласково спросила я.

— Нет, — еще тише ответила София.

Ничто не могло омрачить моего счастья. Я нежно обняла дочку и прошептала ей на ушко:

— Не слушай ее, доченька. Ты у меня будешь и самая красивая, и самая счастливая!

— Да, мама.

А знаешь, чем мы с тобой сейчас займемся? — спросила я заговорщическим тоном.

Глаза Софийки расширились, и в них заплескалось чистое синее небо. — Мы с тобой будем рисовать. Твой дедушка…

— Этот тот, который болел, мама?

— Да, доченька. Он когда-то привез мне из далекой заморской страны волшебные краски.

Софийка захлопала в ладошки. Она делала это так смешно — как я когда-то в детстве. Я усадила дочку за письменный стол и, чтобы ей было удобно, подложила на стул подушку. Достала листы гербовой бумаги графа Орлова, акварельные краски, кисти и присела рядом с дочкой. Как когда-то учил меня папа, так и я теперь показывала ей, как смачивать кисть, как набирать краску и выводить незатейливые рисунки. За этим занятием мы провели больше часа. У Софийки получалось совсем неплохо для первого раза, и мы с ней условились, что теперь будем часто заниматься рисованием.

В дверь постучали.

— Войдите, — ответила я.

Робко отворив дверь, заглянула Меланья. Я отметила, как ревниво она посмотрела на мирно сопящего Федора, прежде чем сообщить, зачем пожаловала.

— Прошу прощения, барышня: Софии обедать пора.

— А почему именно ты за ней пришла?

— Так… — она замялась. — Покуда вы хворали, Федор Федорович мне поручил за ей приглядывать.

— Федор Федорович, говоришь…

Я позвонила в колокольчик, и на мой призыв явилась Глаша.

— Доченька, иди к себе, переоденься к обеду, и Глафира отведет тебя в столовую. А я, милая, потом к тебе приду: мы книжку почитаем и гулять пойдем.

— Да, мама. Я покажу тебе свою новую куклу.

Я расцеловала ее.

— Иди, моя прекрасная девочка, иди, мой ангел! Ты сама на куколку похожа, милая.

Малышка поцеловала меня в обе щеки и выбежала из комнаты.

— А ты стой, — бросила я Меланье, которая хотела улизнуть вслед за нею, — разговор не окончен.

Как только за Софийкой закрылась дверь, я повернулась к Федору.

— Федя! Ответь мне: почему за дочерью должного ухода не было, пока я болела?

Плохо понимающий, что происходит, Федор буркнул спросонья:

— Наташка, дай поспать: ты из меня ночью все соки выпила. — Он повернулся на другой бок и, накрыв голову подушкой, натужно захрапел.

Милка вся пошла пятнами, не зная, как себя вести.

— Да уж… и добавить нечего. Что, во всем Петербурге лучшей гувернантки не нашлось? Необразованную дуру деревенскую к моей дочери приставил?

— Я грамоте обучена… и с мальцами управляться умею.

— Да ты у нас, как я смотрю, чему только не обучена. Везде поспела, прыткая… А обучал-то тебя кто? Мать? Отец?

Милка поникла, но ответила:

— Мать с отцом рано померли…

— От болезни какой сгинули? — и тут меня как кто-то за язык дернул: я даже не знаю, почему так сказала: — Не от водки ли, случаем?

Милка вспыхнула, и тут я вспомнила…

— Слушай, Меланья, а не ты ли мне жалилась, когда я вот тут твоими лекарствами напичканная лежала, как тебя, сиротинушку, чужая тетка, после того как родители от горькой померли, хлыстом гоняла, куском хлеба попрекала да побыстрее с рук сбагрить норовила, чтобы лишний рот не кормить?.. А ты по мужикам таскалась, лишь бы дома поменьше появляться.

То, что творилось с Милкой, не передать словами. Я удивляюсь, как она от страху лужу не напустила. Я разговаривала с ней пренебрежительным тоном, и каждое слово иголкой впивалось ей под кожу.

— От ребенка я тебя отстраняю: в прачки пойдешь, там свое умение да усердие показывать станешь! Но! Вот что я решила: отдельные наши приказания всё же исполнять будешь. Так сказать, пригляжусь к тебе… вдруг еще в спальницы допущу.

— Премного благодарна, барышня, за милость вашу.

Она низко поклонилась, но я видела, какая буря чувств бушует у нее в душе.

— Не стоит благодарности, иди. Ты еще не знаешь, какой может быть моя милость.

Как только за ней закрылась дверь, мне примерещился сдавленный стон отчаяния.

— Федя! — окликнула я.

— М-м-м…

— Чего мычишь? Ты слышал, что дочь твоя говорит?

Он вытаращил сонные глаза и замотал головой.

— Дескать, красота у меня бесовская! — взвилась я. — И это ей мать твоя объяснила!

— Ну а чего, неправда, что ли? Самая бесовская и есть. Глазищи-то, вон, посмотри, какие зеленые.

— Но ребенку-то зачем про это?

Он недовольно отмахнулся.

— Наташ, ну чего ты от меня-то хочешь? Я ей такого не говорил! Если охота, поди да у матушки поинтересуйся. О-о-ох, — Федька вздохнул и отвернулся от меня, закрывшись одеялом с головой.

— Ух, змеи подколодные! Всех разгоню! — пригрозила я и отчего-то расхохоталась в голос.

Федор приподнялся на локте, покрутил головой и, уставившись на меня, высказался:

— Наташ, ей Богу, глянь на себя в зеркало: глаза горят, как у дикой кошки, космы рыжие метлой… Ядрёна кочерыжка, и впрямь ведьма, помела только не хватает. Поспать дашь аль нет?

— Да спи!

Я усмехнулась про себя: «Ох, и заездила я его!» Хотя сама усталости не чувствовала. Эти мысли привели меня в хорошее расположение духа. «Рановато я их разогнать обещаю! Они уедут, все до единого! Но не сейчас. Я обязана сперва во всём разобраться! Причастен ли Федя к тому, что меня пытались отравить? Если я их сейчас выгоню, они слишком легко отделаются. Нет! Нет, мои дорогие! Я испью эту чашу до дна! Зачем же тогда я так долго терпела ваши издевательства?! Нет! Я буду спокойно за всем наблюдать, и каждый получит то, чего заслужил! Что посеяли — то и пожнут».

Ревности в моей душе не было ни капли. Не к кому ревновать! Обращать внимание на какую-то Милку — право, это ниже моего достоинства. Потому и торопиться не стоит. Никакой спешки!

Одевшись, я спустилась в столовую. Кроме Софийки и Глафиры, там никого не было.

— Глаша, я завтра же найду гувернантку для Софии, а до тех пор ты глаз с нее не спускай!

— Слушаюсь, барышня.

— Доченька, если ты покушала, то иди одевайся. Мы немного погуляем, а потом… Ой, как много у нас с тобою дел!

Забегу немного вперед и расскажу о своих отношениях с дочерью.

Мы с ней были по-настоящему счастливы. С этого самого дня я всегда находила время пообщаться со своей девочкой. Хрупкая, беленькая, с голубыми глазками, она была похожа на ангелочка. Мы быстро подружились, и она охотно делилась со мной своими маленькими секретиками…

Мы гуляли, читали книжки, к тому же с ней занималась толковая гувернантка, разговаривающая на двух языках. У Софии был несомненный талант к рисованию. А когда я укладывала ее спать, мы частенько мечтали, что к лету я куплю ей маленького пони…

Глава 237. Княгиня и князь Орловы

Я чувствовала себя хорошо, перепады в моем настроении случались всё реже…

Однажды, проснувшись утром, я подумала, что пора навести порядок в кабинете отца. Там хранятся документы, казенные и личные письма: государственные бумаги необходимо передать куда следует, ненужное уничтожить, а дорогое сердцу сохранить. Может быть, там найдется и завещание, которое оставил папа…

Я решила, что сегодня вполне подходящий для этого день: Федор рано утром уехал на службу, и мне никто не помешает.

Приведя себя в порядок, я спустилась на кухню.

— Аксинья, — позвала я кухарку, хлопотавшую у печи.

— Ой, барышня, вы проснулись! Как чувствуете себя?

— Очень хорошо, Аксюша. Напеки мне круассанов и кофий свежий свари. Очень я по твоей стряпне соскучилась!

— Куда прикажете подавать, барышня? Где завтракать изволите?

Я ненадолго задумалась.

— В кабинете, — ответила я и тихо добавила: — Он теперь мой.

— Я мигом, барышня, — отчего-то обрадовалась кухарка.

Кабинет был заперт, и мне пришлось позвать ключницу. Двери распахнулись, я прошла внутрь.

Там всё осталось нетронутым, словно папа только что вышел. Всё на столе выглядело так, как он любил: чернильница, песочница, стопка бумаги с гербом и вензелями, разные перья и его особенная гордость — заграничное золотое перо, привезенное в подарок той самой Дарьей Леонидовной, которая, к сожалению, так печально окончила свой жизненный путь.

— Ай-ай-ай, как жаль, — саркастически сокрушалась я, рассматривая дорогую безделушку.

О том, что эта тварь умерла, я помнила очень хорошо. Прожила она в деревне, после того как Анюта отвела ее в чей-то брошенный дом, наверное, недели три… Однажды Аня спешила на рынок и вместо себя отправила отнести Дарье Леонидовне завтрак помощницу кухарки… Через какое-то время девка вбежала, визжа на всю кухню, и сказала, что нашла бедняжку скрюченной на кровати. Приехал лекарь и засвидетельствовал, что умерла мадам от естественных причин, скорее всего, от нервного припадка…

«Ах, бедняжка: она так и не оправилась после позорного разоблачения…»

Федьке было поручено разыскать ее дочь, но — увы и ах… Так бесславно и упокоилась Дарья Леонидовна на нашем деревенском кладбище.

Эти воспоминания принесли мне лишь жгучую боль. Не будь мой муженек так коварен, а эта мерзавка так слаба на передок… Быть может, и папа бы еще пожил, и со мной не приключилась бы беда, и эта гадость Милка не поселилась бы в нашем доме… Но жизнь нельзя повторить заново, и мы имеем то, что имеем.

Я села в папино кресло и, положив руки на стол, всей душой ощутила его присутствие. Здесь стоял его запах, который я так любила: от отца всегда немного пахло коньяком, табаком и еще чем-то вкусным, мужским. Предаваясь воспоминаниям, я какое-то время сидела, откинувшись на спинку кресла, и мне казалось, что папа обнимает меня за плечи…

Аксинья принесла завтрак, спросила, не кликнуть ли служанок с тряпками и швабрами, не нужна ли помощь. Я отослала ее. Задумчиво потягивая кофий, я жевала ароматные круассаны и размышляла, с чего начать. Грусти — не грусти, а за работу приниматься надо.

Вокруг меня всё было в легком беспорядке… и я начала с того, что первым попалось под руки. На приставном столике высилась кипа старых газет. Я взяла «Петербуржские ведомости», лежавшие сверху, — и сразу наткнулась на сообщение о смерти Екатерины Орловой, новой жены отца.

Событие это имело огромный резонанс. Ему даже посвящена великолепная ода Державина:

Как ангел красоты, являемый с небес,

Приятностьми она и разумом блистала.

С нежнейшею душой геройски умирала,

Супруга и друзей повергла в море слез.

…Так получилось, что я теперь знаю немного больше, чем все остальные, и о ее смерти, и о захоронении. Но обо всём по порядку…

Граф еще по дороге от Нарышкиных сообщил мне, что его молодая жена заболела чахоткой и они в ближайшие дни отбывают на лечение в Швейцарию.

Они мечтали о наследнике, но долгожданное дитя родилось мертвым. Еще несколько беременностей оканчивались крахом в самом начале… Я думаю, здесь сыграло роль и слабое здоровье матери, и то, что они с графом состояли в родстве — были двоюродными братом и сестрой.

В Швейцарии Орлов обратился к самым лучшим докторам. Два года Екатерина отчаянно цеплялась за жизнь, но тщетно. В июне 1781-го супруга скончалась на руках безутешного мужа. Не отходивший от постели жены граф буквально обезумел от горя.

Княгиня Екатерина Николаевна Орлова упокоилась в Лозанне, на кладбище у собора Нотр-Дам. Когда у ее вдовца случился момент просветления рассудка, он приказал перезахоронить тело жены в Петербурге, на православной земле. Этим поручили заняться некому Эккерману.

Орловы, узнав о печальном событии, срочно выехали в Европу и нашли Григория совершенно разбитым, ничего не понимающим, впавшим в детство. Братьев он вспомнил, но общался с ними так, словно они до сих пор были детьми…

То, что впоследствии случилось с графом, потрясало его родных: выйдя однажды из дома, он пропал. Вся Лозанна была обследована вдоль и поперек, но нашли его только через месяц — на окраине города, в совершенно плачевном состоянии.

Братья привезли почти невменяемого Григория в Петербург. И там оказалось, что Эккерман по каким-то причинам не вывез вовремя из Швейцарии гроб с телом Екатерины. Парадные похороны были уже назначены… И через три месяца после кончины княгини в Благовещенской усыпальнице Александро-Невской лавры закопали пустой ящик. Весь Петербург думает, что княгиня покоится там, и только немногие близкие знают, что тело ее осталось в Лозанне.

Сама императрица почтила церемонию своим присутствием. Пока отец жил в Петербурге, царица навещала его и принимала у себя, откладывая ради встреч с ним даже самые важные государственные дела. Его бессвязные речи трогали ее до слёз…

…Родные перевезли отца в Гатчину и предпринимали все возможные попытки поправить его здоровье при помощи виднейших светил медицины (и не только нашего государства), но его состояние лишь ухудшалось…

Смахнув скупую слезу, потому что я, как и мой отец, презирала жалость, я позвала слугу и велела растопить камин. Когда огонь разгорелся, я скормила ему стопку газет, и пламя с жадностью пожрало печальные строки.

Глава 238. Нужно жить!

Я внезапно вспомнила о потайной комнате, где отец держал сундуки с золотом и серебром. Не там ли спрятано завещание? И добрался ли туда Федор?

Я знала, как отворить секретную дверь, и без препятствий вошла внутрь. Что бы вы думали, я там нашла? Да ничего! Крышки сундуков были откинуты, их содержимое исчезло! Даже холщовых мешков, в которых хранились серебряные и золотые монеты, не осталось.

Мелкая дрожь пронеслась по моему телу: «Я нищая!» Медленно закрыв сундуки и судорожно обдумывая, что теперь делать, я вернулась в кабинет, полная решимости открыть все секреты и найти ответы на все свои вопросы. К сожалению, их было слишком много…

Мне попалась на глаза книга, в которой велись ревизские списки. На 15 декабря 1780 года все записи там обрывались. Неужели это еще не все сюрпризы?

Отложив гроссбух, я решительно вытащила верхний ящик письменного стола. Там были педантично сложены папки с казенной документацией. Это подождет…

Второй ящик, третий… сотни листов, папок, пакетов… Потом! И тут я нащупала перевязанную лентой небольшую стопку документов, отодвинутую к дальней стенке нижнего ящика. Сердце затрепетало: почему-то я мгновенно поняла, что это как раз то, что мне нужно.

В длинном реестре были записаны дорожные расходы. Из него я узнала, что мой супруг сопровождал Орлова в нескольких поездках: он успел прокатиться в Швейцарию, в Германию и в Италию. И в пути он ни в чём себе не отказывал. Федька оказался педантом: ему, видимо, очень нравилось не только платить, но и вести бухгалтерию.

Следующие бумаги — немаленькая стопка — рассказали, что Федор щедро тратил деньги на заказ женских платьев. Два из них были сделаны моей портнихой Прасковьей, которую я звала Прошкой. Она с детства жила под нашей крышей, а после моей свадьбы смогла выгодно вложить накопленные средства и открыть небольшую модную мастерскую. Ее рукою были записаны пожелания по тканям и застежкам, по каменьям, которые пойдут на украшение платья, а также особые требования к корсету для беременной. «Так вот оно, оказывается, что!» Он заказывал Милке платья со специальным корсетом, чтобы скрыть ее беременность. Я ведь не все дни, особенно вначале, лежала в постели и спала. Надо было избежать неудобных расспросов… «Мерзость какая!»

Я вскочила и стояла, глупо уставившись на давно остывший кофий и булки: мне уже не хотелось ни есть, ни пить. В страшном гневе я стукнула кулаком по столу. Чашка звякнула и опрокинулась, несколько бумажек улетели под стол. Я нагнулась за ними и обнаружила мусорную корзину. В кабинете давным-давно не прибирали, так что она была полна до краев. На верхнем смятом листке я с удивлением рассмотрела герб Ярышевых в противоестественном соседстве с корявым факсимиле «Буксгевден».

Я схватила странную бумажку. Это оказался один из отцовских бланков, которыми он очень дорожил и даже гордился. Папа никогда не тратил их попусту: лишь для самых важных писем. Он не допустил бы подобного надругательства: лист был весь покрыт неуклюжими росчерками: «Ф. Буксгевден», «Фридрих Буксгевден», «Федор Федорович Буксгевден»… Тут и там виднелись подпалины от табачного пепла и грязные круги от мокрых стаканов. «Мерзость! Мерзость! Мерзость…»

Не знаю, ангел или черт толкнул меня под руку, но я вытащила из-под стола всю корзину. На самом верху лежало еще несколько испоганенных бланков с какими-то записями и подсчетами. Столбики цифр со множеством нолей ничего мне не говорили, а вот «…дана настоящая его светлости графу Григорию Григорьевичу Орлову в том…» не могло быть ничем, кроме как черновиком долговой расписки. Сумму в ней несколько раз перечеркивали, но я разобрала: «2000 рублей золотом». Была там и другая не до конца составленная расписка, адресованная неизвестному лицу, — на три тысячи золотых…

Я подпрыгнула на месте: «Чудовище! Золотых рублей — три тысячи! И еще две… На что ему понадобилась такая баснословная сумма? И куда он всё это дел?!»

Чтобы не упасть, мне пришлось сесть. Я машинально разглаживала листок за листком, а в голове крутилось: «Как он умудрился так быстро пустить нас по миру?! И где мне найти такую кучу денег?! Ну, муженек, ну, дорогой… Что еще он успел натворить?!»

Тут мой взгляд упал на шкатулку для писем. Открыв ее, я обнаружила там единственный документ со взломанными сургучными печатями и поняла, что это завещание моего покойного отца, Дмитрия Валерьяновича Ярышева. Он перечислял наше имущество, движимое и недвижимое: дома, земли, деревни, крестьян, ценные бумаги, чистокровных лошадей, драгоценности… А также наличные деньги — золото и серебро в таком количестве, что я безбедно прожила бы на них три жизни. И всё это он оставлял мне одной. Но ничего не было!

«Ах, отцы мои! Как мне вас сейчас не хватает! Вас всегда было двое, а сейчас нет ни одного. Есть только муж, который обвешал меня долгами как шелками. Для чего же… или для кого он брал взаймы? Странно… Куда можно потратить такие огромные суммы? Папина казна пуста… и эти долговые расписки. Сколько их еще было?»

В углу опустевшей шкатулки я увидела то, что никак не ожидала найти, но сразу узнала: на алом бархате покоился гигантский рубин, который мне подарил Петр. Я зажала его в кулачке, и мелкая дрожь сотрясла мое тело. Это был тот самый камень, которым Федька столь жестоко врезал мне по лицу в тот злополучный день.

Я сжимала тяжелую каплю в руке и слушала себя. Вспоминала Петра, его спокойные речи, ласковый взгляд, любящие глаза… Какой теплой была эта память! И тут же накатывала волна от Федора… Тоже любви, но такой яростной, неудержимой, гневной, рожденной из адского пламени.

«Кто из них двоих дороже и важнее для меня? Кто?! — спросила я себя и тут же ответила: — Я вам скажу кто! Не кто, а что! Пять тысяч золотых рублей! Даже этот камень не покроет моих убытков! Пять тысяч! Золотых! Рублей! И вся папина казна! Куда он их дел?!»

Зажав рубин в одном кулачке, а найденные листки в другом, я стремительно выбежала из кабинета, оставив летать в воздухе бумаги, которые смахнула со стола юбками. Слуги доложили, что Федор уже прибыл. Размашистой походкой я направилась в спальню, чтобы задать муженьку пару неприятных вопросов.

Я зашла в свою комнату и не обнаружила там Федора, пока не услышала плеск воды в ванной. Я ворвалась туда, резко отворив дверь, так что она отлетела, ударившись о стену.

Ничего не подозревающий Федор намыливал пузо и мурлыкал что-то себе под нос. Увидев меня в бешенстве, он замер. Отдышавшись, я едва сдержалась, чтобы не налететь на него как ураган и не утопить в собственной ванне.

— Федя! У меня к тебе вопрос.

— О-о-о! Снова здорово! Лыко и мочало — начинай сначала! Чем я тебе сегодня-то не угодил?

Не реагируя на его прибаутки, я резко взмахнула рукой, в которой были зажаты крамольные черновики.

— Федя! Что это значит? Ты можешь объяснить?

Он резко встал, выхватил у меня бумаги, снова сел в ванну, погрузил их под воду и там разорвал на мелкие кусочки.

— Это мусор! Не ожидал, что барышня высокородная в поганых ведрах рыться не брезгует!

— Да-а-а?! — вскричала я. — Где наши деньги, Федь?! Все сундуки пусты! Учет уже год как не ведется! Федя, где всё наше богатство?!

Он какое-то время молчал и наконец выдавил:

— Оно вложено в дело! Я помог в становлении одному человеку при дворе, он теперь очень влиятелен. И этот человек поможет нам. Вернет всё с лихвой! У нас будет столько денег, сколько тебе и не снилось!

— Экий ты щедрый за чужой счет! — возмутилась я. — Ты не имел права прикасаться к этим деньгам!

— Да не ори ты, я же объясняю: этот человек теперь большие дела вершит! А я с ним на короткой ноге! Он мне должен, и мое продвижение теперь напрямую зависит от… этого человека. Папенька твой ума лишился и больше ничего для нас сделать не сможет, а все его денежки царица да родственнички подгребут.

— А ты и на графское добро рот разинул? Не волнуйся, я видела его завещание: он меня без копейки не оставит!

— Ну вот и жди, когда помрет. А мне сейчас жить нужно… и продвигаться: у меня такого папеньки нет. Всё сам… Всё сам!

— А сейчас мы что, нищие уже?! А если бы я захотела драгоценности себе купить? Или шубу? Или лошадок и карету? Вот прямо сейчас бы поехала? Что бы ты мне ответил?

— Я бы ответил: езжай и купи самый лучший камень, который только найдешь! И я желаю, чтобы он был зеленый! — пафосно воскликнул он. — Купи изумруд, потому что он лучше всего подходит к твоим глазам!

Федор томно вздохнул, стремясь избавиться от меня, точно от назойливой мухи.

— Наташа, я повторяю тебе: у меня были непредвиденные расходы! И если ты позволишь, мы с тобой обсудим это позже.

— Нет-нет! Не позволю! Я хочу обсуждать это сейчас! Каково наше состояние?

— Наше состояние, — нарочито спокойно ответил Федор, — ничуть не изменилось!

— Да?! А мне кажется, это не так!

— Наташа! — он недовольно скривил губы: разговор ему явно не нравился. — Оставь меня, дай спокойно принять ванну. Выйди, пожалуйста, я хочу остаться один!

— Почему ты меня гонишь? Я пришла к тебе с очень важным вопросом.

Кадык его заходил вверх-вниз, и он прорычал:

— Я хочу! Остаться! Один! Выйди! Я вымоюсь, оденусь, приведу себя в порядок и отвечу на все твои вопросы!

— Хорошо! Я буду ждать, — я так растерялась, что даже забыла спросить о покупке женских тряпок… зато случайно утаила от него находку рубина, который продолжала сжимать в ладони.

— Ну выходи уже! — грубо крикнул он. — Оставь меня в покое!

— Да оставайся!

Я вышла из ванной и остановилась посреди комнаты, не зная, что мне со всем этим делать…

Глава 239. На могилку к отцу

Мне вдруг расхотелось говорить с Федькой, и я решила подышать воздухом, чтобы успокоиться. Накинув на плечи теплую накидку, я через кухню вышла во двор.

«Боже, я ведь теперь даже уйти от него не могу! Господи, я в западне, целиком и полностью завишу от него и его „влиятельного человека“, который вот-вот осыплет нас несметными богатствами. Знать бы еще, кто он! Может, такой же вор и казнокрад, как мой Федька». Я даже не подозревала тогда, насколько давно и близко знаю этого «вельможу»…

Проходя по двору, я увидела Аню, которая усердно чистила горшки. Казалось, грязная работа ей не в тягость: она улыбалась и негромко что-то напевала. Увидев меня, Анька бросила горшок и всплеснула руками:

— Барышня, какая же вы красивая! Как я рада видеть вас в добром здравии!

— Здравствуй, Анюта.

Моя наперсница вернулась к своему занятию. Я засмотрелась, как она работает, и усмехнулась своим мыслям.

— Анька, вот бы мне твою жизнь да твои проблемы… да хоть горшки чистить. Может, я бы тогда счастливее стала.

Аня, не прекращая работать, засмеялась:

— Ну да, барышня. Вам осталося только горшки начать чистить, вот тогда точно за полоумную сойдете. В добром здравии никогда вам такая мысля в голову не зайдет, чтобы жирной сажей ручки свои белоснежные пачкать.

От этих Анькиных слов на душе отчего-то стало спокойнее.

— Спасибо тебе, Аня, что ты так хорошо меня знаешь! За любовь, за поддержку… за всё — благодарю! Слышишь, ни одного твоего поступка я не забыла. Всё-всё помню, как будто вчера это с нами происходило. До сих пор каждый миг перед глазами стоит. И за сейчас, что спасла, что умереть не дала… По гроб жизни тебе благодарна! Слышишь, Аня? И совсем не думаю я о тебе, как о служанке своей. Нет! Подруга ты моя единственная, самая честная, которая не побоится в лицо сказать всё, что я заслужила, — и дурное, и хорошее. Ты не серчай на меня, Аннушка, я порой бывала к тебе несправедлива. Винюсь в этом…

Анька смотрела на меня, раскрыв рот. У нее всё повываливалось из рук. Она ловила каждое мое слово, подхватывала и не могла понять до конца, с ней ли я говорю. Или ей это мерещится, а может, во сне привиделось…

— Барышня, да как же ж можно?.. Как же можно вам у меня прощения просить? Барышня, да кто я — и кто вы такая?.. Ну зачем же вы?.. Зачем, голубушка моя? Не надо! Недостойная я… — Она чуть не плакала, не зная, что ей делать и как ответить на мои слова.

— А чего это ты горшки-то трешь, Аня? Разве я не освободила тебя от черной работы? Поганку Милку заставь, пусть она руки портит! Немедленно бросай это и в дом перебирайся: как раньше там за всеми смотреть станешь.

— Увольте, барышня, я лучче туточки. Я как вашего мужика полоумного увижу, у меня все поджилки трясутся. Не гневайтесь… Это он сослал меня сюда, а я и радая: хочь его рожу поганую теперича не вижу, прости, Господи.

Аня вытерла руки о передник и заговорщическим тоном сообщила:

— А Милка давеча простыни полоскала да в голос выла, что ее сюда сослали. Ваша работа, барышня? — улыбнулась Аня.

— Моя! Только мало ей. Свинарник чистить ее отправить нужно. Видеть эту гадину не могу!

— Так чего ж вы ее вместе с Авдотьей домой не отправили? Ох, как та голосила, с Милкою лобызалася, когда отсель пехарем пошла.

— Придет, Анюта, и Милкино время! Ей сейчас нож вострый видеть, что Федор с меня глаз влюбленных не сводит. Это для нее хуже всякой пытки.

— А Федьку… неужто простили?

— Не простила, Анна. И ничего не забыла. Хотела быстро с ним расправиться, да, видно, не судьба, придется подождать. Открылись новые обстоятельства, и я в них пока до конца не разобралась.

— Может, я что присоветую?

— Нет, Анечка, тут ты мне не поможешь, самой справляться придется, — я вздохнула и решила разузнать что-нибудь о хозяйственных делах. Подружка моя как никто должна была всё знать. — Новости какие в деревне, Аня?

— Да вроде всё своим чередом идеть.

— А урожаи хорошие? Скот плодится?

— Ничего дурного, барышня, нету. Управитель, правда, новый… Федор ваш откель-то привез. Но мужик исправный и над крестьянами не злобствует, только всё к Федьке на поклон бегает. Как завидит его, так соловьем разливается…

— Исправно, говоришь, хозяйство ведет?

— Так, барышня, всё как раньше.

— А народ как живет, не волнуется?

— Да вроде нет. О! Вот об чём я вам сказать забыла. Катьку помните, вдову Егорову? Придурошная эта, которая хату свою сожгла… Потом на какое-то время у родителев своих прижилась и волосами обросла даже, не такая уродливая ходила, но народа дичилась. А год назад куда-то поделася вместе с дочкой. Деревенские посудачили-посудачили да и забыли: подумали, что уехала, ведь у нее еще с тех пор вольная была. А тут мужики на дальнее озеро рыбу ловить пошли… Ох, крику было. Ведь она, паразитка, сама утопилася и дочерь малую с собой утянула. Вот таки новости у нас. А больше ничего и не случалося.

Я стала зябко кутаться в накидку.

— Шли бы вы домой, барышня, а то неровен час захвораете, а вам оно никак нельзя: эвон, какая свора против вас ополчилася. Гнали бы вы их отсель, пока энти каркадилы не сожрали вас со всеми потрохами.

— Спасибо, Анюта, на добром слове. Но у меня к тебе еще одна просьба: отведи меня на могилу отца, боюсь, сама я ее не нейду.

— Пойдемте, барышня, и не сумлевайтеся: его могилку вы издалека увидите.

Я шла по деревне и удивлялась тому, как она изменилась. Построены новые дома, тут и там много новых лиц. Подрастающие дети на улице играют… Всё это мне очень нравилось, словно вдыхало в меня какие-то свежие силы, и страх остаться нищей потихоньку отступал.

Крестьяне смотрели дружелюбно, улыбались и махали руками, приветствуя меня. Я прошла мимо пепелища, где некогда стоял дом Егора, бросив туда лишь быстрый взгляд. Там так никто ничего и не построил… События, которые когда-то всколыхнули и меня, и всю деревню, никого больше не трогали. Его голубые глаза… При воспоминании о них сердце мое не взволновалось: они теперь казались совсем чужими, а имя звучало странно. Мне даже подумалось, что это происходило не со мной, а с кем-то другим, а я просто стала тому свидетельницей и именно поэтому обо всём помню.

Сразу за деревней возвышалась маленькая церковка, а при ней был погост. На могилах стояли деревянные кресты и таблички с надписями, кто тут лежит и когда почил. Последний приют отца я действительно заметила сразу. Он находился чуть на возвышении, и туда вела мощенная камнем дорожка.

Аня остановилась раньше, а я подошла. Холмик был аккуратно обложен камнем, а в изголовье склонил одно колено гранитный ангел, раскинув над надгробием крылья. Могила была ухожена. На ней даже стояла поминальная стопка водки, накрытая черным сухарем. В землю меж камней чья-то рука воткнула вощеные тряпочные цветы и огарок свечи. Под хмурым северным небом гордо сияли золотые буквы:

Дмитрий Валерьянович Ярышев

19 апреля 1724 — 7 июня 1780

Я провела по ним ладошкой, и слёзы градом покатились из глаз. Я не сдерживала их: они приносили облегчение.

— Папочка, прости меня! В том, что ты так рано ушел, есть и моя вина. Но я очень-очень любила тебя. Ты не оставляй меня, папа, приходи хотя бы во сне…

Свинцовые осенние тучи вдруг разошлись, и на миг показался луч солнца. Я поняла, что отец услышал. Я доподлинно знала, что и там он любит меня и всё простил своей беспутной дочери.

Уходя с кладбища, я с облегчением почувствовала, что один из громадных камней с души упал. Но сколько еще тяжелых булыжников там лежало — не счесть.

— Аня, а кто поставил памятник и за могилой ухаживает, Федор?

— Какое там, он туда и носа не кажет! Опосля смерти нашего барина мы всей деревней собралися и пошли к Федьке твому на поклон, чтобы он материалу на надгробие выделил. Врать не буду, не замешкал он, привез. А остальное наши деревенские сделали. Есть умелец у нас, по камню режет. Вот он с мужиками всё и сладил. А бабы траву полют, фигуру моют, обряды сполняют. Ежели кто когда родных идет поминать, мимо нашего барина не проходит. Любили его, Наташа, за честность и доброту, а пуще за то, что люд простой никогда не обижал.

Глава 240. Серпентарий

В один из дней, спустившись в гостиную, я села в кресло отца и велела подать чаю. Не знаю, какими тропами пробиралась по дому свекровь, но она старалась не попадаться мне на глаза, и это очень радовало…

Мысли мои прервал лакей, который важно произнес:

— Барышня Нелидова пожаловали. Изволите принять?

Я несказанно обрадовалась. Как она кстати: нас так давно никто не навещал. Впрочем, меня очень удивил этот визит: «Откуда она прознала, что я воскресла? Может, справлялась обо мне, когда я была больна? Возможно, у меня еще остались подруги… Как всё же хорошо, что она пришла: будет с кем поговорить, отвлечься».

— Зови скорее! И пусть несут к столу всё самое вкусное.

Зайдя в гостиную, Нелидова широко распахнула глаза. Сразу стало понятно, что она никак не ожидала увидеть меня на месте радушной хозяйки.

— Наташа? — промямлила Катенька, чуть запнувшись, — а я думала, ты больна…

Ее поведение показалось мне странным, и я почувствовала какой-то подвох.

— Я думала, ты приехала проведать свою институтскую подругу. Иначе к кому же ты явилась, коли не ко мне?

Она заметно растерялась, но выпалила:

— К Федору… расспросить о твоем здоровье. — Секунда — и она уже сориентировалась и заговорила увереннее: — Я только вчера прибыла из-за границы, всё хлопочу… дела. Но сегодня решила навестить твоего мужа и узнать, как ты себя чувствуешь, Наташа.

— Ты присаживайся, не стесняйся. — Настроение было испорчено: я поняла, что вокруг меня идет и другая, не мышиная, а скорее крысиная возня. — Так, говоришь, не успела приехать — и сразу решила справиться о моем здоровье?

— Ну да… я и раньше приходила, только ты об этом, наверное, не помнишь.

— К сожалению, да… — вздохнула я. — Но не будем о печальном. Рассказывай лучше, как твои дела.

— Я служу фрейлиной у Марии Федоровны, второй жены цесаревича, они мне благоволят и щедро жалуют. Но чтобы продвинуться, всё равно нужны большие средства… а ты ведь помнишь, что я не из богатой семьи. Вот и приходится крутиться…

— Это как же, позволь узнать? — улыбнулась я.

— Разными способами, — уклончиво ответила Нелидова. — Ох, Наташа, — вздохнула она загадочно, — дела мои идут в гору: скоро я должна войти в новую должность. Жду, тороплю, приближаю этот момент. Ну да что мы всё обо мне да обо мне… расскажи лучше, как ты себя чувствуешь.

— Прекрасно, Катенька, полна сил и энергии.

Отчего-то она спрятала глаза и поспешно проговорила:

— Я так рада, что могу наконец говорить с тобой, а не с твоей служанкой. Странная она какая-то…

— Какую из них ты имеешь в виду?

— Ну, как ее… Мила… Меланья, кажется.

Я насторожилась. Мне показалось подозрительным, что Нелидова заговорила о Милке. «О какой-то моей служанке помнить… с ее-то занятостью!» — усмехнулась я про себя.

— А почему ты именно ее запомнила?

— Ну, не знаю… Она почему-то всё носилась вокруг тебя. Я пыталась попасть в твои покои, чтобы увидеть, в каком ты на самом деле состоянии. Она не пускала, несла какую-то околесицу. Странная она и ужасно неприятная…

— Странно другое: что ты заметила и отметила именно ее.

Катерина вспыхнула, и это меня тоже насторожило.

— Наташа, как жалко твоего… — смешавшись, она замолкла и опустила глаза.

— Говори же.

— Я хотела высказать сожаление по тому поводу, что ты лишилась последнего своего покровителя. Скажу больше, Наташа: весь Петербург только об этом и говорит… что светлейший князь после кончины супруги — почти дитя…

— Болен он, это правда, но его братья делают всё возможное. Если честно, мне неприятен этот разговор, — отрезала я.

— Хорошо, тогда расскажи мне, как твой муж. Как он себя чувствует? Как воспринял твое выздоровление?

Я пристально посмотрела на нее.

— Странные вопросы ты задаешь, Катя. Ну как может муж воспринять выздоровление любимой жены? Конечно, с радостью.

Катя чуть смутилась:

— Ну да, действительно, что же это я? Глупость сморозила…

Она замолчала.

— Может, чаю?

— Да, пожалуй, выпью чашечку.

Нелидова явно тянула время. Я окончательно убедилась, что она не по мою душу приехала. Тут в гостиную вошел Федор. Взглянув на гостью, он радушно произнес:

— Госпожа Нелидова? Приятно удивлен! Здравствуйте. Почему меня не известили о вашем приезде? Что же никто за мной не послал?

Она пожала плечами и, чуть виновато улыбаясь, медленно произнесла:

— Да я, собственно… подругу свою проведать заехала.

— А-а-а, что ж, это благое дело, благое. Ну и как вы находите теперешнее ее состояние?

— Прекрасно! И я очень этому рада!

Катя отчего-то нервничала. Это было видно хотя бы по тому, как она теребила перчатку.

Федор подошел к ней и, наклонившись, поцеловал руку.

— Госпожа Нелидова, откушаете с нами?

— К сожалению, Федор Федорович, я спешу: извините, меня ждут во дворце. Вынуждена откланяться.

— Ну что же, — развел руками Федор, — тогда позвольте вас проводить.

Катерина попрощалась со мной, и они удалились.

Я вышла из гостиной и, прежде чем подняться наверх, посмотрела в окно прихожей. Нелидова и Федор стояли возле кареты и что-то бурно обсуждали, оживленно жестикулируя. Я пока не понимала, как собрать все свои наблюдения воедино, и, громко чертыхнувшись, отправилась в свою комнату.

Мне не сиделось на месте. Расхаживая туда-сюда, как маятник, я судорожно пыталась понять, что вокруг меня происходит. Проведя в таком состоянии больше получаса, я вдруг решительно направилась к двери.

— Чего я, собственно, жду? Пойду сейчас и про всё его расспрошу.

Проходя мимо кухни, я услышала приглушенные голоса и без труда догадалась, кому они принадлежат. Решила притаиться и послушать.

— Я тебе всё сказал, — грозно шептал Федор. — Больше разврата в своем доме я не потерплю!

Милка приглушенно зарыдала.

— А что мне делать теперича? Я же в положении…

— К повитухе пойдешь! И упаси тебя Бог: ежели об этом кто узнает, мигом в деревню отправишься вслед за Авдотьей.

— Неблагодарные вы! Сколь я горбатилась на вас… а ты меня теперь как последнюю собаку гонишь?

— Не гоню. Помню: дите у нас на деревне. Помогать стану, живи. Но больше, имей в виду, под удар себя ставить не буду. И тебе советую язык за зубами держать.

— Так как же жить-то? Она ведь меня в прачки отправила.

— А ты что себя, уже барыней возомнила? В деревне почернее работу выполняла и не жалилась. Я тебя вот об чём спросить хочу: о каких таких вещах Наташа говорила, чтобы ты на место положила? — Милка ничего не ответила, только всхлипывала. — Прознаю если, что украла, шкуру спущу. Али мало я тебе подарков дарил?

— Нешто много? Чего обещал? А теперича пятками взад? Как эта краля Катерина приехала… небось опять все деньжищи ей отдал? Курва она ненасытная, берёт и берёт! Всё ей мало — как в прорву.

— Рот закрой! — взревел Федор. — Она что, твое берет?! И что ты тут всё вынюхиваешь? Твое дело теперь опосля господ простыни стирать! Наташа никогда и ни о чем не должна узнать! Ты поняла?!

— Да, — тихо ответила Милка.

Я стояла и ушам своим не верила… так и застыла на месте, не в силах двинуться дальше. И тут со стороны кухни, крадучись и оглядываясь, в дом вошла… Параска. От удивления и неожиданности я аж рот открыла.

— Ты как сюда попала? — вскричала я.

— Дык я к братцу и матушке приехала… уже месяц… тута живу.

— Где, в моем доме?!

— Нет, я в деревне поселилася…

Услышав мои крики, Федор вылетел из кухни, а Меланья спряталась за дверью.

— Милка, выходи, — рявкнула я. — Ты почему опять тут? Я тебе где сказала находиться? В прачечной! Отныне и жить там будешь! Чтобы ноги твоей в доме не было!

Я схватила ее под локоток и на глазах у ошалевшего от страха Федора повела к двери заднего входа. А прежде чем вытолкать, зло шепнула на ухо:

— Ты слышала, что барин приказал?! — и я указала на ее живот. — И только посмей ослушаться, я тебя со всем твоим выводком своими руками удавлю. Прочь пошла! — гаркнула я так, что у Милки не осталось никаких сомнений, что я так и поступлю.

Вернувшись к братцу и сестрице, я, оглядев Параску с ног до головы, приказала:

— И ты в прачки ступай, а в доме показываться не смей. Есть у тебя в деревне где жить, вот там и живи!

— Наташа, — хотел было вступиться Федор, — она же сестра моя…

— Дармоедов больше не потерплю! В прачки, я сказала! Или ты, Федор, прямо сейчас о наших финансах поговорить хочешь?! Может, мне позвать кого для пояснений?

Федор молча опустил голову, а Параска мигом выскочила туда, откуда вошла.

— Наташа, ты, видать, снова что-то не так поняла…

— Ты о чем, Федя? — зло усмехнулась я. И тут же добавила. — В спальню ко мне заходить пока не смей! Понадобишься — дам знать!

«Вокруг меня не крысиная возня, — усмехнулась я про себя, — а целый серпентарий! Кобры да гадюки…»

— Что же ты делаешь?! — я шла по коридору и мысли о коварстве мужа не давали покоя. — Как же сильно я тебя ненавижу! Никогда, говоришь, не узнаю?! — зло шептала я, поднимаясь к себе.

Глава 241. Встреча с отцом-графом

Утром прибыл посыльный с письмом. Я без труда узнала герб дома Орловых. Сердце сильно забилось: я подумала, что мне сообщают о смерти отца, графа Орлова.

Письмо было коротким. Его написал дядя, Алексей Орлов. Уведомляя, что Григорий находится в своем доме на Мойке, он рассказал, что состояние брата нестабильно и что он день ото дня настойчиво просит, чтобы к нему приехала его дочь Наталья, с которой он очень хочет увидеться.

Я немедля решила навестить единственного оставшегося в живых родного человека. В этот момент в сопровождении служанки в гостиную спустилась Софийка.

— Доброе утро, доченька, ты уже позавтракала?

— Да, мамочка. Ты знаешь, я сегодня спала, и мне приснилась лошадка… маленькая… я на ней скакала.

Я мгновенно поняла, что нужно сделать. Я отвезу дочку к графу. Вдруг он увидит ее, и ему станет легче? Братья уверяли, что отец «тихий как дитя», а значит, он не испугает мою девочку.

— Софиюшка, хочешь поехать со мной к дедушке?

— Мама, но он же умер…

— У тебя, доченька, есть еще один дедушка, Григорий… Гриша. Он сейчас болеет, и мы его навестим. У твоего дедушки есть брат… У него много лошадок, и он подарит тебе маленького пони. Поедешь со мной?

Дочь от радости запрыгала и захлопала в ладоши.

Я велела нянькам собрать малышку в дорогу и отдала приказ закладывать теплую карету. Через час мы все были готовы, и Софийка отправилась в первое свое путешествие. До сего дня она не покидала пределов нашего поместья.

Всю дорогу она расспрашивала меня о дедушке, о лошадках, и я как могла всё ей объясняла. Карета мерно покачивалась, и София незаметно уснула. Она легла на диван, положив голову мне на колени, а я нежно ее поглаживала.

Мы подъехали к воротам графского дома, и я осторожно потрясла дочурку за плечико. Она моментально проснулась, с нетерпением ожидая встречи с новыми родственниками.

Нас вышел встречать сам Алексей Орлов, заслуживший приставку «Чесменский» к своей фамилии за блистательную победу в Чесменском сражении. Я не раз видела его, но близко мы никогда не общались. Алексей был младше отца на три года, но Григорий Григорьевич всегда считал его своей правой рукой.

Он помог мне выйти из кареты, поздоровался и, увидев Софийку, искренне удивился:

— А это что за красивая барышня?

— Дочка моя, Алексей Григорьевич. Вот, привезла ее дедушке показать… может, ему от этого лучше станет.

— Это ты правильно сделала! Пойдем, Наташа, я отведу вас к нему.

Нам помогли раздеться и для начала проводили в гостиную, дабы без спешки объяснить, как лучше разговаривать с отцом. Подали чай и сладости.

— Может, вы отобедать желаете, Наталья Григорьевна? — спросил Алексей.

— Нам и чаю достаточно, Алексей Григорьевич.

— Наташа, вы не пугайтесь: он тихий и ласковый, правда, почти никого не узнаёт… Мы уже хотели его в Москву везти, у нас там, в Нескучном, имение. Но уже вторую неделю отец ваш просыпается и неустанно плачет, всё дочку Наташу зовет. Мы решили, прежде чем ехать, вас оповестить.

— Я очень благодарна вам за это. Вы простите, я долго болела и не смогла вовремя принести отцу свои соболезнования по поводу кончины Екатерины Николаевны…

— Федор говорил, что вы хвораете. Надеюсь, сейчас уже всё хорошо?

— Благодарю вас, граф. Пойдемте к папеньке?

Мы поднимались по лестнице. Я держала Софийку за руку, и сердце мое гулко бухало.

Зайдя в спальню, я не сразу поняла, куда мы попали: там была непроглядная темень.

— Он свет плохо переносит, — пояснил Алексей Григорьевич.

Зашел слуга и слегка отдернул занавеси. В комнате пахло лекарствами и какими-то травами. Запаха той настойки, которой меня травили, впрочем, не чувствовалось.

Отец открыл глаза и стал внимательно нас разглядывать. Софийка спряталась за мою спину.

— Ну-ка, шторы долой! А то я не вижу, кто ко мне пришел.

Отец сильно похудел и постарел, я с трудом узнала в нём прежнего Григория Орлова.

— Кто ты? — спросил он меня.

— Папа, это же я, твоя дочь, Наташа.

— Наташа? — искренне удивился он. Да разве ж она такая? Не-е-ет, врешь!

Он раздраженно повторил слуге:

— Я шторы велел раздвинуть!

Когда в комнате стало светло, из-за моей юбки выглянула Софийка. Отец аж подскочил на кровати:

— Да вот же она! Наташенька, девочка моя, поди ко мне! Не бойся, я тебя не обижу.

София испуганно посмотрела на меня, и я ее подбодрила:

— Иди, малышка, не бойся.

София робко подошла к деду, и тот заплакал, задрожал и начал причитать:

— Доченька, что же ты так долго ко мне не приходила? Я всё звал да звал тебя, а ты не шла… Али Валерьяныч тебя опять не пускал? О! Так он права не имеет, моя ты дочка!

Он обнимал внучку, гладил ее по голове… А она не испугалась и прильнула к нему, словно родные души как по мановению волшебной палочки узнали друг друга.

Она спросила его:

— А как мне тебя звать?

— Али забыла, дочка? Да как раньше Гришей звала, так и сейчас зови. О, как я рад, что ты ко мне вернулась, девочка моя. Мы с тобой теперь гулять будем.

— Гриша, а у тебя лошадки есть?

— А то как же! И маленькие, и большие, всякие! Знаю, егоза, как ты лошадок любишь…

Смотреть на это без слёз я не могла. Отец не узнал меня: его память сохранила лишь бойкую пятилетнюю девочку, которую он когда-то отдал на воспитание.

— Доченька, ты подожди. Я сейчас оденусь, и мы пойдем лошадок смотреть.

Слуги помогли отцу встать и стали одевать его. Он не был настолько немощен, как мне показалось на первый взгляд.

— Вот что, егоза: подожди меня внизу, я скоро спущусь.

Мы вышли из комнаты. Софию одели и вывели на улицу, а вскоре почти без помощи слуг спустился и отец. Он взял внучку за руку, и они пошли по аллеям парка, а мы с Алексеем и целая свита челяди — сзади. София с дедушкой разговаривали, словно друзья, давно игравшие в одни игрушки. То, что отец безошибочно нашел конюшни, меня уже почти не удивило.

Когда мы вернулись в дом, отец усадил Софию рядом с собой и всё радовался, как хорошо она кушает.

Смеркалось. Нам пора было возвращаться домой, и я предупредила об этом Алексея Григорьевича. Вздохнув, он подошел к брату и сказал, что дочке нужно уезжать. Отец, услышав это, залился слезами:

— Опять Валерьяныч тебя забирает… Да что же у него, сердца нет, что ли? Доченька, останься, погости хоть немножко. — И он встал перед Софией на колени, а она гладила его по волосам и просила не плакать.

— А что, Наташа, и правда: пусть твоя дочка у нас погостит. Мы день и ночь за ней смотреть будем. Ты гляди, как Григорий духом воспрянул, увидев ее. А вдруг это поможет ему выздороветь?! А?! Наташа, лично обещаю: я всё что хочешь для вас сделаю! Ради брата прошу…

Я подошла к Софии и спросила:

— Доченька, ты хочешь погостить у Гриши?

— Да мама. Можно я останусь? Гриша мне показал мою лошадку, и мы с ним снова пойдем ее кормить.

— Ну что же, оставайся.

Я подошла к отцу и присела рядом.

— Папа, до свидания. Я поеду.

— А ты кто? — вновь удивленно спросил он меня. — Поезжай с Богом. Мы с дочкой теперь не пропадем.

Алексей Григорьевич вышел проводить меня.

— Наташа, спасибо… как и благодарить тебя, не знаю. Ты не бойся: малышку здесь никто не обидит. А я тебе самолично каждый день отчеты присылать буду, что да как у нас. Как она пожелает домой воротиться, вмиг доставим.

Он крепко обнял меня, и я села в карету. Едва она выехала за ворота, комок, сжимавший мне горло, прорвался, и я разразилась горючими слезами.

Глава 242. Помолвка Петра

В то зимнее утро мне подумалось, что надо бы одеться и выйти в парк. Быть может, свежий воздух принесет в мою голову свежие мысли.

В спальню заглянул Федор.

— Как ты себя чувствуешь? Не нужно ли чего?

— Спасибо, нет, — сухо сказала я.

Он пожал плечами и очень быстро удалился.

Я принялась одеваться на прогулку. Выбрала простое мужское платье и шубку с капюшоном, теплые сапожки — и спешно вышла из дома.

Я бродила по аллеям и размышляла над тем, что со мной уже произошло и что происходит сейчас. Достойна ли я этой судьбы? Заслужила ли? Да, наверное, заслужила. Но кто меня судит?! Те, кто мизинца моего не стоят! Нечеловеческая жестокость, зверство таятся под миленькой маской этой Меланьи! И Федор… Порой мне казалось, что он ничего не осознает. Но это было не так: его коварство не знало границ. Больше всего меня угнетало то, что я не владею больше фамильными средствами, а значит, сильно ограничена в своих решениях.

Тут я вспомнила, что вчера пришло письмо от Алексея Григорьевича. Он сообщал:

…Григорий по-прежнему считает Софию своей дочерью и по имени к ней не обращается — только «дочка». Они много времени проводят вместе и часто гуляют по парку под неустанным надзором. Крепостной столяр смастерил для малышки салазки, и слуги бегом ее катают. Софийка хохочет, и Гриша улыбается. Это доставляет нам всем уйму радостных мгновений.

Мы взяли гувернантку, они с Софией учат буковки, рисуют и читают книжки. Нрав у девочки кроток, она не перечит ни нянькам, ни гувернантке, ни Грише, хорошо кушает и прилежно занимается…

«Наверное, в отца пошла», — улыбнулась я, с нежностью вспоминая о дочери.

Петр… А почему бы мне не найти его? Возможно, он еще не женат. Нарышкины богаты, и узнав о том, что в моём доме растет их родная кровиночка, быть может, дадут согласие на наш союз. С их влиянием и возможностями я бы одним махом разрубила этот гордиев узел, и незачем было бы даже руки марать о моих врагов. Все бы получили по заслугам да убрались восвояси, откуда прибыли…

«Вот оно, решение всех моих проблем! Мне непременно нужно поехать и разыскать Петра! Господи, какая же я дура! Ну почему я еще в прошлый раз не рассказала ему о дочери? Тогда ничего этого не случилось бы!»

Дойдя до дома, я приказала заложить карету, а сама пошла переодеваться: не могла же я появиться перед ним в затрапезе. «Он должен забыть обо всём на свете, как только меня увидит!» Дорогое платье, длинная соболья шуба и бриллианты не позволяли мне отправиться в город одной и в коляске…

«Пусть всё будет чинно, по правилам. С этой минуты я перестану совершать безрассудные поступки. Быть может, тогда жизнь моя наладится, и я забуду о том, что со мной сотворили, о жажде мести, разъедающей душу, — забуду, как о страшном сне! Заберу дочку и уеду отсюда! Продам имение, чтобы даже воспоминаний не осталось… Перезахороню папеньку в Петербурге — и конец», — так думала я, мерно трясясь в карете по пути к Нарышкиным.

Остановившись у парадного крыльца, я несказанно удивилась. К дому съезжались многочисленные экипажи, один другого роскошнее. Лакеи в парадных ливреях открывали двери нарядно одетым гостям и громко докладывали о каждом прибывшем. Звучали самые именитые столичные фамилии…

Кучер подал мне руку, и я робко ступила на землю, запретив себе предполагать что-либо наперед. Я твердо решила попасть в дом и узнать всё из первых рук.

— Как прикажете доложить? — вежливо осведомился лакей.

— Наталья Дмитриевна, — я запнулась, сомневаясь, как представиться, — Ярышева.

Двери передо мной открылись. Набрав в грудь побольше воздуха и задержав дыхание, я с закрытыми глазами переступила порог, совершенно не зная, что меня ждет. Открыв глаза, я увидела спешащую навстречу Марину Осиповну.

— Наташа! — протянула она мне свои пухлые ручки. Хозяйка была явно обрадована и взволнована. Повернувшись ко всем, она громко произнесла:

— Господа! Смотрите, это же Наташа! Проходи, голубушка… я уж и не чаяла тебя увидеть.

Я подняла голову и широко раскрыла глаза. В лицо ударил очень яркий свет, и я не сразу поняла, что вокруг происходит. Прикрывая глаза рукой, я пыталась увидеть знакомые лица, но вдруг почувствовала, как кто-то тянет меня за руку. Оказалось, снова Марина Осиповна.

— Деточка, как же ты тут оказалась? Как ты себя чувствуешь? Боже мой! — она с состраданием смотрела на меня. — Что они с тобой сделали? Я наслышана, что ты тяжело болела. Бедная, милая девочка, у тебя ведь больше никого нет… Папенька почил, и граф на ладан дышит… Охо-хо…

Она держала меня за руки и участливо вглядывалась в лицо, а я ничего не отвечала. И не подтверждала ее слов, и не опровергала их — просто слушала.

— Ну? Поговори же со мной! Хорошо, что ты пришла. А у нас вот, видишь, праздник. Шубку-то снимай…

Тут я подняла на нее глаза.

— Где он, матушка?

— Кто?

— Петр.

— Да какой же он Петр? — улыбнулась Марина Осиповна. Было понятно, что она знает о тайном имени сына, о псевдониме, которым он подписывал свои произведения.

— Ну Петр, который привез меня сюда.

— А-а-а, ха-ха-ха, — тихо рассмеялась она. — Пойдем, пойдем, моя хорошая. — Она ласково взяла меня за талию, увлекая вглубь дома. — Я тебе сейчас всё покажу. Головку выше-е! Совсем замерзла…

Она вела меня через яркие залы своего роскошного дома. От нее шел приятный запах свежей выпечки, которую только-только вынули из печки и поставили остывать, и я не без удовольствия его вдыхала.

Марина Осиповна привела меня в парадную залу, где были расставлены богато накрытые фуршетные столы и толпились гости.

— Вот он, — показала она кивком головы. — У Александра и Марии сегодня помолвка, вот мы и решили это отпраздновать.

Подведя меня к стайке молодых барышень, хозяйка сказала:

— Девушки, это Наталья, прошу знакомиться. Примите ее в свою компанию, а то она одна, без спутника.

Потом она обратилась ко мне:

— Прости, Наташенька, у меня дел много: Лев Александрович зовет, гостей встречать нужно. А ты осваивайся, не теряйся. Знай — здесь ты как дома! Оба твоих отца были нам как родные, и ты тоже. Мы тебе всегда рады.

Вокруг было много народа, все о чём-то беседовали, пили шампанское и лакомились изысканными яствами.

— Хочешь, Наташа, покушай чего-нибудь. А хочешь, выпей. Я отлучусь ненадолго, но обязательно к тебе вернусь, и мы обо всем поговорим, если захочешь. Ну же! Не робей!

— Спасибо, я побуду здесь.

— Вот и хорошо, — легонько похлопала она меня по руке и ушла.

Я во все глаза смотрела на виновников торжества. Они стояли чуть поодаль, он нежно держал руки невесты в своих и сыпал шутками, которым она весело смеялась, кокетливо от него обороняясь. Если бы на его месте был другой молодой человек, мне было бы приятно наблюдать за этой парой. Но там был он! И его нареченная.

Юна, хороша собой. Локоны темных волос уложены в аккуратную прическу. Глаза… Издали я не могла разобрать их цвет, но, мне кажется, они были не слишком выразительными, не то что мои. Роскошное платье, броские дорогие драгоценности. Словом, респектабельная барышня из хорошей семьи.

Я начала потихоньку двигаться в их сторону. Он был увлечен беседой и не замечал меня, так что, сделав несколько шагов, я вовремя остановилась: «Может, не нужно им мешать? Наверно, стоит удалиться?»

Чтобы не привлекать внимания, я взяла со стола ягодку винограда и стала задумчиво жевать…

«Нет! — решительно отвергла я трусливые мысли. — Попытаться стоит! Если есть хоть один шанс заполучить счастье, его надо использовать! Нельзя стоять в стороне и смотреть, как кто-то пытается украсть твою мечту! Надо жить! Надо брать всё, что тебе дается, чтобы не упустить самого главного подарка в твоей жизни, которого ты так ждала!» И я решила действовать.

Приблизившись к ним, я встала за колонну, чтобы подольше оставаться незамеченной.

— Петр! — громко окликнула я его.

Александр замер, лицо его побледнело. Не оборачиваясь ко мне, он что-то сказал своей невесте и шагнул туда, откуда услышал призыв. Он пытался найти меня глазами, но не мог…

— Петр! — громко и чуть насмешливо произнесла я опять.

Лицо его пошло пятнами и приняло нелепое выражение: он стал похож на забавную растерянную зверушку. Я улыбалась, разглядывая его, а он, краснея и бледнея, крутил головой, отыскивая меня глазами и пытаясь понять, не кажется ли ему.

Барышня с интересом наблюдала за ним, смеясь и думая, что таким образом он развлекает ее:

— Что это вы, Сашенька? В жмурки играть вздумали?

Петр посмотрел на нее как-то затравленно, и я поняла: он опасается конфуза, такого же, как на моей свадьбе. «Забавный получился каламбур…»

Наконец я вышла из своего укрытия и сделала шаг ему навстречу. Он заметил меня. Руки его мелко дрожали, глаза широко распахнулись, губы пересохли. Мы очень медленно шли друг к другу, и когда оказались совсем близко, я спросила:

— Жениться надумал? Что ж не пригласил? Никакой записки не отправил… Как же ты мог обойти своим вниманием старую знакомую?

Он впился в меня своими синими глазами, словно не веря, что перед ним я, а не привидение.

— Ну что же ты молчишь? — с грустной усмешкой негромко спросила я. — Совсем не рад меня видеть? Тогда я немедленно покину ваш дом.

Петр ничего не мог мне ответить: язык не слушался. Он стоял, шевеля пересохшими губами, а я пыталась догадаться, что он силится произнести. Мы смотрели друг на друга впервые после долгой разлуки, как будто не виделись целую вечность, целую огромную жизнь…

Наконец Петр осмелился поднести руку к моему лицу. Он погладил меня по щеке и тихо сказал:

— Это ты, живая. Ты никуда не исчезла! Ты передо мной. Ты ли это?

— Ну а кто же? — улыбнулась я. — Я! Ты видишь — это я! Я сама пришла к тебе! Пришла за тобой! Но, видимо, сегодня я не ко двору, — я пожала плечами. — Мне нечего делать на твоем празднике. Поэтому позволь откланяться… и прими мои поздравления. Очень рада была повидать тебя. Я просто хотела, чтобы ты знал, что со мной всё хорошо…

Он стоял и виновато смотрел на меня, глаза его блестели, как два огромных блюдца с водой.

— Ну, желаю вам счастья! — неловко закончила я. — Что сказать еще? Не знаю. Маменьке кланяйся. Она очень по-доброму отнеслась ко мне и даже предложила остаться на твоем празднике. Но я, к сожалению, не могу принять ее приглашение. Ну-у, прощай!

Я целомудренно поцеловала его в щеку, развернулась и пошла в сторону выхода. А он так и остался стоять на месте, не пытаясь догнать меня.

Меня душили слезы, сердце рвалось на куски. «Неужели это конец? — думала я. — Как-то очень нелепо и скоро всё закончилось, не успев толком начаться!» Тот, за кем я, казалось, гонялась всю жизнь, так и не сделав меня счастливой, уходил навсегда!

Я оделась и вышла. Возле крыльца стояла моя карета, и я, быстро сев в нее, приказала трогать. Я запретила себе распускаться, не позволяла слезам литься из глаз. Он не скакал за мной, не молил вернуться. Он оставил меня — и я с ним простилась. «Ну и ладно! — как-то равнодушно решила я. — Я бы всю жизнь жалела, если бы не подошла к нему. А так… Жалеть больше не о чем! У меня осталась дочь, его дочь. Но она теперь только моя, и он никогда не узнает, что после той безумной ночи родилась наша Софийка».

Глава 243. Несбывшиеся надежды

Я подъехала к дому. На крыльце меня встретил Федор. Медленно спустившись по лестнице, он распахнул дверь и протянул мне руку.

— Добро пожаловать, барышня.

— Здравствуй.

Мы поднимались по лестнице, и он тихо сказал:

— Я хочу сегодня остаться с тобой.

Я не возражала. Он сразу проводил меня до комнаты: я предупредила, что не в силах ужинать внизу.

— Распорядись, чтобы всё принесли в мою спальню, — попросила я.

— В нашу, — поправил он.

— Хорошо, — устало согласилась я. — В нашу.

И вот я у себя.

…Отчаяние?! Слёзы?! Не-е-т!

Отчаяние… Что это вообще такое? Глупости! Слёзы?! Это же просто вода!

Я стала отчетливо понимать бессмысленность этих эмоций после того ужаса, который перенесла. Незачем мне их более испытывать! Не хочу! Пусть всё молчит во мне! Как будто я снова под действием ласковой настойки опия. Боль? Тогда ее не было. Не болело ни тело, ни сердце, ни душа.

Пустота… Разверзлась яма, огромная пропасть, где нет ни неба, ни земли! Я вся состояла из пустоты! Мне было пусто в этом мире…

Я медленно сняла с себя дорогое платье и украшения. Тупо глядя в одну точку, надела халат.

Федор притащил поднос с ужином. Я взглянула на мужа и подумала: «А вдруг он сможет заполнить мою пустоту своей любовью, если по-прежнему ее испытывает?»

Он терпеливо ждал, когда я наемся.

Я отправилась в ванную, обдала лицо холодной водой, вернулась и молча залезла на кровать, поджав под себя ноги.

Он подошел ближе и сел, прижавшись ко мне спиной. Мы раньше часто делали так: говорили о чем-то, прислонившись затылками друг к другу. Могли часами сидеть, не глядя в глаза. Так было проще.

Я оперлась на него и ждала, когда Федька заговорит.

— Наташ, я… — он замялся.

Я не прерывала его, боялась даже громко дышать. Я так долго хотела, чтобы он наконец-то во всём признался! За время, прошедшее после болезни, я ни единым словом не выдала того, что знаю: ждала, чтобы Федор сам открыл мне правду.

— Наташа, я очень виноват перед тобой, — он говорил тихо и медленно. — Я не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь простить меня, но мне нужно… нужно сказать тебе нечто важное. Нужно, чтобы ты меня услышала. И мне кажется, сейчас для этого самый подходящий момент.

— Я тебя слушаю. И я слышу каждое твое слово. Говори.

— Наташа, я… Ох-х-х, — он шумно выдохнул, — я не знаю, как сказать тебе об этом. Просто… понимаешь, я продал одну из деревень, которая принадлежала семейству Ярышевых.

Я чертыхнулась про себя и подумала: «Вот мерзавец! Ишь, как издалека начал — с деревни!»

— Да?! — удивилась я. — И на что же тебе понадобилось столько денег, дорогой?

Он схватил меня в охапку и сказал:

— Наташа, я задумал одно дело! Не знаю, поймешь ли ты меня…

— Ну так ты попробуй рассказать. Может, и пойму.

Федор засуетился.

— Наташа, сейчас при дворе происходят очень важные перемены. И мне необходимо было поддержать верного кандидата.

— Что-что?.. Какого верного кандидата? — переспросила я, брезгливо скривив губы. — О чём ты говоришь? Куда наши деньги делись?! Все сундуки пусты, да еще и деревня…

— Объясняю же: я сделал бесценное вложение. Это всё… всё-всё достанется тебе!

— Угу, — пробурчала я, — мне уже досталось.

— Что ты говоришь, Наташа?

— Да нет, ничего!

Федор начал увлеченно рассказывать, бурно жестикулируя:

— Все мои начинания принесут… обязательно принесут нам несметное богатство. Ты не сердишься на меня, милая? — по-собачьи преданно заглянул он мне в глаза.

— Да нет… если это вся твоя исповедь. Ты больше ничего не хочешь мне сказать, Федя? — я положила ладонь на его руку.

Его глаза забегали.

— А что?.. Что? — растерянно спросил он. — Может, ты хочешь о чём-то спросить меня?

Я разочарованно усмехнулась: «На что ты, глупая, надеялась? Молчала все эти месяцы, верила, что он сам покается во всех своих грехах. Ха-ха… Хорошо, хоть в одной мерзости духу хватило признаться. Вложения он сделал… Знаю я, что и куда он вкладывает…» Ну-у, я всегда знала, что он трус, так что не злилась на него и не ругала.

Он повторил:

— Может быть, ты хочешь о чём-то спросить меня?

— Нет! Я ничего не хочу спрашивать. Достаточно того, что я видела и слышала. Я всё знаю!

Он вскочил, забегал и закричал:

— А что? Что ты знаешь? О чём говоришь?!

— Что я знаю? — ответила я с усмешкой. — Знаю, что ты любишь меня больше всего на свете. Что я единственная женщина в твоей жизни. Что ты проводил дни и ночи у моей постели, когда я не могла с нее подняться. Что ты целовал мои руки и волосы, которые так любишь. Вот что я знаю, — тихо сказала я, глядя ему прямо в глаза.

Федор стоял и слушал, с опаской глядя на меня.

— Я знаю, что для тебя нет ребенка дороже, чем наша дочь. Я знаю… что ты продолжаешь меня любить. Ведь это правда? Скажи! Я права?

— Да, — низко опустил он голову. — Да, ты права… но только, Наташа… я не всё время проводил у твоей постели.

— Да?! Ну, это мне не важно. Ведь проводил же?

— Да-а-а…

— А почему голос твой звучит так неуверенно и виновато? И лицо совсем не веселое? Ведь это светлые воспоминания?..

— Нет, для меня они совсем не радостные. Больше двух лет ты была не в себе, и никто не мог мне сказать, что с тобой происходит. Сильное нервное потрясение — вот и всё, что я знаю. Когда я избил тебя, психика твоя сильно пострадала, а после смерти отца окончательно стала тебе неподвластна. Ты блуждала по ночам, постоянно оступалась и падала, а днем всё время была в забытьи. Я не знал, что с этим делать. Но вот… — он запнулся.

— Продолжай! Что?

— Нет, это уже не важно, ведь ты теперь здорова. Как же я пропустил миг твоего чудесного исцеления? Как? Как я его пропустил? Где я был?..

Я усмехнулась:

— Не знаю. Однажды утром я открыла глаза и почувствовала себя очень хорошо. Перед этим меня три дня тошнило и я не могла пить лекарство — оно обратно выходило, — лукавила я, в упор глядя на Федора. — И ко мне вернулась какая-то трезвость сознания. Может, что-то не так было с лекарством, которое мне давали? Может быть, в этом причина?

Федька затих, замолчал и задумался. Его лицо омрачилось черными мыслями.

А я поняла, поняла главное: он не знал! Он в этом не участвовал, он не убивал меня! Он ничего не знал!

— Федя…

— А?

— Но ведь теперь всё это позади? Я жива и здорова, я улыбаюсь тебе. Федь, я изо всех сил хочу любить тебя. Научи меня делать это снова. Мне кажется, я всё забыла… Ты знаешь, Федь, у меня так пусто внутри, так глухо… и ни единого чувства: ни боли, ни холода — просто пустота. Помоги мне вновь научиться быть счастливой. Может, я сплю еще, и ты поможешь мне проснуться? Давай попробуем? Мы закроем все двери из прошлого и оставим за ними чудовищ, которые преследовали нас всю нашу совместную жизнь.

Федя слушал очень внимательно, а на последних моих словах рухнул на пол на колени и страстно схватил мои руки. Его жаркие речи обдали меня огнем:

— Наташа, милая, ты действительно этого хочешь? Я не знаю, как описать тебе мою радость! Конечно, я согласен! — Он подхватил меня на руки и начал кружить по комнате, покрывая мое тело поцелуями.

Эта ночь была прекрасна, и мы любили друг друга как тогда, в маленькой пыльной избушке у околицы паршивой деревеньки. Снова, как будто в первый раз, он входил в мою жизнь, входил в мое тело, в мое сердце, оставляя там глубокий след, который сверкал яркими красками вновь возникшего чувства. Он учил меня любить его, учил строго, долго…

И его уроки не прошли даром! Я как будто вновь полюбила его и была готова простить! Мне было важно только одно: что он непричастен к моему убийству. То, что он падок на баб… я не могу его за это корить, ибо сама грешна. У него есть дети от других женщин… но и у меня дочь от другого мужчины — разве это важно теперь?

Я хотела научиться любить его снова! Так сильно, как в первый раз. А он? Любил ли он меня тогда? Кто ответит? Кто мне скажет?

Я! Я скажу. Да, он любил меня, и я это знала!

Утром я открыла глаза. Он был рядом, и меня это почти радовало! Я поглаживала его, шепча что-то на ухо. Он отворачивался, улыбаясь, и просил дать ему вздремнуть еще немного, потому что ночью я совершенно не давала ему времени для отдыха. Я шутливо продолжала к нему приставать:

— Успеешь еще отдохнуть от меня. Давай каждую минуту нашего времени проведем с толком и с удовольствием.

Он развернулся ко мне, резко опрокинул на лопатки и навалился сверху.

— Наташка, неужели ты ко мне вернулась? Неужели ко мне вновь спустился мой ангел?

Я прервала его и сказала:

— Федя, пожалуйста, больше никогда не называй меня так.

— Почему же? Почему, моя милая? Тебе ведь раньше нравилось…

— Да-да, — сказала я задумчиво. — Но я ведь совсем не ангел, и ты знаешь это не хуже меня.

— Нет! Нет! Ты ангел! Самое прекрасное создание на этом свете. Мой! Мой ангел! — отчаянно протестовал он.

Я улыбнулась. А он жарко поцеловал меня.

— Наташа, поверь мне: я люблю тебя по-прежнему, больше своей жизни.

— Тихо, тц-с-с… Слишком много слов сказано. Слишком много слёз пролито по нашей любви. Давай просто жить, каждую минутку наслаждаясь друг другом.

Глава 244. Нежданный визит

Прошло несколько дней. В нашем доме было тихо и спокойно.

И тут зазвонил колокольчик, оповещая о чьем-то неожиданном приходе.

— Здравствуйте, — сказала я посыльному в мундире. — Что вам угодно?

Фельдъегерь опасливо покосился на слугу, и я его отослала.

— Вы Наталья Дмитриевна? — понизил он голос до шепота.

— Да.

— Вам послание, конфиденциальное.

Вручив мне бумагу, он тут же удалился.

Едва поднеся послание к лицу, я уловила запах и сразу поняла, от кого оно. Вбежав к себе в комнату, я сломала печать.

Милая Наташа!

Я ожидаю тебя, укрывшись в тени деревьев сосновой аллеи вашего парка.

Нарышкин.

«Петр здесь, в моем парке? — прошептала я. — Да что он себе возомнил? Он что, думает, что я сейчас к нему побегу?»

Лишь минуту я раздумывала — и вдруг как безумная заметалась по комнате: «Побегу… Ой, как побегу! Стремглав побегу! Он же ждет меня!»

Я открыла нижний ящик стола и сунула письмо под стопку листов, опасаясь, что его может ненароком найти Федор.

— Петенька, ты только не уходи, подожди еще минуточку, и я прибегу!

Тут открылась дверь, и я испуганно вскрикнула:

— Федя?

— Милая моя… Наташа, куда ты собралась? Остановись! Что за смятение? В твоих глазах беспокойство! Может, ты опять чувствуешь себя дурно?

Он сам дал мне подсказку.

— Ах, да! Да! Что-то нехорошо! Темно перед глазами… Может, мне опять лекарства того? Распорядись, чтобы принесли. Ну, кто там его делал, я уже забыла… Иди, отыщи ее и распорядись, чтобы приготовила, — нервно тараторила я. А я… я здесь буду ожидать. Что-то после нашей ночи, после разговоров этих любовных… беспокойно как-то. Мне срочно нужно успокоиться! Ты иди, иди!

Федор смотрел участливо, толком не понимая, что со мной опять приключилось.

— Наташа, если ты так хочешь, я тотчас исполню твою просьбу, — и помчался вниз.

«К прачкам побежал, видать, Милку разыскивать. Ну, пусть поищет».

Я как воровка пробралась к входной двери, на ходу надевая шубку, и что есть мочи кинулась в парк.

Сосновая аллея была тенистой и находилась в отдалении от особняка. Я мчалась и думала, что у меня сердце выскочит из груди. Прибежав к назначенному месту, я остановилась, пытаясь отдышаться, и вовсю крутила головой, ища его.

Легкий свист, шорох ветвей и тихое:

— Наташа…

Я замерла как вкопанная. Он подошел сзади, обнял меня за плечи и, наклонившись к самому уху, прошептал:

— Я не верю, что снова обнимаю тебя.

Развернувшись, я спряталась у него на груди. Он прижал меня так сильно, что стало нечем дышать. Ослабив объятия, он взял мое лицо в ладони и стал осыпать поцелуями. Когда он заговорил, я почти ничего не понимала: голова кружилась от счастья.

— Наташа, у тебя есть удивительная способность — появляться в самый неподходящий момент, путая все мои планы! Разрушая то, что я так старательно строил после тебя, собирая свое сердце по кусочкам. Ты жестока, Наташа… и любовь твоя жестока.

— Пусть так, мой дорогой, но я хочу поделиться с тобой своей жестокой любовью! Ты готов принять ее?

— О, да! Я за нею и пришел — за твоей любовью! Пусть она будет жестокой, пусть обжигает, но я не могу без нее жить! Ты не оставляешь мои мысли, не покидаешь моего сердца!

Он вновь прижал меня к груди и жадно вдохнул запах моих волос.

— Я уже думал, что всё прошло, отболело, забылось. Но нет! С твоим появлением то, что было между нами, воскресло, и я вновь люблю тебя — люблю безумно! Мне кажется, еще сильнее, чем прежде! И я тону в твоих глазах, мечтаю впиться в твои губы, хочу испить тебя до дна! Я хочу, чтобы ты принадлежала только мне! Бежим со мной! Нам хватит денег, а мир такой огромный. Наташа, посмотри: справа и слева до самого горизонта простираются неизведанные земли. Вот тебе моя рука и бьющееся сердце на ней: возьми его. Бежим со мной! Я оставлю всё: титул, родителей, дом, невесту… Я не смогу быть счастливым с ней, зная, что ты живешь на этом свете — с другим! Бежим со мной! Скроемся от всех и никогда не вернемся сюда. Ты согласна?

— Да, да! Я тоже хочу этого! Мы убежим! Дай только собраться… Приезжай сегодня вечером. Нет, лучше ночью, когда все будут спать. И я убегу с тобой! Я буду принадлежать только тебе! Мы поселимся там, где нас никто не знает, возьмем себе другие имена и станем жить как обычные люди. Правда, Петя? Как это прекрасно!

Он крепче обнял меня. Сердце его стучало очень гулко, я слышала это и понимала, о чём оно стучит.

— Я буду у тебя в полночь и тихо подам знак. Ты придешь?

— Да.

— Я знал, что ты тоже меня любишь.

— Да, люблю.

В тот миг я действительно безумно любила и его, и себя, и всё, что меня окружало, наслаждаясь каждой секундой. Мое сердце вдруг стало огромным, оно смогло вместить в себя бескрайний океан любви! Мне искренне верилось, что в нём не осталось места для ненависти, злобы и ярости. Я была соткана из самых светлых нитей. «Любовь» было имя мне тогда — не Наташа.

Я взглянула в его глаза и пообещала:

— Я буду ждать тебя ночью.

— Да, моя хорошая! — он осыпал поцелуями мое лицо и руки. — Да, моя милая! А теперь я удалюсь, чтобы меня никто не увидел и не смог нарушить наши планы.

Мне стоило большого труда оторваться от него.

— Уходи… но лишь для того, чтобы вернуться! А я буду с нетерпением тебя ждать.

Наши руки разомкнулись, и он поспешно удалился, а я стояла и смотрела вслед. Его силуэт уже скрылся из виду, когда я услышала, что меня ищет Федор. Он громко и нервно выкрикивал мое имя, и я поняла, что он начинает злиться.

— Федя-я, я здесь! — ответила я громко.

Он быстро нашел меня, схватил за плечи и, внимательно вглядываясь в мои глаза, словно мог в них что-то прочесть, обеспокоенно зашептал:

— Наташа, что с тобой? Почему ты убежала?

Я с улыбкой отстранила его.

— Не стоит беспокоиться: со мной всё хорошо! Я просто вышла подышать воздухом.

Мы медленно пошли в сторону дома. Федор крепко держал меня за руку, как будто боялся, что я выдерну ее и убегу прочь, вслед за тем, кто скрылся от его взора. Мне кажется, он чувствовал на мне его след. Федька подергивал носом, как будто принюхиваясь, словно гончая, идущая за зверем. Он до самого дома не задал мне больше ни одного вопроса, и я была благодарна за это.

В нашей комнате он указал мне рукой на столик, на котором уже стоял поднос с отравой.

— Вот, всё готово, как ты и просила.

— Погорячилась я, Федя, — улыбнулась я. — Пребывание на свежем воздухе подействовало на меня успокаивающе, и всё встало на свои места.

Я прищурила глазки и подошла к нему вплотную.

— Федя, а ты сам-то не хочешь попробовать это чудодейственное средство? — вдруг спросила я.

— Мне-то оно зачем? — Он с опаской посмотрел на стакан, подошел ближе, принюхался, сморщил нос и отставил настой подальше. — Нет. Не буду! Что-то не хочется… Я, вроде, никаких нервных потрясений не испытываю.

Я вздохнула и с вызовом глянула на него.

— Ну что же, тогда позови ту, которая его готовила. Я хочу видеть ее, хочу говорить с ней… а ты должен всё слышать.

Не могла я покинуть свой дом, не разоблачив Милку.

Федор напрягся:

— Что ты задумала, Наташа? — губы его чуть дрогнули.

— Сейчас сам всё увидишь. Распорядись, пожалуйста, чтобы она пришла.

— Хорошо.

Он вышел, перекинулся парой фраз со слугами и вернулся ко мне. Мы принялись ждать.

— Что же ты замыслила, плутовка?!

— Потерпи еще немного, дорогой. А если терпения не хватает, то вот тебе лекарство.

Глава 245. Разоблачение

В дверь постучали. Я толкнула Федора локтем, давая понять, что хочу, чтобы он сам велел ей войти. Мой муженек весь скукожился и хрипло крикнул:

— Заходи.

Милка вошла и замерла в дверях, растерянно хлопая глазами.

— Ну-у-у? Что же ты замешкалась? Раньше ты смело входила в эту комнату, а сейчас оробела?

Руки ее дрожали, она теребила передник, и было видно, что сильно напугана. Я неотрывно смотрела на нее, и под моим взглядом Меланья совсем сгорбилась. Стали дрожать и ее ноги, точно она стояла на горячих углях.

— Подойди ближе! — велела я.

Милка испуганно покосилась на Федора и, перехватив его понурый взгляд, с видом затравленного зверька сделала шаг вперед. Я усмехнулась про себя: «Что, страшно? А кто еще не так давно храбро заявлял, что я про вас никогда ничего не узнáю?»

— Чиво изволите, барышня? — тихо спросила Меланья.

Я встала и, вытянув вперед руку, приказала:

— На колени!

Она пала ниц, но попыталась гордо поднять голову.

— Не сметь смотреть мне в глаза! Нет у тебя, холопка, такого права!

Федор молча наблюдал за тем, что происходит.

Я подошла и со всей силы ударила ее по щеке — так, что она бухнулась на пол.

— Встань! — приказала я.

Она приподнялась на локтях, опасливо поглядывая на меня.

— Наташа! — подал голос Федор.

Не поворачиваясь к нему, я резко сказала:

— Молчать! Обоим молчать! Я говорю, сейчас мое время! Слава Богу, оно наступило!

Я мыском туфли брезгливо толкнула Милку.

— А ведь могло и не наступить, так? Так или нет?

Она молчала, стоя на коленях и низко опустив голову.

— Ну! Теперь можешь поднять глаза, потому что я хочу их видеть.

Она приподняла лицо и с такой детской наивностью посмотрела на меня, что, если бы я не слышала всё своими ушами, честное слово, я бы ей поверила.

— Чем я провинилася перед вами, барышня?

В голосе ее звучали слёзы, и Федор не выдержал первым.

— Наташа, за что ты ее так? Она ведь ухаживала за тобой…

Я бросила на него взгляд, полный презрения.

— Замолчи! Тебе тоже придет время высказаться. Но сначала ты! — Мой голос зазвучал притворно-ласково. — Моя добрая, услужливая спасительница… Я даю тебе шанс на помилование, но при одном условии: честно всё рассказать в присутствии твоего господина. Как ты его называла? Безмозглым дурачком? Который не ведает, что у него под носом творится… — И я повернулась к Федору. — Или ты всё знал?! А?!

Федор сделал вид, что ничего не понимает, и еще надеялся, что я тоже.

— Наташ, ты чего удумала-то? Чего чудишь-то опять? У тебя голова болит?

— Я? Нет, мой дорогой! Голова моя чиста, мысли ясны и речи тоже.

Я обошла Милку сзади, взяла за волосы и потянула на себя так сильно, что она вскрикнула.

— Ну? Что, дрянь, помнишь? А-а-а?! Чего молчишь? Ну, что же ты ничего мне не говоришь? У-у! Ведь ты всегда так подолгу со мной разговаривала. Ну-у, куда же девалось твое красноречие?! Почему ты сейчас боишься повторить то, что говорила?

— Барышня, что вы? Вам это от болезни причудилось, ничего такого не было!

— Да?! Мне от болезни причудилось? Очень хорошо. А не подскажешь, что за болезнь у меня была? Такая странная… Такая страшная и такая продолжительная… Название-то есть у этой болезни?

Я опять с силой ухватила ее за волосы. Милка завизжала как резаная.

— Что?! Никак больно?! Думала, я не вспомню, как ты со мной это проделывала? — И я крутанула рукой с намотанными на нее волосами так, что она заревела.

— Наташа, — дернулся было Федор, — что же ты такое говоришь? Потрудись объяснить, я ничего не понимаю.

— Не понимает он, — усмехнулась я. — Как будто ты когда-то что-то понимал!

— Наташа, — вскричал Федор, — что происходит? В чем ты ее обвиняешь?

— Да! Я обвиняю! И не только ее! Но всё по порядку! — и я повернулась к Милке. — Я предъявляю тебе обвинение в том, что ты задумала сгубить меня! Что в течение двух с лишним лет поила меня отравой! Что избивала меня, когда я не могла ответить!

— Что вы, барышня? — тихо, голосом невинной овцы проговорила она. — Вам это приснилось, не было такого! Вам в бреду всё причудилось.

— И правда, Наташ… Я ведь сам тебя сколько раз ловил… То с лестницы, то еще откуда…

Я сощурила глаза и сделала резкий шаг в его сторону.

— Не веришь, значит? Ты ей доверяешь больше, чем мне?! То есть мои слова ты за правду не считаешь, а ее на веру берешь? Чем же это вызвано? Поделись! Может быть, и я веру обрету? Может, мне действительно всё это померещилось? Может, я зря на добрую женщину наговариваю?

Федор, увидев мои глаза, медленно и покорно осел.

Я вновь повернулась к Меланье.

— Ну, «добрая женщина», в глаза смотри! Чего трясешься-то? Настало время отвечать за сделанное! Уж больно вольготно ты чувствовала себя в моем доме.

— Барышня, я за собой никакой вины не признаю! Нет!

— Ну тогда ты потеряла шанс на помилование!

Я глубоко вздохнула и, усевшись в кресло, начала неспешный рассказ.

— Ты действительно пропустил момент моего выздоровления, Федор. Если бы не Аня, я давно бы уже покоилась рядом с отцом. Анюта спасла меня, пригласив сюда целительницу Веру, с которой я, по иронии судьбы, встретилась, когда ехала в твою Тютюревку. Именно Вера определила, что «лекарство», которым меня усердно пичкала Меланья, было опиумной настойкой. А не убила она меня сразу лишь потому, что хотела вызвать твое ко мне отвращение — чтобы, увидев меня слабой и немощной, ты разлюбил меня и возненавидел. И не страдал бы потом, когда я умру. А этой гадине представился бы удобный случай закрепиться в этом доме и занять мое место. Ненавидит она меня лютой ненавистью — за то, что я тебя у нее отняла.

Глаза Федора округлялись всё сильнее. Он волком посмотрел на Милку. Не дав ему и рта открыть, она завизжала как резаная.

— Неправда это, неправда! Я ни в чём не виноватая!

— Заткнись! — прервала я ее. — У тебя было время сознаться, а теперь поздно!

Я встала и приоткрыла окно: воздух в комнате стал настолько вязким, что его можно было резать ножом.

— Не веришь мне, Федор? — я усмехнулась. — Ну что же, время слов закончилось — настало время фактов. Я попрошу не перебивать меня, и ты поймешь, что я могла узнать и услышать всё это только от нее.

…Так вот, очнулась я в мае этого года, и понадобилось больше трех месяцев, чтобы Вера смогла избавить меня от пагубного влияния этой отравы. Голова моя хоть и была еще слаба, но я уже всё видела и слышала. Милка и ее сподручница Авдотья каждый день приходили поить меня опием. Не стану рассказывать, как мне удавалось обмануть их. Но с мая я не проглотила ни капли. Тогда-то я и поняла, почему падала с лестниц и почему ничего не могла сделать со своим состоянием. Эта тварь, — я указала на стоящую на коленях трясущуюся Милку, — таскала меня за волосы, била, издевалась, как только могла, а я всё терпела, не выдавала себя — и было ради чего! Я мечтала вывести всех вас на чистую воду, и для этого мне нужны были силы и знания. Думая, что я сплю без памяти, она высказывала вслух все свои потаенные мысли.

Я повернулась к Федору:

— Слушай внимательно! Я знаю про подлый сговор твоей матери и Милки, знаю, что она была твоей подстилкой в деревне и родила от тебя. И что сюда они с Авдотьей явились, чтобы уничтожить меня. И этим руководила твоя мать! Про Милкиных родителей, что под забором от водки сдохли, знаю, и про все ее ухищрения, дабы завладеть тобой… дурачком, как она любила тебя называть, знаю!

Федор сжал кулаки и хотел уже кинуться на Меланью, но я его остановила.

— Это еще не всё! Она обворовала меня: выгребла из ларца половину драгоценностей. Но после того как я припугнула ее в день своего «воскрешения», у нее хватило ума вернуть всё на место! Знаешь, что она говорила, думая, что я не слышу? «Ты сдохнешь, а твоим домом и мужем буду править я!» Вот как, Федя!

Он поднял на Милку ненавидящие глаза.

— Так это ты?! — он сжал кулаки. — Это правда? Ты что же это, жену мою травила?! — взревел Федор.

Он взял стакан с опием и медленно направился к ней.

— Отвечай! — заорал он так, что у меня зазвенело в ушах.

Она подползла к нему на коленях и, обхватив его ноги, взвыла.

— Да что вы, что вы, барин! Напраслина это! Да она где-то… — со слезами голосила Милка, — где-то услышала или… выдумала… а-а-а…

— Тогда пей! — и он протянул ей стакан.

Трясущимися руками она взяла его и посмотрела на Федора с мольбой и отчаянием.

— Пей, сука! Или я тебе сам это в глотку вылью!

Она резко бросила стакан, вскочила и выбежала за дверь. Федор стоял в растерянности. Я громко крикнула:

— Сядь! Теперь-то до тебя дошло? Видно, сегодня она мне смертельную дозу намутила. Не было у нее больше времени ждать и надеяться, что я оступлюсь и голову расшибу. Хотела использовать последний шанс.

Федор опять двинулся к двери, но я его остановила.

— Сядь, я сказала! С ней всё понятно, но у меня остались вопросы к тебе. Про ее воровство мы оба знаем, а теперь ты мне ответь, зачем приезжала Нелидова.

— Тебя проведать… — еле слышно проговорил Федор, понимая, что я подобралась к главному.

— Не лги! Я слышала ваш с Милкой разговор на кухне и всё сопоставила. Наши деньги… мои деньги ты растранжирил на баб да на свои поездки и вложил в карьеру безродной шавки. Нелидова не смогла бы продвинуться при дворе, на это нужны средства, а у нее их не было. И тогда ты стал ее любовником и, разорив жену и дочь, вбухал в нее всё, что смог добыть. Это она тот «влиятельный кандидат», который нас озолотит?!

Федор сидел с лицом чернее тучи, раздавленный моим натиском, словно ему на плечи положили могильную плиту.

— Наташа, неужели всё это правда?

Я усмехнулась:

— Что — правда?! Что ты мне изменял и разорил нас или то, что Милка пыталась меня убить? А твоя мать обо всём знала и поддерживала ее в этом. Как-то, зайдя ко мне, она увидела, как твоя тварь издевается надо мной, и — надо же! — пожалела меня, сказала: «Не издевайся над нею, сама скоро загнется». А ты! Можно подумать, ты ничего не знал и не поддерживал их?!

Он помотал головой.

— Но я не верю… не верю, что и мать тоже… — растерянно проговорил он. — Я молчал, не вмешивался, думал, они помогают тебе…

— Они и помогли! — я рассмеялась так звонко, что Федор вздрогнул и еще ниже опустил плечи. — Федя, с твоего молчаливого согласия в этом доме творились страшные дела! Ты вместе с этой мерзкой Дарьей уничтожил отца, а потом вы все вместе решили избавиться от меня. Всё, что ты хотел получить, женившись на мне, ты получил. Но тебе и твоим шавкам этого показалось мало!

Словно камни, летели в него обвинения, и под натиском наносимых ударов он опускал голову всё ниже и ниже.

— Я люблю тебя…

— Не лги! Ох, Федя, оставь эту нелепую игру. Зачем ты тратишь на нее наше время?

Он растерянно развел руками.

— Наташа, я заслуживаю смерти от твоих рук. Окажи мне милость — лиши меня жизни. Не могу я так больше!

— Фу-у-у! — брезгливо дернула я ручкой и сморщила носик. — Это что за зловонная лужа тут передо мной растеклась? Фу-у-у!

И я крикнула в сторону двери:

— Эй, слуги! Подотрите это, здесь дурно пахнет! Какая мерзость! Ну, куда вы все делись, когда вы мне так нужны? Подотрите пол! Здесь, кажется, кто-то оконфузился!

Он поднял на меня затравленные глаза.

— Наташа, зачем ты так?

— Фу-у-у, выйди вон! — еще раз брезгливо поморщилась я. — Паскудить с прислугой ты горазд, а с поднятой головой ответ держать — тебя нет! Да ты слабее бабы! — Я засмеялась. — Ты молишь о смерти? Недостоин ты такого подарка! Я даже спрашивать тебя больше ни о чём не буду. Если бы вы ровня мне были, я бы, может, еще заревновала и о верности супружеской тебя расспросила, а так… Вы — как дворовые собаки! Где снюхались — там и случка. Ф-у-у, вон пошел! Не желаю более тебя видеть!

Как побитый пес, он поплелся из комнаты, низко склонив голову.

Глава 246. Сатисфакция

Минуту постояв, я убедилась, что шаги за дверью стихли, и подошла к окну, жадно вдыхая холодный воздух. Не могу сказать, что я радовалась, но некое удовлетворение, определенно, испытывала.

Мне нужно было внутренне собраться… и я вдруг поняла, что, если бы Орловы не забрали Софийку, мой побег не состоялся бы: оставить дочь с этими монстрами значило бы собственноручно бросить ее им в пасть на съедение.

Я решила спуститься вниз и выпить кофию, мне требовались силы. Подойдя к кухне, я услышала возню и всхлипывания. Подкралась поближе и притаилась под лестницей. Дверь кладовки распахнулась, и оттуда вышел Федор, что-то яростно пытаясь стряхнуть с ноги. «Вот оно что!» — усмехнулась я про себя.

Милка висела, обив руки вокруг его сапога, и рыдала. Федор наконец-то отшвырнул ее, и Меланья отлетела в угол. Ни слова не говоря, он поднял ее и наотмашь ударил. У нее из носа потекла кровь, он достал платок и барским жестом кинул ей:

— Утрись!

— Феденька, не верь ей! Не верь! Она злыдня! Ее сердце давным-давно поразила ядовитая змея. Она наговаривает на меня, она… Она, видать, догадывается, что я единственная для тебя и по-настоящему желаю тебе добра и счастья. А она от меня оторвать тебя пытается. Феденька, — заламывала Милка руки, — мы же земляки с тобой, с детства знакомые, мы всё время друг друга любили…

Он резко прервал ее:

— Это ты всё время меня любила! Как собачонка, привязавшись, проходу не давала! Как же ты мне обрыдла, видеть тебя не могу!

Она пролепетала:

— Ну хорошо! Не можешь ты меня любить — и не надо. Но ты же мне веришь? Доверяешь? Я ведь не враг тебе, только добра желаю! Если ты видишь счастье свое с этой женщиной — ну будь с ней! Но я хочу только одного: чтобы ты верил мне! Я не делала ей ничего плохого. Клянусь! — она упала перед ним на колени. — Клянусь своей любовью к тебе!

Она подняла руки и, заламывая их, как в шекспировской пьесе, театрально возопила:

— Клянусь нашим ребенком… и тем, которого еще ношу под сердцем!

Я усмехнулась: «Да-а-а, велико коварство этой женщины, не сразу разгадаешь. Клянется детьми, их жизнью и здоровьем… Вряд ли в ее душе осталось хоть что-то святое!»

— Федор, — продолжала она, — если бы я хотела убить ее, я бы сделала это прямо, открыто, глядя ей в глаза. И она бы знала, за что принимает смерть из моих рук.

Я наблюдала из своего укрытия, как Федор начал сомневаться.

— Клянись! Клянись сердцем нашей дочери, что говоришь мне правду!

Она заерзала на коленях, подползая к нему.

— Миленький, миленький! Я клянусь! Вот что хочешь, что хочешь у меня спроси! Что хочешь возьми-и-и у меня, только не поддавайся черным мыслям. Если ты хочешь ее… — сказала она тихо, чуть опустив голову, словно покорно смиряясь со своей судьбой, — хочешь — будь с ней! Я уеду, я вас оставлю! Я Машу заберу у Аньки и уеду! И ты меня больше никогда не увидишь!

«У Аньки?! — пронеслось в моей голове. — Да что же это вокруг меня происходит?!»

Федор на минуту задумался над ее словами.

— Машу мне оставь! А сама можешь ехать.

Он развернулся и пошел прочь. Я вжалась в стенку, чтобы он меня не заметил. Федька настороженно оглядывался по сторонам, но я была как будто скрыта от него невидимым покрывалом.

Как только его шаги стихли, Милка перестала плакать, встала и отряхнулась. Ее кулаки сжались, лицо побледнело, а губы превратились в тонкую нитку.

«Явно опять замыслила что-то нехорошее, гадина!»

Она пошла наверх. Я подождала немного и отправилась за ней.

Меланья двигалась уверенно, не оглядываясь и не чувствуя слежки. Подошла к спальне моей дочери и застыла перед дверью. Сердце отчаянно колотилось: Милка не знала, что я увезла Софию. «Неужели она замыслила расправиться с ребенком?»

Она вошла в детскую — я за ней. Услышав стук двери, знахарка вздрогнула и обернулась.

— Ну что, черная душонка, с дочерью моей пришла расправиться?

Она зло ощерилась и процедила.

— Ублюдочная дочерь твоя, не Федькина она!

— Ты куда нос свой суешь, гадина! А если я сейчас твою дочь доставить прикажу?!

Милкины глаза забегали: она думала, что я ничего не знаю о Машеньке. Как загнанная в угол крыса, она ощерилась и начала нападать.

— Моя дочь — Федина, а твоя ублюдочная.

Я наотмашь ударила ее по лицу. И, открыв дверь, крикнула:

— Слуги! Все ко мне!

Милкины глаза вмиг превратилась в «ангельские».

С самого утра слыша неладное в доме, вся челядь была на взводе, и по одному моему крику явилось сразу человек десять.

— Скрутить ее — и прочь из дома!

Здоровый кучер схватил Милку за руки и поволок к двери.

— Стой! — крикнула я ему. — После Аню ко мне позови.

— Слушаюсь, барышня.

Дворовые стали медленно расходиться, испуганно пряча глаза.

Глава 247. Последний разговор

«Спокойно, — сказала я себе, — нужно всё обдумать. Сейчас придет Аня, и мы с ней это обсудим». Я упала на кровать, потирая озябшие руки и чуть поводя плечами, вспоминая услышанный разговор. Я сидела, а в душе были тревога и смятение, непонимание того, как такое могло случиться со мной.

В дверь постучали. Анюта вошла и села напротив.

— Аня, расскажи мне всё!

— Об чём, барышня?

Я усмехнулась:

— Про дочь Милкину, Машу. Что ты о ней знаешь?

— Барышня, не велите казнить… простите меня, милая моя!

Анька бухнулась мне в ноги и принялась стенать и плакать. Я непонимающе смотрела на нее.

— Что с тобой? За что прощения просишь? — выдохнула я.

— Грешна я перед вами, барышня, ох, грешна! Но, честное слово, только из-за ребенка: боялась за него.

— О чем ты говоришь, Аня? Я не понимаю!

И она рассказала.

— Тольки январь начался… эт в 80-м году было. Милка тогда ко мне с кульком прибежала и слезно умоляла взять девочку. Говорила, что очнетеся вы опосля болезни и никого не пощадите. Плакала, что своей головы ей не жалко, мол, давно она Федьку любит и здесь с им давно живет, с той самой ночи, как вы убежали тогда, барышня. На сносях она ходила, никому и невдомек было: платья она носила каки-то особые. Думали, просто разжирела Милка на барских харчах. Она денно и нощно с вами была, никого к вам не допускала. Вы то приходили в себя, то опять падали и надолго в кровати оставались. А тут на тебе: приперлася и голосит, что изничтожите вы ее кровиночку. Глянула я на дитя, и сердце мое замерло. Никого у меня не осталося, одна я в избе как перст, порой хочь волком вой…

Я слушала ее не перебивая, хотя на душе было мерзко.

— Я взяла девчоночку, барышня, взяла под свою опеку… о вас ей рассказывала.

— Аня, что ты такое говоришь? Я-то тут при чём? Ты предала меня, ты это понимаешь?! Ты-ы выкормила ублюдка! Да пусть она пропадом пропадет, эта Милка! Как она со своими проблемами в твою башку дурную залезть смогла?! Кого ты послушала?! Ты ведь знала, кто ее породил! Как же ты могла?.. — закончила я почти шепотом и горько заплакала. Это был сильный удар для меня. Посильнее даже, чем тот разговор, что произошел у нас ранее с Федором и Меланьей. От них я ожидала всего, но от Ани…

— Барышня, — Анька попыталась на коленях подползти поближе, — что хотите для вас сделаю, только не гоните!

— Уходи, — твердо сказала я и отвернулась, чтобы ее не видеть.

— Барышня… простите, Христа ради, — заливаясь слезами, молила Аня.

— Анюта… Может так случиться, что ты меня больше не увидишь…

— Почему, барышня?

— Это уже не важно! Делай, что считаешь нужным, расти свою девочку Милке на радость. Знать о вас больше ничего не хочу! Каждый за моей спиной свои шкурные дела проворачивал. Слышишь, я о тебе больше ничего знать не хочу. Я тебя не прощаю! Живи с этим! Помни и знай, что ты предала свою барышню, ту, которой говорила, что любишь больше жизни.

— Барышня, так ведь дитя же, — Анька с мольбой смотрела на меня, надеясь разжалобить, — беззащитное! Я за него побоялась… и за вас тоже: зачем души невинные губить? Лучше виновных наказать, барышня…

Я молчала: у меня не было сил ей ответить. Не было сил вообще. Опять наступила пустота.

— Барышня, ну хотите, я карающим мечом в ваших руках буду? Всех их перетравим!

— Трави теперь кого хочешь, а от меня уйди! Это мое тебе последнее слово! Знать вас больше никого не хочу!

Она плакала, закрывая лицо руками.

— Уходи! Мне твоя помощь больше не нужна! Никогда! Я с ними со всеми и без тебя справлюсь.

— Я и дня без вас не проживу, барышня! Не снесу такого позора.

— А мне всё равно!

Аня вышла, аккуратно притворив за собой дверь.

На душе было тихо: «Значит, я всё делаю правильно. Незачем мне здесь оставаться! Убегу… а Софийка моя в надежных руках, там ее никто не посмеет тронуть. Как определюсь, заберу!»

И обращаясь к отцу, я воскликнула:

— Спасибо тебе, папа, за великую помощь! Не оставь ты при себе мою дочку, завязла бы я по уши в этом вонючем болоте!

Глава 248. Побег с Петром

Оставшись в полном одиночестве, я смогла предаться грезам о нашем с Петром побеге. О, как это будоражило меня, как было романтично!

Я мечтательно думала: «Куда же он меня, интересно, повезет?» Это казалось очень важным — что за место он выберет. «Какое же гнездышко он для нас свил? И когда только успел? Петенька, я буду, буду с тобой! Я забуду весь этот кошмар! Ох, скорей бы полночь! Я так ее жду. Пусть Федор ищет меня, отбивая пятки — никогда не найдет! Я уверена в Петре: он наверняка всё прекрасно продумал. Что же он, интересно, запланировал? Хотя и бежать в неизвестность так привлекательно!

Вечер спускается… он скоро приедет! Ах, как я его жду! Еще чуть-чуть, совсем чуть-чуть — и я буду самой счастливой, самой свободной на этом свете. Никто! Никто не сможет любить меня сильнее!»

Миг моего счастья приближался неумолимо, заставляя трепетать сердце. Я так радовалась, так хотела забыть все горестные моменты, которые оставляю в этом доме… Федор больше не заходил — всё складывалось как нельзя лучше.

Я натянула любимое темно-зеленое платье с брюками и легкую соболью шубку, собрала дорожную сумку.

Часы бьют… Полночь. Тихий свист.

Сердце мое остановилось, душа затрепетала! Я выглянула — Петр стоял под окном.

— Наташа, — шепотом сказал он, — я здесь! Ты готова?

— Да!

Я схватила сумку и швырнула в окно… а потом в недоумении остановилась посреди комнаты.

— Куда же я? — спросила я себя. — Федор внизу… как же я выйду?

Я боялась наткнуться на кого-нибудь, кто меня остановит. В доме было по-прежнему тихо, и я не хотела нарушать эту тишину. Оставался только один путь.

— Петя, — позвала я тихонько… и одним махом вскочила на подоконник.

— Наташа, ты с ума сошла! Разобьешься!

— Тихо… Ты только подхвати меня, я легкая, честное слово!

— Да я знаю, — досадливо махнул он рукой. — Только боюсь!

— Бояться поздно! Нет места страху, есть только любовь! Ну что? Ты готов?

— Да, — одними губами прошептал он.

— Я иду к тебе!

Я закрыла глаза и шагнула вниз. Открыла их только тогда, когда он поймал меня и крепко-крепко сжал в объятиях. Мы целовались, стоя под окнами нашей с Федором спальни.

И тут я услышала, что хлопнула дверь: муж вернулся. Он зычно забасил:

— Наташа, ты где? Я считаю, нам нужно объясниться.

«А нигде! Нет меня! Ушла я от тебя. Прощай!»

И сказала, повернувшись к Петру:

— Бежим!

И мы побежали. В одной руке он нес мои вещи, а другой поддерживал меня за талию, боясь выпустить хоть на секунду. Мы убегали от Федора, от прежней, не имеющей смысла жизни. Как же он выл! Я слышала.

— Наташа-а-а, где же ты? Где ты?!

Видимо, до него наконец дошло, что окно распахнуто настежь, и он наполовину высунулся наружу. Ночная тишина сотряслась от крика:

— Я найду тебя! Слышишь?!

Мы бежали, не останавливаясь. «Да слышу я, слышу, — подумала я. — Прощай! Никогда тебя больше не увижу!»

В конце парка, переходившего в небольшую рощу, стояла пара коней.

— Верхом? — спросила я. — Да-а-а! — вскочила в седло и крикнула: — Догоняй!

Я так натянула поводья, что лошадь поднялась на дыбы, и мы понеслись бешеной рысью. Сердца колотились, сгорали от любви, полыхали огнем. Мы скакали так быстро, что ветер рассеивал все мои горькие мысли.

Отъехав на безопасное расстояние, мы пустили лошадей шагом. Кони тяжело дышали.

— Петя, — спросила я его, — а куда дальше?

— Мы почти приехали.

Такого я никак не ожидала.

— Как приехали?.. — в ужасе закричала я. — Куда? Ты куда меня привез?! Ты зачем меня из дома забрал?! — кричала я на него, не на шутку рассердившись. — Чтобы он нас за несколько верст от Петербурга снова нашел? Ты в своем уме?! — я схватилась за голову, осознав всё безрассудство своего поступка. — Полоумный! Ты что затеял?! Я думала, мы уедем далеко-далеко… за границу…

— Так и будет! Наташа, не кричи. Чтобы отбыть за границу, мне необходимо завершить здесь дела, но забрать тебя так хотелось уже сегодня. Поэтому я приготовил уютное гнездышко, где нас не найдут. Об этом охотничьем домике никто не знает. Он принадлежит нашему семейству: у родителей есть мыза недалеко от вашей, и сюда приезжают, только когда охотятся. Не обессудь, милая: надо переждать всего неделю, а затем и отправимся.

От его слов мне стало еще хуже. «За неделю Федор перевернет весь город и узнает, с кем я сбежала. А тогда найти этот домик не составит труда».

— Да ты с ума сошел, Петя! Он найдет нас!

— Отчего ты так уверена? Он тебя даже не преследовал…

Я схватилась за голову. Кажется, у меня начиналась лихорадка.

— Ой, глупец! — безнадежно произнесла я. — Как ты его недооцениваешь. Ты совсем ничего не знаешь…

— И знать не хочу-у-у! Ишь ты, она его превозносит! Недооцениваю я его?! — злился Петр. — А чего там ценить-то?! Скажи?

Ух! Я смотрела на него и удивлялась. Передо мной был совсем другой Петр. Не добрый и ласковый благородный юноша, а какой-то хам низкого происхождения!

— Да замолчи ты! Знала бы я — никогда не прыгнула бы к тебе! Вот глупая, на что понадеялась? За границу, думала, повезешь, в Париж…

— Ты хочешь в Париж? Я выбрал Вену.

— Вена? Вена — это чудесно! Вена — это прекрасно! Когда же мы туда отправимся?

— Я же сказал тебе, Наташенька: дай мне только неделю.

Наши лошади шли рядом, и мы продолжали спорить.

Наконец мы добрались до охотничьего домика, будь он неладен. Ох, как же он напомнил мне ту маленькую пыльную избу в паршивой деревеньке…

— Ей Богу, Петя, — сказала я обреченно, — он нас здесь найдет! Найдет!

— Да не найдет! А если найдет, то я убью его… заколю!

— Да?! — посмотрела я на него недоверчиво. — А духу-то хватит существо человеческое жизни лишить?

— Ну, если моего не хватит, я у тебя позаимствую, не волнуйся! — пафосно сказал он. Я рассмеялась.

Мы подъехали к дверям.

— Ну, открывай хоромы, куда привел жену молодую!

— Так не жена ты мне еще, — усмехнулся он.

— Это ненадолго! Я из-за границы императрице писать стану и развода добьюсь. Но только оттуда, издалека, чтобы он не достал меня.

— Ну, об этом мы с тобой позднее поговорим, а сейчас нам отдохнуть нужно: ночь на дворе.

— Не-е-т, Петя: слишком долго я ждала этой ночи! Не будем мы с тобой сейчас отдыхать. — Я посмотрела на него, словно хищник на долгожданную добычу, и зашептала:

— Обещаю тебе: мы сегодня глаз не сомкнем!

Дом был кем-то прибран и заботливо протоплен. Напрасно я вспоминала Тютюревку…

Мы не спали ни минуты, и утром я была без сил. Петр что-то говорил, рисовал наше совместное будущее… Я слушала его вполуха — и ни во что хорошее уже не верила. Беспокойство и тревога вползли в душу. Что будет со мной дальше?

Оставаться здесь не представлялось никакой возможности, потому как наше тайное убежище в скором времени раскроют, я не сомневалась. Чем это обернется — одному Богу известно. «Я уже смирилась со своей участью, но, если он убьет Петра, Нарышкины от нашего семейства даже мокрого места не оставят, а у меня Софийка, на кого же я ее брошу?»

Петр что-то рассказывал, но я остановила его и сказала, что мне нужно возвращаться домой. Он помолчал немного и спросил:

— Как, Наташа? Как же ты вернешься? Зачем?

Он умолял, но его мольбы не возымели никакого действия: я была тверда в своем решении и непреклонна.

Он уговаривал, убеждал, просил… И я не смогла отказать. Мы остались и провели вместе еще один день… и ночь. В эту ночь я, слава Богу, выспалась, и на следующее утро, когда я открыла глаза, в голове моей было ясно. Мысли не путались, и я спокойно приняла решение тотчас отправиться домой.

Петр еще спал, и я не стала его будить. Он не проснулся, когда я одевалась и когда тихонько закрывала за собой дверь.

Я вскочила на знакомую лошадь и отправилась в обратную дорогу… одна. Ехала я очень медленно, раздумывая, что буду плести своему мужу, но не придумала ничего лучше, чем сказать ему правду.

Глава 249. Возвращение блудной жены

Приближаясь к своим воротам, я увидела, что они распахнуты. Удивившись, я въехала внутрь, поставила лошадь в парке так, чтобы ее никто не видел, и поднялась по ступенькам крыльца.

В доме было тихо… но эта зловещая тишина обещала нечто ужасное. От нехорошего предчувствия я вся съежилась, но потом тряхнула головой, словно сбрасывая с себя подкрадывающийся ужас, и стала подниматься к себе.

Оказавшись в своем будуаре, я была потрясена увиденным: всё было разбито, разломано, вокруг царил жуткий беспорядок. Перины сброшены на пол, балдахин разорван, его крепления выдраны из потолка…

Я знала, чьих рук это дело. Федор не оставил камня на камне от того, что я долгие годы любовно обустраивала. Он расколотил зеркало, отбил головы херувимам, уничтожил всё, что было мне дорого и близко. Не пощадил даже платья и украшения — лоскутки и жемчужины валялись повсюду.

Я стояла, не зная, что со всем этим делать, и поэтому не нашла ничего лучше, чем зайтись в истерическом смехе. Федор услышал и появился словно ниоткуда, предстал передо мной как демон из глубин ада. Лицо его было черно и перекошено гневом и страданиями.

Я прекратила смеяться и как можно беспечнее спросила:

— Что ты тут натворил?!

Федор молчал, взгляд его был тяжел. Он подошел ко мне вплотную, взялся обеими руками за шею и принялся сдавливать ее, не произнося ни звука. Я смотрела ему прямо в глаза и улыбалась, насколько хватало сил. Воздуха… было очень мало воздуха. Я не просила и не умоляла ни о чём, лишь улыбалась, глядя в его злое, жестокое лицо. А он продолжал душить. Меня уже не держали ноги. Федор опустился на колени, не отпуская моей шеи. Только когда я распростерлась на полу, он отнял руки, рухнул рядом и разрыдался. Плакал он так сильно и так горько, что, превозмогая боль и почти теряя сознание, я приподнялась на локте и сказала:

— Ну что же ты плачешь? Прекрати! Ну хочешь, убей меня, только не плачь. Это странно…

— Странно? — спросил он хрипло, поднимаясь. — Странно, Наташа, твое существование. Как ты прожила так долго? Как тебя раньше никто не убил? Вот это странно, понимаешь? Что ты делаешь со мной? Ты как злая колдунья, как ведьма превращаешь меня в нечто ужасное. Я боюсь сам себя! Я боюсь своих рук, своего гнева… мне страшно, Наташа! Мне страшно, и я плачу от ужаса, понимаешь?

Я ничего не ответила, только встала и подошла к окну. Створка его так и осталась распахнутой. Я посмотрела вниз и заметила какое-то движение. Я знала, кто это, но, слава Богу, ему хватило ума спрятаться. Федор тоже встал и подошел сзади, страшной тенью навис за моей спиной.

— Наташа, мне нечего больше сказать тебе.

— И мне нечего тебе сказать. Жить в этой комнате я теперь не могу… и ты тоже не можешь. Посмотри, что ты натворил!

— Хм, — зло усмехнулся он, — ты еще не видела самого главного, моя дорогая, любимая женушка. Это только начало!

Сердце больно закололо.

— Чего же я не видела?

— Ты в скором времени всё узнаешь. Это небольшая мзда, которую я взял за две бессонные ночи. Я искал тебя везде, носился по городу как ошалелый, сотрясал салон твоей подруги. И она рассказала мне всё… об этом стихоплете. Знаешь, что?

— Я вся внимание.

— Она сказала, что ты безумно любишь его и желаешь. А я вам лишь помеха!

Он смотрел мне прямо в глаза.

— Можешь ли ты подтвердить ее слова?

— Нет, это не так! — ответила я спокойно. Я совсем не люблю его. Да, я искала его. Мне хотелось с кем-то говорить, кого-то слушать. И потом, Федя, — это моя мзда за всё, что вы со мной сделали! Что ты сделал! У тебя ведь есть твоя прекрасная Меланья, на радость которой я тебя оставила.

Он побагровел и стиснул зубы.

— Да ты не знаешь! Ты ничего не знаешь!

Я положила ему руку на грудь и ответила:

— Я-то, Федя, как раз всё знаю! И про вас, и про детей ваших, рожденных и нерожденных…

Он нервно сглотнул и молча вышел, оставив дверь распахнутой. Находиться в этом разгроме я не могла, и мне ничего не оставалось, как спуститься в кухню.

— Барышня, — встретила меня кухарка Аксинья — не знаю, как вам и сказать…

— Что случилось?

Аксинья нервно теребила передник.

— Аня умерла…

Я зажала рот рукою, чтобы не закричать.

— Как это случилось?

— Следующим же утром, как вы уехали, Анюту нашли бездыханной у порога ее дома. Деревенские утром вышли и увидели, как маленькая девочка трясет ее и молит подняться, но она не вставала.

— От чего она умерла?

— Сказывают, отравилася… Опийной настойки выпила… столько, что больше и не поднялася.

Я не знала, как реагировать. Новость потрясла меня: «Аня, милая, что же ты наделала», — в ужасе думала я.

— Это еще не всё… — Аксинья заметно нервничала. — Пока вас не было, барин в исступление впал. Барышня, не гневайтесь… страшно мне.

Я прикрикнула не нее:

— Да не бойся ты, говори! Что случилось?!

— Он всех ваших коней породистых перебил, оставил лишь рабочих лошадок, какие землю пашут да телеги возят.

Я как стояла, так и села. И, не дослушав ее, бросилась бежать на конюшни.

Передо мной предстала страшная картина: реки крови и отрезанные головы моих любимых коней! Я опустилась на колени.

— Беня мой бедный, ты прости меня, это я во всем виновата! Как же я оставила тебя?!

Слезы ручьями лились из моих глаз. Федька бросил голову Бертрана на самом видном месте, чтобы я сразу увидела его, когда приду.

Я истерически голосила, просила прощения у всех своих лошадок. Ох, как больно мне было, ох, как тяжело!

— За что он с ними так?! За что?!

Я схватила первое, что попалось под руку, — небольшой топорик. Это было орудие убийства. То самое, чем он лишил жизни моих лучших лошадей. Уникальных орловских рысаков! Я собирала их всю жизнь, сколько себя помню, растила, кормила, выгуливала… Как больно он попал в самое чувствительное мое место, в самое уязвимое!

— Сволочь! Нашел всё-таки, куда ударить! Вот ведь гад! — сжав зубы, процедила я.

Я вышла из конюшни. Платье мое было забрызгано кровью, перед глазами стояла мертвая Бенина голова.

Я пошла искать Федора, а он уже ждал меня невдалеке от конюшен.

— Ну как, милая женушка? Хороший подарок? Я тщательно готовился к твоему возвращению. Заслуживаю ли я твоей похвалы, мой ангел?

Я ничего не ответила, тяжело дыша, и думала только об одном: как половчее нанести удар, чтобы сразу свалить его. Я подняла топор и бросилась к нему.

— Я тебе голову снесу! Как ты им…

Федор ловко поймал мою руку, это не составило для него никакого труда. Он сильно нажал мне на запястье, и топор выскочил. В изнеможении я накинулась на него с кулаками, истошно крича:

— Федя, как ты мог? Они же ни в чём не виноваты!

— Они ни в чём не виноваты, это правда. Но ты — ты виновата во всём! Их кровь — на твоих руках!

Я в ужасе замотала головой и принялась всматриваться в свои открытые ладони. Протягивая их ему, я говорила, словно убеждая сама себя, как безумная:

— Они чисты! Они чисты, посмотри, на них нет ни капли крови. Они чисты, я не трогала их, не убивала!

Тело мое содрогалось, я кричала одно и то же, билась в истерике. Он сжалился надо мной, поднял на руки и понес в дом.

«Убью его! Убью!» — крутилось в моей голове. — «Убью! Убью!»

А потом я потеряла сознание.

Не знаю, во сне или в бреду, но я увидела Аню. Ее кончина стала для меня потрясением. Красный цветок забрал ее, и я не знала, обрела ли она вечный покой. Лекарство, от которого они спасли меня, стало дверью, через которую она сама покинула этот мир.

…Пришла она ко мне утром, одетая в свой самый нарядный праздничный сарафан, в толстую светло-русую косу ее была вплетена голубая лента, и такая же лента обвивалась вокруг головы.

Анюта медленно подошла к моей кровати. Я поднялась на локте, а потом села. Не дав мне ничего спросить, она заговорила сама:

— Милая барышня моя, я пришла еще раз просить вашего прощения. Я не хотела…

Я протянула к ней руки, но они прошли насквозь.

— Аннушка, самая близкая, родная моя! Уж очень быстро ты меня покинула, оставила одну. Я несла тебе свое прощение, но отдать было некому — ты ушла. Нужно ли оно тебе сейчас?

— Да! За ним и явилась.

— Возьми его! Я тебя прощаю и отпускаю. Ты не взяла вольную, которую я не раз тебе предлагала. Вот же она — воля вольная для тебя!

— Барышня, разрешите мне остаться? Разрешите остаться с вами, покуда вы здесь?

— Нету в этом толку, Анюта, и смысла нет. Незачем тебе здесь оставаться, слишком долго ты была рядом. Лети, моя Аннушка, и будь покойна. Спасибо тебе за всё! Спасибо, что пришла, что не оставила камня на моей душе после смерти своей. Лети, моя Аннушка, я знаю, мы с тобой обязательно еще увидимся. Я прощаю тебя, а ты прости меня.

Вот так и ушла моя Анна…

Очнувшись, я открыла глаза и увидела, что нахожусь в спальне отца. Как давно я здесь не была! В комнате практически ничего не изменилось, только кровать стояла другая. «Ну и хорошо», — подумала я. Я чувствовала себя здесь спокойно, мне было уютно, как будто папа ласково смотрел на меня откуда-то сверху. И мне казалось, что он вот-вот постучит в окно, я распахну его, и он влетит на ангельских крыльях и скажет: «Ну что ты, дочка, так убиваешься? Не надо, не надо, он этого не стоит!» «Он-то не стоит, папа, но безвинные животные — стоят! И я буду плакать по ним! Буду!»

Я села в кровати. Мне захотелось пить. Я встала и подергала дверь, но она была заперта. Подошла к окну — и его тоже не смогла открыть. Выходит, я пленница!

Я страшно закричала, но никто не пришёл. Я кричала еще и еще! Стучала в дверь что есть сил, но мне не открыли! Я знала: все они слышат меня — все! Но никто не пришел.

Не знаю, сколько прошло времени… Спустился вечер, я прилегла на кровать и вновь забылась тревожным сном.

Проснулась я рано утром. Голова гудела, всё тело ныло, а на столике стоял поднос с питьем и едой.

Я жадно глотала воду, стакан за стаканом. И тут за дверью послышалось движение. Подойдя ближе, я тихонько позвала:

— Откройте, кто там?..

Но голос, донесшийся снаружи, убил мою последнюю надежду на освобождение. Меланья откровенно насмехалась:

— Что, барышня? Заперли вас? Ну-ну, не надо так колотить, а то белые рученьки отобьете.

— Ах, это ты! Открой мне дверь! Открой, и мы поговорим!

— Не о чем нам боле говорить, барышня. Не о чем! Не могу ослушаться приказа барина. Он сказал — не открывать! Не открывать, что бы вы ни кричали. Он сказал: вы нездоровы, с вами вновь припадок случился.

— Ну да! Принеси мне своего лекарства волшебного, принеси! Я жду его.

— Эх, барышня… не проведете вы меня больше ни единого раза.

Я услышала шаги и отдаленные голоса. Она с кем-то разговаривала.

Я заметалась по комнате. «Что же мне делать? Окно… Может, его разбить?» И я бросила взгляд на тяжелый бронзовый подсвечник, стоявший недалеко от кровати. Схватив канделябр, я что есть мочи швырнула его в окно. Посыпались стёкла, страшный звон разлетелся по всему дому. Тут же прибежал Федор.

— Что ты снова задумала? — гневно спросил он.

— Я хочу выйти! Я хочу есть, хочу пить! Выпусти меня!

— Нет, — сказал он, — ты будешь сидеть тут, покуда я не прощу тебя! А я пока не собираюсь этого делать.

Я с презрением посмотрела на него.

— Ты так страшно наказал меня… неужели этого недостаточно для твоего прощения? — последнее слово я произнесла с особым презрением.

— Нет! — отрезал он. — Нет!

Он попятился и попытался снова закрыть за собой дверь, но я не давала ему этого сделать, царапалась, кусалась, боролась до последнего, билась с ним, как самый отчаянный воин. Он меня отталкивал, а я снова и снова на него бросалась. В конце концов, это стало его забавлять. Он стал играть со мной: специально отшвыривать и ждать, пока я вновь прибегу. Это злило меня еще больше, я была в ярости.

Наконец я врезалась на него так сильно, что он не смог удержаться на ногах и упал на спину, а я оказалась сверху. О! Где тот топор? Я бы прямо сейчас вонзила его Федьке в голову! Но, к сожалению, под рукой у меня не было ничего убийственного, и я просто отхлестала его по щекам. А он лишь смеялся:

— Барышня, какие у вас маленькие белые ручки! Вы прямо защекотали меня всего! Ну-у, милая женушка, прекратите свои игры: нет сил моих больше смеяться, прямо сейчас кондратий хватит!

Я остановилась, продолжая сидеть на нём сверху. Он привстал и прижал меня к себе… одно движение — и я оказалась под ним. Он смотрел так внимательно, так долго и пристально — прямо мне в глаза. Это был всё тот же тяжелый, туманящий сознание взгляд, под его воздействием я начала проваливаться во тьму. Он приближался, а я уже не могла отвести от него глаз. С каждым вздохом его лицо становилось всё ближе к моему. Наконец, когда наши носы почти соприкоснулись, он поцеловал меня.

— Я всё простил. Я люблю тебя…

Он помог мне встать, я отряхнулась. Он подошёл вплотную и тихо сказал:

— Наташа, я хочу просить тебя лишь об одном: не бросай меня больше! Не покидай меня, иначе я уже не смогу тебя найти. Я тебя не увижу, я тебя не услышу, я не буду… не буду тебя любить.

— Ха, — я вздернула голову и спросила насмешливо: — А ты сам-то веришь в то, что сейчас говоришь? Сам себе веришь?

— Нет, но я это говорю, — тихо продолжал он. — И прошу тебя, услышь меня. Ты понимаешь, о чём я?

— Да! — на выдохе ответила я и оказалась на три шага впереди него. — Федя, сделай так, чтобы к сегодняшнему вечеру наши покои были приведены в порядок! Это на твоей совести и твоих рук дело! Исправь свою ошибку!

— Ошибку? — он громко рассмеялся. — Ну, Наташка, ну, шутница! Ты куда? — спросил он.

И то, что страх еще не покинул его, не укрылось от моих глаз.

— Я вниз. Есть хочу! — сказала я насмешливо.

— Ты опять вытянула из меня всё!

— Федя, ну скажи, куда мне теперь идти? Заперлась бы в своей комнате, да негде!

— Наташа, но дом ведь такой большой. Ты можешь укрыться где угодно. Но только я везде тебя найду, слышишь?

Глава 250. Отомщена

Я знала, чего хочу — вытолкать ненавистную гадину из своего дома. Избавиться от нее навсегда! И я пошла по ее следу: он будто смердел для меня, и я чувствовала, где она проходила! Милки не оказалось внизу, не оказалось и на кухне. Я вышла во двор, остановила первого попавшегося крестьянина и спросила:

— Не видел ли ты Меланью? Я ее ищу.

— Да как же, барышня, на заднем дворе она, у прачек.

— У прачек? Угу, хорошо…

Я обошла дом и увидела, как моя мучительница о чём-то шепчется с другой прачкой и что-то ей объясняет, рассказывает, а та молча кивает головой, продолжая работу. Я подошла ближе.

— Эй! — окликнула я Милку. — Подойди!

Прачка замерла в неудобной скрюченной позе.

— А ты чего застыла? Не с тобой разговариваю!

Она ничего не ответила, только кивнула и старательно застучала вальком, отбивая белье. «Странная какая», — подумала я и решила посмотреть на ее лицо. Кого же я увидела? Параску.

И тут я вспомнила:

— Параша, ты ведь говорила, что месяц только здесь?

— Да… — неуверенно ответила она.

— А мне сдается, твоя мать предупреждала, что ты должна прибыть к нам, еще перед тем, как со мной случились все эти страшные события. Мне не почудилось?

Она молча низко опустила голову.

— Ну ничего, с этим я после разберусь.

Посмотрев сначала на Милку, затем на Параску, я усмехнулась, всплеснув руками:

— Змеиное гнездо свили… Гадюшник устроили прямо в моем собственном доме! Когда только успели?!

Параска почесала бородавку и отошла от греха подальше.

— Сюда иди! — приказала я Меланье.

Она подошла.

— На колени! Тимка! Тимка!

Ко мне быстро подбежал дюжий дворовый молодец, подручный скотника.

— Чего изволите, барышня?

— Высечь! — указала я пальцем на стоящую на коленях Милку. — Двадцать плетей! Нет — тридцать! Немедленно!

Кнут Тимки всегда был при нём — он им скотину гонял. Мужик потянулся было к нему, но я остановила:

— Нет-нет! Не здесь! Прилюдно, чтобы все видели! Туда веди, где коней привязывают, прямо к столбу! — приказала я. — Волоки за волосы!

— Барышня, да как же так-то… — замялся Тимофей.

Знал он о ее особом положении и робел, глядя то на меня, то на Меланью.

— Я что-о-о сказала?! Или ты хочешь разделить с ней наказание?!

— Нет-нет, что вы! — потупился парень.

Тимофей подошел, аккуратно взял Милку за волосы и просительно посмотрел на нее: мол, меня заставили. Тихонько потянул ее в сторону двора, та уперлась.

— Отпусти! — злобно прошептала она.

Я усмехнулась про себя: «Шипит — чисто змеюка!»

— Я сама пойду! Сама.

Я неспешно вышла за ними на двор, запруженный людьми. Руки Меланьи уже были связаны, а из одежды на ней осталась одна нижняя рубаха.

— Табурет мне! — распорядилась я.

Когда его принесли, я уселась прямо напротив ее лица — так, чтобы она меня видела. Я хотела смотреть, как каждый удар приносит ей столько же боли, сколько она принесла в наш дом. «А если этого будет недостаточно, я добавлю!»

Я громко свистнула, надеясь, что услышит Федька. Но он не показался, не высунулся из окна. «Ничего, — подумала я, — ее будут бить, пока он не выглянет. Стану уничтожать ее до тех пор, пока он не сжалится и не бросится на защиту. И тогда, мой дорогой муженек, ты разделишь с ней кару!»

Я подняла руку, толпа затихла.

— Начали! — хлопнула я в ладоши.

Кнут засвистел и пал на спину Меланьи.

Я громко крикнула вышедшей на крыльцо прислуге:

— Эй! Принесите мне что-нибудь, я проголодалась! Столько волнений, а тут такое зрелище… Столик поставьте, скатертью накройте. И чай с булками на него поставьте. Я жду! Быстрее! Да накидку мне меховую, соболью.

Слуги забегали, и всё тотчас было исполнено.

— Погоди! — приказала я Тимофею. — Сейчас мне чаю нальют, тогда и продолжим.

Чай заплескался в моей чашке. Набив рот свежей выпечкой, я велела:

— Начинайте!

Удар за ударом падали на согбенную спину. Проводящий экзекуцию крестьянин остановился, но мне показалось мало. Я посчитала, что это только начало: уж очень хорошо она держалась, крепко стиснув зубы. «Поди, щадит ее дворовый, надобно добавить!»

Я смотрела Меланье прямо в лицо, пила чай и ела булки. А она исподлобья глядела на меня. Как люто она меня ненавидела! И ее ненависть придавала мне сил. Я не боялась ее испепеляющего взгляда. Она была мне смешна и отвратительна.

Ее секли, я наслаждалась зрелищем, а она глухо выла.

— Меланья, — позвала я, — ты еще в сознании? — и чуть привстала с места, чтобы заглянуть ей в глаза. — Пока не будешь о пощаде молить — не остановлю! Ей-богу, не остановлю! До смерти тебя засеку, слышишь?!

— Не бывать этому! — сквозь зубы процедила она.

— Ах, так?! Хорошо.

Деревенские стояли кучками, перешептываясь. Кто-то говорил:

— Вы-ы-ыдюжить…

— Не, не выдюжить, — тихо отвечали ему. — Забьеть вона ее. И поделом. Эт разве мыслимо — у нашей барышни под носом таки дела творить? Ай, нрава ее крутого не знала! Дитя нагуляла, бесстыжая, да Аньке спихнула. Хорошая девка через ее, подлюку, сгинула… Барышня, конечно жестоко с ней, но так ей, Милке, и надобно! Не любят ее наши деревенские… Барышня хоть и не всегда жалуеть, но то ведь бырышня… А эта — голь перекатная. А туда же — в барыни метила! Так ее! Поделом ей! — гудел народ.

Эти речи слышала я, слышала их и Милка. Она скривила гримасу и смачно сплюнула в ту сторону, откуда доносились слова. Лицо ее перекосилось.

— Эва, — опять зашептались в толпе, — ишшо харкается…

Кто-то ободряюще свистнул. Я усмехнулась и отхлебнула еще чаю.

— Продолжаем! Да… что-то плети у вас какие-то… мягкие. Другие несите! Новые! О-о-о, — вдруг вспомнила я, — мы иначе сделаем! Сбруи моих лошадей из конюшни тащите. Все до единой!

Исполнено.

Я выбрала Бенину упряжь, парадную, сделанную Федором, и зажала в руке.

— Отойдите от нее!

Я подошла к Меланье и подняла ее голову, взяв за подбородок. Без опоры голова падала.

— Не-е-т! Ты должна быть в сознании.

Я повернулась к деревенским:

— Ведро холодной воды! Нет — два! Бегом! Прямо из колодца! Чтобы ледяная.

Исполнено.

— Выливайте!

Ведро. Второе. Голова Милкина по-прежнему бессильно лежит на груди.

— Еще! Еще! Еще! Ну, что-нибудь принесите — уксусу, что ли… Хочу, чтобы она глаза открыла. Исполняйте!

Принесли, окатили уксусом раны. Она открыла глаза и страшно взвыла, но голова ее всё равно не держалась.

— Башку привязать, чтобы не падала! — я отдавала команды резким тоном, не терпящим возражений. — Хочу видеть ее лицо.

Исполнено.

Я притворно засмеялась и наигранно ласково заговорила:

— Ну, что же ты не плачешь? Что пощады не просишь? Что же не умоляешь? Ты хочешь смерти? Я тебе ее подарю. Из милости.

Голова ее была привязана, поэтому она смотрела прямо. Этого мне и было надо. Я поднесла к ее лицу сбрую своей любимой лошади.

— Ты знаешь, что это?

Она молчала, ноздри ее раздувались. Она до смерти меня боялась!

— Все уйдите! — прокричала я, бросив актерствовать. — Оставьте нас! Да, и Федьку разыщите, пусть полюбуется.

Народ разбрелся, но совсем не ушел, наблюдая на расстоянии.

Подойдя к своему столику и выпив последний глоток чая, я покрепче намотала сбрую своего любимого коня на кулак, подошла к ней и принялась за дело сама, приговаривая:

— За Беню! За лошадок моих! Они пощады просить не могли, а тебя, тварь, я заставлю!

Удар.

— Я выбью из тебя эти слова! Поверь! Я сумею!

И я стала сечь ее украшенной металлическими бляхами уздечкой — удар за ударом. Била, куда попадала. Мне было всё равно.

Я секла ее так, что выбилась из сил! Милка истошно выла, но о пощаде не просила. Я усердствовала до тех пор, пока она одними губами не прошептала:

— Барышня, я молю вас… Молю… Хватит… Кажется, я умираю…

— Так кажется или умираешь? — остановилась я. — Мне нужно знать точно.

— Умираю… — прохрипела она. — Пожалуйста, остановитесь. Молю…

Краем глаза я заметила Федора. Он стоял на балконе и всё видел. Я повернулась к нему и подбоченилась.

— Эй, муженек! Как думаешь, хватит? Или еще добавить? Тут много упряжи валяется, никому теперь не нужной, — кричала я снизу. — Что мне с нею сделать, Федь? Может, ей под ноги положить да поджечь? Пусть горит! А что-о-о? А-а-а?! Хороша идея!?

Я словно взвилась от собственных шальных мыслей, стала хвататься за уздечки и кричать:

— А ну-у-у! Тимка! Гришка! Помогите! — мои глаза бешено сверкали.

Тимка уставился на меня, испуганно хлопая глазами.

— Ну-у! Неси хворост! Сейчас костер ладить будем! Ох и попрыгают через него деревенские!

По толпе пробежал гул. Напряжение нарастало.

— Попрыгают, эх-х! Да я и сама к ним присоединюсь! Ох, повеселимся! Ну же! Давайте хворост! — кричала я.

Мужики стали складывать у Милкиных ног кострище, поверх положили сено опасливо оглядываясь на меня. Федор молчал, на его лице не дрогнул ни один мускул. Он просто стоял и смотрел, как в театре. Это раззадоривало меня еще больше. Спектакль для одного зрителя — для него!

Я смотрела, как укладывают хворост. Меланья дрожала всем телом, зубы ее стучали.

— Барышня, я молю вас о пощаде. Пожалуйста… Не надо…

— Молчать! — крикнула я. — Заткнись!

И, повернувшись, крикнула:

— Сбруи все поверх дров сложите! Нет, стойте. Одну ей наденьте, пусть удила закусит. Ну же! Гришка! Ну, чего испугался?

Я оттолкнула его.

— Ну-у! Отойди, паршивец, я сама.

Я подошла к Милке, сунула ей в рот мундштук и затянула на голове уздечку.

— Ну что? Поджигай!

Я отошла подальше, чтобы хорошенько разглядеть всю картину. Крестьянин в нерешительности переминался с ноги на ногу. Кто-то вложил факел мне в руки. Я повернулась к балкону, где стоял мой муженек.

— Федь, а не хочешь сам? А?

Глаза Меланьи были широко раскрыты от ужаса. Взглянув еще раз на балкон, я не увидела там Федора.

— У-у-у, — зло протянула я, — уже, поди, спасать несется…

И действительно, он вышел из особняка, приблизился ко мне и, выхватив факел, отбросил в сторону.

— Хватит! — глухо сказал он. — Уймись! С нее достаточно!

— Не-е-ет! Не достаточно! — буквально возопила я. — Недостаточно! Сколько? Два года… больше она убивала меня?! Недостаточно! — зловеще сказала я ему в лицо. — Не-е-т! Все это время она творила свои мерзкие делишки! Пускай теперь ответит за всё!

Я кинулась к факелу, Федор за мной. Но я оказалась проворнее.

Я швырнула огонь под ноги Меланье. Сено вспыхнуло, кожаные сбруи начали заниматься, задымились и отвратительно завоняли. Милка страшно завизжала. О, какой это был звук! Он раздирал мою душу, наполняя ее черной ненавистью и злобой. Мне было ни капли не жаль ее! Ни капли! Ни единой.

Федор не понимал, к кому кидаться, — ко мне или к ней. Он не знал, что я могу еще учудить, если он выпустит меня из поля зрения. Но так как его зазнобушка уже занималась ярким пламенем, он всё же бросился к ней. Раскидал ногами костер, который так усердно складывали мои крестьяне, а затем одним ударом вышиб столб — толстое бревно, достаточно глубоко вкопанное в землю. Меланья вместе с бревном свалилась наземь, продолжая визжать на всю округу:

— Горю-ю-ю, горю-ю, горю!

Я стояла и смотрела, как он ее отвязывает. Федька освободил Меланью, но она не могла удержаться на ногах и продолжала валяться.

— Оставь ее здесь, — сказала я Федору. — Хочу, чтобы она тут лежала. Хочу видеть ее из своего окна.

— Уймись! — угрожающе прикрикнул он. — А ну, пошла в до-о-ом! — и он склонился над полюбовницей, видимо, желая помочь.

— Федя, ты ничего не перепутал? Ты, может быть, к ней сейчас обращался?

— Я к тебе обращаюсь! Пошла в дом, я сказал!

— Что-о-о?! — взбеленилась я. И гаркнула: — Гришка! Гришка!

Он быстро подбежал.

— Да, барышня…

— А ну-ка, позови ко мне дюжину крепких мужиков.

Гришка принялся испуганно озираться. Крестьяне, услышав мои слова, сначала медленно, а затем всё быстрее начали расходиться, почуяв неладное.

— Да зачем же, барышня? — пролепетал Гришка.

— Послуша-а-ай, что скажу! — Я вытянула вперед руку и указала на Федора. — Окружить его! Скрутить!

Глаза крепостного наполнил ужас, он опасливо озирался.

— Да как же можно?! Это ж барин наш!

— Ваш?! Чей это «ваш»? У вас одна барыня и хозяйка — это я! А он — такой же холоп, как и вы!

Федор бросил возиться со своей зазнобой, подошел и влепил мне звонкую пощечину, так что я отлетела на метр. На языке почувствовался соленый вкус: он снова разбил мне губу.

Федька глухо процедил:

— Я тебе что сказал?! Иди домой! Там обо всём поговорим.

Я еще пыталась что-то ему доказывать, но он схватил меня за шкирку, поставил на первую ступеньку лестницы, ведущей в дом, и глухо пробасил — так, чтобы слышала только я:

— Я уже сказал тебе — уймись! Достаточно! Отомщена!

Глава 251. Прачка

Поднявшись в отцовскую спальню, на время ставшую моей, я стала расхаживать из угла в угол. И думала только об одном: почему же нет никакого удовлетворения?

Вытащив платок, я вытерла рот. «Еще и губу разбил, — посетовала я, — опять кровью давиться. Такой вкус противный, меня всегда от него тошнит».

Я глянула в окно, не увидела тела своей мучительницы и спросила у пробегавшей мимо служанки:

— Куда он Милку дел? Чтобы в доме духу ее не было!

— Барышня, ее приказано отвезти в дальнюю деревню, и две служанки с ей поедут, какие оттуда родом. Она в беспамятстве, не знаю, выживет ли…

— Собаке — собачья смерть. Выживет — ее счастье, а нет, так никто и не заплачет!

Не зная, куда себя деть, я бродила по коридорам, потом вышла на задний двор и направилась к прачкам, где должна была находиться Федькина сестра. Не обнаружив ее на улице, я заглянула в небольшой домик, который был выстроен специально для служанок, занимающихся стиркой. Внутри находились несколько женщин, в том числе и Параска.

— Все вон!

Прачки зашелестели юбками к выходу. Когда Параша поравнялась со мной, я ее остановила.

— Задержись! — произнесла я глухо, но в голосе прозвучали металлические нотки.

Она молча отошла назад и замерла, в ужасе вжавшись в стену. Видимо, мой вид внушал ей страх. Я поняла, что она знает про экзекуцию.

— Да не бойся, — постаралась я сказать как можно беспечнее. — Не сделаю я тебе ничего. Присядь, говорить с тобой хочу.

Параша немного расслабилась: она переступала с ноги на ногу, но продолжала стоять.

— Как ты смеешь пренебрегать моим хорошим отношением?! — прикрикнула я. — Ну-ка сядь!

Она села.

— А-а-а, значит, ты только такой разговор понимаешь?! Язык силы! Язык власти! Ну хорошо… Я буду говорить на понятном тебе языке. Рассказывай!

Я приготовилась слушать. Она молчала.

— Ну, рассказывай, рассказывай! Как ты сюда явилась? Как тебе удалось не попадаться мне на глаза? И как смела ты против моей воли поселиться в нашем доме? Говори!

Она принялась лепетать:

— Да-а-а… я ж… вот… маму приехала навестить. О вас справлялась, так мне сказали, что вы болеете… Не могла я спросить у вас разрешения остаться… А мама-то успокоила меня, сказала, что не будеть барышня против. Мол, как только она… то есть вы… очнетеся, всё станет хорошо, примете мужнину сестру… Жила я в доме, а как узнала, что вы очнулися, в деревню перебралась от греха подальше. — Параска запнулась. — А месяц назад вы мне работу определили… Вот, чтобы стирала я, для барина да для барышни. Я ж и стираю, стараюсь, чтоб всё в лучшем виде было.

— Угу, угу… — кивала я. — А где же ты шлялась всё это время, с тех пор как тебя за воровство и паскудство с позором из графского дома выгнали? Что, и сюда воровать приперлась да с товаркой своей Милкой против меня черные дела замышлять? Грязная шлюха!

— Зачем вы так? У меня уже и дите второе народилось, и муж…

— Муж?! У тебя? Муж? — недоверчиво спросила я.

— Да-да, барышня, чин по чину, вы уж поверьте, — начала мямлить Параска. — И пожалуйста, не злитесь. Не злитесь на него…

— На кого? Так это что… кто-то из моих крепостных?!

Она мяла передник и мычала:

— Барышня, вы только не ругайтесь на него… Он не заслужил. Он такой хороший!

— Прекрати! Как его имя?

— Не могу я вам сказать, очень боюсь за него…

— Я безвинного никогда пальцем не трону, тем более того, кто принадлежит мне — и душой, и телом. Каждый из моих крепостных всецело в моей власти. На брак разрешения у господ спрашивать надобно! Самоуправством занимаетесь?!

— Так я… — попыталась она вставить слово.

— Речь не о тебе! О нём! Он мой крепостной, а посему должен был у меня дозволения спросить. Это что получается, вы в обход моей воли обряд свершили?! Как посмели?! Кто позволил?

— Барин… ваш муж и мой брат.

— А-а-ах, барин… Имя? Имя мужа твоего?

— Тихон.

Я аж подпрыгнула на месте.

— Тишка?! От парази-и-ит-т! Я ж его с детства знаю. Или не его… — задумалась я на минуту. — Ну, неважно.

И, хлопнув себя ладонью по коленке, строго сказала:

— Не бывать этому! Брак ваш аннулирую! Его оставляю здесь! Женю на-а-а… Да хоть бы и на Глашке… А может, еще кого выберу, дело нехитрое. А тебя — вон! Вон из моего дома! Ни одну гадину больше здесь не оставлю!

— Ребятенок у меня от него народился. Старшой в Тютюревке живет, а этот здеся…

— Вот-вот! В деревню! И сынка с собой забирай! Во-о-он с моей земли!

— Барышня, да как же можно? — захлюпала Параска. Ну не гневите Бога!

— О Боге вспомнила?! Вы все здесь собрались, чтобы сгубить меня: сперва маменька приехала, потом Милку притащила. А теперь еще и тебя — до полного комплекту. Чтобы гадюшник ваш в полном сборе был! Детей своих здесь плодить наладились… у меня под носом!

Параска на секунду смешалась, и я задала ей главный вопрос:

— Отвечай, ты знала, что Милка меня травит?!

Она потупила глаза, но было видно — знала. И, больше скажу, во всём участвовала! Вместе они, живя в моем доме, ели мой хлеб и меня же убить сговаривались.

— Вон пошла!

И тут я увидела не робкую Парашу, а ту стерву, которую знала давно. А то я уже ненароком сомневаться начала: может, действительно человек переменился… Вдруг что-то хорошее к ней в сердце попало и там выросло? Если бы она еще хоть несколько минут продержалась в своем кротком образе, я бы, наверное, поверила… Но ей не хватило терпения.

— Да ты-ы-ы! — заорала она. — Как ты смеешь, тварь?! Да тебя-я-я под забор не жалко выкинуть! В тебе же ничего человеческого нету-у-ути! Ничего-о-о! Знала! Всё знала! И за отравой для тебя бегала, когда Милке неможилось. И матушка всё знала! У-у-у, как же мы ненавидим тебя, кровопийцу!

Я наслаждалась, глядя на нее. На перекошенное злобой уродливое лицо, на то, как она роняла мерзкие бранные слова…

— Ну давай! Давай, чего ты там еще для меня заготовила? Какие речи? Ну-у?! — подбадривала я ее насмешливо. — Говори-и-и! Говори, Пара-а-аша! Открой мне всю правду! Братец-то твой обо всём знал!

— Да кабы не братец, давно бы и кости твои сгнили! Не знал он! Любит тебя до смерти. В толк не возьму, за что тольки любить тебя можно?! — Она орала и плевалась слюной. Сколько же ненависти накопилось в ее душе… — Гадина! Змея подколодная! Эх, жалко, не убили мы тебя! Я же просила Милку: не медли! Дура она набитая, поделом ей сегодня досталося.

Я молчала, давая ей излить свой гнев. Нужно было узнать всю правду.

— Гадина ты! И всегда ею была! Брату моему жизню сломала! Разрушила, на корню растоптала! И мою теперича сломать хочешь?! Да не бывать этому! Милка не сумела… э-э-эх, кишка у нее тонка, так я прекращу твои страдания!

Параска метнулась к печи, и я увидела: в руке ее что-то блеснуло. Я вскочила и схватила первое, что попалось мне под руку. Она уже летела на меня, замахнувшись, но я опередила и ударила ее по голове. Она рухнула замертво, откинув в сторону руку, из которой выпал топор, а из огромной зияющей дыры на ее виске ручьем хлынула кровь. Я посмотрела на свои руки и увидела, что схватила огромный чугунный горшок и с первого раза проломила ей голову. Она лежала у моих ног, а я стояла и смотрела, как ее кровь заливает пол. Я выпустила чугунок, и он с грохотом покатился к печи…

— Не хотела я убивать тебя, Параска, — повинилась я над бездыханным телом. — Прости, но я оказалась проворней. Я первой забрала твою никчемную жизнь, быстрее, чем ты мою, — я вздохнула. — Дитяти твоего — обещаю! — не трону. Это мой последний тебе подарок.

Ее рука лежала на моей туфле. Я с отвращением выдернула ногу и вышла, не затворив двери.

Жажда мести во мне не утихала. Странно, но ненароком совершённое убийство не ввергло меня в пучину отчаяния и не лишило сил. Я стремительно шла к дому. А Федор, видно, уже поручив кому-то Милку, искал меня!

— Где ты была?

— Скоро узнаешь, — я шла ему навстречу, сощурив глаза и высоко подняв голову.

Он недоверчиво посмотрел на меня.

Я прошла в дом. План в моей голове уже полностью сложился. Я отправилась прямиком в комнату свекрови и тихо постучала. Старческий хриплый голос отозвался из-за двери:

— Да кто ж это там такой несмелый? Ну, заходь.

Я толкнула дверь.

— Здравствуйте.

— А, — недовольно отвернулась Фекла, — это ты. С чем пожаловала? С очередной гадостью?

— Да нет, с подарочком.

— С подарочком? — удивилась старуха.

Она лежала на кровати и что-то жевала, не удосужившись даже сменить позу, когда я вошла в комнату.

— Фекла Федоровна, разрешите пригласить вас на прогулку. Мне кажется, нам с вами надо навестить одну… даму, если ее можно так назвать.

Свекровь насторожилась:

— Какую энто… даму?

— Ну, нам с вами очень хорошо знакомую, так неожиданно появившуюся в моем доме и так неожиданно его покинувшую… Я хочу вас сопровождать, — и я сделала вид, что протягиваю ей руку.

Мать, кряхтя, встала.

— Да сдалась мне твоя рука! Ну пойдем! Пойдем-пойдем!

Я ждала ее в дверях. Наконец она всунула ноги в свою обувку, накинула тулуп, и мы пошли.

— Ну-у, показывай свою даму.

— Да, да, да, бабушка. Если вы чуть-чуть пошевелитесь.

Я шла быстро, и она ускорила шаг, чтобы поспеть за мной. А я вела ее прямиком на задний двор, чувствуя спиной, как холодеет ее душа, как мелкое дребезжащее сердечко колотится в груди.

Я остановилась перед домиком прачек.

— Узнаёте?..

Руки ее дрожали, а голова подергивалась, на устах застыло имя дочери.

Увидев, что дверь нараспашку, она в нерешительности остановилась.

— Ну же, Фекла Федоровна, смелее, подымайтесь!

Ступенька за ступенькой, шаг за шагом она поднималась за мной. Я не пожелала входить первой и пропустила ее вперед.

— Прошу вас, по старшинству.

От ветра дверь стала закрываться, я толкнула ее.

— Заходите, она давно вас ждет. Наверное, все это время, которые здесь провела.

Она шагнула внутрь и вкрадчиво позвала:

— Парасю! Дочка! Доченька, шо вона тоби зробыла?

Фекла вошла из сеней в комнату, пригляделась — и у нее вырвался дикий вопль.

А-а-а-а, а-а-а, — безумный крик, рыдания.

Я не стала ей мешать: просто закрыла за собой дверь и пошла прочь. Я брела и думала только о том, что мне нужно помыться и переодеться после всего, что случилось.

Но не успела я сделать и десять шагов, как свекровь выскочила из двери. Рубашка ее была разорвана у горла. Фекла упала на колени, стала простирать руки к небу и рвать на себе волосы. Она блажила так, что, казалось, небеса должны сотрястись. А я только молвила через плечо:

— Вон пошла из моего дома! Сегодня же! И всё свое с собой забери! Как это говорится: где родился, там и… схоронился? Проворнее твоей дочери я оказалась. Проворнее вас с Милкой. Не успели вы! На этом — всё! Прощай… матушка.

Она держала себя за виски и билась оземь, громко воя. Наверное, сходила с ума, а может, уже сошла…

На крики сбежались деревенские. Они пытались хоть как-то утешить Феклу, но она на всех бросалась и никого к себе не подпускала, не давала и зайти в дом, чтобы вытащить Параскино тело.

Я подумала: «Как бесславно всё закончилось. Поделом вам: не я начала эту войну!»

Я хорохорилась, но больше для вида. Да, я была отомщена, но стала ли я от этого счастливее? Нет! «Прочь, — приказала я гадким мыслям, — прочь! Не окажись я чуть проворнее, и выгорело бы их черное дело. Свершилась бы их задумка изничтожить меня. Если бы я ее не прикончила, она убила бы меня — это факт! Кому от этого было бы хорошо? Точно не мне! А им всем разом я не могла доставить такого удовольствия. Они и так слишком долго его получали!»

Немного успокоившись, я вспомнила: «А ребенка отдам Тишке, как покойнице обещала».

Глава 252. Смогу ли отмолить то, что содеяла?..

Я зашла в дом и приказала служанкам быстро набрать мне ванну. Подумала: «Хорошо, что Федька до нее с разгромом не добрался…» В спальне было прибрано, но это была уже совсем другая комната — не моя.

Я погрузилась в ванну с головой… всегда любила так делать. И там, в глубине, я открывала глаза и сквозь воду смотрела в потолок. «Гадко мне! Не отмыться теперь… Получится ли у меня вымолить у Бога прощение за свои прегрешения? Хватит ли на это моей жизни? Ну, если не хватит, то в следующей замолю! Все-все они будут мне отпущены! Ибо не со зла говорю я и делаю — я обороняюсь! Я как одинокий воин, меня некому больше защитить! А на войне — как на войне…»

Дверь с силой ударилась о косяк и слетела с петель. Ворвался Федор. «Всё, — подумала я равнодушно, — вот и пришел мой конец. Ну и пусть… Пусть он будет таким. Пусть лучше я умру от его рук, чем от Милкиной отравы или от топора Параски. Пусть он меня утопит».

Он прямо в одежде сел в ванну напротив меня. Я вынырнула и склонила голову набок.

— Зачем ты пришел? Отнять мою жизнь? Бери! Мне ее не жалко.

Он смотрел на меня и ничего не говорил, а потом поднялся и вышел. Вода текла с него ручьем.

— Я жду! — тихо сказал он.

Я тоже выбралась из ванны. Не стала оборачиваться простыней, прямо так и пошла за ним. Он, мокрый, лежал на кровати, глядя в потолок. Нет, он не плакал. Наверное, он мог лить слёзы только по мне… Я легла рядом.

— Не знаю, что тебе сказать… Я защищалась.

— Ничего не говори. Ничего не хочу слышать! И жизни твоей мне не надо, она — самое дорогое, что у меня есть. Ответь мне только, где ты его прячешь?

— Да кого?

— Где ты его прячешь? Я хочу посмотреть в глаза твоему чудовищу.

— Так я нигде его не прячу! Вот, смотри в мои глаза.

Я села на него сверху.

— Уйди! — глухо сказал он. — Уйди, сейчас не время!

— Времени у нас с тобой не осталось! Его совсем мало.

Он скинул меня и заорал:

— Да ты что, ополоумела?

Мне хотелось, чтобы он меня ударил, я провоцировала его! Мне это нужно было. Может быть, так я перестала бы чувствовать свою вину в содеянном. Может, избавилась бы от тянущей боли внутри… На душе было тошно и муторно, хотелось, чтобы он меня наказал! Но он не тронул меня и пальцем, лишь оттолкнул и ушел.

На следующий день, проснувшись в отцовской спальне, я оделась и спустилась вниз. Там меня уже ожидали жандармы, нагрянувшие в наш дом. Они окружили меня и смотрели весьма недружелюбно. Я брезгливо сказала:

— Отойдите! Что вы себе позволяете?

— Наталья Дмитриевна, на высочайшее имя поступила жалоба, что вы жестоко обращаетесь со своими крепостными… И с вольными гражданами. Мы тотчас прибыли для разбирательства.

Я спокойно подняла голову.

— Разбирательства… ну что ж, проходите в гостиную, я напою вас чаем и всё расскажу.

В доме остались трое, а остальные ждали на улице, окруженные крепостными, и те им наперебой что-то рассказывали. Жандармы отмахивались и пытались сдерживать натиск. Я усадила стражей порядка и сама села напротив. Величественно выпрямившись, начала рассказ. Он не занял много времени. В конце я повела итог:

— Она пошла на меня с топором, и мне пришлось обороняться. Я не виновата, что у меня хватило духу защитить себя и свое благосостояние.

Они переглянулись.

— Кто может подтвердить ваши слова?

— Мы были вдвоем.

Тут раздался громкий голос Федора:

— Я могу подтвердить! Моя жена говорит правду. Параска нападала и на меня.

Жандармский капитан озадаченно смотрел то на меня, то на него.

— Так на кого же? И кто лишил ее жизни?

— Сначала нападала на меня, а потом на Наталью Дмитриевну. В голове у нее помутилось. Видимо, недавние роды оказались слишком тяжелы для Параши. Моя супруга не знала о нашей с сестрой стычке. А сегодня Параша напала и на нее. Я видел всё: Наташа… Наталья Дмитриевна не виновата. Она защищалась.

— Ну, — капитан хлопнул себя по коленям, — раз двое уважаемых господ утверждают одно и то же, значит, всё в порядке. Нам здесь делать нечего.

Он встал и скомандовал подчиненным:

— Разгоняйте толпу!

Они спешно покинули дом и шуганули крестьян, собравшихся перед крыльцом. Я вышла следом: небольшие кучки людей еще толпились поодаль. Жандармы удалились, а я громко крикнула:

— Ну что? Кто еще посмеет подавать жалобы против своей барышни?!

Дворовые угрюмо разбрелись по домам.

— Ну вот и прекрасно.

Для Феклы Федоровны пришлось пригласить лекаря. Она пролежала в комнате два дня, почти не смыкая глаз. Доложили мне об этом служанки, которые носили ей воду и успокоительные настои.

Ранним утром третьего дня, еще заря не занялась, они отправились в путь. Вдвоем: мать и дочь. Никто более с ними не поехал. Я распорядилась дать им тройку лошадей и крепкие сани, которые даже приказала выкрасить траурной черной краской. Это был мой им последний подарок.

Я вышла проводить и стояла на крыльце, кутаясь в соболью накидку. Свекровь долго, с большим трудом усаживалась в сани рядом с гробом. Увидев меня, она на минуту замерла… И вдруг округу огласил страшный вопль:

— Чтобы ты сдохла в страшных мучениях! — зло и грубо проорала она. — Чтобы на голове твоей ни одного волоса не осталось! Чтобы кожа твоя вся иссохла!

Она буравила меня ненавидящим взглядом, старательно выговаривая каждое слово, желая, чтобы все кары небесные пали на мою голову.

— Ваши речи — вам на плечи!

Она рванулась в мою сторону, но передумала:

— Будь ты проклята, тварь!

С этим они и тронулись в путь.

Я вздохнула:

— Надеюсь, больше не свидимся! — и вернулась в дом.

Глава 253. Родная кровь. Помощь

Что-то сломалось в нашей с ним жизни… Не могу сказать, что я больше не любила его. И я знала: он тоже любит меня. Но любовь эта имела багровый оттенок, и мы уже не могли об этом забыть. Наша с ним музыкальная шкатулка больше не издавала волшебной музыки.

Шло время. Я каждый день получала письма от Петра. Он придумал, как доставлять их, чтобы Федор ничего не заподозрил. Роль посыльного исполняла портниха, приходившая ко мне. Гардероб мой был утрачен и, сам не ведая того, Петр оказал мне услугу. Портниха приносила ткани, снимала мерки и лишь уходя спрашивала:

— Ответ будет, барышня?

— Нет, — я оставалась тверда.

— Может, на словах что передать?

— Ничего! Но на примерку приходи, буду ждать тебя.

Я не отвечала на его письма, не могла и не хотела: злилась. Ведь если бы он как следует продумал наш побег, не пришлось бы мне всего этого творить, не пришлось бы видеть отрубленные головы моих лошадей, не случилось бы и всего остального.

Как-то я спустилась в столовую, чтобы позавтракать, прежде чем поехать навестить Софию. Ждало своей очереди и еще одно грызущее мою душу невыполненное дело. Я не оставляла мысли навестить то место, где нашла вечный покой моя матушка.

Федор стоял внизу и громогласно отдавал распоряжения: в этот день наш дом собирались посетить какие-то важные гости, которых он пригласил. Я незаметно прошла мимо, не говоря ему ни слова, налила себе из графина воды и уже хотела вернуться обратно, но он остановил меня:

— Куда это ты собралась, да еще в такую рань?

— Я хочу навестить могилу матушки. Потому какое-то время меня не будет. Не нужно носиться по Петербургу и колотить во все двери, разыскивая меня.

Он пожал плечами и сказал:

— Да делай ты что хочешь! Если не считаешь нужным ставить меня в известность, то и помощи моей не жди — нет ее для тебя!

Я свысока взглянула на него и усмехнулась:

— Я давно не чувствую ее и ничего от тебя не жду!

Он махнул на меня рукой, и я не стала продолжать этот разговор.

…Федор чувствовал меня каким-то звериным чутьем, будто заранее знал, что мое отсутствие не принесет ему страданий. Он отпускал меня, ни о чём не беспокоясь. Я хорошо помню, что, стоило мне только задумать побег, как Федор тут же начал носиться как раненый хищник и разыскивать меня. Странная была у нас жизнь: мы и врозь не могли, и вместе нам было тесно — почти невыносимо…

Мне оседлали единственную в наших конюшнях верховую лошадь — ту, что привел Петр, и я отправилась в город.

Я навестила Орловых, и у меня состоялся непростой разговор с Алексеем Григорьевичем.

— Наташа, состояние твоего отца ухудшается, и мы вынуждены перевезти его в Москву, в Нескучное. Там нам легче будет обеспечить ему должный уход. В Москве живет светило, заграничный медикус, он обещал помочь Григорию.

— Алексей Григорьевич, я ценю вашу деликатность. Конечно, я заберу Софию… но в силу сложившихся обстоятельств вынуждена обратиться к вам за помощью. Больше мне просить некого. После смерти Дмитрия Валерьяновича и моей продолжительной болезни я нахожусь, как ни трудно это произнести, в стесненном материальном положении. И брак мой трещит по швам…

— Наташа, чем мы можем помочь? Говори, для любимой дочки брата я ничего не пожалею.

— Мне нужен экипаж и немного денег. Я хочу навестить место, где упокоилась моя матушка. У нее была сестра… возможно, она еще жива. Я хотела бы поехать туда с дочкой, но у меня даже лошадей для этого нет… Лихие люди забрались в наши конюшни и умертвили всех чистокровных рысаков.

— Если проблема только в этом, можешь не сомневаться, я помогу. Оставайся сегодня у нас, и вы завтра же поутру тронетесь в путь — в отличной теплой карете, запряженной шестеркой орловцев. Но я вот о чём хочу попросить… Улаживай свои семейные дела, а София пусть пока остается в нашей большой семье: ей нужны хорошие условия. Отец твой, Григорий, заботился о тебе, но всегда чувствовал перед тобой вину. В минуты просветления он и сейчас плачет и говорит, что это плата за грехи его. Может, так он искупит вину перед своей дочерью? Мы полюбили Софию как родную, и она к нам привыкла. Если ты позволишь, мы заберем ее с собой в Москву. Там я позабочусь обо всём, и ей будет обеспечена достойная жизнь — как внучке моего брата. А как только ты решишь свои проблемы, то сможешь приехать за ней.

— Я и надеяться на это не смела… Сейчас для меня это наилучший выход из положения.

Он улыбнулся, с облегчением вздохнул и вышел. А через несколько минут вернулся с двумя увесистыми мешочками — один с золотом, другой с серебром — и дорогим кожаным портмоне, в котором едва умещалась огромная пачка ассигнаций.

— Вот, возьми, Наташа. Думаю, на ближайшие расходы тебе этого хватит. А если в дальнейшем потребуется помощь, пиши вот сюда.

Алексей Григорьевич подал мне адрес, и я схватила листок как бесценный дар.

— Не знаю, как вас и благодарить, ваше сиятельство!

— Не меня, Наташа: это деньги твоего отца, а значит, и твои. Так ты переночуешь у нас?

— Да! И мы с дочкой завтра же отправимся в путь.

Прибежала румяная Софийка: гувернантка привела ее с прогулки. Увидев меня, она запрыгала от радости.

— Мамочка, как я рада, что ты приехала. Гриша со мной теперь мало гуляет, и я очень скучала по тебе.

Я обняла ее и сказала:

— Завтра мы с тобой едем в путешествие.

Алексей Григорьевич обратился к гувернантке.

— Ирина, ты поедешь с нами в Нескучное и будешь продолжать исполнять свои обязанности по воспитанию девочки.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

— Иди, собирай Софию: завтра они уедут ненадолго с Натальей Григорьевной. А потом мы отправимся в Москву.

— Мамочка, — вскричала София, — мне одна важная дама ох какую красивую куклу подарила! Я тебе потом покажу.

— Беги, София, собирай свои игрушки.

София с Ириной ушли, а Алексей Григорьевич пояснил:

— Царица не раз навещала Григория и всё расспрашивала, что рядом с ним за девочка. Узнав, кто это такая, она вспомнила тебя и даже то, что Григорий как-то привозил тебя к ней во дворец. В последний свой приезд она подарила Софии куклу.

А про Ирину, гувернантку, я вот что скажу: она многим наукам обучена, языки знает, рисует с Софией и хорошо музицирует. Пусть она и далее с малышкой будет: уж больно девочка к ней привязалась.

Я не знала, как реагировать, и слёзы покатились из моих глаз. Граф приобнял меня и ласково похлопал по спине:

— Нечего воду лить, Наташа, чай, вы нам не чужие. Иди с отцом повидайся. Кто знает, как оно дальше будет… уж больно он замкнулся в себе в последнее время.

Мы поднялись в комнату отца, слуга доложил, что он не спит.

— Папа, — позвала я и присела на стул рядом с кроватью.

Он ничего не ответил, лишь улыбнулся и ласково пожал мои пальцы.

— Папа, ты узнаешь меня? Я твоя дочь, Наташа.

Он вновь ничего не ответил и тихо заплакал. Я сидела и гладила его по волосам, по руке… Наконец глаза его стали закрываться, и он уснул.

— Пойдем, Наташа, он в последнее время отчего-то всё молчит.

Я ночевала в той гостевой комнате, которую отводили мне всегда. София спала вместе со мной и перед сном всё рассказывала, как хорошо ей тут было.

Утром мы вышли к завтраку, а через какое-то время слуга доложил, что карета подана.

Алексей Григорьевич на дорожку крепко обнял сначала Софию, а потом и меня.

— Вас проводят до места, а когда обратно ехать надумаете, доставят сюда. Твои деньги — вот в этом саквояже, возьми сколько нужно. Остальное по возвращении заберешь. А еще я приготовил для тебя трёх чистокровных лошадей, жеребца и двух кобылок, на развод. Орловской породы, — улыбнулся он. — Помню, лошадница ты знатная. Пока вы в дороге, их объездят.

Мы распрощались. Я устроилась в карете, обнимая дочку, и меня не покидали чувства родственного тепла и доброты, с которыми отнесся к нам дядя Алексей Григорьевич.

Глава 254. Поездка в Волково

Зима в этом году была затяжная, и морозы в конце марта стояли февральские, весной даже не пахло.

Ехать нам предстояло недолго, так как местность, в которой нашла свой последний приют моя матушка, находилась близко от Санкт-Петербурга. Путь мы держали на Черную речку: мне нужно было попасть в деревню Волково, где она прожила остаток своих дней. Я стремилась туда всей душой.

— Сейчас мы приедем в одно место, Софийка, и разузнаем про твою бабушку.

Она терла озябшие пальчики и всё время спрашивала:

— Мамочка, когда же мы приедем? Я замерзла.

— А ты подыши на ручки, доченька, они и отогреются. Давай я тебя пуховым покрывалом укрою. Ты ложись, грейся, а я тебе сказку расскажу.

София улеглась на диван, положила голову мне на колени, и, укрыв ее теплым покрывалом, я долго рассказывала сказку про прекрасную принцессу, которую злой колдун утащил за тридевять земель…

Карета легко скользила на полозьях по твердому насту, и вскоре мы увидели цель своего путешествия — ту самую деревню Волково. Одна створка на воротах была распахнута и покачивалась на ветру. Кругом царили безлюдье и запустение, как будто Бог давно позабыл это место.

Я дала знак остановиться. Подхватив дочку на руки, помогла ей выйти. Мы одели ее в длинную шубку, и двигаться ей было неудобно. Она капризничала, смешно перебирая маленькими ножками в аккуратных валяных сапожках.

Деревня казалась вымершей. Я гадала, сможет ли кто-то встретить нас здесь и рассказать о моей матушке. Но я чувствовала, знала: мое сердце стремилось именно сюда. Я как будто слышала, что она зовет меня… зовет! И я шла на зов и привезла ей самое дорогое, что у меня было.

Не найдя ничего лучше, я постучала в первый же дом. Почерневшую дверь открыл сгорбленный сухонький старичок.

— Дедушка, скажи, слышал ли ты про Наталью Петровну? Не было ли здесь такой?

— Да как же, внучка, не слыхать? Слышал! А ты кто такая будешь?

— Дедушка, — обрадовалась я его словам, — как хорошо, что ты мне встретился! Я дочка ее… Вот, и внучку привезла.

— А… милая, так опоздала ты, на много годков опоздала. Ее давно уже в живых нетути! И делать тебе здеся нечего. Уезжай, милая. На всю деревню три калеки осталося, всё старики, такие же, как я.

Он вдруг как будто что-то вспомнил, засуетился и, посмотрев на карету с гербами, забубнил себе под нос, пытаясь скрыться в своем домишке:

— Студено как… уезжай! И ребенка забирай.

— Дедушка, — взмолилась я, — дом ее хотя бы покажите.

— Да чиво показывать-то? Вон он, напротив тебя стоит. Шла бы ты отсель подобру-поздорову, барыня, неча тебе тута искать! — стал отчаянно гнать меня старик.

Подхватив Софию на руки, я бросилась к дому, на который он указал, и принялась колотить что есть мочи. Дверь распахнулась, и на порог вышла крупная пожилая женщина, удивленно рассматривая меня:

— Энто кого же в такую песью погоду на мой порог принесло?! Ты кто такая громкая будешь?

— Я? Наташа… — тихо ответила я, словно в чём-то провинилась.

— А это кто с тобой? Из-под меха не видать.

— Дочка моя.

— А пожаловали зачем?! — строго спросила она, буравя глазами карету, словно прикидывая, не выйдет ли оттуда еще кто.

Отчего-то я сразу догадалась, как нужно ответить, и тихо объяснила:

— Нет там никого более, вдвоем мы. Я о Наталье, о матери моей расспросить хочу…

Слёзы брызнули из моих глаз, и я не могла больше вымолвить ни слова — так испугалась, что она нас прогонит. Холодный колючий ветер продувал насквозь, и Софийка жалобно пропищала:

— Мама, мне холодно.

— Заходьте, — коротко сказала хозяйка и, мигом подхватив Софию, занесла ее в дом.

В избе было тепло, и женщина, не спрашивая больше ни о чём, начала раздевать дочку и ладонями согревать ее покусанные морозом пунцовые щечки.

— Вот мамаша-та! Да разве ж так можно? — сокрушалась хозяйка, и в голосе ее звучал упрек. — Посмотри-ка, совсем робенка заморозила!

Я стояла, не в силах унять охватившую меня дрожь. Не от холода я тряслась, сама не понимала почему, но только и могла, что всхлипывать.

— Да, будет тебе мокроту разводить, раздевайся да проходи. Неужто Наталья и впрямь матерью тебе приходится?

— Да, — кивнула я.

— Ну-у, что же сразу-то не сказала? Проходи, проходи, дочка, — уже ласково пригласила она меня в комнату.

Я в нерешительности переминалась у порога.

— Ну чего ты мнешься? Проходи-и-и.

— Не прогоните?

— Не прогоню, не сумлевайся. Ты всегда желанная гостья в этом доме.

— Тогда надо отпустить кучера и сказать, чтобы он завтра за нами приехал.

Женщина накинула тулуп, вышла во двор и отдала распоряжения. Вернувшись в дом, она взяла Софийку за ручки и стала разглядывать.

— Ну, вот и хорошо. Девчонка твоя, смотри, совсем отогрелась. Ну-у-у, — подбадривала она меня, — не бойсь, не обижу и не укушу. Ну-у-у, смелее! Ведь зачем-то же ты приехала?

Я скинула шубу на стоящую в сенцах лавку, несмело прошла в комнату и присела на краешек табурета.

— Ну, дочка, давай знакомиться, — улыбнулась хозяйка. — Татьяной меня кличут. А про тебя я знаю, что Наталья…

Я подняла на нее мокрые от слёз глаза.

— Ревушка! Утирайся да сказывай, не томи.

— Мне говорили, что у матушки сестра была…

— Так я сестра Натальина старшая и есть. Мы здесь испокон веков проживали, и мать твоя из Волкова вышла.

— Простите, я только недавно об этом узнала.

Я бросилась ей на шею и снова принялась плакать:

— Как же долго я вас искала!

Она обнимала меня, пыталась утешить, а дочка вопросительно смотрела то на меня, то на Татьяну. Тетка ласково устыдила меня:

— Успокойся, будет тебе реветь. Ребенка перепугаешь! Ну?! Что ж ты так расклеилась, милая?..

Взяв себя в руки, я постаралась перевести дух. Спокойствие начало окутывать меня: так славно было в этой избе, тепло и покойно. Татьяна встрепенулась и ласково затараторила:

— Да что же это я сижу-то? Вы поди голодные с дороги! Я сейчас, сейчас…

Она захлопотала у печки, достала нехитрой снеди, от которой вкусно пахло, и начала накрывать на стол. Поставила крынку молока, полкаравая хлеба.

Я подозвала Софию. Она опасливо подошла, и я усадила ее на колени. Дочка не понимала, почему я плачу. А я отлично знала, отчего расчувствовалась: мне так не хватало этого родного запаха, этой заботы. И пусть передо мной была не мама, казалось, Татьяна пахнет точно так же.

— Много лет, дочка, я тебя ждала, а ты всё не приезжала…

— Да… я не так давно узнала всю правду, а приехать смогла вот только сегодня, — вздохнула я.

— Сподобилась, значить… Только погоду какую лютую выбрала. Зачем ребенка-то морозить потащила?

Она встала, налила в большую глиняную кружку теплого молока и протянула Софии. Та сморщила носик и отставила угощение — никогда молоко не любила. А я с удовольствием выпила за нее.

— Ну, дочка, с чем же ты всё-таки пожаловала?

А я не знала, что ей ответить… и что у нее можно спрашивать, а чего нельзя. Я просто сидела рядом и представляла, что на ее месте мама…

Татьяна что-то рассказывала, а я не слышала. Сидела и смотрела на нее.

— Наташа, Наташа! — окликнула она. — Ну-у?

— А-а?..

— Муж-то как твой? Раз дитя есть, поди замужем?

— Ах, му-у-уж… хорошо, — вышла я из задумчивости и попросила: — Вы только говорите, не спрашивайте меня ни о чём. Просто говорите.

Она всплеснула руками, улыбаясь:

— Чудная какая, вся в мать да в папашу свого. Как он? Не окочурился еще, чёрт безрогий?

— Болеет он, почти ничего не понимает… словно в детство впал, так лекари говорят.

— Так живой еще, значить? Говорю так, потому как смерть его самым лучшим подарком для меня сделалась бы.

— Ой! — закрыла я рот ладошкой, испуганно посмотрев на нее.

— А что?! После всего им содеянного полное право имею говорить так! Ты ведь знаешь, что с ей произошло? — Татьяна напряглась и взглянула на меня с прищуром, словно читая в моих глазах, что я знаю, а чего нет.

— Да. Знаю.

— А кто тебе о ней говорил? От кого узнала?

Я потупила глаза и пробурчала себе под нос:

— Катерина.

— Что-что, милая?

— Женщина у отца жила, и они с мамой знакомы были. Катериной звали… нет ее уже. Умерла.

— А-а-а! Катька! — раздувая ноздри, сказала Татьяна. — Ну как же, помню! Неужто преставилась?.. Ох-х-х! — шумно выдохнула она. — Говорят, о мертвых дурно нельзя… Ну, тогда ни про нее, ни про папашу твоего болезного говорить не стану. Как тогда смолчала — и сейчас смолчу.

— О чём вы, тетя Таня?

Она вздохнула, вытерла руки о передник, а потом, слегка потеребив его, тихо сказала:

— Да как же? Как о чём? Историю-то ты ихнюю знаешь? — И очень внимательно посмотрела на меня.

— Ну, если вы мне расскажете, — робко попросила я, — буду знать доподлинно.

— Тогда чуток погоди, Наташа. Надо сначала твою куколку спать уложить, чтобы нежные ее ушки лишнего не услышали. А потом мы с тобой поговорим. Я тебе всё расскажу, ты ведь дочь ее и имеешь право всё знать. Да и выросла ты уже, эвон какая красавица стала! Правда, больше на отца своего схожа. Ох, и статный он мужик был! Орел! Сама императрица-матушка на него заглядывалась, знаешь ли?

— Да, слышала.

— Ох, Наташа! — тяжело вдохнула Татьяна. — Непросто у них там всё устроено — не по-людски! Ну, в смысле, не как у простых людей. Слава да деньги только хуже им делают… и тогда, и сейчас — уверена я в этом! Божеским законам не подчиняются, другим идолам служить пытаются… Как же так можно, дочка?..

Я пожала плечами, не зная, что ей отвечать. Очень мне хотелось, чтобы она начала свой рассказ, но Татьяна была права: Софии ни к чему это слышать. Поэтому я как можно скорее должна была уложить ее спать.

Глава 255. Рассказ Татьяны

Спустился вечер, Софийка мирно посапывала на печке, а я приготовилась внимать рассказу тетки, чтобы не упустить ни слова.

Чем дольше я находилась рядом с ней, тем яснее понимала, что сестра очень мало напоминает мою маму — она была другой. Но я чувствовала очень сильную связь между ними, существующую до сих пор. Очень родной человек сидел передо мной… но такой на меня непохожий. И лицо, и тело ее были крупные, нос картошкой. Но тепло, которое исходило от Татьяны, как от горячего камина… а лучше сказать, от уютной русской печи, явно роднило нас. Я сидела, грелась возле нее и не чувствовала себя чужой.

Тетка говорила тихо и неторопливо, опасаясь ненароком тронуть какие-то очень тонкие струны, точно от неловко сказанных ею слов они могли лопнуть.

— Вместе с мамой твоей, Наташа, еще молоденькими попали мы к графу Орлову в услужение. Только обязанности нам определили разные. Наталью отец твой быстро заприметил, глаз на нее положил, а меня и вовсе не замечал.

На минутку мне показалось, что Татьяна до сих пор досадует по этому поводу… Но я постаралась не заострять на этом внимание и стала слушать дальше.

— Когда тебя еще и в помине не было, мы с мамой твоей, можно сказать, в господском доме счастливо жили. Хотя мое бытие было омрачено тяжелой работой, а на плечи твой матушки ничего тяжелее шубы не ложилося, я на судьбу не роптала и за нее радовалась. По правде сказать, иначе и нельзя было: сломалась бы она от непосильной ноши.

Слава Богу, Наташка наукам была обучена. Как-то наведался в наше село вдовый бездетный барин. Наташка в ту пору подростком была, а жили мы бедно… Вот и взял он ее к себе, почти как дочь ростил, наукам всяким обучил, даже по-иноземному маленько разговаривать. Радовались мы с матерью за кровиночку нашу: хочь кому-то из семейства свезло. Думали, замуж выйдет али наследство получит… Семнадцати ей не исполнилось, когда барин скончался. Никаких бумаг не оставил, ничего ей после него не досталося.

А тут как раз Орлову новая прислуга понадобилась. Ну всех девок из деревни в Петербург и отправили.

— Вы всё видели, тетя Таня, всё знали… Как там на самом деле всё было, между мамой и Екатериной? Правда это? — Я тряхнула головой, пораженная собственной решительностью, а Татьяна вся напряглась, вскинула на меня удивленные брови и, несколько отстранившись, спросила:

— Ты и об том знаешь, дитя? Скажи, что тебе ведомо, а я ужо добавлю, что понадобится.

Я рассказала ей всё-всё, до последнего слова, что слышала от Катерины и графа. Татьяна сидела, сдвинув брови, очень внимательно слушала и с каждой минутой мрачнела. Когда я закончила говорить, взгляд ее стал колючим, и она едва слышно, но очень твердо промолвила:

— Всё, что ты говорила, забудь!

— Как, тетя Таня? — растерянно спросила я. — Так это правда или нет?

— Не может, — сказала она, понизив голос, — этакое богохульство правдой статься! Всё ложь, грязная и несусветная! Всё для того, чтобы сестру мою бедную, покойницу, доброго имени лишить! А ты, дитя, — она очень строго посмотрела на меня, — как скверну такую повторить могла?! Как не постыдилась?!

Я спокойно посмотрела ей в глаза.

— А мне ничего стыдиться. Если так и было, то моя мама имела на это право, ведь на любовь каждый имеет право, не так ли?

Татьяна побагровела.

— На такую любовь?! Бесовскую?! Нет! Позором сестру мою покрыть хочешь?! — она повысила голос: — Так ты такая же, что ли?! В нее, поди, пошла?!

Тетка вдруг обмякла и едва слышно добавила:

— Чего теперь греха таить… Было и быльем поросло. Но я тебе так скажу: противно мне всё это было, ненавистно, а что поделаешь? Сколько я слёз пролила, щёки ей докрасна отбивала, чтобы дурь из головы выбросила, но никак… никак не могла с нею справиться!

Кровь не вода — сестра она мне. Потому до последнего защищала ее как могла. Ох, как пыталась я отмыться от греха от этого! Как бы далеко ни увозила Наташку, злые языки везде нас доставали, жестокие люди пальцем тыкали. Ты не представляешь, что мы пережили! Как долго место выбирали, где могли бы остановиться, куда бы слухи о ее позоре не донеслись… Маменька наша тогда еще жива была. Не перенесла она бесчестья, от удара преставилась. Вся вина за это на Наташкиных плечах!

Было видно, что Татьяна заново переживает позор и ужас всего, что с ними происходило. Лицо ее было мрачным, голос глухим и низким, а слова падали с губ, словно камни. Мне было неприятно слушать, но я давала ей выговориться.

— Сколько мы, дочка, натерпелись! Мы от «славы» позорной бежали, а молва впереди нас неслась. И камнями кидали, и палками, и ночью к дому приходили, и жечь пытались… Представь, каково мне: приезжаешь ты сюда через много лет после ее смерти и слово в слово повторяешь ту поганую историю, от которой я всю жизнь бегу-бегу — и убежать не могу. Видно, никуда мне от нее не скрыться… так и помру! Всё бегу да оглядываюсь, а меня лицо Катерины преследует, улыбается.

Я слушала очень внимательно, и глаза мои раскрылись от ужаса. Я думала: «Ну как?! Как ты можешь так говорить о ней?! Ты ведь сестра ее! У нее же не было больше никого, только тебе она могла довериться». Видимо, мысли мои отразились на лице. Татьяна встала, подошла, присела рядом.

— Дочка, жалеешь ее? Осужда-а-аешь меня? Оправданий для нее ищешь?

Я молчала, опустив голову.

— Жалости твоей не прошу. И понимания твоего мне не нужно. Представь только на секунду, как две никому не нужные женщины бегут из деревни в деревню, преследуемые толпой ненавистников, которые кричат им вслед: «Блудница! Бесова невеста!» Разве я не поддерживала ее? Разве плечо свое не подставляла? Всегда рядом была! Понимала ее, как никто другой! Ранимая она была… сестрица моя, — голос Татьяны сбился, было видно, что жалеет она куда больше, чем осуждает. — Не от мира сего и душой слаба. Малахольная, одним словом! Могла над травинкой задержаться и смотреть, как бабочка на той травинке качается…

Я невольно улыбнулась, представив эту картину: как мама находит необыкновенной красоты цветок и склоняется над ним, рассматривает, пытаясь запомнить каждую деталь… Я не осуждала ее никогда, потому как знала: мама моя — самый хороший и чистый человек, созданный только для любви и красоты.

А Татьяна всё продолжала говорить про их трудную судьбу:

— Наконец-то, после того как несколько деревень в двух губерниях сменили, решили мы попытаться найти приют здесь, в родном краю. Даже если кто и пытался сплетню пустить, научились мы уже обороняться. Я побойчее была и всегда Наташку защищала да оберегала. Решили мы более никуда не бегать, а обосноваться тут, в Волкове.

Я встала, прервав скорбное повествование. И спросила, обняв ее за плечи:

— Тетя Таня, а расскажите, как она уходила. Что с ней было перед кончиной?

— А-а-а… скажу. Перед тем папаша твой, будь он неладен, явился и тебя, маленькую, единственный раз к ней привез. Она тебя как увидела, на руки взяла и всё от себя не отпускала. И целый день с тобой провела, и спать укладывала… Ну, в общем, один только денечек ты с мамой своей и побыла, наверное. Помнишь?

— Нет, не помню. Я, видать, совсем безмозглым младенцем была, крошкой.

— Ну, Наташка, — улыбнулась она, — может, крошкой ты и была, но совсем не безмозглой! Диву я давалась, как ты ручонки к ней тянула, как смотрела на нее, как уезжать не хотела, да как лопотала, не по годкам своим развитой была.

Она тебя отцу твоему отдала и, слезы глотая, говорила: «Береги ее, Гриша, пуще себя береги! Она защита твоя! Талисман на всю жизнь твою оставшуюся! Утратишь связь с ней, потеряешь ее — и сам сгинешь, дня не пройдет!»

Отдала она тебя ему в руки, а он посмотрел на нее в последний раз и уже было уходить собрался, а потом и говорит: «Не привезу я больше дочку. Навсегда увожу!»

Тебя в карету тогда понесли, к нянькам да служанкам. Они наедине остались… Ох, и рыдала я, дочка! Мне из-за печки всё видать было.

Улыбнулась я тому, как простодушно она выдала свое любопытство… А тетя Таня всё рассказывала:

— Ох, всё-всё я тогда видела! Ни на секунду не переставала она любить его. На колени перед ним бухнулась, просила ее обратно вернуть. Говорила, что никогда за ней больше греха не будет. Но папаша твой недвижимо стоял, словно каменный. А потом наклонился к ней да встать помог. И обнялись они крепко-крепко.

Сказал он на прощанье:

— Прости меня, Наташа, что вот так всё сложилось. Я тебе обещаю: дочка наша самой счастливой будет! Растить ее клянусь, уму-разуму учить. Обижать никогда не буду, деньгами не обделю и вниманием моим. Любой каприз, любую прихоть исполню! И жениха хорошего мы ей подыскали уже…

Мать твоя встала и взмолилась:

— Ты обещаешь? Обещаешь, что всё так и будет?

— Обещаю! — твердо ответил он.

Обнял ее напоследок и уже направился было к двери… А она стояла и смотрела, как он навсегда от нее уходит, знала, что больше никогда его не увидит. Мать твоя, Наташа, очень, очень его любила — болезненной, безумной своей любовью. И бросилась за ним к двери.

— Гриша-а-а! Гриша-а-а, пожалуйста, остановись!

Ему-то, видать, тоже тяжело было. И он любил ее по-своему, хоть и бил нещадно… Но, честное слово, дочка, если бы я на его месте была и у меня на глазах этакое богохульство творилось… я бы и сама не удержалась! Сестру свою я не оправдываю. Защищаю — да! Но не оправдываю.

Татьяна нервно теребила передник, ломала пальцы — так больно ей было вспоминать всё это.

— Нельзя так!.. Нельзя! Грех это… грех!

Она смахнула навернувшуюся слезу и продолжила:

— Отец твой обернулся и, не в силах сдержаться, тоже кинулся к ней и сказал:

— Наташа, ну за что же ты так с нами? Неужто она тебе так нужна была?

На что она тихо ответила:

— Гриша, у любви не бывает одежды. Не бывает лиц, не бывает цвета глаз и цвета волос. Вся она для меня едина! И вся она принадлежит тебе!

И остались они вместе той ночью, здесь осталися.

Я усмехнулась: «А ведь он говорил, что тотчас уехал и вернул меня обратно в свой дом. А оно вон как, оказывается, на самом деле было. Не смог он сразу уехать!» Отчего-то мне приятно было об этом узнать.

Татьяна продолжала:

— В ту ночь мне пришлось в соседний дом к товарке уйти, чтобы дать им возможность друг другом в последний раз насладиться. Вернулась я, когда уже день занимался. Дверь была чуть приоткрыта, и дом простыть успел. Я зашла, дверь за собой притворила — и его не обнаружила, и экипаж вместе с тобой давно уехал. Подосадовала я, потому как тоже хотела понянькаться с тобой, поиграться… А сестру свою я на кровати нашла. Так она больше и не встала, — Татьяна опять украдкой смахнула слезу, — и не говорила ничего, словно блаженная, лишь несколько слов вымолвила:

— Это всё, Таня! Теперь мне не страшно, — говорит, — и я более не волнуюсь. Он обязательно вырастит мою дочь, и она никогда ни в чём не будет нуждаться! И я знаю, что он любит меня больше всех на свете! Видно, Танюша, нельзя с самой большой любовью всю жизнь прожить. Невозможно столько подарков на одном веку получить. Поэтому, Таня, — она посмотрела на меня тихо и смиренно, — мой путь закончен. Я всё-всё сделала, только одно осталось: тебя, Танечка, поблагодарить, что возилась со мною, прятала меня от тупости да жестокости люда деревенского.

Ох, доченька, смотрела я на нее и беду чуяла. По голове гладила, утешала как могла: «Ну что ты такое говоришь, Наташа? Как твой путь может быть окончен? Ты ведь еще молодая!» А было ей, дочка, на тот момент всего двадцать пять годков от роду. В самом расцвете сил женщина. Но не захотела она жить, без тебя и без него тоже, — со вздохом добавила Татьяна. — Вот удар с ней и приключился. Это я потом узнала, что она еще и чахоткой болела. Несколько месяцев промучилась — и схоронили мы ее… тихо, спокойно. Здесь, недалече. Вот и весь сказ, дочка.

Не было в моих глазах слёз, не было и жалости к себе, как будто я давным-давно знала эту историю. И всё, что рассказала мне родная тетка, просто пробудило картинки в моей памяти.

— Ох, тетя, устала я. Можно мне где-нибудь прилечь?

— Конечно, — встрепенулась она, — ложись. Пойдем, покажу где. Душечка твоя давно уже спит, за нее не волнуйся. Я вас утром накормлю. Тебя молочком парным побалую, а ей оладушков напеку. Отдыхай, милая. Хорошо, что ты приехала. Хоть повидалися.

Она проводила меня в боковую комнатушку, где стояла широкая лавка, постелила и ушла. Но почему-то, упав на жесткую, на деревенский манер, постель, я мгновенно провалилась в глубокий сон. Мне приснилась мама. Она пришла ко мне и села рядом. Ничего не говорила, просто смотрела и качала головой. Взгляд ее отчего-то был тоскливым. Я пыталась обратиться к ней, тянула руки, но она не отвечала. И ее печальные глаза тревожили меня, как наяву.

Глава 256. На могилу к матери

На следующее утро я вскочила ни свет ни заря, Софийка еще спала. Бросилась искать тетю Таню, но ее нигде не было.

Пометавшись по дому, я отчего-то побоялась выйти на улицу: не хотела привлечь к себе любопытные взгляды — и, ожидая ее, в нетерпении расхаживала по комнате. Наконец Татьяна вошла в дом.

— Дочка, что же ты так рано поднялась?

И, видя мои взволнованные и испуганные глаза, заботливо спросила:

— Что с тобой приключилось?

Я кинулась к ней.

— Тетя Таня, я сон видела! Мама ко мне приходила, но почему-то ни обнять меня, ни даже прикоснуться не захотела. Может, она злится на меня за что-то? Или, может, я что-то неправильно делаю?

Татьяна, видимо, привыкла, что бы ни случилось, заниматься хозяйством. Спокойно выслушав меня, она принялась как ни в чем не бывало хлопотать у печки.

— Ну откуда же мне знать, дочка? Это только ей там, на небе, видно, что у тебя не так.

Я растерянно посмотрела на Татьяну, она улыбнулась.

— Да не переживай ты так сильно.

Я всё еще не могла справиться с охватившим меня волнением.

— Скажи, тетя, а это ее лежанка?

— Да, дочка. Та самая, специально тебя на нее уложила, чтобы почувствовала, что она рядом.

Я тихо опустилась на стул.

— Тетушка, — взмолилась я, — прямо сейчас хочу на могилку к ней! Отведи меня!

Татьяна вытерла руки о передник, сняла его и стала надевать овчинный тулуп.

— Так пойдем, — спокойно сказала она, — далеко ходить не надо.

Дул холодный ветер, и утренняя поземка клубилась у ног. «Какой же холодный нынче март, точно зима лютая на дворе», — передернув плечами от холода, подумала я. Идти действительно было недалеко: сразу за деревней начиналась березовая роща. И там, на холме, виднелась одинокая могилка, обычный деревянный крестик. Я тихо спросила:

— Тетя, а почему не на погосте?

Татьяна развела руками.

— Так зачем же ее, голубушку, с недругами на вечное упокоение оставлять? Ведь она так ни с кем здеся подружиться и не смогла. А потому ближе к себе я ее и положила. Так ей лучше, спокойнее. Здесь и березки, посмотри, какие красивые, и птицы всё время поют, и не мешает ей никто. Не пьянствует, родственников своих поминаючи. Тишина и покой. Что еще нужно для последнего пристанища? Ты присядь, дочка, — она указала мне на лавочку рядом с крестом. — Послушай, как благолепно вокруг… — она вздохнула, но ничего больше не добавила.

Я присела, пристально вглядываясь в деревянный крестик и пытаясь представить лицо мамы. Мне отчего-то казалось, что я обязательно услышу ее голос.

Всё смолкло вокруг: ни дуновения ветра, ни шороха веток — ничего я не слышала. Просто ждала, уперев взгляд в одну точку. Отчего-то была уверена, что должна она прийти ко мне сейчас, не может оставить мои вопросы без ответа, не может бросить меня теперь, когда я так в ней нуждаюсь.

Я попросила тетку оставить меня одну. Как только ее широкая спина скрылась за деревьями, я не смогла сдержать рыданий и бросилась ничком на сиротский холмик, засыпанный снегом, повторяя:

— Мама, я так жду тебя! Пожалуйста, приди! Поговори со мной! Ты мне нужна! Посмотри на меня. Отец… он ни с чем не справился, во всём тебя обманул: не стала я самой счастливой. И мой муж ничего не сделал для меня, он погубил мою жизнь! Мама, ответь мне, не молчи! Что мне делать теперь?

С последними каплями слёз силы покинули меня. Я не могла подняться, не могла встать и уйти. Продолжала лежать там, среди берез, наедине с деревянным крестом.

— Мама, ну если я твоя дочь, если ты любила меня, если ты так беспокоишься обо мне, услышь меня! Мама! Я пришла сказать тебе, что я самый несчастный ребенок на этом свете! Мама, у меня ничего нет, и я пришла, чтобы остаться здесь, с тобой, навсегда! Мама, я не хочу уходить отсюда! Приготовь для меня место в твоей постели, я хочу, чтобы ты накрыла меня своим одеялом. Я хочу слышать твой ласковый голос, который поет мне, как в детстве… «Матушка моя…»

Не помню, сколько я так пролежала. И вдруг в голове отчетливо зазвучал нежный и ласковый голос. Он пел мне, как в детстве:

— Матушка моя, на двор гости едут

Милая моя, на крылечко идут.

— Дитятко мое, я тебя не выдам…

Сознание покидало меня, я шла на этот голос и уже готова была раствориться в нём… Но вдруг услышала громкий окрик:

— Наташа! Наташа-а-а! Наташа!

До меня отчетливо доносился чей-то встревоженный и требовательный голос. Я резко подняла голову, вскочила, огляделась — и ничего не увидела. Рядом никого не было, и я продолжала стоять в недоумении, решив, что ослышалась. «Сколько же времени я здесь провела?» Но тут еще раз отчетливо прозвучало мое имя:

— Наташа!

Голос этот мне что-то отдаленно напоминал… Я пошла туда, откуда шел звук, и между двух тоненьких берез заметила полупрозрачный белый силуэт. Но, дойдя до места, ничего не нашла и никого не увидела. Я присела там.

— Ты хотела слышать мой голос? — раздалось в голове.

Мои глаза расширились от ужаса.

— Доченька, чего же ты испугалась? Ты хотела слышать меня? Я здесь! — голос звучал отчетливо, он был тихий, ровный и очень спокойный. — Ната-аша! Ната-а-ша-а-а! Наташа! — доносилось до меня с разных сторон.

Я завертелась, пытаясь понять, откуда именно звучит мое имя. Но, чем больше я делала оборотов, тем сильнее кружилась моя голова, и всё вращалось вокруг в каком-то странном хороводе.

— Наташа, Наташа… — слышалось с разных сторон. — Беги, беги! Уходи! Убегай отсюда! Уходи! Прочь!

И я быстро побежала в страхе. Мне казалось, что кто-то следует за мной по пятам, подгоняет меня, выкрикивая:

— Ната-аша-а-а! Ната-аша-а! Ату ее! Ату!

Добравшись до дома тетки, я влетела в него, плотно закрыла дверь и прижалась к косяку, тяжело дыша.

— Что с тобой, дочка?! — встревоженно спросила Татьяна. — Ты как будто привидение увидела!

Лицо мое, наверное, было так бледно, что по глазам тетки я догадалась — ей тяжело на меня смотреть. И Софийка, которая радостно выскочила из-за печи, хотела было броситься мне на шею, но, передумав, испуганно застыла на месте.

— Мамочка, тебя что, змея укусила? Почему ты так странно выглядишь?

— Нет, нет, милая, всё в порядке. Иди ко мне.

Я разделась и обняла дочку.

— Ты уже покушала моя милая?

— Да, баба Таня меня так вкусно накормила!

— Спасибо вам, тетя Таня! — я присела, переводя дух и обнимая Софийку.

— Что ты, дочка, мне это в радость. Ты приезжай почаще, — с грустью глядя на нас, сказала тетка, предвкушая наш скорый отъезд, — я ведь тоже одна. Так случилось, что, кроме вас, у меня больше нет никого. Порадуй бабку, привози девочку свою, уж больно хороша. Можешь тут ее оставлять: деревня-то у нас хорошая, тихая. Правда, народу мало, но это ничего. Я ее никому в обиду не дам, если что — не сумлевайся, защищать буду!

Я с улыбкой посмотрела на нее… В глазах Татьяны стояли слёзы.

— Спасибо вам, тетя Таня, на добром слове. Спасибо! За то, что про маму рассказали, тоже спасибо. За то, что место показали, где она вечный покой нашла, низкий вам поклон. Да и вообще, за то, что вы есть, огромное спасибо. Мне это очень нужно теперь.

Расцеловав меня, тетка смахнула выступившие слезы, и я крепко-крепко ее обняла. Но мы больше не могли задерживаться ни в этом доме, ни в этой деревне ни на минуту. Я ясно поняла, что мне нужно уходить отсюда… бежать! И что мама не будет накрывать меня своим одеялом: она хочет, чтобы я жила — так я поняла ее знаки.

Я слышала, как за окном заржали лошади: за нами прибыл экипаж. Мы тронулись в обратный путь и под вечер были уже у Орловых.

Глава 257. Орловские рысаки

Проводив дочку и отца в Москву, я возвращалась домой в новой лаковой коляске, запряженной двумя гнедыми кобылками. Сзади был привязан буланый жеребец.

Резвые лошадки несли меня по улицам, и я не могла не отметить их легкую и устойчивую рысь. Прежде таких лошадей не было ни у меня, ни у кого бы то ни было в нашем городе, разве что у самого Алексея Орлова да у брата его Григория. Они отбивали копытами по мостовой звонкую, радующую слух музыку и привлекали горожан не только грациозным бегом, но и своим окрасом: по их шерсти словно рассыпалась золотистая пыльца. Они напоминали волшебных скакунов из сказок и легенд древности. «О! Они станут украшением моего поместья. Я обязательно придумаю вам красивые имена, мои лошадки!»

Кобылы были молодые, гармонично сложенные, сильные и выносливые, с лебединой шеей, грациозной осанкой и покладистым нравом. А конь оказался и вовсе уникальным. Окрас этого гордого, необычайно красивого животного напоминал цвет дорогого коньяка, что было изрядной редкостью даже на конезаводах Орлова. Редкие черные волоски по хребту создавали впечатление, что коня слегка присыпали искрящимся углем, а темный хвост и грива добавляли ему таинственности. Но самыми удивительными были его глаза яркого янтарного оттенка… «Ах, как эффектно я буду выглядеть, выезжая на прогулки!»

…Алексей Орлов был удивительным человеком, и я не могу не рассказать о нём еще немного. Он оказал мне неоценимую услугу, щедро одарив златом-серебром, в которых я так отчаянно нуждалась. После всех произошедших со мной страшных событий я впервые сделала глоток свободы и теперь вновь могла ни от кого не зависеть. А уж как я распоряжусь ею, пока знает один только Бог… даже я этого не ведала, бешено несясь по загородной дороге к своей усадьбе. Я была счастлива, полна жизни, мечтаний и надежд…

Когда я навещала Софию в доме отца, мы часто разговаривали с Алексеем Григорьевичем, и он поведал мне удивительные вещи и о себе, и о семействе Орловых, то есть, о моём. Самые яркие события прочно запечатлелись в моей памяти.

…28 июня 1762 года в России должно было совершиться свержение Петра III. Его супруга Екатерина вместе со своим сподвижником и фаворитом Григорием Орловым и его братом Алексеем мчалась из Петергофа в Петербург в карете, запряженной неаполитанскими конями. Их уже ждали заговорщики… Но кони, длинногривые и длиннохвостые красавцы, не выдержали слишком быстрой и продолжительной езды. Загнанные, в мыле они встали как вкопанные за несколько верст до заставы. Спасли ситуацию крестьянские лошади из ближайших деревень. Екатерина и Орловы успели вовремя. Именно этот случай впоследствии повлиял на решение Алексея Орлова, к тому времени уже генерал-аншефа, видного политического деятеля, блестящего военачальника, заняться коневодством…

Мне было необычайно интересно слушать его. Алексей Григорьевич величал меня не иначе как Наталья Григорьевна, всячески подчеркивая наше родство, и это было очень приятно. А его истории позволяли моей озябшей душе отогреться в надежде, что после страшной снежной зимы наконец-то придет долгожданная счастливая весна.

Возможно, мой рассказ об этом замечательном человеке получается несколько непоследовательным и я позволяю себе перескакивать с одной темы на другую… Но в этом вся я — такая же непостоянная и непоследовательная, как мой рассказ.

У каждого человека есть мечта. Кто-то грезит о семье, кто-то о славе, а Алексей Григорьевич — о новой породе лошадей. Он жаждал вывести такого скакуна, какого еще не было ни в нашей державе, ни на всём белом свете: крупного, грациозного, неприхотливого к пище, воде и климату и при этом резвого и выносливого — чтобы и в плуг, и в бой, и на парад.

Императрица позволила ему отобрать на племя лучших лошадей ценнейших пород из подаренных ей персидским шахом. К сожалению, идеального среди них не оказалось. Орлов продолжил поиски.

С русско-турецкой войны граф привез в подмосковную усадьбу Остров серебристо-белого арабского скакуна Сметанку, купленного за баснословные шестьдесят тысяч рублей серебром. Вели его в Россию из Аравии четырнадцать месяцев, обходными маршрутами и с невероятными предосторожностями: перекрасив в черный цвет. Жеребец был уникален: он имел девятнадцать пар ребер против обычных восемнадцати и прекрасно шел любым аллюром, включая крупную рысь. Именно этот конь, проживший в России всего год, оставил после себя бесценное потомство и положил начало новой породе — знаменитым орловским рысакам.

Всего Алексей Григорьевич тогда приобрел тридцать чистокровных арабских жеребцов и девять кобыл. Многолетние усилия Орлова-Чесменского и его помощников увенчались успехом. Орловская порода прекрасно сочетала в себе резвость английской, рост, выносливость и элегантность азиатской, характер арабской и манежные способности испанско-датской. Рысаки отличались долголетием, плодовитостью, крепким здоровьем и отсутствием наследственных пороков.

Граф Алексей Орлов сумел помочь государыне в смутное для страны время исполнить еще одно важное дело. В 1775 году объявилась самозваная претендентка на российский престол, «тайная дочь Елизаветы Петровны» княжна Тараканова. Алексею Орлову было поручено нейтрализовать авантюристку и доставить в Россию. Он блестяще с этим справился. Изобразив пылкую влюбленность в княжну, он предложил ей руку и сердце, заманил на корабль и вывез из Европы. В благодарность Орлов-Чесменский получил от царицы 120 тысяч десятин земли в Воронежской губернии. Эти места были идеальны для обустройства конного завода, и в 1776 в селе Хреновóм он наконец-то воплотил в жизнь свою давнюю мечту.

После того как мой отец, Григорий Орлов, утратил особое расположение Екатерины, его брат Алексей вышел в отставку и поселился в своем имении под Москвой. Он был по-прежнему красив и подтянут, в отличие от брата не питал слабости к спиртному, и жизнь его (хотя, может, мне это только казалось) текла счастливо и беспечно.

Но в этом необычайном человеке прятались неукротимые силы. Меня поражало разнообразие его интересов! Он был не только отважным воином, но и заядлым охотником. С увлечением рассказывал (а не хвастался, как мой отец) о своих знаменитых гончих, которых держал для истребления волков, нападавших на его табуны под Воронежем. В Москве Алексей Орлов увлекался голубиными гонами: его почтовые сизари летали с письмами за семьдесят верст от Первопрестольной. Широко известны были также орловские бойцовые петухи и гуси, а еще выведенные им удивительные канарейки с особым напевом.

В ближайшие дни Орлов срочно отбывал в столицу не только из-за болезни брата: шестого мая этого года должна состояться свадьба сорокапятилетнего графа с двадцатилетней Евдокией Николаевной Лопухиной. Я была приглашена на их свадьбу и очень радовалась за дядю…

…А пока ехала в роскошном новом экипаже и мечтала: «Возродившись как Афродита из пены… — я на минуту призадумалась, — а может, правильнее будет сказать „как птица Феникс из пепла“?.. Нет! Нет! Всё же Афродита мне ближе… Я во всём блеске появлюсь в высшем обществе! И для этого мне никто больше не нужен, ни Петр, ни Федор! Я сама создам себя вновь! Я буду блистать на балах! Я хочу жить! И пусть возле меня были только слабые мужчины… пусть! Я забуду о них и смогу вновь наслаждаться жизнью! И никто больше не помешает мне в этом! Я вновь имею достаточно средств, а значит, сама куплю себе самые лучшие наряды, драгоценности, сумочки, туфли… Но и это не главное: важнее для меня внутренняя свобода и уверенность в собственных силах. Боже, какое это счастье: не зависеть и не ждать подачек ни от кого на свете!» Я вновь чувствовала себя счастливой, за моей спиной выросли крылья, в тот момент мне казалось, я горы могу свернуть.

Мне открыли ворота. Я поднялась в коляске подобно царице Клеопатре, которая стоя управляла своей колесницей, и, с громким криком нахлестывая лошадей, понеслась к крыльцу. Федор выбежал на шум и, увидев меня ликующей, от изумления замер с раскрытым ртом.

Я подчеркнуто не замечала его. Подозвала самого огромного крестьянина, Степана, и сказала ему очень громко, чтобы меня слышали все вокруг:

— Степан, теперь ты будешь моим личным конюхом. Доверяю тебе холить и лелеять этих лошадей. Головой за них отвечаешь! Понял?

— Слушаюсь, барышня, — низко поклонился он, — благодарствую за честь. Всё исполню, как вы велите.

— Возьми себе в помощники самых дюжих и толковых в конном деле мужиков! Днями сюда прибудет с Орловского завода человек, который всё знает об этой породе. Он вас обучит: как кормить, поить, как выезжать. Глаз с них не спускайте ни днем, ни ночью! А если кто против них худое умыслит, приказываю стрелять! Пистоли я вам выдам.

Я прошла мимо Федора, высоко подняв голову и царственно кивнув на его «Здравствуйте, барышня». Муженек мой хмыкнул:

— Уж больно грозны вы, Наталья Дмитриевна, как я погляжу. С чего бы это?

— Ты приходи к ужину, там и побеседуем. А сейчас посторонись, недосуг мне с тобой разговаривать.

Я бежала наверх с тяжелым саквояжем, набитым монетами и ассигнациями. Мне необходимо было спрятать его так, чтобы ни одна живая душа об их существовании не пронюхала.

Глава 258. Возрождение

Когда я спустилась к ужину, Федор уже ждал меня. Он сидел в кресле, нервно постукивая костяшками пальцев по столу. Я приказала подавать кушанья. Он ел молча, долго не решаясь заговорить, и наконец выдавил:

— Ну и откуда такая роскошь?

Я загадочно улыбнулась:

— К счастью, Федор, навестив отца, я поняла, что всё-таки не одна на этом свете. У меня есть влиятельные родственники, и Алексей Григорьевич поддерживает меня.

Федор хмыкнул:

— А мне он, когда я к нему обратился, в одном важном деле помогать не стал…

— Ну и правильно сделал. Мне он родной дядя, а для тебя лишь влиятельный вельможа.

— Лошади — его подарок?

— Да, — спокойно ответила я. — Не стала я рассказывать графу правды о том, как лишилась своих любимцев, дескать, вырезали их лихие люди. К моим новым рысакам будет приставлена охрана. Только посмей к ним прикоснуться, и ты узнаешь, что ей приказано.

У Федора по лицу заходили желваки.

Закончив трапезу, я встала из-за стола и объявила:

— Алексей Григорьевич женится, и свадьба состоится в Москве в начале мая. Я приглашена на торжества. Ты можешь присоединиться ко мне, если хочешь… Хотя нет: я одна туда поеду, и меня это нисколько не расстроит. Не желаю жить прошлыми обидами: я устала от вражды и хочу наслаждаться каждым днем своей жизни.

Федор был обескуражен. Он не знал, как себя вести, и вдруг выпалил с обидой в голосе:

— Ты расчетливая и жестокая. Тебя интересуют только деньги. И от меня, видно, тебе только они нужны были. Я не даю их тебе в последнее время, так ты сразу побежала искать помощи на стороне.

Я искренне удивилась и в голос расхохоталась:

— А у тебя что, разве когда-нибудь были деньги?!

Не удостоив его более ни словом, я поднялась к себе.

Потирая руки, я шагала по комнате и размышляла, с чего начать. С этого дня я хотела многое изменить в своей жизни. Не было нужды горевать о прошлом, в будущее я заглядывать не желала — намеревалась жить здесь и сейчас.

На следующий день, открыв гардероб, я поняла, что не хочу носить больше ничего из того немногого, что осталось от моих прежних нарядов.

— Нужно ехать в город! — решила я. — В самые лучшие заграничные лавки!

Я приказала слугам помочь мне одеться и запрячь новый экипаж.

С этого дня я постоянно ощущала, что за мной следят. Куда бы я ни отправилась, за мной на почтительном расстоянии следовал всадник. Это был или сам Федор, или его сподручные. Это открытие ничуть меня не расстроило. Напротив, глупость его затеи только веселила: «Ну вот, Наталья Дмитриевна, теперь ты как важная особа всюду передвигаешься со свитой и охраной. Ах, Федор, как же ты глуп и слаб! Что ты еще придумаешь, чтобы меня позабавить?»

Зима была затяжной и суровой, но едва наступил апрель, как снег почти сразу растаял и в город стремительно пришла долгожданная весна. Я обожала это время года. Природа оживала, а вместе с ней оживала и я. Как отчаянно мне хотелось жить и быть счастливой! Мое счастье больше не зависело ни от одного мужчины на свете — я наслаждалась свободой и могла позволить себе любой каприз.

В самых дорогих лавках города я выбирала себе всё что душе угодно и не скупилась. С Федором или без него, но я намеревалась отправиться в Москву, на свадьбу Орлова-Чесменского и Лопухиной, и это мое появление в высшем свете должно было произвести фурор! Да-да, именно шумный публичный успех и всеобщий восторг от моей персоны — на меньшее я была не согласна.

Навестила я и лавку, в которой теперь трудилась Прошка, чему она несказанно обрадовалась. Я не стала расспрашивать, что она шила для беременной Милки: их грязная возня меня не интересовала, я была выше этого.

Мастерица заново сняла с меня мерки, и я заказала несколько костюмов для конных прогулок, собственноручно выбирая фасоны и лучшее сукно. Одно оставалось неизменным: в каждом должны были присутствовать брюки.

Когда я неслась по улицам города в лаковой коляске, запряженной золотыми лошадками, люди останавливались и восторженно смотрели мне вслед. Это нравилось мне и дарило новые силы вкупе с еще бóльшим желанием быть счастливой…

Своим новым лошадям я дала красивые клички: коню Янтарь, а кобылам Яшма и Цитрина. Все они были похожи на драгоценные камни разных оттенков желтого цвета.

В Москву я отправилась одна: Федор готовился к вступлению в новую должность. Он рассчитывал получить чин полковника и должность командующего Кексгольмским полком, так что в середине апреля он отбыл на плановые военные учения, а я в графском дормезе с гербами — в Москву.

Загородное имение Остров находилось в пойме Москвы-реки. В весеннее половодье река выходила из берегов, затопляя долину, и усадьба превращалась в полуостров. Алексей Григорьевич был по натуре новатором и внедрил в пожалованном ему царском подарке все новшества, которые видел в Европе. Большой двухэтажный дом с флигелями внутри был инкрустирован ценнейшими породами дерева. Вокруг красовался парк с диковинными деревьями и беседками, водоемами с водоплавающими птицами, фруктовыми садами, оранжереями и теплицами с модными у богачей ананасами. За парком скрывалась гордость хозяина — конный завод.

Пышное венчание Орлова-Чесменского с молоденькой Евдокией Лопухиной состоялось в Преображенской церкви. Свадебные торжества длились несколько дней и поразили Москву своим поистине столичным великолепием.

Сразу после свадьбы я отбыла в Нескучное, где жили Софийка и мой отец. София, увидев маму, прыгала от радости и всю неделю, что я прожила в Нескучном, не отходила от меня ни на шаг, даже спала со мной.

Она подросла, гувернантка Ирина хвалила дочь за прилежание и усердие, с которыми девочка познавала нехитрые пока науки. Особенно няня гордилась тем, что София учит нотную грамоту и очень хорошо для своего возраста рисует.

Мы много гуляли в бескрайних парковых аллеях. Ирина сопровождала нас иногда и поведала мне, что Нескучное образовалось после соединения усадеб, принадлежавших Трубецким и Демидовым.

— Ирина, — как-то спросила я, — а почему это место так названо?

Молодая гувернантка была словоохотлива и с радостью ответила:

— Прежний хозяин местных угодий был человек с выдумкой. Он часто устраивал здесь увеселения с фейерверками и громкой музыкой. Народ пускали на них без препятствий, и всяк мог наслаждаться, наблюдая за празднествами. Однажды он придумал вот что: вместо гипсовых статуй на клумбах с диковинными цветами расставил полуголых сторожей, вымазанных мелом, которые окликали тех, кто намеревался тайком сорвать редкое растение. Народ валом повалил глазеть на говорящие статуи. Вот с той поры и повелось называть это место Нескучным садом, а вскоре и вся усадьба превратилась в Нескучное.

В один из дней мне сказали, что Григорию Григорьевичу стало лучше и ходящие за ним лекари разрешили его навестить. София была на прогулке, и я отправилась к отцу одна. И каково же было мое удивление: папа с порога узнал меня.

— Подойди ко мне, Наташенька. Как же давно я тебя не видел!

Я присела рядышком, а он взял мою руку и прижал к губам.

— Ты прости меня, дочка, за всё. Видишь, что со мною сталось, — сказал он тихо.

— Папа, я давно тебя простила. Я была на могиле у мамы и теперь точно знаю, что и она на тебя не сердится.

— Знаю, дочка… Недолго мне осталось, Наташка. Мать твоя приходила ко мне, сказала, что не вечно мне эту грешную землю топтать, но, видать, помучиться еще придется…

— Папа, — тихо сказала я, — ты тоже прости свою дочь беспутную. Мне кажется, если б я только могла, то всё в своей жизни сделала бы по-другому… — Я вздохнула и тут же добавила. — Хотя… кто его знает, может, всё так и должно быть…

— Ты мое дорогое дитя, — прослезился отец. — Как жаль, что я не могу быть тебе опорой.

— Папа, не переживай: твой брат Алексей не обошел меня своею милостью.

— Ну вот и хорошо, вот и ладно, дочка. Ты девочку свою оставь пока с нами, уж больно она мне тебя напоминает. Когда вижу ее, хоть и путаются порой мысли, а всё сердцу моему легче…

— Я скоро отбываю в столицу, папа.

— Поезжай с Богом, дочка, благослови тебя Господь.

Вечером я еще раз зашла к отцу, но разум его уже затуманился, и он никого не узнавал…

В Петербург я возвратилась в середине мая. Федор был уже дома и, встретив меня, вроде как даже обрадовался. Всю ночь он не давал мне покоя, страстно обнимая и жарко шепча, как соскучился.

Я не могла понять, что за чувство держит нас подле друг друга. Любовь? Но какая-то странная: об ее острые края можно было больно пораниться… И в то же время нас словно кто-то насмерть привязал друг к дружке невидимыми канатами. Ни сбросить, ни разрубить…

Однажды я верхом выехала в город и намеревалась вернуться только к вечеру. Федор остался дома. Удивительно: слежки за собой я в этот день не заметила.

Лишь только я добралась до центра, как разверзлись хляби небесные и на мою непокрытую голову полились потоки воды. Одежду прикрывала накидка, но волосы сразу намокли, и я поняла, что в таком виде не могу появиться ни в одном приличном месте. Развернув Янтаря в сторону дома, я пустила его рысью, но дождь быстро кончился и выглянуло солнышко. Наслаждаясь изменившейся погодой, я неспешно въехала в поместье со стороны деревни и хотела уже направиться в конюшню, как вдруг увидела знакомый силуэт. Крадучись и прячась за постройками на заднем дворе, прочь от дома бежала… Меланья.

— Вот мерзавцы! — сплюнув, выругалась я и направила лошадь ей наперерез. — Стоять!

Милка застыла как вкопанная.

— Как смеешь ты, бесстыжая, являться в мой дом?! — я взирала на нее с презрением, не сходя с лошади.

Раны Меланьи уже зажили, но на щеке остался уродливый шрам, а порванные лошадиным мундштуком уголки рта срослись некрасиво.

Она выпрямилась и с вызовом ответила:

— Я пришла известить Федора, что его дочь заболела.

— Прочь!

Она словно не слышала и стояла как вкопанная.

— Оглохла?! Я тебя сейчас конем затопчу! — и двинулась на нее, угрожая хлыстом.

Милка шарахнулась в сторону и, подобрав юбки, кинулась прочь. Отбежав на безопасное расстояние, она повернулась и громко крикнула:

— Злыдня проклятая, сердца у тебя нетути!

Я направила к ней лошадь, но крыса, однажды заведшаяся в моем доме, со всех ног скрылась между сараями. И я поняла, что, скорее всего, она не впервые наведывается сюда в мое отсутствие.

— Тьфу ты! Пропади вы пропадом! — злилась я. — Ну ничего! Я не отвечала на письма Петеньки, а зря! Надобно сегодня же написать ему и назначить встречу.

Отдавая Степану лошадь, я спросила его, есть ли на примете надежный и преданный мне человек, который может стать посыльным. Через час я принесла письмо, и в город был отправлен юноша лет семнадцати, клятвенно обещавший, что не выдаст тайны и под пытками.

Петр ответил незамедлительно. Он писал, что скучает, что жить без меня не может. Он не раз под покровом ночи пробирался к нам в усадьбу и смог разузнать у дворовых о событиях, которые здесь произошли. Он успокаивал меня, убеждал, что я ни в чём не виновата… Я ответила, что жду его завтра днем в парке, в условленном месте: Федор до вечера должен быть на службе.

— Петр…

Едва завидев его, я кинулась к нему в объятия. Покрывая мое лицо страстными поцелуями, он улыбался и пытался спорить:

— Да не Петр же я вовсе.

— Ну и что! — упрямилась я. — Для меня ты Петр. Не желаю я звать тебя по-другому, это имя мне роднее.

— Да зови как хочешь! Только не оставляй меня больше. Это пытка! Я словно рыба, выброшенная из воды: мне без тебя дышать нечем и жизнь не мила.

— Так у тебя же есть невеста, и в «Петербуржских ведомостях» писали, что свадьба ваша назначена на 29 января будущего года.

— К чёрту невесту, к чёрту всех! — запальчиво крикнул он. — Ты оставила меня, родители настояли на том, чтобы объявить о свадьбе, а мне без тебя свет не мил. У нас с отцом состоялся тяжелый разговор: я вынужден был раскрыть ему свои планы уехать с тобой, но он не поддержал меня в этом намерении и ограничил в расходах. Для отъезда за границу нам требовались значительные средства — вот почему мне нужна была эта неделя. Я думал, что сумею убедить родителей и они поддержат меня, но тщетно. Не переживай, мы обязательно что-нибудь придумаем!

«Ну почему всё так происходит в моей жизни? Все, кто любит меня, погружаются в водоворот проблем и несчастий…»

Выяснять отношения с Федором я не стала и промолчала, что видела Милку. Мы теперь жили каждый со своими тайнами: у меня был Петр, а у него Милка и Нелидова…

Глава 259. Приглашение

Был уже конец мая. Сидя в своей комнате, я перебирала присланные приглашения. Взгляд задержался на одном из них, написанном на темно-розовой бумаге яркими синими чернилами. Поднеся бумагу к лицу, я ощутила легкий аромат весенних цветов. Через неделю должен был состояться прием в доме Колокольцевых.

Колокольцевы — выходцы из древнего баронского и дворянского рода. Правда, с некоторых пор они испытывают финансовые затруднения. С их дочерью Василисой я знакома с детства: она немного младше меня. Мы с папенькой раньше посещали их и приглашали к себе.

Меня мучила скука, и я решила немного развеяться, отправившись в этот гостеприимный дом. Взяв приглашение, поспешила вниз, поскольку намеревалась поехать туда вместе с Федором.

Мой муж, отобедав, пил в столовой чай. Я подбежала к нему и положила на стол приглашение. Лишь взглянув, он брезгливо отодвинул бумагу одним пальцем и с видом важного господина вынес свой вердикт:

— Незачем нам туда ехать!

— Это почему же, позволь поинтересоваться? — искренне удивилась я.

— И дом не Бог весть какой богатый, и с хозяином его мы не слишком дружны. Не понимаю, почему из всего вороха приглашений, что приходят каждый день, ты выбрала именно это.

— Это ты «не дружен», а я Василису с детства знаю. И пусть они сейчас не слишком богаты, я непременно желаю туда отправиться. Это очень хорошие, радушные люди.

Федор откинулся на спинку кресла и безразлично пробасил:

— Ну, раз тебе хочется, так и ступай. Без меня.

Я была несколько озадачена.

— Что же, ты оставишь меня одну, без пары?

Он махнул рукой, улыбнулся и, ничего мне не ответив, уткнулся носом в разложенные на столе листы, покрытые пятнами, потому как руки его тряслись после вчерашних возлияний.

«Уж больно часто ты начал прикладываться к бутылке», — подумала я.

Федор позволил мне поехать одной, и я, кажется, догадывалась почему: или сам к своей зазнобе отправится, или ее сюда притащит… Злиться и расстраиваться по этому поводу не возникало никакого желания: возня их была мне совсем не интересна. Я беспечно улыбнулась и решила: ну и чёрт с тобой, делай что хочешь! Коли так, я найду, с кем отправиться на прием».

Я стянула со стола приглашение и отправилась к себе.

Петр прислал записку, что приехал и ждет меня в условленном месте. Я отдала ему приглашение. Он точно как Федор брезгливо сморщил свой длинноватый нос.

— Колокольцевы? Ты что, и впрямь хочешь к ним поехать?

— Да, Василиса давно приглашала меня в этот гостеприимный дом, так почему бы к ним не отправиться? Ты составишь мне компанию?

— Непременно! Если ты того желаешь, моя барышня.

— Прием назначен на шесть вечера, ожидай меня в этот день в четыре во-о-о-н там, — и я указала на укромное местечко в лесу, рядом с выездной дорогой.

Вдалеке раздался топот конских ног: видимо, конюхи выводили лошадей гулять. После расправы с моими любимцами Федор приобрел неплохих рысаков, но таких красавцев как мои у него, конечно, не было.

Я поспешила закончить разговор.

— Петя, только, пожалуйста, не опаздывай: не заставляй меня ждать.

Он нежно обнял меня, вскочил на лошадь и унесся прочь. Я вернулась домой и, переодевшись, вознамерилась пойти обедать.

Я уже заканчивала трапезу, когда в столовую ворвался разгоряченный Федор. Щеки его полыхали. Я с удивлением воззрилась на мужа.

— Что же это ты такое делал, что волосы дыбом стоят, а глаза горят нездоровым блеском? Каких курей по двору гонял?

— Знаешь, Наташка, я в раздумье. Нашел возле ограды следы копыт. Нешто к тебе кто приезжал? — сощурился он.

— Откуда мне знать? Я самого утра из комнаты не выходила, и визитеров у меня не было. Может, тебе померещилось? Или лучшая защита — это нападение? Поди, служанку какую в углу зажимал да гонялся за ней, а теперь начал на меня кидаться, чтобы от себя подозрение отвести?

Он махнул на меня рукой, не желая оправдываться. Я порадовалась, что так легко отделалась: «Да, Федька, веселая у нас с тобой жизнь получилась: ложь всецело поглотила любовь. И чует мое сердце, до добра это не доведет».

В назначенный день и час я была готова. Села в коляску и, прежде чем отправиться к тому месту, где мы договорились встретиться с Петром, медленно объехала вокруг поместья, дабы убедиться, что за мной нет слежки. Никто не прятался по кустам и не поспешал за мною… но Петра в условленном месте не оказалось.

Я медленно тронулась в путь одна. Мысли текли неспешно: «Незачем ожидать мужчину, на которого я не могу положиться. Вряд ли он пойдет наперекор своим родителям… А сам Петенька пока ничего собой не представляет».

Александр Львович Нарышкин, получивший прекрасное домашнее воспитание и образование, совсем мальчишкой был зачислен в лейб-гвардии Измайловский полк в чине капитан-поручика. Родители отправили его за границу, и он какое-то время путешествовал. Вернувшись, стал развлекаться писанием стихов под псевдонимом Петр Мурзинский и часто захаживал в литературные салоны. Именно так мы с ним и встретились. В тот год, когда я выходила замуж, Александр был пожалован в камер-юнкеры и в дальнейшем планировал делать карьеру при дворе — вот и весь его «послужной список».

Богатства, которыми располагала их семья, были сосредоточены в руках его властных родителей, которые и слышать не хотели о том, чтобы их любимый сын связал свою жизнь со мной. В обществе будет огромный скандал, если их семейство расторгнет помолвку с наследницей Сенявиных.

Мария, обрученная с младшим Нарышкиным, была дочерью знаменитого, первого в России вице-адмирала Алексея Наумовича Сенявина. Пяти лет ее поместили в Смольный институт, и через двенадцать лет она окончила курс с отличием. Маша была моложе меня года на четыре. Я помню ее еще совсем ребенком. Старшим девочкам вменили в обязанность присматривать за малявками, вот нам с Надин и достались эта Машенька Сенявина и ее сестра Катенька. Разница в возрасте между сестрами была небольшая, и год назад их обеих взяли во фрейлины. Теперь они слыли украшением двора: за красоту и грациозность девушек величали нимфами.

«Сумеет ли Петр разорвать помолвку и увезти меня за границу? Что-то сомневаюсь», — сокрушенно вздохнула я.

В последнее время я часто злилась на Петра, но, увидев его глаза, мгновенно в них тонула и обо всём забывала. Любовь это была или просто увлечение?.. — Наверное, всё же любовь… Это чувство несло с собой покой, тихую радость. Петр тонко чувствовал меня и почти всегда приводил мой необузданный нрав и взрывной характер в равновесие.

Я видела себя рядом с ним в какой-то другой жизни, более счастливой, что ли, радостной, светлой… Словно после пронесшегося урагана перемещалась на зеленую лужайку, залитую светом, где можно опустить босые ноги в чистую прохладную воду, а яркий солнечный луч, касающийся ладоней, взять и положить себе в душу, чтобы он еще долго согревал меня своим теплом… И даже если спускаются сумерки, не страшно: он держит меня за руки, а вокруг водят хоровод наши дети, и слышится их заливистый смех. Горит костер возле небольшого ладного домика, и больше мне от этой жизни ничего не нужно. Дети ласково зовут меня, и я веду их в дом, поить парным молоком…

Мечты… никак не связанные с реалиями моей жизни. Но кто же запретит молодой девушке быть счастливой хотя бы в грезах?

Он был чище, чем Федор, лучше относился ко мне, любил меня. Да, он безумно меня любил! И я это знала.

Мысли текли плавно…

Наконец я услышала позади конский топот. Обернувшись, увидела Петра, который отчаянно пытался меня догнать. Решив поиграть с ним, я пустила золотую пару во весь опор, и коляска понеслась вперед. Но он быстро нагнал меня и схватил под уздцы моих лошадей.

— Куда же ты несешься, барышня? Так и свалиться недолго! Неужто шейку свою лебединую сломать хочешь?

— А как ты думаешь, я лебедь?

— Красивая и гордая лебедушка, — улыбнулся он. Спешился, привязал коня к коляске и пересел ко мне.

— Петя, скажи, готов ли ты оставить ради меня всё?

Он опустил голову и ничего не ответил.

— Ну что же ты молчишь?

Он еле слышно сказал «да», но оно прозвучало как уверенное троекратное «нет». Я знала, у него не найдется на это сил. Понимала, что он не сможет уйти из дома. Но кто же запретит молодой женщине мечтать? Почему-то только с ним я видела ту залитую солнцем опушку леса, тот маленький домик. Но его такие мягкие ладони всегда были чуть влажными, что говорило о слабости и ранимости. Значит, он не сможет повести меня за собой, удержать подле себя. Не сумел Федор, не сумеет и он. Хм… видно, я обречена быть сильной, а значит, одинокой…

— Ну да ладно, не буду я силой тянуть из тебя ответы, ты всё равно не готов мне их дать. Поспешим, нас уже ждут.

— Мы поедем вместе, моя барышня, мой тонкий грациозный лебедь?

— Ой, как приторно! Ты повторяешься, Петенька, — сморщилась я в ответ на откровенную лесть. — Оставь эти сладкие речи для шестнадцатилетних барышень, которые краснеют при твоем появлении. Я уже взрослая, и мне от тебя нужно совершенно другое.

— Вот как? — засмеялся он. — Тогда мы точно поедем вместе, и шепчи-шепчи мне на ушко, что тебе от меня надобно.

Я отдала ему вожжи, положила голову на плечо и задумалась над своими словами. «Что же мне нужно на самом деле?.. Люблю ли я тебя? Можно ли назвать этим возвышенным словом чувство эгоистичной особы? Да, мне хорошо с тобой, но довольствоваться малым я не привыкла и всё равно буду добиваться, чтобы ты всецело принадлежал мне! Но будешь ли ты счастлив? — и вдруг я отчетливо поняла, что меня это мало беспокоит. — Тогда у меня есть другой вопрос к себе: смогу ли я остаться с тобой навсегда? Не наскучишь ли ты мне? Сломав сейчас твою жизнь, смогу ли я выстроить из ее обломков счастье для нас обоих? И нужно ли мне это? Да, сегодня нужно. А завтра, может быть, и нет… Я знаю, ты слаб и очень раним, ты сильно привязан к матери. И однажды, на нашем сватовстве, она имела „удовольствие“ лицезреть меня во всей красе. Так вот теперь она приложит все силы, чтобы ты никогда мне не достался! Она материнским сердцем чувствует, что, забрав твою любовь, я не остановлюсь на этом, пока полностью не поглощу тебя. Мне очень нужно, чтобы твое сердце билось на моей раскрытой ладони… как на второй — сердце Федора. И я постоянно вас сравниваю… Ах, если бы, если бы можно было совместить эти два сердца, чтобы на руке осталось одно. Пусть бы оно слегка кровоточило, зато было бы составлено из двух таких необходимых мне половин. Ах, если бы можно было создать для себя идеального мужчину… Красоту, упорство, коварство, силу взять у черноволосого беса с темными глазами, похожими на два омута, в которых ты безвольно тонешь, и отдать светлому ангелу, чьи глаза синее неба, а помыслы чисты и прекрасны… Когда ты смотришь на меня своими ясными глазами, то не замечаешь ничего вокруг, ни неба, ни солнца — я заменила собой всё… Но ты слаб, и тебе не хватит сил удержать меня. Ах, где бы их найти? Быть может, подарить тебе немножко своей силы?..»

— Петя, скажи…

Он улыбнулся и не дал мне продолжить:

— Наташа, ты ведь знаешь, какое имя дано мне от рождения. Почему же ты упорно продолжаешь называть меня Петром? Честное слово, этот дурацкий псевдоним мне порядком надоел, и я не люблю, когда ты зовешь меня так.

Я лукаво улыбнулась:

— Знаешь, мой дорогой, теперь я точно буду называть тебя только так! Потому что мне кажется, что раздражение добавляет тебе мужественности. Ты как будто меняешься в лице… Быть может, если тебя всё время легонько щипать и колоть, в тебе проснется лев?

Он зло посмотрел на меня:

— Ты не считаешь меня львом? А кто же я для тебя?

Я вновь рассмеялась и сказала:

— Ну, сейчас ты похож на болонку, у которой очень влажные лапки.

— Какая же ты дерзкая, Наташа! Как больно ранят меня твои слова…

Он нахмурился, и всю оставшуюся дорогу мы ехали молча. У дверей дома Колокольцевых я шутливо толкнула его локтем:

— Петя, извини, если я тебя обидела. Ты же знаешь, как я люблю пошутить.

Он сидел насупившись.

— Смейся лучше над кем-нибудь другим, мне такие шутки неприятны.

— Я ведь люблю тебя.

— Да не верю я тебе, — отмахнулся Петр. — Не верю! Любишь ты только себя.

Я усмехнулась: «И как они все так сразу угадывают настоящую природу моего чувства? Ведь со стороны всё выглядит иначе. Видимо, тот, кто поражен истинной любовью ко мне, начинает смотреть глубже и проникать в суть». Я пожала плечами, взяла его лицо в ладони и поцеловала так нежно, как только была способна. Он оттаял, приобнял меня и сказал:

— А знаешь, Наташа, хорошо, что ты выбрала именно этот дом для совместного посещения. Он не очень знатен и не слишком знаменит, так что мы вряд ли рискуем встретить там кого-то из высокопоставленных знакомых, кто мог бы узнать нас.

— А ты всё боишься, что кто-нибудь увидит тебя рядом со мной?

— Наташа… начнутся ненужные разговоры, пересуды. Ну зачем это нужно? Ты замужняя дама, я тоже связан некими обязательствами…

Тут злиться начала я. Каблуком атласной туфельки я наступила на носок его ботинка. Я знала, как сделать, чтобы от боли искры из глаз посыпались. И веселилась в душе, видя, как он сморщился. Мне не было жаль, я не хотела замечать его страданий, метаний, смятения души. Боишься? Получай! Я хотела, чтобы он был сильным. Чёрт возьми, я хотела попасть на ту опушку, залитую солнечным светом! И мне казалось, что именно он — тот самый ключик, который сможет открыть дверь в мир моей волшебной мечты. Я подала ему руку, но он молчал.

— А я вот ничего не боюсь! — крикнула я, и в голосе моем прозвучала бравада.

Ох, какое-то слишком игривое и язвительное настроение было у меня сегодняшним вечером… и что-то подсказывало, что до добра меня это не доведет. Ну да ладно, я же ничего не боюсь! Я шаг за шагом иду вперед, за своей судьбой, которая манит меня костлявым пальцем. Я ничего не боюсь, мои глаза широко открыты, я всё вижу. Я всё знаю, всё понимаю. Я люблю! И я любима!

Глава 260. Веселье…

Мы позвонили в колокольчик, лакей открыл нам и пригласил в дом. Ливрея его уже порядком поистрепалась, но выглядел он опрятно и был очень услужлив.

— Как вас представить, господа?

Мы на секунду задумались. Я посмотрела на Петра, а он — на меня. Я была полна решимости назвать настоящие имена и заявить всем о нашем совместном появлении в обществе, о нашем чувстве. В этот момент мне почему-то хотелось буквально каждому рассказать про свою «лужайку». Но Нарышкин втянул голову в плечи и прошептал:

— Петр Мурзинский с подругой, — он так и не решился назвать мое имя.

Я резко повернулась к нему и посмотрела с презрением.

— С подругой?.. Это я что ли «подруга»?!

От злости и обиды я чуть не заплакала, но решила всё же сдержаться: не хотелось портить себе праздник. «Хотя… какой там праздник: горечь непонимания, путь в никуда… Ну и пусть!» Я попыталась испепелить его взглядом и, набрав побольше воздуха, выпалила, обращаясь к бестолково смотревшему на нас лакею:

— Ну, чего рот раззявил? Петр Мурзинский и Наталья Григорьевна Орлова — иди, докладывай!

Лакей весь подобрался, оставил смущение и важно проследовал вглубь дома.

Мне было жаль смотреть на растерявшегося Петра. Он не знал, что ему дальше делать, словно связанный по рукам и ногам. Трусливый мальчишка судорожно соображал, как выйти из столь щекотливой ситуации.

«Если у меня есть демон, то обязательно должен быть и ангел… Вот только ангела я выбрала какого-то очень слабого, не под стать демону. Тот сильный, он забрал мою душу. Ангелу я пыталась подарить свое сердце, но он не в состоянии удержать его в своих дрожащих руках, и оно постоянно падает в уличную пыль. И я каждый раз сама наклоняюсь за ним, поднимаю, сдуваю пыль, отчищаю, любовно протираю своим платком и опять вручаю ему. А он вновь роняет… и так происходило уже тысячи раз.

Участь моя такова. Судьба постоянно беззубо насмехается надо мною. Но мне кажется, что если есть демон, то обязательно должен быть и ангел, ведь об этом написано во всех священных книгах. Как же придать моему ангелу сил, чтобы он наконец расправил крылья и смог укрыть меня ими, защитить… Крылья-то у моего ангела облезлые, перьев в них мало, и поэтому, даже когда он пытается укрыть меня, через прорехи видно всё мое существо…» — Я всё знала, всё понимала. Глаза мои были открыты.

— Чего застыл, Мурзинский? — зло прошипела я. — Страшно появляться со мной на людях?

— Наташа, — он передернул плечами, — прекрати! Какой злой ты можешь быть!

Я досадливо сморщила носик.

— Каким отвратительно слабым ты можешь быть! Не место тебе рядом со мной! Вот прямо здесь я говорю тебе — беги! Я тебя отпускаю! Дверь за тобой, открой ее и уходи! Никогда не оборачивайся, не оглядывайся! Не зови меня! В мыслях, во снах — не зови! Вот тебе шанс! Беги!

Но он продолжал стоять потупив взор и наивно, по-детски что-то лепетать.

— А как же ты? Как ты пойдешь одна?

— Ха-а-а, за меня не беспокойся, я не пропаду. Нигде, никогда! Ведь я гораздо сильнее, чем ты, и я повторяю тебе, слышишь: дверь позади! Открой ее и беги-и-и! Но больше никогда, слышишь, никогда ты не сможешь ко мне прикоснуться!

Его голубые глаза расширились.

— Так ведь это подобно смерти…

— Так умри! Умри здесь и сейчас. Часть твоей мертвой души останется в моих руках, но часть выживет. А мясо… оно потом нарастет, — зло усмехнулась я.

Он хлопал глазами, не в силах двинуться с места.

— Ну что же ты стоишь? Опять не хватает смелости совершить поступок? Честное слово, я не буду смеяться.

— Лучше я умру подле тебя.

— Да не умрешь ты, — махнула я рукой, — и подле меня, и после. Зачем мне, скажи на милость, твой труп у ног? Я и так всё время его обнаруживаю. Немощное тело, слабые руки… всё это я уже видела, и всё это до боли мне знакомо.

…Я Наталья Григорьевна Орлова! Я будто выросла на две головы в своих собственных глазах, сказав вслух, кто я на самом деле. И пусть для него я была чудовищем… но я предложила ему уйти, а он не послушал! У него не нашлось на это сил…

Мы оба вздрогнули, когда раздался знакомый мне голос:

— Кто это так громко говорит у нас в прихожей?

Я увидела хозяйку дома, Настасью Гавриловну.

— Наташа, ты ли это? — радостно распахнув руки, подошла она ко мне. — Узнаю твой голосок и пламенные речи.

Естественно, меня в этом доме знали, так же как я знала его хозяев.

— Празднество давно началось, что же вы в дверях топчетесь? Почему не проходите? Для нас честь — присутствие такой высокопоставленной особы. Милая, представь своего спутника…

— Ах-х-х, это Петр… — Как жалок был его вид… — Петр Мурзинский. Он стихи пишет. Быть может, порадует почтенное общество своими произведениями. Правда, Петенька?

Петр глотал мои слова, словно острые ножи. Ему стоило большого труда сохранять хладнокровие.

— Конечно, — ответил он. — Я с удовольствием познакомлю вас со своим творчеством.

Я мельком взглянула на него и даже пожалела. Петр был смущен тем, что меня узнали, топтался и никак не мог решиться двинуться вперед.

— Да пойдем же! — дернула я его за рукав. — Господи, зачем я взяла тебя с собой? На погибель ты мне сдался!

Он тяжело дышал, сопел, потел, но всё же двинулся за мной.

В гостиной были накрыты столы, там собралось многочисленное общество.

Мне нравился этот дом. В нём не было модных дорогих вещей: картин, написанных известными художниками, резной дубовой мебели и мраморных полов. Зато было тепло и от очага, и от людских улыбок, от настоящих человеческих чувств, не испорченных большими деньгами, завистью или прочим подобным. Здесь было хорошо, как в избушке у Веры.

…Ах, я ни на минуту не забывала, что есть такая подлая закономерность: в доме, где всё хорошо, после моего появления начинают рушиться стены! Я сметаю всё на своем пути…

Я вовсе не хотела оказывать Настасье Гавриловне такую скверную услугу, а посему изо всех сил старалась улыбаться, выглядеть беспечной, веселой… Я следила, чтобы поступки мои были красивыми и я ничего не смогла разрушить. Я танцевала, хохотала и выпила несколько бокалов пенистого французского напитка. А Петр всё сидел на месте, словно приклеенный к стулу, и отчаянно боялся быть узнанным.

Изрядно повеселев от шампанского, я подошла к нему, протянула руку:

— Мурзинский, пригласите барышню. Ох, как танцевать хочется!

— Увольте, сударыня. У меня нет настроения.

— Ты смеешь мне отказывать?! — сказала я громко, и на нас стали оглядываться.

Он подчинился. Это было у него в крови — подчиняться.

— Наташа, давай уедем, покинем это место. Мне тут неуютно… — сказал он, кружась со мной в танце.

— Боишься, что тебя узнают да маменьке с папенькой доложат? Ох и пожурят они тебя, Петенька! — я громко, заливисто засмеялась и презрительно посмотрела ему в глаза.

Во взоре Петра мелькнули искры… Наружу рвались протест, обида, злость — всё, что было спрятано так глубоко внутри. Он резко прижал меня к себе и как тогда, на свадьбе, поцеловал — больно, грубо, зато по-настоящему.

Он сильно любил меня, я это знала, и еще сильнее боялся потерять. В тот момент любовь победила страх. В нём проснулась дерзость, и Петр обвел публику торжествующим взглядом.

— Дамы и господа! — громко сказал он и картинно поклонился. — Разрешите представиться заново: Александр Нарышкин собственной персоной.

Дамы ахнули… Гости зашептались и запереглядывались. Все, кто еще оставался в центральной зале, начали всматриваться в его лицо и костюм, с удивлением узнавая, кто перед ними на самом деле. По зале волною пронеслось: «Нарышкин, Нарышкин…»

Петр вышел в круг. Он не выпил ни капли, но был пьян — от меня, от моего поцелуя. Я заразила его своей бесшабашностью, ведь его чувство ко мне всегда было сродни болезни. Он подбоченился и повернулся вокруг своей оси.

— Дамы и господа! — провозгласил он. — Ну дайте же кто-нибудь чарку, да не с этим вашим игристым для нежных дам, а с настоящим мужским напитком…

Наиболее впечатлительные гостьи, обмахиваясь веерами и приложив ладошки ко лбу, томно заахали. Некоторые особо чувствительные персоны попытались спешно покинуть гостиную, словно ощущая землетрясение и понимая, что колонны сейчас обрушатся им на головы.

«О, мы всё-таки разрушили мирок этого дома… но уже вдвоем. Это наше совместное творчество!» Мы глумились над обществом, ни на кого не обращая внимания. Хохотали, танцевали, целовались! Пока не упали в изнеможении на диваны.

Настасья Гавриловна подошла ко мне и присела рядом.

— Наташа, милая моя Наташа… Скажи, пожалуйста, твои близкие знают, чем ты сейчас занимаешься?

— Ах, любезная Настасья Гавриловна, не стоит беспокоиться! Я уже взрослая девочка и сама собой распоряжаюсь. Вот дочка ваша — другое дело, ей еще можно помочь, — я деланно засмеялась. — Не волнуйтесь, они всё знают.

— И он, твой муж, тоже?

— Да! — с вызовом ответила я.

— Ну хорошо…

Она покорно склонила голову, но почему-то никак не могла отойти и по-матерински держала меня за руку.

— Милая Наташа, может быть, пойдешь отдыхать? Я прикажу постелить тебе в гостевой комнате, — голос ее был тих, она смотрела на меня, как мать на неразумное дитя.

— Глаза у тебя горят… И щеки будто полыхают. Что с тобой, милая девочка?

— Девочка… да еще и милая, — усмехнулась я. — Настасья Гавриловна, спасибо вам за эти слова, за вашу доброту, за сочувствие. Только ничего этого не нужно. Не надо! Утомила я вас своим присутствием… Мы немедленно покинем ваш дом.

Всё мое горячечное веселье вдруг испарилось, хмель из головы вылетел. Хотелось уже не смеяться, а плакать.

— Спасибо, что вы такая! Если бы я имела счастье расти подле своей матери… мне кажется, она была похожа на вас. Спасибо вам за это. И за приглашение спасибо. Мы спешим откланяться. Я очень боюсь неосторожно толкнуть последнюю стену, оплот вашего дома, вашей любви и радости, теплоты, добра и настоящего семейного счастья. Она упадет, и здесь поселятся хаос, разрушения и невзгоды. Клянусь Богом, Настасья Гавриловна, я этого не хочу! Это самое ужасное, что я могу себе представить сейчас, сидя на вашем уютном диване. Поэтому уберите свои ангельские ручки и гоните меня вон! Недостойна я здесь находиться, честное слово!

В ее глазах блестели слёзы. Она расцеловала меня в обе щеки, недобро взглянула на Петра и удалилась. Я поняла, что нам пора, встала и слегка пошатываясь двинулась к выходу. Он подхватил меня под локоть.

— Ну что, вдоволь натешилась?

— Так натешилась, что хоть вешайся, — только и сказала я.

Глава 261. Горькое похмелье

Быстро пройдя через залу и ни с кем не простившись, мы покинули дом.

Стоя на крыльце, я жадно хватала ртом воздух, задыхаясь от охватившего меня отчаяния. Голова трещала, и сердце болело. Петр подошел ко мне, встал рядом, и мы надолго замерли, не говоря ни слова.

О, чудо! Я наконец поняла, почему меня так тянет к нему: с ним можно целую вечность молчать, глядя друг другу в глаза, и можно обсудить всю вселенную! Он одними только глазами говорил удивительные вещи, и они буквально возрождали меня из пепла, в который я, по своему обыкновению, много раз рассыпалась. «Всё-таки я Феникс, а не Афродита…» — горько усмехнулась я.

— Наташа, мы замерзнем совсем, пойдем.

Я с удивлением посмотрела на него и задумалась: «Интересно, это, наверное, только у меня такие мысли, что мы с ним молча вселенную обсуждаем?»

А он небось просто стоял и, дрожа от холода, думал: «Когда же до этой сумасбродки дойдет, что пора ехать?»

«Я, наверное, слишком идеализирую его, придумываю… — решила я с горечью, — впрочем, как и Федора. Ну, право…»

Я лепила их из своих собственных чувств. Добавляла Петру красок, а он на самом деле был невзрачным и блеклым. Смешно, но ведь это так! И чуть-чуть взмахнув кисточкой, я всматривалась в него: вот уже и глаза синее, и губы алее и пухлее, и вот уже он стоит предо мной — такой прекрасный, глубокий, родной!

…Я внезапно почувствовала себя умелым мастером, который берет деревянную чурку и начинает творить… вырезает, раскрашивает. И вот уже в его руках готовая кукла. Он играет с ней, а она молчит, смотрит безжизненными глазами — и ни слова. В ее голове ничего не происходит, потому что там ничего нет. Мастер своими мечтами, своей фантазией вдыхает в нее жизнь. И вот уже она радует, веселит его, и вроде не так уже всё плохо, не так грустно и тоскливо. И вдалеке маячит надежда на долгую жизнь, на счастье, которое буквально вот-вот наступит, только руку протяни… Но кукла по-прежнему деревянная и смотрит пустыми глазами…

Я отвлеклась от невеселых мыслей, вновь взяла свою кисточку, заново раскрасила ему глаза своим самым любимым цветом, и они вновь заблестели, засияли синевой неба. «Вот они, вернулись ко мне! Я так люблю их!»

— Наташа, долго еще? Пора! Садись скорее, наверное, и тебя, и меня дома уже потеряли.

— Да иду я. А ты молчи и не порть момента.

— Чего? — оторопело посмотрел он на меня.

— Да ничего! — сказала я, словно отмахиваясь. — Пожалуйста, ничего не говори, я лучше возьму кисточку…

— Какую кисточку? О чём ты?..

— Ах, я сказала это вслух? — тихо засмеялась я. — Замолчи! Не нарушай эту волшебную тишину, пожалуйста, еще хотя бы раз.

— Что значит — хотя бы раз? Ты что, не хочешь больше видеться со мной?

— Хочу, очень хочу… — Я не выдержала и расплакалась, закрыв лицо руками.

— Наташа, я обидел тебя, да? Прости, только, пожалуйста, не плачь. Твои слёзы хуже свинца в груди. Наташа, что я могу для тебя сделать?

Я подняла на него заплаканные глаза.

— Ты правда хочешь знать?

— Да-а-а, я всё сделаю.

«Врет, опять врет. Как странно… Петя и Федя… их надо поставить спинами друг к другу и сшить, чтобы они превратились в единое неуклюжее чудовище. Мне кажется, с годами они приросли бы друг к другу, и получилось бы как раз то, что мне нужно».

— Петя, скажи… Если я попрошу тебя совершить поступок ради меня, во имя нашей любви…

— Да-да, Наташа, всё что угодно. Я всё сделаю, ведь я не мыслю жизни без тебя.

— Тс-с-с, тише, не кидайся громкими фразами! Не обманывайся сам и не смей обманывать меня! Никогда-а-а!

Я перевела дух и попыталась увериться в правильности своего решения. Казалось, выбора нет, и я продолжила:

— Я скажу, а ты подумай. Только после того как ты подумаешь, я буду готова принять твой ответ, и мне неважно, каким он будет, из трех букв или из двух! Но пусть это будет правдой! Я хочу покинуть этот город, эту страну, оставить всё. Я хочу уйти с тобой. Если у тебя для этого недостаточно средств, я обращусь к родственникам графа Орлова, и они мне не откажут.

Он тут же открыл рот, чтобы вновь выдать громкую тираду. Я его остановила:

— Подумай! Никогда не давай обещаний, которые не сможешь выполнить, и тем более — мне! Знаешь, почему? Потому, что, если ты дашь мне это обещание, я клещами вырву его из тебя и не важно, что зацепится за ним вслед: кишки ли твои намотаются или сердце твое разорвется.

Петр стоял, остолбенев. Он тряхнул головой, словно сбрасывая с себя наваждение, и хотел двинуться ко мне.

— Прочь! Прочь от меня!

— Ната…

— Прочь!

Я намеренно осадила его — хотела, чтобы он не питал никаких иллюзий. Пусть знает, что я могу быть и такой! И если примет решение, оно должно быть взвешенным.

Нетвердой походкой я пошла к своей коляске и начала раздраженно дергать уздечку, за которую была привязана его лошадь. Хотела даже пнуть ее в круп. Но он вовремя подоспел и помог.

— А лошаденка у тебя, у такого знатного господина, почему паршивая?

С этими словами я прыгнула в коляску и поддала золотым кобылкам так, что они рванули с места, словно чёрта увидели. Не оглядываясь, я неслась домой, ведь там ждал меня мой демон. И, видит Бог, он был настоящий! И его я тоже любила. «Смешно… Ах, если бы их можно было соединить и тешиться, тешиться этим… О чём я думаю? Что за мысли? Какие демоны? Какие ангелы? Боже мой, как же я безобразно напилась… Голова болит, нужно скорее домой — и спать. Домой, домой!»

Петр пытался догнать меня: я слышала за спиной топот его лошади. Поравнявшись с коляской, он крикнул:

— Наташа!

— Да уйди ты от меня, холера! Не видишь, я тороплюсь! Меня дома муж ждет! А ты кто?! Ты — никто! Никто для меня! Уйди! Домой ступай, тебя там тоже ждут!

— Ната-а-а-ша, я готов дать тебе ответ! Я уже подумал.

— Подумал?! — грубо передразнила я. — Иди, подумай еще!

Я громко засмеялась, свистнула хлыстом, и лошади прибавили ходу. Стук копыт за моей спиной наконец стих.

— Сумасбродка я, конечно, зато веселая! А какая красивая! — громко прокричала я. — Зачем вообще они мне сдались? Весь ми-и-и-р у моих но-о-ог лежать бу-у-удет! Эге-ге-гей-й!

Выпустив пар, я въехала в наши ворота. Федор ждал на крыльце. Я смотрела на него издали и говорила себе: «Добро пожаловать домой! Вот и следующий эпизод моей бесшабашной жизни. Боже мой, как это интересно, как влечет меня, притягивает красным цветом. Я как бабочка, и вот он — мой огонь! Вот он, стоит и сверкает глазами! Боже, как он красив, статен, величав и горделив! Это совсем другая любовь! Сокрушительная. Петра я всё время словно просила: «Пожалуйста, сделай это для меня… пусть твои ладошки высохнут… стань хоть немного сильнее!» А здесь я молила об одном: «Только не сейчас! Только не убивай! Пусть останется еще минуточка, еще секундочка моей жизни, и она будет для тебя! Ведь ты — мой огонь, ты так манишь меня!»

— Эй, женушка! — он отвлек меня от тяжких мыслей. — Где же ты шлялась так долго, паршивка? Времени-то смотри уже сколько… Совесть есть у тебя?

Я рассмеялась:

— Нету-у-у-у, совести у меня, нету-у-у-у, Федь! Потеряла… давно! Я так люблю тебя, дорогой!

— Иди ты…

Он махнул рукой, развернулся на каблуках и пошел в дом.

Глава 262. Я знаю выход…

Лето было в разгаре. Федор стал всё чаще отлучаться по своим, как он выражался, государственным делам. Я часто видела, как ему приносили какие-то записки, после чего он резко вскакивал и спешно покидал дом.

А я стала выезжать реже: Петр всё чаще сам являлся ко мне, и мы с ним уединялись в аллеях нашего парка.

Как-то в дверь постучали, и вошла моя доверенная служанка. Она, боязливо озираясь, не прячется ли где-нибудь Федор, подошла к моей кровати и протянула письмо, которое прислал Петр.

Отношения с Федором стали очень сложными: мы с ним не могли расстаться, но и жить нормально тоже не получалось. Мы словно мстили… он мне, а я ему. У него была Меланья и дети где-то в деревне, была Катерина Нелидова, роман с которой он уже не трудился скрывать. У меня был Петр. Мы мучили друг друга и тех, кто нас любил. Спонтанно возникали ссоры… часто я сама их провоцировала. Но случались и не менее бурные примирения. Хотя вряд ли это можно было назвать примирением, скорее — временным перемирием, после которого мы оба с новой силой испытывали злость. Мы с ним уже не могли ни забыть нашу жизнь, ни изменить ее. От любви до ненависти был всего один шаг, и мы ежечасно делали эти шаги, и это всегда больно ранило нас — и физически, и морально. Вылезая из супружеской постели, мы с еще бóльшим ожесточением искали утешения на стороне. Я чувствовала… знала, что ничем хорошим это для нас не кончится — рано или поздно. И, отдавая себе в этом отчет, сама приближала свой конец.

…Жизнь, как она прекрасна! Никому не хочется умирать…

Я убегала к Петру в надежде, что он что-то исправит, вырвет меня из сильных и плотно сдавливающих мне горло рук Федора. Мне казалось я знаю выход из создавшегося положения… Но, видно, Петр не мог изменить моей судьбы. Я знала это, но верить до конца не хотела и летела, летела к нему, словно мотылек на огонь.

Был июль, очень жаркий и душный. Из-за отсутствия дождей то и дело возникали пожары. Воздух раскалился и наполнился душной гарью. В моей душе была такая же засуха, выжженная земля и я ждала… Ждала, что вот-вот пойдет дождь, смывающий пепел и наполняющий мир живительной влагой.

Я перечитала письмо Петра и села писать ответ. В кабинет заглянул Федор. Он бросил на меня равнодушный взгляд и отправился в столовую. А уже через несколько минут взбежал по лестнице и быстрыми шагами направился прямиком ко мне:

— Что ты пишешь?

— Не твое дело, — ответила я, пытаясь закрыть рукавом письмо, чтобы он не сумел его прочитать. Но он оказался проворнее — схватил и оторвал половину. Я спешно удалилась в спальню, потому как знала, что прочитанное его взбесит, но старалась оставаться спокойной. Федор тут же влетел в комнату, глаза его были пустыми, как перед припадком. Он надвигался, цедя сквозь зубы:

— У меня нет сил уйти, но и так продолжаться больше не может!

Я попыталась ответить, но не успела. Он тянул ко мне руки, вращая безумными глазами. Понимая, что за этим последует расправа, я сорвалась с места и дико закричала, призывая домашних. От собственного визга у меня закладывало уши. Удар настиг меня, и я упала. Темнота…

Открыв глаза, я поняла, что лежу в кровати в одной рубашке. Не знаю, сколько прошло времени. Удивительно, но у меня ничего не болело, только голова слегка кружилась. Я встала, обрадовавшись, что Федора нет рядом, и постаралась как можно быстрее одеться.

Вот тут-то и было принято решение! Я наконец знала теперь, что делать — как изменить мою жизнь.

Ехать в город искать Петра! Сейчас он необходим мне как воздух!

Я велела подать экипаж, очень быстро собралась, села в коляску и медленно тронулась с места. Федор преследовал меня, стараясь оставаться незамеченным: я чувствовала это каждой клеточкой. «Ну и пусть! Пусть думает, что я не знаю». Но я слышала, слышала топот его лошади, знала, что он едет за мной!

…Наверное, я не щадила его чувств, да и его самого, но об этом можно было бы переживать, если бы я щадила себя. Если бы я испытывала сострадание и щемящее чувство жалости к самой себе, то, наверное, могла бы понять и пожалеть кого-то другого. А я была очень жестока к себе и потому не давала спуска никому — ни себе, ни другим…

Он даже не удосужился отстать достаточно далеко, въехав в город, чтобы я не могла слышать топот подков по мостовой.

Я доехала до дома Нарышкиных, позвонила в колокольчик, но мне никто не открыл. Тут я увидела в окне его сестренку, которая смотрела на меня, вытаращив глазки. Потом она распахнула окно и закричала:

— Уходи отсюда, Наташа! Уезжай, матушка тебе больше не откроет!

— А ты? Ты откроешь?

Машенька отрицательно покачала головкой и стыдливо опустила глаза.

— Я бы очень, очень хотела, но она не позволит.

— А где твой брат?

— Уехал.

— Куда, Маша?

— Я не знаю.

А я знала! Знала, где его найти. И отправилась туда, в наш охотничий домик.

Федор отстал от меня достаточно, чтобы не привлекать к себе внимания, но это меня уже не беспокоило. Я знала, что за мной наблюдают.

Оставив экипаж у края поля, где росла рожь, чьи колосья от невыносимой жары поникли и засохли, я пошла к небольшой рощице, в которой прятался домик, касаясь руками колючих макушек колосков и сорной травы.

Дверь была открыта. Петр словно знал, что я приеду, и не стал запираться. Ступив на порог, я окликнула:

— Ты здесь?

— Да! — тихо ответил он.

Я закрыла дверь и задвинула засов. Бросила взгляд на окно — и не стала его зашторивать. «Пусть видит», — равнодушно подумала я.

Петр лежал на кровати одетый. Я подошла к нему и без лишних слов устроилась рядом. Впилась губами в его губы и начала приставать к нему с ласками. Он оторопел от моего напора:

— Ну что ты, Наташа! Сейчас совсем не время. Я хотел поговорить с тобой. Так больше продолжаться не может…

Я заткнула его рот поцелуем, но это не принесло мне ни радости, ни успокоения. Оторвавшись от него, я с горькой усмешкой сказала:

— Смешно звучит, но твоя матушка не пустила меня в дом.

Петр отстранился.

— Нет, Наташа, это не смешно. Это трагично и очень печально. Я поссорился с родителями, — выдохнул он. — Никто в этом городе больше не улыбнется нам и не протянет руки. Мы с тобой теперь совсем чужие здесь — ты и я, по своей вине… Родители осуждают тебя. Настаивают, чтобы я выполнил свои обязательства перед невестой, иначе они лишат меня всех средств.

Я в ужасе отпрянула от него и прошептала:

— Ты отказываешься от меня?! Ну тогда мне здесь делать больше нечего.

Я резко встала, развернулась и посмотрела в окно — там мелькнула быстрая тень.

— Остановись! — Петр сел на кровати. — Не уходи от меня… — он произнес это сухо, тихо и обреченно, — ибо я без тебя ничто! Нет мне дороги ни в общество, ни в высший свет! Я отказался от всего, мне нет без тебя жизни! Если бы я не любил так сильно, разве ушел бы из дома? Говоришь, матушка тебе не открыла? — спросил он с горькой усмешкой. — Если бы туда пришел я, меня бы она тоже не пустила.

Я повернулась к нему и тихо засмеялась:

— Петь, а может, нам вместе прийти?

Петр нахмурил брови.

— Да хватит тебе юродствовать. Лучше иди ко мне, — сказал он тихо. — Дай обниму тебя. Я соскучился, Наташа. Ты единственный человек в этом мире, кто имеет такую власть надо мной, может вмиг лишить меня воли. Ты одна, больше никто!

Вот это мне уже нравилось. Я села подле него, и он порывисто обнял меня. Я чувствовала, как страстно он меня желает. Нас поглотила яркая и необузданная… пусть слишком краткая, но всё-таки любовь.

Я не могла этого слышать, но всё же слышала, как скрипят зубы Федора за окном. Повернув туда голову, успела увидеть только скрывшуюся макушку — он, видимо, спрыгнул с выступа фундамента. Петр ласкал меня, а я лежала на спине, раскинув руки, и усмехалась про себя: «Что же ты не врываешься? Что же не разнимаешь нас? Ну? Что же ты такой робкий, мой дорогой?»

Оторвавшись друг от друга, мы тяжело дышали. Я встала, подошла к окну и увидела, как конь уносит Федора прочь. Наконец-то я могла говорить свободно.

— Петр, чтобы быть вместе, нам осталось завершить одно дело. Нужно избавиться от Федора! — глухо, но твердо сказала я.

В домике было жарко, но Петра будто окатили ледяной водой. Крупная дрожь сотрясла его тело.

— Не-е-ет! — закричал он. — Да о чём ты только думаешь? Мало что ли крови на твоих руках? Неужто не пресытилась ты еще ужасными деяниями?..

Он вскочил и забегал по комнате, хватая ртом воздух. Наконец, выбившись из сил, он встал предо мной на колени, обхватил мои ноги руками и заговорил, почти умоляя:

— Я знаю, знаю, ты не такая. Быть может, я один на всём белом свете знаю, что ты совсем другая! — Он начал целовать мое лицо и страстно шептать: — Моя Наташа не такая. Я отказываюсь признавать это! Отказываюсь!

— Да ты присядь, не кричи и дослушай! Жить он нам с тобой всё равно не даст: Федька никогда меня не отпустит. И пока он жив… Петя, прости, но я не смогу избавиться от чувств к нему, уж больно они сильны. Сама вся измучилась, устала, не могу больше рвать свое сердце напополам: половину — тебе, половину — ему. Оно должно остаться целым и принадлежать только тебе!

…Я приняла такое решение потому, что не хотела больше мучиться. Я думала, что, если Федора не станет, любить мне будет некого и я смогу полностью насладиться счастьем и отдать всё-всё тому, с кем хотела остаться, моему дорогому и любимому Петру. Федор мешал мне своей любовью, а любовь к нему мешала мне…

Я держала Петю за руки, он сидел рядом, я смотрела ему прямо в глаза. И видела, что мои слова не находят в нём отклика. Он очень боялся решиться на этот страшный шаг.

— Ну что? Не по силам твоей душе мое желание?

— Не по силам. Мне кажется, хватит! Хватит лить кровь! Не к лицу это барышне, пойми! — глухо сказал он, закрыв глаза.

Я взяла его за руку.

— Ты что же, боишься меня?

— Нет-нет, не боюсь. Я люблю тебя.

— Петя, пойми… Я не кровожадная и не злая. Я просто должна от него избавиться, иначе однажды он избавится от меня. Он не сдержится — и наступит конец всему. Я не вижу другого пути, ибо, пока жив, он не оставит нас в покое. Ты должен поддержать меня, обязательно должен!

Петр прикрыл глаза и тихо-тихо сказал:

— Я поддержу. Я обязательно поддержу тебя.

Он смотрел в никуда, голос его был хриплым.

— Почему-то очень страшно… Обними меня, Наташа.

Я крепко-крепко прижала его к груди, гладила по голове и утешала, словно маленького ребенка. И вдруг решение и понимание сами пришли ко мне.

— Я знаю, что сделаю: подам прошение о разводе и расскажу императрице всю правду о нём! Я оставлю его ни с чем, и ему самому придется удавиться или сгнить в остроге. Я доведу его до этого и не буду пачкать об него ни свои, ни твои руки!

Петр словно маленький ребенок заглядывал мне в глаза и не знал, как реагировать на эти слова.

— Петенька, теперь я всё знаю. Мы не пропадем, надо только скорее уехать за границу. Если ты стеснен в средствах, я сегодня же напишу дяде и честно расскажу ему всё. Отец еще жив, и у него достаточно денег. Алексей Григорьевич поможет осуществить наш план. Мы уедем во Францию, а там нам окажет содействие сама королева Антуанетта.

Я оценила, как Петр выдохнул, словно с его плеч свалился тяжкий груз.

Мы собрались и вышли из домика. Я пригласила его сесть ко мне в коляску, чтобы поехать прямиком в городской совет и направить императрице официальное прошение о разводе. Но Петр остановил меня.

— Наташа, сейчас тебе лучше вернуться домой, чтобы своим отсутствием не вызывать ненужных подозрений.

Я улыбнулась и погладила его по щеке. Глупец! Он не знал, что никаких подозрений давно уже нет. Есть обвинительный приговор…

— Хорошо, Петр, я поеду домой, а куда направишься ты?

— Не переживай за меня, Наташа: я устроюсь где-нибудь в городе, а вечером приду к тебе.

Глава 263. Я опоздала…

Я попросила его не приходить: боялась, что Федька не справится с собой. Не могла я этого допустить! Пусть лучше я одна стану его жертвой.

Но Федор не явился ночевать, и я была этому рада: «Наверно, он напился в кабаке, а потом отправился к одной из своих зазноб… Вот и хорошо! Пыл его поостынет, а я завтра же займусь бумагами».

Утром, закрывшись в кабинете, я стала составлять документ. Написала на имя императрицы о том, что прошу ее позволения на развод. Но прежде чем рассказать о Федоре всю правду, отложила перо и задумалась.

Моего мужа уже хорошо знали в городе, и даже сама государыня однажды дала ему аудиенцию. Я предполагала, чьих рук это дело — Катьки Нелидовой, которая ему помогала. По городу ползли слухи, что они очень дружны. «Ох, матушка императрица, знали бы вы, кто на самом деле живет под фамилией Буксгевден! Видно, об этом придется сообщить всем, другого выхода у меня нет!»

Бракоразводный процесс совершался церковным судом, и мне было необходимо отправить прошение не только во дворец, но и православным властям. Окончательное решение о расторжении брака выносил Священный Синод, и он признавал лишь четыре основания для развода: доказанное прелюбодеяние одного из супругов, неспособность к исполнению супружеского долга, безвестное отсутствие одного из супругов дольше пяти лет и уголовное преследование одного из супругов, сопряженное с потерей им всех прав. Именно на последнее я и уповала.

Я отвлеклась, потерялась в своих мыслях, но потом тряхнула головой, вернулась к действительности и стала составлять документы дальше.

Я дописала прошение и убрала в ящик стола, не запечатывая: подумала, что захочу еще что-то добавить или найду для матушки-государыни какие-то особенные слова. «Она ведь тоже женщина, и сердце у нее женское, мы с ней даже в чём-то похожи…» По крайней мере, мне хотелось так думать.

Я вышла из кабинета и наткнулась на Федора, который стоял прямо за дверью.

— Наташа, — буравил он меня своими черными глазами, — не играй со мной! Ведь ты с огнем играешь! Не надо, — голос его был тих и тревожен. Он взял меня за плечи. — Не надо, милая!

Я взглянула на него и брезгливо произнесла, сбрасывая его руки:

— Отойди-и-и, дай пройти. У меня есть дела, — и двинулась дальше, но он преградил мне путь.

— Остановись! Поговори со мной!

— Не-е-т!

— Поговори! — почти крикнул он.

— Нет, нет и нет! Не желаю, — тихо сказала я. — Не мешай.

Он отошел в сторону, пропуская меня. Я быстро уходила и чувствовала, как он продолжает смотреть мне вслед, поблескивая глазами.

Я чуть слышно твердила сама себе, ускоряя шаг:

— Пусть! Пусть! Ничто уже не может изменить мое решение. Тот ад, в котором мы с ним живем, больше не должен существовать! Мне необходимо вырваться.

Я зашла к себе, чтобы написать Петру. Эпистолярное творчество всегда успокаивало меня. Я рассказывала ему о своей любви, о том, как я хочу, чтобы наступило наше время…

Все его письма я стягивала шелковыми ленточками в небольшие стопочки и рассовывала по укромным местам, где, как мне казалось, их никто не найдет. Складывая очередную стопку, я недосчиталась нескольких писем: они куда-то исчезли. Я встрепенулась было, но потом махнула рукой:

— Ну и пусть!

Меня занимали другие мысли, и печаль была в моем сердце. «Петр не пришел ко мне сегодня. Почему он не пришел? Почему не явился, как обещал?» Это тревожило. «Он решил меня бросить?» В голову лезли страшные мысли о том, что он мог оставить меня — и всё проделанное было напрасно.

Федор пришел ко мне ночью, молча стянул с себя сапоги и бухнулся в кровать прямо в одежде. Он лежал на спине, заложив руки за голову, и смотрел в потолок. А потом тихо спросил:

— Скажи, любишь ли ты меня.

— Да, — ответила я, и это не было ложью. — Но эта любовь душит меня, не дает свободно дышать, не оставляет ни сил, ни надежды. Эта любовь для меня хуже смерти! Я не могу жить с ней. Она загоняет меня глубоко под землю, я проваливаюсь. Я больше не могу любить тебя… не хочу!

— Ну так не люби, — усмехнулся он, — всего и делов.

Я повернулась к нему:

— Может быть, мы… Федя, послушай! Послушай, что я скажу.

Я вскочила в надежде на то, что, может быть, он наконец-то услышит меня сейчас и поддержит:

— Федя, может быть, пришло время избавиться наконец от этого гнетущего чувства? Думаю, нам стоит разойтись по-хорошему. У нас с тобой общая дочь…

Он повернул голову и спросил тоном, от которого внутри у меня всё похолодело:

— Общая?.. Та девочка с синими, как у него, глазами? «Наша общая» дочь?

Слова застряли у меня в горле. Я не знала, что ответить. Растерялась…

— Ну-у-у, — с усмешкой протянул он, — что за смятение, графиня? Соберитесь! Ответь, эта девочка — моя дочь?!

Я не хотела опускать перед ним голову, показывать слабость. И сказала, глядя ему прямо в глаза:

— Нет! Это не твоя дочь. Но ты вырастил ее, ты был ей отцом, и другого она не знает. Какая разница, от кого она была зачата?

— Какая разница?.. Какая разница?! — прохрипел он. — Мне кажется, жестокая болезнь полностью сожрала твои мозги, если ты говоришь такое!

Как же сильно он избил меня в ту ночь! Таскал за волосы, пинал ногами, лупил руками, не разбирая мест, куда попадают его тяжелые кулаки. Приговаривал, что изуродует мне лицо, чтобы никто больше не посмотрел на него. И не солгал: оставил ссадины и глубокие царапины.

Я не могла дышать от боли. Кричала ли я тогда? О, да! Страшно! Страшно кричала! Но никто не пришел мне на помощь.

Наутро я вся раздулась, стала в несколько раз больше. Меня как будто жестоко искусали осы…

Федька пришел и свысока бросил:

— Я больше не хочу видеть твою дочь в своем доме! Вот где она живет, пусть там и остается!

— Это не твой дом! — разбитыми губами с запекшейся кровью ответила я. — Это мой дом! Мой… А ты в нём чужой. Я тебя прошу: уходи! Уходи!..

Он бросил мне на грудь украденные письма.

— Ради него? Ради этого ты гонишь меня?

Я с трудом приподняла голову.

— Как они к тебе попали?

Он зло усмехнулся:

— Какая разница? Попали.

Я знала как. «Это она! Она! Вернулась в дом и шарила тайком от всех, когда я отсутствовала. Почему я ее не убила?! — пронеслось в моей голове. — Почему не лишила ее жизни? Странное я всё-таки существо… Они творят у меня под носом свои черные дела, а я всё время опаздываю… Надо было тогда догадаться об этом! А я пустила всё на самотек. Так нужно хотя бы сейчас задуматься, быть может, еще не поздно…» Но было уже поздно!

— Я пойду в полицию. В жандармерию!

Он зло прищурился.

— Да никуда ты отсюда не выйдешь! Посмотри на себя! Ты — урод! Люди будут шарахаться от тебя и показывать пальцами.

Я опустила голову. Он нанес мне последний удар, который был сильнее физической боли! Я заплакала, и это было страшнее его ударов, больнее его ярости. Он презирал меня…

— Это ты меня вынудила! Посмотри в свое новое зеркало на свое новое лицо. Теперь оно всегда будет таким! Как только оно начнет обретать прежние черты, я приду вновь — и всё исправлю! Ты никуда отсюда не выйдешь! Я посажу тебя на цепь! Ты будешь развлекать меня, как дрессированная обезьяна. Эй, — крикнул он, приоткрыв дверь, — есть кто? Принесите веревок!

«Эх, Петя-Петя! Говорила я тебе, что нужно с ним сделать! — сокрушенно подумала я. — Не послушал ты меня, не послушал…»

В таком состоянии я провела около двух месяцев, прежде чем пришла в себя и следы побоев окончательно исчезли с тела и ребра срослись. Петр приходил под мои окна. Я ни разу не выглянула, только сбрасывала ему письма. Он читал их и содрогался, плакал: я описывала всё-всё, не щадя его чувств.

Один раз Федор всё же увидел Петра и гнал так долго, что только быстрые ноги и молодость помогли ему скрыться…

Глава 264. Заточение

Петр не появлялся дома: он не жил там с того самого дня, когда я нашла его в охотничьем домике. То и дело к нам приходили от Нарышкиных слуги с записками, в которых родители справлялись о Петре. Мне писала его мама: просила вернуть сына домой, отказаться от него. Взамен она готова была помочь мне во всём, о чём я попрошу — но только сына своего мне не обещала. Лишь поддержку — если я сейчас же отпущу ее сына, которого, по ее мнению, удерживаю рядом с собой. Федор позволил отдать мне эти письма, но ответить я не могла — никому и ничего! Мой дом стал моей тюрьмой.

Федор меня больше пальцем не трогал. Не общался со мной, не смотрел, как будто меня и вовсе не существовало. Я пыталась заговорить с ним вечерами, но он меня прогонял.

Где бы я ни появилась, в какой бы части дома ни оказалась, теперь я всегда видела их вдвоем: они более не скрывали своих чувств и отношений. О, надо было видеть лицо Меланьи! Как она была счастлива! И не только лицо… Она гордо шествовала по моему дому с заметно округлившимся животом… (мне донесли, что весной она родила второго ребенка и уже была беременна третьим.) Она наслаждалась, всячески подчеркивая свое положение и везде отыскивала меня, чтобы лишний раз попасться на глаза. Он беззастенчиво целовал ее при мне, и один раз я даже застала их на обеденном столе. Фу… как это было мерзко! Меня чуть не стошнило, и я опрометью бросилась в свою комнату, только бы не видеть эти ненавистные довольные рожи.

У них с Милкой теперь была общая спальня, устроенная в одной из гостевых комнат. Каждый раз он возвращал меня в ад на земле, созданный специально для этого, и пытал, пытал невыносимым зрелищем. Я ведь знала: он ни секунды не любил ее, только использовал, чтобы каждый день убивать меня. Они вместе ели, вместе спали… но мне казалось, это «вместе» начиналось только тогда, когда я могла их увидеть. Как только я отворачивалась, он брезгливо прекращал игру. Да и ее «счастью» я не верила, вечный страх в ее глазах, наводил на мысль, что она каждую секунду боится, что для нее вновь все обернется крахом и от этого ее лицо казалось еще более уродливым. Слишком много было на ней белой пудры, которая скрывала шрамы. На щеках ее всегда странными пятнами алели румяна…

Плакала ли я? Нет. Ревновала? Н-е-ет! Мне было мерзко и противно. И я совершенно не понимала, как избавиться от них, как выгнать эту парочку из своего дома.

Мне никто не мог помочь. «Ну почему я всегда одна? Почему всегда оказываюсь сильнее всех? Почему нет второй такой Наташи, которая встала бы со мной плечом к плечу, и вдвоем мы бы точно с ними справились!» Но ее не было. Я одна…

Петя… он пропал куда-то. «Ну где же ты?..»

Я не могла бороться… Федька запер меня в спальне как в тюрьме, сменил всех до единого слуг — и в доме, и на конюшне. Под страхом смерти он запретил дворовым приближаться ко мне. Я не получала писем и не могла ничего сообщить ни Алексею Орлову, ни императрице.

И вот Федора на несколько дней вызвали в гарнизон. Милка, узнав об этом, в тот же день убралась восвояси.

В дверь постучали, и слуга, которого я видела впервые, протянул мне письмо.

…Наташа, я вот уже который месяц обиваю пороги твоего поместья. Только недавно мне удалось подкупить одного из слуг, который решился отнести тебе письмо. Я узнал, что твой тюремщик отбыл. Жду тебя на нашем месте в парке…

Я вышла в парк, где ждал меня Петр. Он говорил, как тяжела ему неопределенность, как он устал и не видит никакого выхода, что я должна на что-то решиться. Я ответила:

— Завтра же отправлю во дворец прошение о разводе.

Петр отпрянул.

— Как?! Ты что, его еще не отправила?! Наташа, как же так?!

Я подошла ближе и, взяв его за руки, поняла, как он волнуется. Несмотря на то, что еще было тепло, пальцы Петра были ледяными.

— Я пыталась… — и рассказала ему обо всём, что со мной произошло.

Он пришел в ужас и крепко обнял меня. Слёзы лились из его глаз, но он их не стеснялся.

— Я завтра же сделаю это, Петя. Обещаю: завтра, двадцать третьего сентября я сделаю это.

Мы расстались тепло, но на душе у обоих отчего-то скребли кошки.

Не раздумывая ни минуты, я побежала в кабинет, перечитала свое прошение и убедилась, что в нем всё правильно, всё до последнего слова.

Слуга, которого подкупил Петр, был тут же отправлен в город, дабы передать пакет.

Тем же вечером Федор вернулся и, когда понял, что Милки нет в доме, загадочно улыбнулся.

Глава 265. Окончательный расчет

Было 27 сентября 1782 года.

Солнечные лучи, проникавшие сквозь незашторенные окна, приятно щекотали мне лицо. Я сладко потянулась и не стала залеживаться в кровати.

Подошла к окну. Перед моим взором предстала восхитительная картина: желто-красный ковер листьев устилал парк, везде, насколько хватало глаз. Было так ярко и красиво, что я не удержалась и распахнула створки, впустив свежий воздух.

Осень… казалось бы, всё должно увядать и нести в сердце грусть, но у меня почему-то не было ни печали, ни ощущения, что природа засыпает. Совсем наоборот: мне казалось, что всё вокруг живет, радуется и дышит каким-то особым очарованием. Мне это нравилось!

Кружась по комнате, я счастливо улыбалась: сегодня я уйду от Федора! Я наконец-то стану свободной: Петр приедет вечером и увезет меня так далеко, что мой демон никогда не сможет меня найти.

Я подошла к гардеробу и придирчиво оглядела платья. Мне ничего не понравилось: наряда, который хотелось бы надеть, не было. Я накинула плотный шелковый халат и вышла из спальни. Спустившись вниз, выпила кофе и едва притронулась к своим любимым круассанам.

Я отчетливо понимала, что со мной происходит, и потому не обратила никакого внимания на томление и тревогу, внезапно посетившие душу. «Это пройдет! — уговаривала я себя. — Наташа, вспомни те прекрасные ощущения, с которыми ты проснулась, и проведи этот последний день своей семейной жизни так, чтобы он запомнился тебе навсегда. Не стоит сегодня затевать распри. Я найду в себе силы быть благородной, и это последняя мзда, которую я заплачу тебе, Федор!»

После того как Федор вернулся, его «зазноба» больше не появилась в нашем доме и казалась тюремный режим дал послабление. Последние дни я выходила из дома и долго гуляла по парку и вдоль озера. Федор лишь загадочно улыбался при виде меня…

Поднявшись к себе, я облачилась в костюм для верховой езды и короткие сапожки. Лайковые перчатки были настолько тонкими, что казалось, это моя вторая кожа. Взяв в руки хлыстик, я собралась выехать на конную прогулку. Мой любимый Янтарь, наверное, уже заждался, и я торопилась обнять его красивую морду и угостить лакомством.

Внизу меня встретил муж. Он смотрел подозрительно, исподлобья, но его тяжелый взгляд больше не пугал меня — я была абсолютно уверена, что сегодня вижу его в последний раз.

— Ты куда собралась?

Я не ответила. Он подошел ближе.

— Ты меня не слышишь? Или, может быть, не хочешь слышать?!

Я спокойно взглянула на него.

— И то, и другое.

Федор оглядел мой наряд и, видимо, поняв, куда я собираюсь, больше не стал задавать вопросов.

— Я намерен сопровождать тебя.

Я взглянула на него и неожиданно для себя не стала возражать:

— Я буду ждать на улице.

«Я уплачу по счетам!» — спокойно подумала я.

Он очень быстро спустился, на крыльце я сама взяла его под руку, и мы чинно сошли по ступенькам.

Мне вывели рысака, и я легко вскочила в седло, подождала, пока Федору подали статную кобылу, и как только он взгромоздился на нее, я пришпорила Янтаря и понеслась во всю прыть, крикнув:

— Догони, если сможешь!

Федор подхватил мое игривое настроение:

— Обязательно, моя бестия!

Мы скакали что есть духу. Поравнявшись с моим конем, Федька ловко нагнулся и схватил Янтаря за уздечку.

— Остановись, Наташа, — попросил он. — Посмотри, как прекрасно вокруг! Воздух-то какой! Теплый, совсем не похож на осенний.

Запахи тлена и увядания кружили голову, но мне казалось, что пахнет цветами, новой жизнью и любовью.

— Федь, — шутливо бросила я, — а что если бы это был наш последний с тобой день? Как бы ты к этому отнесся?

Федор пустил лошадь шагом и неспешно поехал рядом. Он беспокойно покосился на меня:

— Что ты имеешь в виду?

Я едва заметно улыбнулась.

— Только то, что сказала.

Я не могла не заметить, как нервно подрагивают его пальцы и раздуваются ноздри.

— А можешь ты вообразить, что смотришь на меня в последний раз?

— Нет! — ответил он. — Не могу. Я буду смотреть на тебя вечно.

«Как жестоко ты ошибаешься! Петр успел подкупить еще двоих слуг, и под покровом ночи я уйду с ним». На этот раз у меня не было никаких сомнений в успехе: Петр продумал всё до мелочей и подробно мне рассказал. План выглядел безукоризненно, и я пребывала в полной уверенности, что ничто и никто не сможет нам помешать. Я улыбнулась своим мыслям, на душе было очень хорошо — тихо и спокойно.

— Федь, а что если по такому случаю мы отправимся в самый дорогой, самый лучший заграничный магазин и купим там всё, что я пожелаю?

Мои слова привели Федора в благодушное настроение. Он широко улыбнулся и с облегчением вытер пот со лба:

— Ха-а, Наташа! И только-то?

— Да, только это.

— Ну что ж, тогда — вперед! В город! — весело сказал Федор.

— Погоди! Прежде мне нужно в дом за деньгами сходить, в долг ведь не дадут… — наивно проговорила я.

— Не тушуйся, жена! Денег полные карманы. Влиятельное лицо свое слово сдержало. Да и поместье наше неплохой доход приносит. Мужики урожай собрали, с выгодой продали, порадовали барина.

Я очень удивилась и обрадовалась (надо же, сколько важного я пропустила, пока раны залечивала и побег готовила!), но виду не подала. Похлопала глазками как юная простушка и сделала вид, что капризничаю:

— Только я не желаю ждать, покуда новое платье сошьют, хочу сразу нарядиться. Слышала, есть такой салон, где готовые робы продают и по фигуре подогнать помогают. И не для кухарок, а для самой взыскательной публики. Знаешь такой?

— Да уж знаю! — солидно пробасил Федька. — В тех кругах, где я вращаюсь, туда дорожка давно проторена. Вперед! — и он пришпорил свою кобылу.

Мы въехали на Конюшенный двор, обогнули площадь и спешились возле салона мадам де Беволье. Федор распахнул двери, важно приглашая меня войти. Я была заинтригована и трепетала от нетерпения.

Оглядевшись, я довольно улыбнулась: это был действительно самый экстравагантный салон женского платья в столице. Ни одного похожего наряда я не встречала ни на одном балу! Что ни вещь — то шедевр! Изысканные, богато украшенные… неповторимые! Новейшая заграничная мода была великолепна!

Федор сделал широкий жест:

— Выбирай что пожелаешь, дорогая женушка. Весь мир к твоим ногам брошу! Всё куплю!

«Да, — усмехнулась я, — только ты не можешь купить моего сердца и моей любви. Тебе подвластно приобрести только лоскуты тленной ткани, которая ничего не значит для меня. И моего покорного молчания тебе за тряпки да побрякушки не купить!»

Я радовалась, что проведу свой последний день с Федором так, словно ничего плохого меж нами не происходило. Со временем зло сотрется из моей памяти, и останутся только хорошие воспоминания. Как удачно, что он предложил мне эту прощальную прогулку!

Осознав это, я с легким сердцем зашагала мимо манекенов, на которых висели прекрасные платья, сшитые на итальянский и французский манер.

Я остановилась возле темно-бордовой робы с широкими фижмами, цветом напоминающей кровь, и кокетливо повернулась к Федору:

— Ну как, хороша я в этом буду?

Пристально оглядев меня, он покачал головой.

— Слишком темное. Твои чудесные зеленые глаза совсем поблекли. Нет! Не любо оно мне, вовсе не любо.

Я пожала плечами и двинулась дальше. Он пошел следом, внимательно оглядывая товар, и неведомо откуда вытащил манекен в удивительной красоты платье ярко-желтого цвета, напоминающего осенние листья, которыми мы любовались утром.

Глухой лиф до самого подбородка. Воротник-стойка, облегающий горло, и полочка отделаны тончайшим черным кружевом. Длинные рукава заканчиваются штрипками, а из-под них выглядывают черные кружевные манжеты тонкого плетения. Три юбки надеваются по отдельности; верхняя, желтая, — из тяжелого атласа. Ах, как приятно она холодила пальцы!

Оглядев это великолепие, я поспешила облачиться в него. Девушки, работающие в салоне, проводили меня в специальную комнату и помогли переодеться. Оказалось, каждая вещь действительно представлена в салоне в единственном экземпляре. Этот наряд, определенно, ждал здесь именно меня!

Когда я вышла, Федор выдохнул:

— Как хороша! Тебе удивительно к лицу!

Я покрутилась перед зеркалами:

— А не слишком ли ярко? Ведь по этикету замужней даме не положено носить такие цвета…

Федор завороженно смотрел на меня, не в силах отвести взор:

— Да плюнь ты на этикет! Этот наряд идеально сочетается с цветом твоих волос и глаз. Как ты восхитительна в нём, Наташа! Позволь, я тебе его подарю?

Я кокетливо протянула ему руку для поцелуя:

— Позволяю.

Я увидела на одном из манекенов легкий плащ из черной тафты с большим скрывающим волосы капюшоном.

— Федь, а что если я приглушу яркость платья при помощи этого плаща?

Федор скептически смотрел на выбранную мною вещь: ему явно не хотелось ничем скрывать мою красоту. Он медлил…

— Право, мне будет неловко среди невзрачной публики в столь ярком наряде, — поспешила я заверить его.

Он снисходительно улыбнулся:

— Ну что ж, если тебе хочется, милая, берем.

Завершив образ, я вытащила шпильки из волос, и они рассыпались по плечам. Разведя руки, я медленно закружилась, и Федор, рассматривая меня, не мог скрыть восхищения. Его глаза горели, и он был похож на того влюбленного, который увидел меня впервые.

— Хороша, чертовка! Как хороша! Век бы тобою любовался!

Он подошел и шепнул мне в самое ухо:

— Смотрю на тебя и наглядеться не могу! Как же я люблю тебя! До безумия! Никогда ты не сможешь оставить меня… не позволю!

Я тряхнула головой: по спине поползли мурашки… так искренне это прозвучало, так проникновенно. Чуть отстранившись, я промолвила как можно беспечнее:

— Твои слова звучат как стихи… неужто тебя посетило вдохновение?

— Да, Наташа, — жарко выдохнул Федор. — Ты мое вдохновение!

Хозяйка салона сама оказала нам честь совершить расчет: она увела «благородного господина» к конторке в заднем углу, и я не без удивления наблюдала, как он шикарным жестом достает из-за пазухи толстенное портмоне, набитое крупными купюрами. Федька о чем-то пошептался с мадам и оставил ей щедрые чаевые.

Прислуга принесла изящный портплед с моим прежним костюмом. Я растерянно крутила его в руках… он мне мешал. «Куда же я его дену?» Федор, поняв мое смятение, усмехнулся:

— Надо было ехать в экипаже, как благородные девицы. Ну вот что мы сейчас будем с этим делать?

— А вот не нужен он мне! Можете выбросить, — обратилась я к девушкам.

В этот день мне хотелось совершать безумные поступки. Я прощалась со своей прошлой жизнью, и мне было нисколько не жаль любимого наряда.

Мы вышли из салона под руку. Я чувствовала завистливые взгляды продавщиц, и до нас долетел восхищенный шепот:

— Какая счастливая пара…

— Ну что красавица, довольна обновкой? — спросил Федор. — Едем домой!

— Не поеду… — тихо ответила я.

— Поедешь! Мне нужно тебе кое-что показать.

Всё мое нутро трепетало, а душа кричала: «Нет! Нет! Не следуй за ним! Он ведет тебя в бездну! Ты свалишься в пропасть и не сможешь подняться оттуда!»

Федор мрачнел, а я отчетливо понимала, что ничего хорошего меня не ждет.

Я схватила его за руки, и он удивленно посмотрел на меня:

— Твои руки так холодны… Ты совсем замерзла, Наташа?

— Нет, это не от холода. Мне почему-то страшно, — задумчиво сказала я. — Я боюсь!

— Кого?

— Не знаю. Этого дома, его пустых комнат, его истории. Всё-всё, что там находится, вселяет в меня ужас…

Федор участливо посмотрел на меня:

— Милая, да ты вся дрожишь!

— Отвези меня куда угодно, только не туда.

Он опустил голову и о чём-то задумался.

— Наташа, мне бы очень этого хотелось, но я не могу. Я должен кое-что показать тебе… дома. — Он говорил очень тихо. — Поэтому, если ты хочешь, мы задержимся с тобой в городе… ненадолго. Хочешь? Будем пить твой любимый кофий. Хочешь, выпьем чего-нибудь покрепче, и озноб отпустит тебя.

— Да, — сказала я. — Хочу! Коньяку хочу!

Глава 266. Кабак

Видимо, во мне заговорила папенькина кровь. Коньяку хотелось так сильно, что я подивилась своему желанию.

Мы зашли в первое попавшееся заведение, в котором подавали алкоголь, и сели за стол друг напротив друга. В ожидании заказа никто из нас не проронил ни слова. Я собиралась взять только выпивки, но у Федора, по обыкновению, разыгрался аппетит. Я даже обрадовалась: «Вот и хорошо. Пусть ему долго готовят и долго несут еду, а еще лучше было бы, чтобы он упился вусмерть и не смог подняться с места. А уж там я найду возможность сбежать от него: ужас, как не хочется возвращаться домой вместе!»

— Федь, — я улыбнулась, смотря, как он жует, — ты что, позавтракать не успел? Ну что ты всякую гадость ешь?

— Помолчи, Наташка, — с набитым ртом ответил он. — Не даешь удовольствие получить.

Он разговаривал довольно весело, всё время шутил и никак не показывал, что то, что меня ожидает, будет ужасным. Лишь иногда, когда он задерживал на мне взгляд, становилось не по себе: я видела, что в глазах его что-то таится.

— Федь, ну что ты меня мучаешь? — неожиданно спросила я, прервав его болтовню. — Зачем до дома тянуть? Говори сейчас!

Он помрачнел, посмотрел на меня исподлобья и, нервно проглотив кусок, сказал:

— Я и говорю с тобой… Это не я, это ты меня мучаешь! И я хочу прекратить эти мучения.

— Я тоже! Тоже хочу!

— Да? Наверное, ты этого хотела… Когда я видел тебя в том доме, или когда ты сигала в окно в его объятия. Тогда ты хотела избавить меня от страданий?

— Нет, тогда я хотела избавить от страданий себя! А тебе их причинить. Вправе ли ты задавать мне такие вопросы? Ты делаешь столь гадкие вещи, что не имеешь права меня в чём-то упрекать!

Он тихонько стукнул ладонью по столу.

— Хватит, Наташа! Ты прекрасно знаешь: для меня это не значит ровным счетом ничего! Давай не будем тыкать друг в друга копьями! Оба хороши, я это признаю. Но сегодня, Наташа, либо вновь вспыхнет наша любовь, и мы оба сможем… я повторяю: оба сможем отказаться от всего чуждого нам… Если ты согласишься, я сделаю это первым! Сделаю так, что, кроме тебя, никто и ничто не сможет нам больше помешать. Все исчезнут из нашей жизни! И мы станем самыми счастливыми людьми на свете, нарожаем кучу детей и будем жить долго-долго. Либо всё прекратится, и не останется на этом свете ни тебя, ни меня! Только память… След нашей с тобой любви.

Его слова сначала напугали меня, а потом я стала повторять их про себя. И они принесли мне покой: «Никто и ничто не сможет нам больше помешать. Не смогут… Мы будем самыми счастливыми… Самыми счастливыми». И я почему-то очень быстро согласилась с этим: «А что? Может быть, еще всё возможно? Может быть, еще можно всё исправить? А если нет, то ты пойдешь своей дорогой, а я своей! И мы никогда больше не встретимся! Петр всё подготовил. Он увезет меня так далеко, что ты не сможешь нас найти!»

Федору принесли очередное блюдо, и он принялся его уписывать. А я после легкого утреннего завтрака с двух рюмок коньяку совсем опьянела. Федька, увидев, что я тщетно пытаюсь сесть поровнее, засмеялся:

— Эка тебя, Наташка, развезло. Впору через седло перекидывать да везти как шальную девку.

Я засмеялась:

— А я и есть шальная девка. Не правда, что ли?

Он усмехнулся. Откинулся на спинку стула, погладил себя по животу и запыхтел:

— Ох, что-то я переоценил свой аппетит: больше не лезет.

— Вот. Я ж тебе говорила, — я легонько ткнула его в грудь, — вот в чём твоя деревенская сущность. Всё жадность твоя. Господи, как будто кто-то тебя обделяет или изо рта последний кусок вытаскивает. Ведь не голодаем же.

Федор отмахнулся:

— Ну ладно, пойдем.

Он посмотрел на недоеденные блюда:

— Пусть хоть юродивых накормят, что ли.

— Да больно им нужны твои объедки, тем юродивым. Они лучше нас питаются, особенно которые при церквах живут, — съязвила я.

— Наташа, побойся Бога. Что ты говоришь?

— А что?

— Совсем спьяну голова не варит?

Он был прав: с алкоголем я совершенно не дружила и становилась как чумная, не похожая на себя даже от маленькой дозы. Хотя, кто его знает, быть может, такой я и была настоящей. В этом состоянии я оказывалась крайне редко, так что могла говорить и делать что угодно и потом списывать это на действие коньяка. И все мне верили… мне всегда все верили. «Даже ты, Федя, верил».

Я встала, слегка пошатываясь. Непривычное платье, наспех надетое в магазине, давило и там, и тут. Мы вышли.

— Федь, а что если ты меня правда через седло перекинешь?

— Нет, это плохая идея! Давай ты позади меня сядешь.

Нетвердой походкой я обошла его кобылу, придирчиво рассматривая ее со всех сторон, и весело расхохоталась:

— Знаешь что, Федор, садись-ка лучше ты на Янтаря. Кстати, откуда у тебя эта кобылка захудалая? У нас таких отродясь не было.

Федор поморщился, но промолчал, а меня было уже не остановить:

— А-а-а, это подарок, поди… Нелидова отвалила с барского плеча?

Он поморщился:

— Что ж такой подарок-то негодящий? Видать, у того, кто дарил, вкус дурной да карман пустой.

— Напилась, так веди себя прилично, нечего попусту балаболить. Может, и не такая породистая эта лошадь, как твои орловцы, но она хоть живая, бегать может, — начиная злиться, парировал Федор.

— Да-а-а ну-у-у, — махнула я рукой, — что живая, что мертвая — позор один. Давай-ка садись на моего коня, а твою хилую коровенку мы сзади привяжем, и, если не околеет, — так уж и быть: добро пожаловать в наши конюшни.

Федор усмехнулся и не стал препираться, списывая всё на действие алкоголя. Он сел в седло и помог мне забраться на круп коня. Я обхватила мужа, обняла мощный торс, положила голову ему на спину. Я всем существом жалась к нему, вдыхала его запах… И что скрывать: он был мне очень дорог. Я любила его, но точно знала, что не могу оставаться с ним и дня — это разрушило бы меня. Холодной, мерзкой дымкой подползало это чувство к моему горлу, и мне показалось, что его ладони вновь душат меня.

Чем ближе мы подъезжали к дому, тем крепче я прижималась, пряталась за его спину от ветра… Въехав в наши ворота, Федор замедлил ход коня, я спрыгнула, движимая каким-то безумным порывом, и крикнула:

— Я не могу! Не могу идти туда с тобой! Нет! Не хочу отвечать на твои вопросы. Не хочу ни в чём признаваться! Это убьет мою любовь! Я не могу! — И побежала куда глаза глядят.

Он крикнул:

— Сто-о-ой, дура пьяная!

И пустился за мной. Куда мне было тягаться с моим собственным резвым конем? Федька быстро настиг меня и как паршивого котенка, одним движением забросил назад.

— Куда же ты, моя царевна, во всю прыть-то понеслась?! Только пятки засверкали… — его голос был грустен. — Куда же ты всё время от меня бежи-и-ишь-то? Почему я всегда тебя догоняю? Почему?

Я не отвечала и снова положила голову ему на спину. Так мы подъехали к самому крыльцу. Он спрыгнул и, схватив меня за талию, помог спуститься.

С тяжелым сердцем я вошла в свой дом.

— Жду тебя в кабинете, — категорично заявил Федор.

Я улыбнулась: ничего другого и быть не могло.

— Хорошо, — сказала я, — сейчас приду. Позволь мне только на минутку подняться к себе: хочу, чтобы служанки перешнуровали мне платье, уж очень оно давит.

— Что, неудобное?

— Очень удобное и красивое. Только надеть нужно правильно.

Я медленно двинулась по лестнице, а он стоял и смотрел мне вслед.

Я позвала к себе горничную девушку, и она помогла правильно надеть прекрасное платье цвета осенних листьев, которые, как мне тогда казалось, плотным ковром покрывали мою душу. И каждое слово любви Федора, словно дуновение ветра, заставляло их шелестеть внутри меня. Я чувствовала, чувствовала этот шелест, он переходил в шепот, что-то настойчиво повторял мне, но я никак не могла разобрать слов.

Я сидела на кровати, осматриваясь. Спаленка моя приобрела совсем другой вид после того, как прибрали «поле боя», которое оставил Федор: другого цвета балдахин, другие стулья, другое зеркало. Всё это было чужое мне — не родное. Не было у меня более нежных чувств к этому месту. Поэтому я вышла и направилась в ту комнату, которая для меня всегда была наполнена теплом, — в папину спальню.

Глава 267. Видение в окне

Залезла на кровать и накрылась с головой, не снимая платья и даже туфель. Под одеялом было так хорошо, светло и тихо. Да, да! Именно светло — моей душе. Я прикрыла глаза и начала говорить с отцом. Я рассказывала ему о последних событиях своей жизни, о том, как ездила к Татьяне. Я хотела, чтобы он всё-всё знал…

Вдруг раздался грохот. Я отбросила одеяло и увидела, что большой портрет отца, который висел напротив кровати, рухнул. Рама раскололась, а полотно упало изображением вниз. Я растерялась: смотрела и не знала, что делать. Портрет преградил выход из комнаты… В ту же секунду дверь толкнули.

— Я знал, что найду тебя здесь. Что это?! Старик не выдержал твоих страданий?

Он с усмешкой посмотрел на расколовшуюся раму и перевернутый портрет.

— Ну-ка, Дмитрий Валерьянович, посторонитесь! Не беспокойтесь, не обижу я вашу девочку.

Он пытался открыть дверь, но рама, упершаяся во что-то, мешала.

— Ну подвиньтесь же! Позвольте, я войду: она мне очень нужна. Я жить без нее не могу. И с ней не могу… Быть может, вы мне что-нибудь подскажете? Как мне с ней поступить? Что делать?

И он пролез в щель, поднял полотно и подошел с ним к кровати, на которой сидела я. Присел рядом, поставил портрет перед собой и стал с ним говорить:

— Знаете, Дмитрий Валерьянович, а ведь она хочет бросить меня. Прошение уже составила, хочет меня позору придать и на каторгу упечь. А сама бежать надумала к тому слащавому слюнтяю, который даже ногтя ее не стоит. А вы, наверное, были бы счастливы такой новости и с превеликим удовольствием сами побежали бы относить то прошение ко двору. Но вас нет, и вы не можете этого сделать. Можете только безжизненными глазами взирать на меня с этого портрета, на котором ваши губы навсегда сложены в немом укоре. Вы как будто силитесь что-то сказать мне, но ничего не можете из себя выдавить. Ну и хорошо…

Он вздохнул, помолчал, а потом хлопнул себя ладонью по коленке.

— Так вот, Дмитрий Валерьянович, как ни прискорбно мне сознавать это, ваша дочь убила во мне всё живое, оставив лишь пустую, бездушную оболочку. Но в ее силах и возможностях возвратить всё обратно, на ее суд я и оставляю нашу с ней судьбу.

Он вытащил из-за пазухи лист бумаги и протянул мне. Я знала, что это, и мне не нужно было подтверждения. В голове мелькнула только одна отчаянная мысль: «Я знаю, чьих рук это дело! Подкупленный Петром слуга оказался преданным псом своего господина. Ах, как опрометчиво я поступила: драгоценный документ нужно было отдать самому Петру. Боже, как я глупа и наивна… И что теперь будет? Слуги, которые обещали помочь мне бежать, тоже…»

Внутри всё оборвалось, я вмиг онемела — мир рушился…

— Что же ты молчишь? Почему не оправдываешься?

Я не знала, что ему сказать, и ответила вопросом на вопрос:

— Федор, а почему в нашем доме так мало слуг? Почему так тихо?

— Я почти выслал всех из дома — спокойно ответил он. — Я не хочу, чтобы кто-то помешал нам сегодня.

Я рванула ворот платья, туго стянувший горло.

— Федя, что-то душно, открой окна.

— Ты права, Наташа: и мне дышать нечем, — опустил он голову.

Мы просидели молча еще некоторое время. Я встала и сама подошла к окну.

— Да, Федор, это прошение о разводе. Я всё же хочу его подать. Я изменю его и не стану сообщать часть подробностей о твоем прошлом. И сейчас прошу у тебя добровольного согласия не усложнять это дело. Понимаешь, нам нельзя оставаться вместе — никак нельзя! Наша любовь — это безумие! Это уже не то чистое и светлое чувство, что возникло в наших сердцах в самом начале, оно не принесет нам радости… и не родятся наши дети, как ты того хочешь. Любовь наша больная и принесет нам только разрушения, выжженные поля, сожженные мосты… Лишь разбросанные куски сердца, твоего и моего, останутся, если мы добровольно не прекратим это. Согласись на развод, отпусти меня, а я отпущу тебя. Ты будешь волен делать то, что хочешь, и жить с кем хочешь! Спи с кем угодно: хоть с Нелидовой, хоть с Меланьей! Ну хочешь, я даже одно имение свое тебе подарю? Что тобой заработано — с тобой и останется, и я клятвенно обещаю, что никому не выдам твоей тайны.

Я с надеждой смотрела на него, а он так и сидел, опустив голову, и молча слушал.

— Федор, я щедро тебя награжу. Орловы не поскупятся…

Он вскочил и заорал в страшном гневе:

— Как смеешь ты сулить мне подачки?! Как кость дворовому псу кидаешь!

И он снова повернулся к портрету:

— Правда, Дмитрий Валерьянович? Вы всегда меня так называли. Для вас я был только пес смердящий!

Он вскинул руку и громко крикнул:

— Так вот! Я заявляю, и пусть все меня слышат! Я не пес! Я важный господин! Я твой муж! И я не дам тебе развода! Никогда! Я не позволю опозорить меня! Не позволю! Ты слышишь?! — орал он.

— Тихо! Ну не кричи, пожалуйста. Давай не будем осквернять эту комнату. Здесь такая светлая память. Выйдем отсюда. Выйдем!

Федор вздохнул:

— Твоя правда.

Он толкнул дверь. Когда я выходила, мне почудились за окном глаза отца, его лицо. Он смотрел на меня и кричал что-то… казалось, очень громко… но я не могла разобрать ни слова. «Как в том сне, — подумалось мне, — который папа рассказывал перед тем, как с ним приключился удар…» На миг я отвернулась, а когда вновь посмотрела в окно, видение исчезло.

«Папа, прости меня…»

Я вышла, Федор стоял за дверью, пропуская меня вперед. Он шел следом, не отставая ни на шаг. Я остановилась.

— Не могу, Федя, очень душно здесь, воздуха не хватает. Я хочу выйти, хочу прогуляться. Пойдешь со мной?

— Нет! Я буду здесь ждать твоего решения. Ты должна прийти и сказать, что всё это была твоя дурь, блажь, прихоть и что ты просишь прощения. И я с удовольствием подарю его тебе за то, что ты забудешь всех и останешься со мной!

— Если я так сделаю, ты позволишь вернуть домой нашу дочь? Я скучаю по ней, думаю о ней всё время.

Федор помрачнел.

— Нет, не позволю! Не смей более никогда говорить о ней!

— Федя, пожалуйста! — умоляла я. — Я не могу разлучаться с ней так надолго, она очень нужна мне! Позволь мне вернуть ее домой и, может быть, тогда потекут свежие воды, они смоют всю черноту, которая заполонила наши души, и мы попробуем снова быть вместе — я обещаю!

— Не верю я, что чужое отродье может принести нам что-то хорошее! Всё это чушь! Ты опять пробуешь управлять мною. Ничего у тебя не выйдет! И не позволю я так издеваться над собой, так унижать!

— Это ты говоришь об унижении? А что же о своих детях не вспоминаешь? Семеро по лавкам у тебя, и еще одним Милка брюхатая ходит! — я бросила в его сторону гневный взгляд. — Что же мне делать прикажешь?! Я никогда не говорила тебе об этом, считала, что должна быть сильной, выше этого! А знаешь ли ты, каково это — быть сильной? Сильные не плачут, как нищие не молят, не взывают о жалости к себе… Что же мне делать?..

Глава 268. Я все-таки стала свободной…

Он ничего не ответил, развернулся и ушел. Я надела плащ, накинула на голову капюшон и в глубокой задумчивости вышла из дома.

Как же красиво было вокруг! Деревья еще не успели сбросить всю листву, но огромная ее часть уже покоилась под моими ногами. Я медленно шла вдоль своего дома, подбрасывая носком туфли яркие листья.

Внутри меня было пусто, томительное чувство одиночества больно сжимало грудь. Федор загнал меня в угол, и казалось, что никакого выхода нет. «Петя! — мысленно взывала я. — Петя, я жду тебя! Только приходи, не опаздывай, мне обязательно нужно вырваться из его цепких рук».

Я подошла к озеру, в котором меня когда-то чуть не утопили собственные крепостные, и горько усмехнулась, вспомнив это: «Забавно, не правда ли? Сколько раз я должна была умереть, но судьба всегда относилась ко мне благосклонно. Я не боялась смерти: слишком часто она вставала рядом со мной. Я отчетливо чувствовала ее ледяное дыхание, вызывающее внутреннюю дрожь…»

Я не стала устраиваться на скамейке и медленно пошла к дому, останавливаясь то тут, то там, плывя по волнам своей памяти: «Вот здесь я прыгала в объятия Федора, а вот здесь он целовал меня… На этой скамейке мы сидели, и Федька рассказывал мне, что мы будем самыми счастливыми на этой земле…» Словно призраки, картинки прошлого догоняли меня, становились яркими, большими, я как будто снова проживала все радостные, светлые моменты своей жизни. Я улыбнулась: «Здесь моя дочка бежала и, потеряв туфельку, смешно упала и набила шишку… А здесь я обескуражила француза… А вот из этого окна часами не мог дозваться меня к ужину отец… Я всё бегала и бегала, а он кричал: «До-о-очка, уже темнеет, домой пора-а-а». Я отмахивалась от него: «Папа, совсем не поздно, у меня еще есть время!» А осталось ли время у меня теперь?..

Я оказалась под своим балконом, Федор пристально смотрел на меня сверху. Я улыбнулась ему. Он поманил меня рукой, позвал… Я подняла голову, капюшон упал на спину. Я видела его глаза, две огненные точки, они казались мне язычками пламени… А я была бабочкой, которая летит на призывный огонь. Я знала, что сейчас свершится что-то непоправимое, но не хотела думать ни о чём плохом: я всё еще строила планы.

Я поднялась в свою комнату. Федор стоял у стола, держа в руках мои письма. Он открывал одно за другим и зачитывал самые интересные, на его взгляд, моменты. Он читал строки, которые я сама когда-то, своей рукой писала Петру… и почему-то не отправила. Переписывала, отправляла другие, а эти оставила у себя. Я писала Петру о том, как мне обрыдла эта странная любовь, что я не хочу больше мучиться и не могу более видеть своего мужа. Он оторвался от мерзкого занятия и взглянул на меня:

— Неужели ты действительно его любишь? Не верю! Такого не может быть!

Я вскинула голову и взглянула на него с вызовом:

— Всё, что там сказано, — чистая правда! И я могу слово в слово повторить тебе содержание этих писем — каждого из них!

Кулаки его сжались. Он не двигался с места — я сама пошла ему навстречу.

Юбки нового желтого платья шелестели, отвлекая от тяжелых мыслей… Как же оно было прекрасно, это платье! Только он мог мне выбрать такое, только он точно знал, в чём я буду настолько великолепна, что своей красотой смогу затмить свет солнца…

Я встала напротив него, опершись руками о стол.

— Что еще ты хочешь узнать?

Его нижняя челюсть подрагивала, лихорадочный румянец покрывал лицо.

— Наташа, давай сожжем их вместе? Я сожгу ее, а ты — его! И если тебе захочется, я сделаю это прямо здесь, на твоих глазах, в этом камине! Только скажи.

— Нет! — тихо ответила я. — Мне это не нужно. Я достаточно отомстила ей, и продолжать отыгрываться нет нужды. Да и не в ней дело, ты это знаешь лучше меня. Больше она мне не нужна. И ты не нужен. Вы с ней слеплены из одного теста, сотканы из одной ткани! Иди к ней, пусть она будет тебе подругой! А меня оставь, найди в себе мужество сделать это! Развернись и уходи! Последний раз взгляни в мои глаза, и я скажу тебе: «Прощай!» Обо всех делах имущественных, наследственных мы договоримся позже, когда я переживу этот прекрасный день, окрашенный в желто-багряные тона.

И я пошла к открытому балкону, любуясь природой.

— День то какой прекрасный, посмотри! Я всегда буду тебя помнить. Я буду испытывать уважение к нашей любви. И, может быть, мы с тобой когда-нибудь встретимся… Но сейчас я хочу, чтобы ты ушел в эту желтую осень, не оглядываясь. Чтобы омуты твоих черных глаз навсегда исчезли из моей жизни! Нет моих сил больше! Заклинаю тебя — уходи! Наберись мужества! Я не хочу, не могу тебя любить!

Его пересохшие губы едва прошептали:

— Мужество… на то, чтобы покинуть тебя?.. У меня его нет! И не было… И никогда не будет! — Федор был растерян, а его голос тих и печален.

Я поняла, что он говорит правду.

— Тогда я сейчас же отправлю прошение! И всем расскажу, кто есть ты на самом деле! Что ты никакой не Буксгевден, а Федор Федорович Цейкул, совершивший страшное преступление, скрывшийся и выдающий себя за человека, павшего в бою, оскверняющий его память своими делишками.

Его глаза подернулись туманной поволокой, и он с трудом сглотнул слюну.

— Богом клянусь! — крикнула я, — я сделаю это, если ты не оставишь меня!

— Как смеешь ты говорить мне такое?! — хрипел он. — Как смеешь пренебрегать моей любовью?! Ты укоряешь меня! Подло вонзаешь нож мне в спину! За что?! Да, я бил тебя нещадно, жестоко. Но, согласись, разве без причины?

— Я не в силах продолжать этот разговор! Уходи, иначе — клянусь! — я всё расскажу! — выкрикнула я. — Слышишь?! Ты монстр! Чудовище!

Его глаза наливались кровью. Но я продолжала настаивать на своем:

— Может быть, я тоже чудовище… Наверное, это так. Но послушай! Ведь каждому чудовищу хочется прикоснуться к чему-то светлому, доброму и прожить остаток дней, хоть немного ощущая теплоту… Двум монстрам никогда не выжить вместе: они поглотят один другого. Как же ты не понимаешь, что я желаю добра нам обоим?! — из последних сил убеждала я его. — Как же не осознаешь, что так будет лучше всем!

Федор не двигался. Силы мои закончились, и я крикнула, указывая на дверь:

— Уходи! Вон! Прочь из этого дома!

Он стоял напротив меня и, опустив голову, мотал ею из стороны в сторону как безумный.

— Ах, нет?! Тогда его покину я! Как только ты будешь готов уехать, пошли записку к Орловым, что я могу сюда вернуться. Мы всё обсудим после.

Я сделала шаг к выходу, но он преградил мне дорогу.

— Дай пройти! Не преграждай мой путь! Уйди с дороги!

— Нет, ты не выйдешь! Не выйдешь из этого дома одна, — тихо сказал он.

— А вот и выйду! И ты не сможешь мне помешать!

Я резко рванулась вперед, толкнула его в грудь…

Яркая вспышка… Он отступил назад… и с силой выдернул то, что вонзил в меня.

— Ах-х-х, — дыхание мое зашлось. — Ах-х-х, как больно…

Справа на лифе моего платья начало растекаться кровавое пятно, которое странно и красиво выделялось на фоне желтой ткани. Я прижала к нему руку и непонимающе взглянула на Федора.

«Очень жарко… Боже мой… Он наконец-то осмелился на это. Надо же… А я сомневалась, что у него хватит сил…»

— Ах, ха-а-а-а-а, — вырвался из моей груди прерывистый вздох.

«Но он всего лишь… кажется, ах-х… всего лишь… слегка оцарапал меня…»

— Федя, как же это?.. Неужели… Ха-а-а…

— Наташа! — кинулся он ко мне. — Милая, стой!.. Что же я… — неистово кричал он. Я еще стояла на слабых ногах, но уже заваливалась назад…

Он подхватил меня и какое-то время держал за талию. Мы были на пороге балкона, я сделала еще шаг… и почувствовала, как спиной оперлась на перила. Я усмехнулась, насколько хватило сил, глядя в его безумные от ужаса и боли глаза.

— Это… ха-а… ах… был, наверное, самый смелый поступок за всю твою жизнь…

Дыхание мое сбивалось, из горла вырывались резкие хрипы:

Он подхватил меня: я медленно оседала на пол.

— Наташа, ничего не говори! Пожалуйста, молчи… Как же это?..

Он отпустил меня, попытался расстегнуть ворот. Я его оттолкнула… «Не ты разжал свои руки, а я тебя оттолкнула! Ты отступил. А я с легкостью перевалилась через перила… Падая, я видела твое лицо. Оно было белым, и мне нравилась его белизна…»

Секунда, две — и глухой удар! Сильный! Темнота…

И всё-таки я стала свободной…

Нечеловеческий крик, рев дикого зверя!

«Ничего не помню… Мамочка, я уже иду… Я совсем близко… Проклятое время… Вязкие капли… Когда же потухнет?.. Потухнет мой огонь… Я уже здесь. Это всё?!»…