Глава 1
июль, 1906 года
деревня Волковское
Средний Урал
Летом поднимались рано. Едва туман начинал клубиться над рекой, как солнце, выкинув лучи из-за горизонта, ударяло ими прямо в окна чёрных деревянных домов.
Петухи тут же начинали горланить без всякой пощады, будя своих хозяев.
И вот уже замычали коровы, бредя на луговые выпасы, заблеяли овечки, спеша к ручьям и сочным травам в преддверии жаркого дня. Загудели пастушьи рожки, перемежаясь со щелчками кнутов, наконец длинно и протяжно ударял церковный колокол, возвещая что очередной день настал — день трудов и радостей.
А чего не радоваться? Только что закончилась война, а с ней и смута, урожай обещал быть обильным, работай, не ленись, и всё твоим будет.
Хозяйство у потомственного уральского казака Тимофея Гавриловича Боглачёва было большим, жили в достатке. Восемь дойных коров, телята, быки, доходило до двадцати голов, овец множество. Рабочие кони и кони на выезд. Курей да петухов за сотню. В погребах растительное масло бочками, четыре вида. В амбарах мука, в ларях сахар головками. Хлеба в достатке пекли каждый день. Земли распашной до ста десятин, покосов, посчитай, не меньше, и со всем хозяйством управлялись сами, нанимали работников только на покос да уборку урожая.
В семье было много детей. Женат хозяин был дважды. От первого брака, после смерти жены, остались две дочери Аксинья и Анна. Вторая жена, Агриппина, родила четверых сыновей и двух дочек. Старший сын Андрей к этому времени уже успел жениться. Никифор, Иван, Григорий — мальчишки, но к хозяйству были пристроены, кто за скотиной смотрел, кто в поле помогал. Трудиться начинали все с раннего утра и до позднего вечера.
Вот и этим летним утром Боглачёв чуть свет, уже был на ногах. Работал он неспешно, но очень сноровисто: за что ни возьмётся, то всё сразу на лад идёт, а он знай между делом почёсывает свою густую окладистую бороду.
— Андрей! — позвал отец старшего сына.
На зов из анбара тут же показался молодой мужчина лет двадцати, невысокий ростом, густые тёмные волосы, быстрые, подвижные глаза, небольшая, но видная борода. Одет в простую льняную рубаху и широкого покроя штаны. На ногах добротные кожаные сапоги.
— Слухай, сын, сейчас способники придут, надобно одного на дальний покос свезти, а других двоих себе оставь в помощники, трава нынче добрая, надо загодя успеть управиться.
— Дородно, — ответил Андрей и тут же спросил, — кого из работников на дальний покос отправим?
— Ивана Зырянова, справник он не путный, да помаленьку сдюжит.
На том и порешили. Забрал молодой хозяин работников, дал им литовки, точило лезвия править, еды немного и повёз на покосы.
День прошёл в заботах. Солнце ушло за лес, сверкнув последним оранжевым лучом, когда люди вернулись с работы. Тимофей Гаврилович занимался починкой телеги на заднем дворе за малухой, когда услышал шум и спор у ворот.
Громкий голос старшего сына насторожил, но вдруг всё улеглось и успокоилось.
— Надобно узнать, что у них там вышло, — решил хозяин, но бросать дело не спешил. Так за трудом забылось и про шум, и про споры.
Однако на следующее утро вместо работника Ивана к ограде дома Боглачёвых пришла его жена Марфа Зырянова, да не одна пришла, а со всем своим выводком — тремя детишками.
Детишки были малы и плохо одеты. Старшему Василию недавно исполнилось восемь лет, Савушке пять с прошлой осени, а младшенькой Танюшке — два годика.
Тимофей сильно удивился таким гостям, но вышел к ним, пригласил в дом. Предложил присесть на лавку, но гостья строго отказалась. Мальцам вынесли по шаньге, а Танюше леденец сахарный, после чего хозяин дома приступил к расспросам.
— Марфа Захаровна, с Иваном что приключилось или так в гости заглянуть порешила с утра пораньше? — добродушно начал было разговор Тимофей Гаврилович.
— Не до добрых гостей мне, Тимофей, — Марфа была настроена грозно.
— А что так? — снова примирительно задал вопрос хозяин.
— Вчерась Ванька мой цельный день литовкой махал на вашем покосе, а сынок твой, бесстужой, Андрейка, ему три куриных яйца за работу выдал. Это как?
— Андрей, — тут же позвал сына отец, — ты чего это Ивану Степановичу вчера позорный куш выдал?
— Так, батя, он же лежень, цельный день на дальнем покосе под кустом провалялся, ничего не сделал, — оправдывался молодец. — Как же так? — заверещала Марфа. — Я чем детей кормить буду? Вы тут в достатке в три горла жрёте, а мы с голоду подыхай?
Она выхватила недоеденную шаньгу из рук Василия и, потрясая ею перед лицом хозяина дома продолжала вопить:
— Обещали за труды маслица, хлеба дать да денег, а сами что — три яйца! — Мироеды!
— А ну, Марфа уймись! — строго прервал её Тимофей Гаврилович. — Мы, ежели что обещали, дадим, но за работу, а не за безделье, посему горлом на нас давить не надо. Иван твой известный питима, неработень, вся деревня знает о том, так что нечего тут блажить, ступай с миром, и сама подумай, хлеб наш нам горбом да трудом достаётся, даром не раздаём.
— Да у вас не убудет, хоть и даром, — не сдавалась женщина. — Ступай отседова! — уже грозно, с пристуком ногой об пол, распорядился Тимофей.
Марфа Захаровна уступила, повязав платок и вытирая концом его набежавшие слезы, подхватила девочку на руки, пошла к притвору.
Долго ещё потом на улице слышали все её причитания, но сочувствия особо никто не выражал, многие знали, что за скандальная баба была женой у Ивана.
В доме Боглачёвых меж тем было тихо. Только уже вечером Тимофей Гаврилович затеял разговор с сыном.
Сидя на завалинке у ворот и неспешно потягивая цигарку, отец наставлял сына.
— Андрейка, неможно так, как ты с Иваном. Ежели он покорыш полоротый, значит, догляд за ним надобен или вовсе не брать на работу, а ты ему три яйца. Это, сынка, худо, такое он тебе вспомнит всякий случай. Злоба на злобу всегда в ответ идёт, пакостить будет он.
— Батюшка, ты сам его мне в работники навеливал, а сейчас гутаришь: не нанимать надо было. Как же то? Я в толк тебя не возьму?
— Да видно и моя тут вина есть, но эти три яйца нам ещё отрыгнутся.
С тем и отправились спать.
