Глобальное мирохозяйство

Проблемы и противоречия

Монография

Ответственный редактор
доктор экономических наук,
профессор М. Л. Альпидовская

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 339.9

ББК 65.5

Г54

Авторы:

Альпидовская М. Л. (вместо предисловия); Бобков В. Н. (4.3); Брижак О. В. (4.1); Буянова М. Э. (4.1); Дробышевская Л. Н. (3.3); Ермоленко А. А. (3.2, 4.1); Комолов О. О. (2.2); Кузнецов А. В. (4.4); Махаматова С. Т. (1.1); Махаматов Т. М. (1.1); Меньщикова В. И. (4.2); Николаева Е. Е. (5.1); Покрытан П. А. (3.5); Рассадина А. К. (5.3); Рязанов В. Т. (2.1); Савельева Н. К. (3.1); Скобликов Е. А. (5.5); Толкачев С. А. (5.2); Толмачев А. В. (1.3, 1.4); Хубиев К. А. (2.3); Цикин А. М. (2.4); Чапля В. В. (3.3); Четверикова О. Н. (3.4); Щербаков В. Н. (5.4); Ядгаров Я. С. (1.2).

Рецензенты:

Силласте Г. Г., доктор философских наук, профессор, заслуженный деятель науки Российской Федерации (Финансовый университет);

Шаховская Л. С., доктор экономических наук, профессор (Волгоградский государственный технический университет).

Ответственный редактор доктор экономических наук, профессор М. Л. Альпидовская.

В начале XXI века человечество вступило в эпоху колоссальных преобразований во всех сферах его бытия. Социально-экономические процессы продолжают свое стихийное развитие, ведущее к углублению и обнажению ключевых противоречий современного общественного хозяйства. Формированию системного и междисциплинарного представления о трансфигурации глобальной экономики и месте России в этом процессе была посвящена работа VII Международной научно-практической конференции «Социально-экономическое развитие в эпоху трансформации глобального капитализма: природа, противоречия, перспективы», состоявшейся 6 марта 2020 года в Финансовом университете (г. Москва). Монография знакомит читателя с фундаментальными разработками ведущих отечественных ученых, принявших участие в конференции, которые представили свое видение природы, противоречий и перспектив перестраивания глобального мирового хозяйства и концептуальных оснований эффективного ответа России на актуальные вызовы социально-экономического развития.

Книга рекомендуется студентам, аспирантам, научным работникам и преподавателям, а также всем интересующимся актуальными проблемами глобального социально- экономического развития.

УДК 339.9

ББК 65.5

© Коллектив авторов, 2021

© ООО «Проспект», 2021

НЕРАЗРЕШИМЫЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ ГЛОБАЛЬНОГО ОБЩЕСТВА ЗАВИСИМОГО РАЗВИТИЯ (ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ)

Человечество в конце ХХ — начале ХХI веков вступило в трансформационный период величайших потрясений, которые и определят его будущее…

Сам термин «глобализация» появился в конце предыдущего столетия для необходимости обозначения некоего процесса, охарактеризованного Ю.И. Семеновым как «превращение всемирной системы социоисторических организмов в один мировой социально-исторический организм»1. Единая социально-экономическая глобальная система обнаруживает себя в свободном и не ограниченном никем и ничем вывозе и перемещении капитала, денег, товаров, имеет своей целью сращивание экономик всех стран мира ради обозначенной цели.

В свою очередь, наибольшее распространение процесса сращивания свершилось в финансовом секторе, что в итоге привело к глобальному процессу финансиализации экономики. Объем трансакций с участием фиктивного, на самом деле спекулятивного, капитала в глобальном масштабе в десятки, сотни раз превышает объем трансакций реального сектора экономики. Собственно, фиктивный капитал, определяющий сегодня динамику глобальной экономики, в любой момент может обрушить экономику любой страны, включенной в данную глобальную систему, и привести ее к катастрофе. Академик Д.С. Львов в предисловии к русскому изданию книги Г.-П. Мартина и Х. Шуманна «Западня глобализации…» писал: «Мировая финансовая система превратилась, по существу, в глобальный спекулятивный конгломерат, функционирующий не в интересах развития национальных экономик, роста промышленного производства и уровня жизни людей, а в интересах укрепления позиций стран золотого миллиарда. Это раковая опухоль… Метастазы пронизывают финансовые системы все большего числа стран. Опасность разрастания этой финансовой чумы… становится все более очевидной. Если ее не остановить… она может разразиться в глобальный мировой кризис ХХI века»2. Подобное научное «пророчество», детально обоснованное и другими экономистами, полностью оправдалось. Мировой финансово-экономический кризис сегодня только набирает обороты.

Однако несколько слов о самом термине «глобализация»…

Ни для кого не является тайной, что на протяжении всего «новейшего» периода реформирования социально-экономической системы России наиболее обширно используемой стала так называемая эвфемизация как феномен в некотором смысле смягчающего обозначения категорий, понятий, объектов, свойств или происходящих явлений. Зачастую, ознакомившись с информацией из отечественных или иностранных СМИ, не в меру доверчивое население оказывается не в состоянии осознавать, насколько уродлива фальшиво сконструированная реальность, замаскированная словесной декорацией3.

Доверие к слову в настоящее время становится одним из факторов экономического роста и повышения уровня жизни и благосостояния населения, а также одним из условий естественного функционирования современной социально-экономической системы. «Даже в условиях рыночной экономики доверие является той смазкой, благодаря которой общество выполняет свои функции»4, — подтверждает лауреат премии по экономике имени (памяти) А. Нобеля Дж. Стиглиц. В свою очередь, применение ложных имен и понятий заведомо вырывает рассуждения из лона рациональности, обращает их в инструмент манипуляции сознанием. Собственно, по этой причине перманентно изобретаются и вводятся в широкий оборот не без активного участия пропагандистских СМИ все новые и новые эвфемизмы. Поскольку, «когда мы поймем, что экономическая игра ведется нечестно, положение может стать взрывоопасным»5.

Итак, «глобализация»… Не погружаясь глубоко в суть данного понятия, некоторые представители отечественной политической и культурной элиты, да и остальные страты общества, смешивают понятие глобализма с иным — интернационализмом. При этом заблуждения их не заканчиваются. Принято отождествлять интернационализм с космополитизмом, призывающим, в свою очередь, к «размыванию» государственных границ и т.д.6

Проникая глубоко в историю возникновения проблемы более чем на век, все характерные черты, наиболее подходящие к отображению современного процесса глобализации, были систематично изложены в развернутом виде в работе В.И. Ленина «Империализм как высшая стадия капитализма»7^,8. Автор популярного очерка указал на пять основных признаков империализма конца XIX — начала XX века. Это и концентрация производства и капитала, доходящие до такой высокой степени развития, что возникает предпосылка к созданию монополий; и слияние банковского капитала с промышленным капиталом, приводящие к образованию финансового капитала, финансовой олигархии; и вывоз капитала, в отличие от вывоза товаров, приобретает особо важное значение; и процесс монополизации, доходящий до образования могущественных международных монополий, между которыми происходит экономический раздел мира; и тезис о территориальном разделе мира между крупнейшими капиталистическими державами и ведущейся борьбе за его передел.

Немаловажную роль в глобальных процессах современности исполняют транснациональные корпорации — практичные, рациональные и вездесущие ТНК. В 2011 году ученые Швейцарского федерального технологического института (г. Цюрих) по окончании многолетних исследований процессов концентрации и централизации производства и капитала в глобальном масштабе, изучив взаимосвязи 43 тысяч транснациональных корпораций (ТНК), из 187 гигантов, материально и финансово тесно связанных друг с другом, выявили единую суперкорпорацию, структуру, экономически управляющую мировой экономикой — их центр9.

Этой всемирной суперкорпорации соответствует глобальная единая «машина» научно-технического прогресса — главное завоевание мировой капиталистической системы конца ХХ — начала XXI века10. У нее, бесспорно, всемирное производственно-техническое первенство. Уникальная экономическая и научно-техническая мощь единой «машины» новых техники и технологий позволяет всемирной суперкорпорации задавать и поддерживать во всемирном масштабе определенные общественно обязательные уровни таких решающих характеристик производства, как издержки с ценами, качество и наукоемкось продукции, различные стандарты и т.д. и т.п.

«Машина» научно-технического развития всемирной суперкорпорации «загружена» нацеленным на результат глобальным экономическим механизмом обеспечения ее эффективности. Перед ней стоит проблема кратного преимущества — превосходства производственных мощностей суперкорпорации по сравнению с платежеспособным спросом. Выходом стал переход от рынка насыщения к рынку замещения, к ежегодной смене моделей выпускаемой продукции. Практически по всему фронту глобального общественного производства по плану совершенствуются продукты, а многомиллионный малый и средний бизнес, вооруженный рядом маркетинговых и кредитно-финансовых схем, перманентно сосредотачивает интерес покупателей на «современных» моделях, а также их преимуществах.

В свою очередь, суперкорпорация не может прервать этого движения, ибо останется без рынка. И вот в ее «механизме» уже рождается четвертая промышленная революция, возникают одна за другой так называемые «умные» отрасли и технологии, влекущие за собой возникновение «новых» экономик со своими «умными» вещами…

В 90-е годы ХХ столетия перед суперкорпорацией были открыты экономические границы Российской Федерации. Слабеющая российская экономика утратила все шансы на выживание. Были потеряны такие важнейшие отрасли с высокой добавленной стоимостью, как производство химических волокон, тракторостроение, гражданское судостроение и авиастроение, станкостроение, металлургическое машиностроение и другие. Функция снабжения промышленности России техникой и технологиями перешла к суперкорпорации и Китаю, составив около половины российского импорта11.

Тем не менее стране в целом удалось сохранить право на ракетно-ядерный щит. Собственно, этот фактор и сыграл существенную и немаловажную роль в процессе неполного колониального переформатирования сырьевого сектора российской экономики. До настоящего времени не произошло его стопроцентной абсорбции суперкорпорацией.

Между сырьевым сектором российской экономики и суперкорпорацией не установилось обычных для века глобализации колониальных отношений «господства — подчинения». До сего времени эти отношения функционируют как товарно-денежные, т.е. в рыночном русле. В 1990-е годы они экономически избавляли страну от действительной колониальной зависимости. А в настоящее время постепенно формируется объективная тенденция закрепления и развития таких отношений между нефте-, газосырьевым сектором отечественной экономики и глобальной суперкорпорацией. Следует при этом отметить, что в этих отношениях все более усиливается ее фундаментальная заинтересованность в российских природных богатствах и все более обозначается не господствующая, но инициирующая роль суперкорпорации.

Тем не менее как раз сырьевой сектор отечественной экономики и существующие производственные (социально-экономические) отношения с глобальной суперкорпорацией являются отправным пунктом и производственной основой потенциальной стратегии «спурта» России в авангард мировой экономики в условиях «господства» всемирного «механизма». За высокое место в глобальной экономике России придется бороться с опорой в основном на собственный энергосырьевой комплекс.

Данная политика должна найти отражение в хозяйственно-экономической стратегии страны вопреки нынешней позиции значительной части ее социума, воспринимающего это направление как «нефтяное проклятие». Иного варианта для получения высокого межстранового «места» во всемирном разделении труда (в глобальной экономике) современной России не дано. И разрешение проблемы состоит в том, чтобы самым разумным и практичным способом пробиться к наивысшему ярусу.

С точки зрения анализа функционирования социоисторического организма хотелось бы отметить, что глобальный капиталистический рынок, складывавшийся как система национальных (или социорных, по Ю.И. Семенову) капиталистических рынков, в качестве действующих субъектов имел национальные корпорации и предприятия. В настоящий момент глобальный капиталистический рынок трансформировался в единое целое. Эта субстанция поглощает национальные рынки, надстраиваясь над ними. Рождаются новые действующие хозяйственно-экономические субъекты — обозначенные выше ТНК и ТФУ (транснациональные финансовые учреждения). Наряду с этим контролирующая и регулирующая роль национальных правительств нивелируется. А образовавшуюся пустоту заполняют крупнейшие финансовые структуры и «хозяева денег», навязывая свою волю правительствам некогда независимых государств.

При этом постепенно утрачивается наравне с экономической независимостью и политический суверенитет вовлеченных в этот процесс государств. Сегодня проблема состоит лишь в том, «что политики в большинстве своем все еще не понимают, до какой степени они уже находятся под контролем денежных рынков и даже управляются ими»12.

Постепенно поглощая суверенные и независимые экономики отдельных государств, глобальная экономика сегодня не представляет собой социально-исторического организма в его абсолютно точном смысле этого понятия. Отдельные конкретные общества не исчезают, они становятся частями этого организма. Вследствие чего глобальная социально-экономическая система по своей сути представляет собой так называемый «сверхорганизм».

Ранее, до распада «советской» социально-экономической системы, существование так называемого глобального «сверхорганизма» не представлялось возможным. Существенным препятствием для его формирования и развития являлась двухполюсная мировая социально-экономическая система — капиталистическая и «советская», вполне себе самостоятельная и независимая. Собственно, автономность системы, альтернативной капиталистической, и препятствовала глобализации мировой экономики, т.е. давала возможность «неприсоединившимся» странам не включаться в единую систему глобализирующегося капитализма.

После исчезновения с мировой политической карты СССР и его сателлитов во все образовавшиеся лакуны бывших хозяйственных механизмов стали проникать капиталистические социально-экономические отношения. Что в действительности повлекло за собой незамедлительный процесс их интеграции в глобальную капиталистическую систему.

Сегодня глобальная капиталистическая система иерархична по своей структуре. Она состоит из двух частей — центра и периферии (метрополии и колоний, или ортокапитализм и паракапитализм). Ортокапитализм всегда эксплуатировал и продолжает эксплуатировать страны паракапитализма. При этом социально-экономическое положение паракапиталистических стран характеризуется следующими основными чертами, такими как:

• экспортный (аграрно-сырьевой, компрадорский) и зависимый характер экономики (банановая республика, проклятие ресурсов, франсафрика);

• деиндустриализация (в ряде стран);

• специализация, недиверсифицированность, т.е. монокультурность экономики в условиях мирового разделения труда, при этом страны периферийного мира занимают в этом разделении труда заведомо невыгодное положение;

• олигархическая система правления, коррупция;

• неразвитый внутренний рынок в условиях нищеты подавляющей части населения (вследствие такого состояния происходит утечка мозгов, трудовая миграция и «бегство» капитала, что в итоге приводит к исчерпанию ресурсов);

• депопуляция (в некоторых странах);

• политическая нестабильность, рост социальной напряженности.

Собственно, с этим связана концепция зависимого развития Гуннара Мюрдаля13, предложенная им в конце 1950-х годов. В работе «Мировая экономика: проблемы и перспективы»14 он отмечал, что весь несоветский мир представлял собой интегрированное экономическое целое, состоящее из двух частей капиталистической системы, подобных общественным классам. При этом население ортокапиталистических стран образуют «высший класс». Г. Мюрдаль писал: «В своей основе различия между странами имеют черты сходства с различиями между классами внутри нации, если иметь в виду классы, как они существовали до того, как началось их быстрое размывание в связи с процессом национальной интеграции в наших современных государствах благоденствия. В этом смысле большая часть остального человечества образует низший класс наций, а ряд наций находятся в положении промежуточного слоя людей. В сущности, учитывая уровень жизни людей в этих странах, можно сказать, что термин “пролетариат” был бы более уместен при таком сравнении в международном масштабе, чем когда-либо, или, во всяком случае, чем теперь внутри любой из развитых стран. Великое пробуждение отсталых стран постепенно пробуждает среди их народов классовое сознание, без которого общественная группировка является аморфной и разъединенной»15.

Итак, ортокапитализм всегда эксплуатировал паракапитализм, и сегодня эта эксплуатация растет с каждым новым циклом глобального воспроизводственного процесса. Этот процесс сопровождается формированием и развитием общественных классов, состоящих не из человеческих существ, а из социоисторических организмов. Имя им глобальные классы. Налицо становление глобального классового общества, что несомненно и в обязательном порядке приведет к возникновению неразрешимых противоречий, влекущих за собой начало классовой борьбы, проявляющейся уже сегодня в самых разнообразных формах. И это не история…

Глава 1. ДЕСТРУКЦИЯ ЛИБЕРАЛЬНОЙ ФИЛОСОФСКО-ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ДОГМЫ: ПРИЧИНЫ, СЛЕДСТВИЯ, ПРОТИВОРЕЧИЯ

1.1. Логика истории зарождения и эволюции либерализма

Введение

В результате финансово-экономического кризиса 1998 года только расшатались основы концепции и практики либерализма и его современной формы — неолиберализма. Однако, после мирового кризиса 2008 года стало очевидно, что либерализм как философско-экономическая догма16 и основы экономической политики исчерпала себя. Как пишет Гж. В. Колодко, «политический неолиберализм из подлинной демократии делает посмешище, а экономический неолиберализм превращает экономику в свою частную ферму…»17. Все ведущие экономики мира если не на словах, то на практике уже отходят от принципов крайней формы либерализма — неолиберализма.

В чем причины столь глубокого глобального кризиса недавно действенного и успешного либерализма и его превращения в философско-экономическую догму? Действительно ли либерализм исчерпал себя и ему нет уже места в современных экономиках, в частности, и обществах, в целом? Для получения объективного ответа на эти и другие вопросы, касающихся его судьбы, следует обратиться к истории зарождения и эволюции либерализма.

По выражению Гегеля, голый результат, взятый вне своего становления, мертв. Поэтому логично будет рассмотреть логику истории становления основных принципов либерализма, их историческую обусловленность и современные факторы их диалектического отрицания.

Объективно-исторические основания зарождения либерализма

Основные принципы и ценности либерализма формировались в период борьбы зарождающейся буржуазии, в лице горожан-ремесленников и торговцев, за свободу от феодальных ограничений, произвола и за господство публичного права18. Они были необходимы для формирования и эволюции товарно-денежных отношений, развития частного предпринимательства и свободной конкуренции.

Классическая формулировка основных идей либерализма была дана Джоном Локком во «Втором трактате о гражданском правлении». Согласно Д. Локку, «в конституционном государстве», «действующим ради сохранения сообщества, может быть всего одна верховная власть, а именно законодательная, которой все остальные подчиняются, и должны подчиняться»19.

«Но хотя люди, когда они вступают в общество, отказываются от равенства, свободы и исполнительной власти, которыми они обладали в естественном состоянии, и передают их в руки общества, с тем чтобы в дальнейшем этим располагала законодательная власть в той мере, в какой этого будет требовать благо общества, — писал Локк, — все же это делается каждым лишь с намерением как можно лучше сохранить себя, свою свободу и собственность…. Власть общества или созданного людьми законодательного органа, — продолжает он, — никогда не может простираться далее, нежели это необходимо для общего блага; эта власть обязана охранять собственность каждого…»20

В течении восемнадцатого века либералистическое учение вигов о правлении, ограниченном общими принципами права, и о жестком ограничении полномочий исполнительной власти стало общей доктриной Великобритании. Д. Юм в своей «Истории Англии» прослеживает историю постепенного установления в стране правового порядка и подчеркивает значение господства закона в жизни общества. Согласно Д. Юму, «поскольку в Англии преобладает республиканская часть системы правления, хотя и со значительной примесью монархии, она обязана ради собственного сохранения постоянно проявлять бдительность по отношению к правителям, устранять всякую неограниченную власть и охранять жизнь и состояние каждого при помощи всеобщих и обязательных законов. Ни один поступок не должен считаться преступлением, кроме тех, которые закон ясно определил как таковые; ни одно преступление не должно вменяться в вину человеку иначе как путем предоставления судьям юридического доказательства его совершения; и даже сами эти судьи должны быть его согражданами, обязанными, исходя из собственных интересов, бдительным оком следить за злоупотреблениями и произволом министров»21.

Первоначальный этап истории парламентской системы правления в Великобритании можно называть историей формирования либерализма. Либерализм английский еще не был полностью демократичным, ибо, во-первых, участие народа в политической жизни страны заключалась только в периодических выборах депутатов палаты Общин; во-вторых, так называемые «представители народа» не в полной мере представляли весь народ.

Однако, несмотря на определенные ограничения в избирательной системе Великобритании, такие основные принципы либерализма, как равенство граждан перед законом и свобода гражданина, набирали силу. Как отмечает Ф. Хайек, для старой британской традиции либерализма «главной ценностью была свобода индивидуума в смысле его защищенности законом от любого произвольного насилия»22. Так, например, английский закон о неприкосновенности личности (Habeas corpus), принятый еще в 1679 году, в Великобритании до сих пор остается одним из основных конституционных актов, гарантирующих процессуальные права граждан. Представитель английской политической мысли, член парламента Э. Берк в 1777 году выступил с резкой критикой против законодательного акта о частичном приостановлении действия Habeas Corpus. Он считал, что этот акт представляется очень пагубным, ибо ограничивает свободу подданного. «Свобода, если я вообще понимаю, что это такое, — пишет Э. Берк, — всеобщий принцип, и она либо имеется в качестве неоспоримого права у всех подданных, либо не имеется ни у кого. Частичная свобода представляется мне самой неприятной формой рабства»23.

Принципы и ценности либерализма, выработанные теоретическим и политическим опытами Великобритании, вдохновляли движение за свободу в континентальной Европе. В дальнейшем они стали основой западноевропейской политической демократии.

Следует отметить, что принципы либерализма в Британии формировались и применялись на основе эволюционных идей, поэтому английский либерализм получил название «эволюционный» или «классический». В континентальной Европе реализация либеральных принципов опиралась на философскую традицию рационализма и конструктивизма Ж.-Ж. Руссо, которая требовала коренного переустройства общества в соответствии с требованиями разума.

Если для более опытного и консервативного британского либерализма главной ценностью была защищенность свободы индивида законом от любого произвольного насилия, то в континентальном либеральном движении в первом плане находилась, как писал Ф. Хайек, «идея права каждой группы на самоопределение в смысле выбора формы управления. Результатом стало то, что уже на раннем этапе континентальный либерализм почти слился с демократическим движением, которое решало в принципе иные проблемы, нежели британский либерализм»24.

В континентальной Европе происходит одновременное формирование гражданского общества как буржуазно-предпринимательского сословия и активное включение народа в политику. В этот период в совершенствование и развитие теории и практики континентального либерализма внесли немаловажный вклад французские мыслители Бенджамен Констан и Франсуа Гизо.

Основной темой мыслителей французского либерализма является проблема соотношения демократии, воплощенный в идее народного суверенитета, и либерализма с его принципом свободы, проблема взаимоотношений между гражданским обществом и государственной властью. Французский либерализм в силу его демократической окраски пытается критически осмыслить сформированные Великой французской революцией принципы организации политической жизни общества, сформулировать рациональные принципы преодоления недостатков организации государственной власти.

Полемичность стиля и содержание книг Б. Констана «Принципы политики, пригодные для всякого правления», и Ф. Гизо «О средствах правления и оппозиции в современной Франции», написанные ими соответственно в 1815 и 1821 годах, свидетельствуют, что перед теоретиками либерализма этого периода стояла задача одновременно теоретического и практического характера. Она заключалась в преодолении разрыва между утверждением свободы и реальностью, создании прочных основ представительного правления и формировании политических институтов, способных выступать гарантом политической свободы25.

На основе анализа исторического опыта французской революции и рассуждений о перспективе либеральной и демократической политической системы правления Б. Констан призывает подняться от уровня мнений к рациональному понятию, подчеркивает необходимость просвещения народа практическим опытом, указывает на позитивное значение английского опыта формирования представительного правления. «Если мы во Франции хотим когда-либо воспользоваться плодами представительного правления, — пишет он, — то должны принять прямые выборы. Именно такие выборы начиная с 1788 года приводят в британскую палату общин всех просвещенных людей. … Только прямые выборы, — подчеркивает французский мыслитель, — способны придать национальному представительству подлинную силу и наделить его глубокими корнями в общественном мнении»26.

Значение прямых выборов, согласно Б. Констану, заключается еще в том, что они выступают своего рода школой политического самовоспитания народа. Удовлетворенные отправлением своих прав, «избиратели из низшего класса, совсем недавно упорствующие и беспокойные», вновь становятся трудолюбивыми, покорными, даже почтительными, легко преклоняют головы перед правилами общежития. Действуя подобным образом, они «понимают, что подчиняются лишь разумному расчету своего просвещенного интереса». Благодаря политическому опыту прямых выборов, общественный дух народа получает «спасительное потрясение, необходимое для его оживления»27.

Б. Констан подчеркивает необходимость восстановления запрещенных в 1800 году общественных дискуссий в представительных собраниях, выступает за независимость и свободу печати, и, конечно же, за неприкосновенность собственности. «За произволом в отношении собственности вскоре следует произвол в отношении личностей, — пишет он, — во-первых, потому, что произвол заразителен, а во-вторых, потому, что нарушение права собственности обязательно провоцирует сопротивление. В этом случае, — как заключает Констан, — власть восстает против угнетенного, оказывающего сопротивление, и, вознамерившись лишить человека его благ, она вынуждена посягнуть и на его свободу»28.

Классовый характер либерализма и особенно его ранней формы ярко выражается в обосновании Б. Констаном превосходства собственников по отношении к не собственникам-трудящимся и необходимости на таком основании наделении политическими правами только собственников. «Те, кого нужда удерживает в вечной зависимости и обрекает на повседневный труд, не являются ни более просвещенными в общественных делах, нежели дети, ни более заинтересованными, нежели иностранцы, в национальном процветании, основные элементы которого им не известны и плоды которого они разделяют лишь косвенным образом»29.

Б. Констан говорит, что трудящейся класс достоин уважения, обладает не меньшим патриотизмом, чем все другие классы. Зачастую он бывает готов к самым героическим жертвам, и его преданность тем более достойна восхищения, что не бывает вознаграждена ни богатством, ни славою. Однако патриотизм, придающий отвагу умереть за свое отчество, согласно французскому либералу, отличен от патриотизма, делающего человека способным осознать интересы своей страны.

Необходимым условием приобретения знаний и справедливых суждений является свободное время. Свободное же время обеспечивается одним только наличием собственности. Только собственность делает людей способными к отправлению своих политических прав. «Собственники — хозяева своего существования, поскольку могут отказаться от труда. Таким образом, — заключает Б. Констан, — владелец дохода, достаточного, чтобы существовать независимо от чужой воли, может иметь гражданские права. Более низкий ценз собственности ошибочен; более высокий — несправедлив»30.

Либерально-демократические принципы организации и совершенствования политической жизни общества Б. Констана, либерально-консервативные мысли Э. Берка получают дальнейшее развитие в трудах Ф. Гизо. Демократический акцент его либерализма проявляется в высказываниях о необходимости активного сотрудничества народа с властью, о совместном поиске выхода из кризисных ситуаций. «Человеческой мудрости не дано спасти народ, — пишет он, — неспособного содействовать собственному избавлению»31. Ф. Гизо свои принципы либерализма развивает на основе критики следующих основных идей 20-х годов XIX века во Франции, на которых практически строился французский либерализм:

• суверенитет народа;

• отмена всех привилегий и узаконенного разделения общества на классы;

• правительство — это слуга, которого следует принимать в двух условиях, а именно: если действия его будут минимальны и если оно будет покорным, а также будет исполнять свои обязанности за гроши.

Согласно Ф. Гизо, следует очень осторожно подходить к принципу суверенитета народа. Он пишет, что «теория суверенитета народа десять лет служила орудием войны, оставив ужасающее опустошение; …Она оставила нам постыдное почитание большинства, ложное раболепие перед массой, истощающие и разрушающие язык и даже самое мысль многих сторонников свободы»32. Суверенитет народа, если его понимать как отправление власти всей совокупностью народа, то он невозможен.

В действительности суверенитет народа есть власть большинства, при которой меньшинство, если даже оно право, должен повиноваться большинству, что противоречит принципу свободы личности либерализма. Поэтому Ф. Гизо призывает народному суверенитету противопоставить принцип суверенитета справедливости, разума и права. Для власти, по его мнению, важнейшим принципом является легитимность и разрушение абсолютной власти.

Критически анализируя идею отмены всех привилегий и узаконенного разделения общества на классы, Ф. Гизо отмечает, что действительным основанием этой идеи является идея равенства. Основное содержание его идеи равенства можно свести к следующим положениям. «Никакие уловки не должны сдерживать восхождение или нисхождение индивидов в рамках социального порядка. Естественные преимущества, социальное превосходство не должны получать от закона никакой искусственной поддержки. Граждане должны оцениваться по их собственным заслугам, быть предоставлены своим собственным силам; нужно чтобы каждый сам по себе мог стать, чем он может стать, и не встречал в институтах ни препятствия, которое помешало бы ему возвыситься, если он на то способен, ни помощи, которая поставила бы его в преимущественное положение, в котором он сам не может удержаться»33.

В трактовке принципа равенства демократизм Ф. Гизо проявляется в его мысли о необходимости формирования понятия равенства в общественном мнении на основании революционного и политического опыта самого народа.

Более или менее адекватное понимание обществом идеи равенства позволит преодолеть ложные моменты третьего «политического верования» французского общества того времени: правительство — это слуга. В ходе Великой революции, переходя от деспотизма к свободе, народы утрачивают господ, но вовсе не для того, чтобы заиметь слуг. Они получают руководителей, в руках которых власть совершенно не смягчается и которые, понимая необходимость действовать в соответствии с общим благом, не перестают быть первыми среди всех.

Следовательно глава государства не есть слуга, «это глава общества; и в том случае, когда общество считает эту главу легитимной, именно в нем резюмируется и выражается социальная жизнь; именно ему принадлежит и на его долю естественным образом выпадает инициатива всего того, что составляет общественный интерес или возможность всеобщего движения»34. Целью представительного правления Франции является установление естественного и легитимного отношения между обществом и властью.

Анализ идей классических представителей либерализма континентальной Европы Б. Констана и Ф. Гизо, И. Бентама, А. Токвилля и других показывает, что в этом регионе Европы либерализм сделал шаг вперед по сравнению с Великобританией. В целом общественно-политическую систему Нового времени, которая первоначально сформировалась в XVII–XIX веках в Великобритании, а затем в других странах Запада можно назвать системой либерализма. Ее еще нельзя считать целостной демократической системой, имеющей широкую социальную базу и соединяющей политическую демократию с демократическим образом жизни, ставшей демократией социальной35.

Объективно-историческая необходимость перехода от либерализма к демократии

Либерализм как исторически и логически исходная форма европейской демократии сложился как форма политической организации общества в интересах крупной и средней торгово-промышленной буржуазии. По своему принципу ограничения государственного вмешательства в сферу экономики либерализм, особенно современная его форма — неолиберализм близок к индивидуалистическому анархизму М. Штернера, ибо в нем утверждается, что каждый сам должен выживать без посторонней помощи. В доктрине как классического либерализма, так и современного неолиберализма, индивидуализм преобладает над коллективизмом36. В теории анархизма концепции М. Бакунина и П. Кропоткина более демократичны и гуманны, так как они выступают за отмену государства и за общественное самоуправление, в том числе и коллективное управление производством и распределением.

Уже в конце XIX — и в начале XX века, в связи с подъемом политической активности народных масс в Западной Европе, после победы Октябрьской революции в России и Великой депрессии в США стало очевидным и практически доказанным, что либерализм и в сфере политики, и в сфере экономики исчерпал себя. Начинается своеобразная деструкция либеральной философско-экономической догмы, что выражается, во-первых, в недееспособности либеральных экономических принципов вывести экономику развитых в 30-годы 20 века стран Запада, во-вторых, защита либерализма его новыми теоретиками Л. фон Мизесом, Ф. фон Хайеком посредством критики социализма и воспевания индивидуализма; в-третьих, происходит необоснованное отождествление либерализма с демократией.

На различие либерализма и демократии впервые указал русский социально-политический мыслитель Л.А. Тихомиров, который считал, что в конце XVIII века, как олицетворение царства свободы, равенства, народного представительства и бесконечного прогресса, формируется строй либерального демократизма.

«Этот строй, — писал Л.А. Тихомиров, — целиком основан на представительстве, он безусловно немыслим без партий, и, наконец, правление страны основано непременно на преобладании одной какой-либо партии в парламенте… И эта политическая система, в довершение логики, освящается все выносящей фикцией народной воли!». Либеральный демократизм, по его мнению, есть «вырождение чистой демократической идеи Руссо в идею парламентарную»37.

«Государственная наука уже не скрывает от себя, что новый строй есть существенно представительный и что он составляет некоторую аристократию». Однако «движения материалистического разума», «фикция народной воли», которую либеральный демократизм «совершенно основательно не может реализовать», приводят к тому, что «быстро расшатывается, истрепывается либеральный демократизм, который в XVIII веке представлялся чем-то вечным»38.

Как бы продолжая и конкретизируя идеи Л.А. Тихомирова, классик немецкой философии политики начала XX века К. Шмитт говорил о существенном различии либерализма и демократии и считал, что либерализм отрицает демократию, а демократия отрицает либерализм, и потому парламентская демократия, сочетающая в себе либерализм и демократию, нежизнеспособна39.

По мнению К. Шмитта, сущность либерализма заключается в его внутренней противоречивости и коренном неприятии им государственной власти. Говоря о непоследовательности и противоречивости либерализма, он пишет, что «либеральная буржуазия желает Бога, однако он не должен становиться активным; она желает монарха, но он должен быть беспомощным; она требует свободы и равенства и, несмотря на это, ограничения избирательного права имущими классами, чтобы обеспечить образованию и собственности <Besitz> необходимое влияние на законодательство, как будто образование и собственность дают право угнетать бедных и необразованных людей; она упраздняет аристократию крови и семьи и допускает бесстыдное господство денежной аристократии, глупейшую и вульгарнейшую форму аристократии; она не желает ни суверенитета короля, ни суверенитета народа»40.

Либерализм признает необходимость разграничения публичной власти на законодательную, исполнительную и судебную ветвь. Однако множественность, содержательная противоположность законодательной и исполнительной властей, отказ от идеи, что полнота государственной власти может сконцентрироваться в одной точке, согласно К. Шмитту, «на деле противоположно демократическому представлению о тождестве» государства и народа41, — но лишь в той мере в какой эта власть служит утверждению свободы личности в гражданском обществе и защите частной собственности.

Как известно, неотъемлемым элементом либерализма является парламентаризм. Как отмечает К. Шмитт, «парламент — это коллегия народа, правительство — коллегия парламента. Благодаря этому идея парламентаризма представляется чем-то демократическим по своей сути. Но вопреки всему тому, что она возникает одновременно с демократическими идеями и связана с ними, идея парламентаризма по сути вовсе не демократична…»42. Если вместо народа, по практическим и техническим основаниям, принимают решения доверенные люди народа, тогда, значит, от имени того же народа может также принимать решение один доверенный человек, например президент, и такая аргументация, не переставая быть демократической, оправдывала бы анти-парламентский цезаризм.

В парламенте, по логике вещей, имеют своих представителей различные социально-экономические группы и классы. Но в целом, в своем единстве парламент представляет и выражает интересы всех граждан государства43. По сему одной из существенных моментов парламента является публичное обсуждение аргументов и контраргументов, публичные дебаты и публичная дискуссия, прения. Публичность парламента основывается на свободе слова, свободе печати, свободе собраний и дискуссий, которые не только полезны и целесообразны, но являются подлинно жизненными вопросами либерализма.

«Из-за того, что решающее значение в либеральной мысли получает публичность, особенно господство общественного мнения, — замечает К. Шмитт, — либерализм и демократия кажутся тождественными»44. Действительно, первоначально, до своего полного оформления и завоевания политической власти, либерализм выступал под маской демократии, сопрягалась с демократией, с лозунгами свободы и равенства. Иначе и быть не могло.

В период свержения монархических режимов все основные, значительные проблемы общества решались посредством разрушения старых форм жизни и создания на их месте новых, «лучших». В этих революционных преобразованиях участвовали почти все слои общества, но самой активной частью участников были обездоленные слои — мелкая буржуазия города и деревни и пролетарии. На их плечах к власти приходила крупная и средняя буржуазия.

В ситуации массового участия народа в социально-политических преобразованиях наиболее адекватной формой деятельности народа может быть только демократия в ее различных исторических обличиях. До тех пор, пока народные массы находятся в активной деятельности, пока демократия как понятие, как принцип и лозунг продолжает оставаться «отрицанием существующей монархии, — пишет К. Шмитт, — демократическая убежденность могла сочетаться и соединяться с различными иными политическими устремлениями. Однако в той мере, в какой демократия становилась действительностью, обнаруживалось, что она служила многим господам и отнюдь не имела содержательно однозначной цели. Когда исчез ее важнейший противник, монархический принцип, сама она потеряла содержательную точность и разделила судьбу любого полемического понятия»45.

Со временем из «полемического понятия» демократии вырастают отрицающие ее конкретные и четкие принципы либерализма, на основе которых политика новой власти постепенно меняется в пользу все более крепнущей крупной буржуазии с ее большими возможностями управлять государством и производством. Бывшие активные участники революции, самые обездоленные слои общества, как награду получают всеобщее равенство перед законом, всеобщее право избирать своих представителей в парламент и самим решать все свои экономические, материальные проблемы, без участия государства.

Согласно принципам либерализма, государство должно лишь защищать частную собственность, свободный рынок, господство закона и свободу личности. Государство есть лишь средство, оно вне народа, как его скорлупа, а народ только обязан платить налоги и заботиться сам о себе без своего государства46. Таким образом, первоначальный либерализм превратил государство в такую систему, в рамках которой народ вынужден был учиться самоорганизации и демократическому образу жизни. Следует признать, что в этом заключается одна из его позитивных ролей в истории формировании институтов гражданского общества и развития демократии.

Развитие демократического движения, необходимость расширения социальной политики государства раскрывает недостатки либерализма и приводит к переходу к новому этапу эволюции демократии — социальной демократии.

К сущности демократии, отличающей ее от либерализма, относится то, «что все принимаемые решения должны быть значимы только для самих решающих»47. Согласно демократической аргументации, здесь воля меньшинства, уступившего большинству на выборах, на деле тождественна воле большинства. Сущность демократического принципа при этом сохраняется, а именно, утверждение тождества закона и народной воли.

Когда избирательное право получают все больше людей, то это симптом стремления реализовать тождество государства и народа, с стремлением к которому и начинается становление демократии. Главной отличительной чертой демократии по сравнению с либерализмом, согласно К. Шмитту, является целый ряд тождеств.

«В этот ряд входят: тождество правящих и управляемых, господина и подданных, тождество субъекта и объекта государственного авторитета, тождество народа и его репрезентации в парламенте, тождество государства и закона, наконец тождество количественного (численного большинства или единогласия) и качественного (правильность закона). Однако все подобные тождества не являются осязаемой действительностью, но покоятся на признании тождества»48, то есть тождество есть тенденция, единство реального, непосредственного и абсолютного, что никогда полностью не достижимо.

Известный современный американский философ И. Валлерстайн также является противником отождествления либерализма и демократии. Он считает либерализм и демократию «братьями-врагами». По его мнению, в некоторых отношениях они родственны друг другу, но воплощают разнонаправленные тенденции. Демократия выросла, как пишет И. Валлерстайн, из «весьма небольшого «левого придатка» либерализма, иногда игравшего роль возбуждающего элемента, но чаще только смущавшего основную часть либералов»49.

Согласно неолибералу Ф. Хайеку, различие либерализма и демократии основано на различии их целей. Либерализм интересуется функционированием правительства, и прежде всего ограничением его власти. Демократию интересует вопрос, кто направляет правительство. Либерализм требует ограничения всякой власти, в том числе и власти большинства. Для демократии мнение большинства стало единственным критерием законности правления. Очень интересна мысль Ф. Хайека о генетической и логической связи либерализма и демократии и о реальной возможности их сочетания. «Хотя последовательное применение либеральных принципов ведет к демократии, демократия может сохранить либерализм только до тех пор, — пишет Ф. Хайек, — пока большинство воздерживается от предоставления своим сторонникам особых, недоступных для всех граждан преимуществ»50.

Логика истории либерализма в странах Запада показывает, что развитие либерального общества и капиталистических отношений с объективно-исторической необходимостью предшествовало борьбе за демократические институты, за всеобщее избирательное право. Поэтому лозунг демократии был там не чем иным, как «логическим развитием принципа свободы, родившегося до идеи демократии и независимо от нее»51. В 30-е годы XX века с объективно-исторической необходимостью, либерализм, принципы которого уже стали недостаточными в новых социально-экономических реалиях и сущность которого чрезмерный индивидуализм, но защищенный Конституцией, игнорирование социально-экономических интересов простого народа и социальной политики государства, начал уступать позиции новым формам коллективизма и государственной власти52.

Предвидение К. Маркса в известном его письме к И. Вейдемейеру от 5 марта 1852 года, что классовая борьба с необходимостью приведет к диктатуре пролетариата, начинает в новых условиях и в новой форме реализовываться. Благодаря всеобщему избирательному праву росту активности институтов гражданского общества, формированию, по словам Джона Кина, «мониторной демократии»53, народные массы в определенной мере начинают диктовать свою волю власти. Формируется социальная демократия, которая не отрицает фундаментальные ценности либерализма как основ общества среднего класса54, но проводит политику социальной защиты, исключающую иждивенчество и патернализм. Таковы сегодня демократии многих западноевропейских, скандинавских стран и Российской Федерации.

Один из классиков неолиберализма Ф. Хайек, признавая исторически преходящий характер либерализма, писал, что «последовательное применение либеральных принципов ведет к демократии»55. Однако современный либерализм, нарушая требования логики своей эволюции, признает закономерностью образования неравенства в современном обществе. Так, например, Норберт Больц считает, что «любая политическая попытка, направленная на установление равных социальных условий для всех, лишь усиливает социально-экономические различия, обусловленные различной генетической наследственностью»56. То есть бедность, согласно либерализму, обусловлена генетической наследственностью. В этом смысле использование прогрессивного налогообложения для перераспределения доходов в пользу бедных классов «противоречит принципу равенства перед законом»57. Следовательно, социальная политика государства противоречит принципам либерализма, ибо, согласно принципам либерализма, такая политика искажает различие результатов деятельности людей с различными способностями.

Социальная демократия, дополняя остающиеся до сих пор актуальными принципы либерализма и преодолевая его недостатки, стремится устранять раскол общества на бедных и очень богатых. Либерализм и неолиберализм проповедуют принцип правового равенства, самообеспечения (само-спасения) личности, абсолютного индивидуализма, идеализируют свободную конкуренцию и образ честного предпринимателя58. Демократия утверждает политическую свободу и не только правовое равенство для всех граждан, но и стартовое равенство, широкую социально-экономическую и правовую поддержку начинающим предпринимателям, вместо полного невмешательства государства в экономическую сферу общества — антимонопольная политика, государственная собственность на стратегические отрасли производства и природные ресурсы и др. Потому и современную демократию может быть только социальной59.

Социальная демократия и рыночная экономика

Главным преимуществом социальной демократии перед либерализмом является то, что она, не полностью отрицая ценности либерализма, опирается на свои собственные институты и принципы: финансов-экономическая политика государства, институты гражданского общества, широкая социальная политика государства.

Как видно из истории формирования либерализма, его принципы отвечали на насущные потребности рыночной экономики раннего капитализма: свобода личности, без чего не может быть рынка труда, защита частной собственности и свободной конкуренции, без которых не может действовать закон стоимости.

Одним из основных объективно неизбежных принципов либерализма в сфере экономики остается принцип равенства: диалектическое противоречие правового равенства и природного неравенства людей в экономической сфере.

В обществе абстрактное равенство проявляется как принцип «незаменимых людей не бывает» и выступает онтологическим основанием централизующих функций государства, достижения им стабильности и устойчивости общественной жизни. Природное различие способностей как индивидуальная неповторимость граждан реализуется в принципе «каждый человек незаменим», выступающим онтологической базой объективной необходимости либерализма как создания основ устойчивого развития экономической сферы60, стремления граждан реализовать свои природные способности, таланты, расширения социальными группами границ своей свободы, автономий и относительной независимости от государственного надзора. Однако, эти тенденции должны обеспечиваться, регулироваться и защищаться, особенно от тенденций монополизации рынка, посредством законодательной базы и соответствующих государственных институтов на базе уже современной социальной демократии.

Что из себя представляет социальная демократия?

Автор нашумевшей на Западе книги «Постдемократия» К. Крауч, исследуя особенности социальной демократии, наряду с механизмами по антимонополизации выделяет ряд ее мер, смягчающих неравенство граждан социально-экономического характера посредством «создания контекста защищенности». Таковыми мерами являются:

• предоставление возможностей переобучения и оказания помощи в поисках работы;

• «расширение общих образовательных возможностей»;

• «Не менее важное значение и предложение людей, обученных думать и разумно применять эти навыки, так как они являются источником инноваций и инициативы»;

• «государственное финансирование охраны материнства и детства, что способствовало бы участию женщин в функционировании рынка труда и облегчило бы семьям с двумя работающими родителями нахождения баланса между рабочим и свободным временем», что способствует, по мнению автора, «в решении проблемы защищенности»61.

Кстати, такие меры в наше время применяются в России и других странах социальной демократии.

Принцип необходимости создания определенных мер социальной защищенности граждан от различных рисков потери своих легальных источников дохода и накопленных финансовых активов, условий для реализации каждым гражданином своих различий, творческих возможностей и способностей сегодня становятся основами устойчивого развития общества и признаками его демократичности и цивилизованности.

Полноценное обеспечение государством реализации обеих тенденций в социальной демократии необходимо не только устойчивому развитию общества, но и «динамической эффективности» предпринимательской деятельности. Видный представитель австрийской неолиберальной экономической школы Хесус Уэрта де Сото в своей книге «Социально-экономическая теория динамической эффективности» основными факторами динамической эффективности считает предпринимательскую активность, творчество предпринимателя, создание и передача информации в предпринимательском пространстве, конкуренцию, координацию и предпринимательскую этику62. Государство, которое создает правовую основу, пространство предпринимательства63, Х. Уэрта де Сото не рассматривает как необходимый фактор «динамической эффективности» предпринимательства.

Однако он далее пишет, что общество, чтобы «наиболее энергично» поощрять «предпринимательское творчество всех своих членов… должно априори гарантировать каждому человеку, что он сможет присвоить результаты своего предпринимательского творчества и никто не отберет их у него ни полностью, ни частично (и уж конечно этого не сделает власть)»64. Еще основоположник американского прагматизма Дж. Дьюи, критикуя подобную социальную и политическую философию и имею в виду под авторитетом государственную власть, писал, что «суть вопроса состоит не в разграничении особых «сфер» для авторитета и свободы, стабильности и изменения, а в стимулировании их взаимопроникновения. Нам нужен авторитет, который, в отличие от старых форм своего воплощения способен направлять и использовать перемены, и необходим иной тип личной свободы, нежели тот, который рождала и оправдывала неограниченная экономическая раскрепощенность, а именно — нам необходим всеобщий и всеми приемлемый тип личной свободы, подоплекой и руководящим началом которой служил бы социально организованный разумный контроль»65.

Если взглянуть через призму высказывания Дж. Дьюи на концепцию Х. Уэрта де Сото, то она вызывает ряд вопросов, связанных с взаимоотношением предпринимателя как гражданина с институтом государства.

Во-первых. Для выполнения своих функций государство взымает налоги, т.е. «частично» отберет «результат предпринимательского творчества».

Во-вторых. Предприниматель должен выплачивать зарплату своим работникам в рамках установленного государством минимума.

В-третьих. Только государственная антимонопольная политика может защитить малый и средний бизнес от давления со стороны крупного капитала и обеспечить свободную конкуренцию.

В-четвертых. Каждый предприниматель подчиняется законам и постановлениям государственных институтов, регулирующих жизнедеятельность своих граждан во всех сферах общества, в том числе и конкурентные отношения предпринимателей. Как отмечает Чарльз Линдблом, «способность влиять на принятие правительством программ, в которых заинтересовано население, требует не более слабого правительства, а более сильного, способного справиться с налогообложением и управлением»66. Сказанное автором касается и «эффективности предпринимательства» Х. Уэрта де Сото.

Таким образом, предпринимательская деятельность, с одной стороны, опирается на свободу рабочей силы, свободную конкуренцию и полное присвоение результатов предпринимательства. Но она, с другой стороны, требует гарантии защиты внутреннего рынка, своих экономических интересов от крупных монополий и иностранных компаний, стабильности в деятельности Центробанка, налоговых норм и т.п. Современное демократическое общество в деятельности своих государственных институтов должно сочетать эти объективные противоположные потребности экономической сферы и всего общества. Диалектическое единство вышеназванных обязательств государства демократических обществ образует принцип демократического централизма.

Централизация в деятельности государства и социальная демократия

Централизация — это онтологически необходимая деятельность института государства, направленная на максимальное сосредоточение в своем распоряжении основных функций принятия военно-политических, финансово-экономических и др. решений и контроля над главными финансово-экономическими ресурсами общества, политика, направленная на укрепление целостности общества, стабильность и безопасность его жизнедеятельности.

Людвиг фон Мизес пишет, что «государство и правительство являются не целью, а средством. (…) Признанная власть прибегает к сдерживанию и принуждению, чтобы обеспечить ровное функционирование определенной системы социальной организации»67. Упомянутый нами выше британский исследователь Колин Крауч, отталкиваясь от достижений, раскрытых экономической теорией государственного регулирования, приводит «четыре причины того, почему результаты свободного рынка способны вызывать разочарование и побуждать к обращению за помощью к государству». Таковыми он считает «несовершенную конкуренцию, неадекватную информацию, существование общественных благ и существование отрицательных экстерналий»68.

Однако централизация при слабости гражданского общества и законодательных механизмов ограничения власти, может превратить государственную власть в диктатуру. Следовательно, в социальной демократии для обеспечения гармоничного развития общества и предотвращения возможности превращения института государства в диктатуру требуется создание политико-правовой основы обеспечения и защиты демократизации общества.

Демократизация деятельности государства

Демократизация — это действия государственных органов управления общества, институтов гражданского общества и социально-политическая активность граждан, направленные на создание политико-правовых, социальных и морально-этических основ расширения автономности местных органов власти, развития самостоятельности социальных групп, предпринимательских и иных форм деятельности граждан.

Обществу необходимо не только сохранять себя, свою целостность и стабильность, но требуются политико-правовые, социальные условия обеспечения своего имманентного изменения и развития посредством расширения правового пространства для самореализации индивидов, формирования социально-экономически и политически активного гражданина. Это есть ни что иное, как демократизация общества, одно из необходимых условий формирования и нормального функционирования рыночной экономики. Исторический опыт ведущих экономик мира демонстрирует, что в основе развития рыночной экономики общества, в первую очередь, находится демократизация общества.

Демократизация общества и функционирования государственных институтов ни в коем случай не сводится к принципу равного распределения общих материальных благ, неверно понятого как социальная справедливость; этот процесс означает создание не только государством, но и всеми экономическими предприятиями условий для реализации принципа «от каждого по способности и каждому по труду», что является одним из важных аспектов социальной справедливости. Здесь следует привести мысль Ф. фон Хайека, что функция вознаграждения на самом деле состоит не только в том, чтобы вознаградить людей за то, что и как они сделали, или по заслугам. Вознаграждение указывает людям на то, «что им следует сделать в своих собственных и в общих интересах»69.

Реальным базисом демократизация в сфере общественно бытия является, на наш взгляд, осуществления принципа «Каждый человек незаменим», что отвечало бы также объективным потребностям рыночной экономики. Действительно, по своей физиологической природе, способностям, социальным условиям своего формирования, склонностям, образованию и т.п. люди различаются друг от друг. Однако, в основном социальные и общественно-политические реальности определяют социальное пространство и предпосылки реализации природных творческих и созидательных способностей индивидов. Здесь можно добавить слова Л. фон Мизеса о том, что, «поскольку способности у индивидов неодинаковы, это требует от власти изучения их личности»70. Такая задача выполняется демократичной политикой в области образования.

Процесс демократизации общества не может развиваться только на базе соответствующей политико-правовой деятельности института государства. Одним из мощных факторов ее углубления и развития является рост социально-политической и экономической активности институт гражданского общества в рамках существующего законодательства, если даже оно имеет свои недостатки. Но, как многократно отмечал известный американский философ образования первой половины XX века Джон Дьюи, демократия становится действительно целостной, когда она становится еще и образом жизни народа. Процесс цифровизации информационного пространства общества создает благоприятные условия для превращения мечты великого мыслителя в реальность71.

Демократическое общество нуждается в сочетании в деятельности своего государства централизующей политики с демократическими принципами формирования и осуществления власти Дж. Дьюи писал: «я просто не могу представить себе человека, который не считал бы насущной потребностью инициирование и учреждение некоего органического единства свободы и авторитета»72. Таким «органическим единством» является принцип демократического централизма. Применение данного принципа диалектически соединяет централизую деятельность государственной власти с ее демократизирующей политикой, направленной на расширение прав граждан, институтов гражданского общества и СМИ. В этом принципе, при неискаженном его применении, должны синтезироваться все позитивное, заключающееся как в централизующей, так и демократизирующей политике государства73.

Благодаря постепенному, в какой-то мере стихийному, переходу демократических государства в своей деятельности на принцип демократического централизма и одновременному росту активности институтов гражданского общества и «мониторной демократии»74, демократия сегодня уже выходит за рамки своей политической формы, приобретает культурно-цивилизационный смысл и постепенно превращается в образ жизни народа.

Как свидетельствует практика политической борьбы в современных демократиях, несмотря на постоянную идеологическую и политическую борьбу между различными институтами и движениями гражданского общества75, благодаря активности гражданского общества, формируется и развивается культура демократии, демократизируется сфера экономических отношений, в том числе и предпринимательское пространство и все яснее проявляется органическая связь полноты принципов демократии с устойчивым экономическим развитием общества. В таких условиях навязывание принципов либерализма как единственной эффективной формы хозяйствования и организации общественной жизни приводит только отрицательным результатам, что на себе испытали бывшие страны социализма, в том числе и современная Россия. Философско-экономические концепции неолиберализма разработанных и изложенных в трудах Л. Мизеса, Ф. Хайека, М. Фридмена, Х. Уэрто де Сото, Р. Кубедду, Р. Нозика и других в нынешних условиях глобализации и усложнения общественной жизни, усиления неравенства, угрожающего социальными взрывами в обществе звучат диссонансом, противоречат реальности и являются идеалистической утопией. Время господства либерализма в экономике и в других сферах жизни общества дано прошло. Его основные принципы сегодня действуют только в рамках социальной демократии. Потому и многие либералы не могут различить либерализм от демократии. Как, например, П. Кругман пишет: «Либералы хотят восстановить общество среднего класса… Либералы уверены: необходимо руководствоваться принципами демократии и нормами права»76.

Либерализм не умер, но превратился в один из «кирпичиков» социальной демократии. Любые попытки восстановить его и в теории, и на практике вызовет лишь большую деструкцию и кризисы в общественном сознании и в жизни общества.

1.2. Истоки либеральной философско-экономической догмы в творчестве адептов классической политической экономии

От философско-экономической дилеммы в политической экономии до либеральной философско-экономической догмы: постановка проблемы

Экономическая наука, зародившись в начале XVI века под названием «Политическая экономия», в течение прошедших с тех пор пяти столетий прошла путь становления и последующего обособления в самостоятельную и во многом специфическую отрасль человеческих знаний. При этом о ее специфичности как науки свидетельствуют различные зачастую небесспорные и взаимоисключающие суждения, умозаключения и даже дилеммы. Например, обращает на себя внимание такая нелепая с позиций современной экономической науки философско-экономическая дилемма, которая озвучена Дж. Робинсон в книге «Экономическая теория несовершенной конкуренции» (1933), а именно: «эффективность или справедливость».

В данном контексте, как очевидно из истории мировой экономической мысли, эволюцию политической экономии с самого начала сопровождает некая философская и одновременно с этим экономическая дилемма, требующая осмысления места и роли в рыночной системе хозяйствования двух взаимоисключающих друг друга диаметрально противоположных по своей сути типов (направлений) экономической политики. Эта дилемма, возникшая в результате идейного противостояния между адептами протекционизма — меркантилистами, с одной стороны, и адептами либерализма — «классиками» политической экономии, с другой, и положила впоследствии начало либеральной философско-экономической догме, как-то: «протекционизм или либерализм».

Предваряя характеристику собственно содержательных аспектов вышеназванной дилеммы, необходимо отметить, что на начальном — меркантилистском — этапе своей эволюции политико-экономические изыскания методологического и теоретического характера (в течение XVI, XVII и отчасти даже XVIII веков) приверженцев меркантилизма базировались главным образом на принципах доминирования протекционизма (всемерного содействия государства отечественным товаропроизводителям) и явного неприятия либеральных умозаключений. И, как следствие, на всем протяжении меркантилизма в развитии политической экономии имело место, как правило, намеренное использование в аналитических целях преимущественно описательных, протекционистских и эмпирических сентенций, исключающих предпосылки для свободной конкуренции, свободного ценообразования, свободы внутренней и внешней торговли и иных экономических свобод для хозяйствующих субъектов.

Процесс вытеснения протекционистской политической экономии меркантилизма либеральной философско-экономической исследовательской парадигмой стал исторически неизбежным тогда, когда сначала в конце XVII — начале XVIII века достоянием научной экономической общественности стали, говоря словами К. Маркса, сочинения «отцов» классической политической экономии У. Петти — в Англии и П. Буагильбера — во Франции; их новаторство заключалось, прежде всего, в том, что на первый план ими были поставлены альтернативные меркантилистским принципам протекционистской экономической политики принципы экономического либерализма (laissez faire). Затем в середине и в конце XVIII века тенденция абсолютизации «либерализации» хозяйственной жизни еще более усилилась благодаря новациям соответственно французского политэконома с базовым медицинским образованием Ф. Кенэ, являвшегося на протяжении 25 лет лейбмедиком короля Людовика XV, и шотландского первого профессионального философа-политэконома А. Смита.

Первый из них своими сочинениями и особенно работой «Экономическая таблица» (1758) положил начало специфическому либеральному (физиократическому по своей сути) течению в рамках классической политической экономии, которое базируется на убеждениях о саморегулируемости и автоматической равновесности экономики. А второй — способствовал гораздо большей, чем кто-либо до него ранее, популяризации принципов экономического либерализма и ничем неограниченной свободы предпринимательской деятельности, опираясь на страницах своего знаменитого пятикнижия «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776) такие метафоры, как «экономический человек» и «невидимая рука».

Указанные метафорические постулаты А. Смита в первой половине XIX века (в постмануфактурном периоде) всецело приняли и возвели в ранг абсолюта многочисленные его либеральные единомышленники в лице Д. Рикардо, Ж.Б. Сэя, Т. Мальтуса и ряда других «классиков», усилия которых, можно сказать, и обозначали предысторию в экономической науке либеральной философско-экономической догмы. Ведь приверженность последней, как в прошлом, так и в настоящем не позволяет исследователю беспристрастно оперировать положениями целесообразности и допустимости взаимодействия (взаимосвязи и взаимообусловленности) многообразных факторов экономической и неэкономической сфер, а в экономической политике — протекционизма и либерализма в рыночной системе хозяйствования.

Между тем даже завершители классической политической экономии Дж.С. Милль и К. Маркс, считавшие себя убежденными и последовательными рикардианцами, своим творчеством в середине и второй половине XIX столетия, казалось бы, предрекли неизбежное завершение доминирования принципов экономического либерализма (laissez faire). Но основания зарождавшейся усилиями «классиков» либеральной философско-экономической догмы, тем не менее, устояли по той причине, что, согласно Миллю, даже рекомендуемое им социальное реформирование общества не исключает приоритет экономических свобод, видя в отступлении от них явное зло. В свою очередь, и по Марксу, процесс перехода к социализму, свидетельствуя о преходящем характере «законов капитализма», не означает, что вожделенную прибавочную стоимость вплоть до завершения «капиталистического способа производства» можно будет извлекать вне условий обусловленных принципами ничем не ограниченной свободы предпринимательской деятельности (экономического либерализма) жесткой конкурентной борьбы77.

Однако даже вытеснившая в конце XIX века классическую политическую экономию столь же либеральная, как у классиков, исследовательская парадигма неоклассицизма не только в течение истекшего XX, но и нынешнего XXI столетия явно либо неявно все еще проявляет себя в контексте философско-экономической догмы и присущего ей либерального каузального и классового аналитического инструментария. Вот почему, размышляя о сущности современной либеральной философско-экономической догмы в экономической науке, современному исследователю следует непременно обращаться к истокам данной догматической сентенции, имея в виду то, что их основные методологические и теоретические аспекты наиболее рельефно впервые проявились в творчестве лидеров классической политической экономии, о чем и последует речь ниже.

Либеральная философско-экономическая догма классической политической экономии: методологический аспект

О многообразных аспектах либеральной философско-экономической догмы впервые с системных исследовательских позиций заявил научному экономическому сообществу К. Маркс на страницах главного своего в творческом отношении сочинения, названного им «Капитал. Критика политической экономии». Во всех трех томах данной работы, опираясь на «позитивные» либеральные ценности экономического учения Смита — Рикардо, он весьма отчетливо акцентирует внимание исследователей на тех либеральных методологических политико-экономических постулатах, из которых следует, что только «буржуазные вульгарные экономисты», имея намерение быть неправдивыми, не способны объективно толковать реальность капиталистических экономических взаимоотношений между основными классами.

Марксова приверженность в «Капитале» абсолютизируемым им (как и предшествовавшими ему «отцами» классической политической экономии) принципам экономических свобод через призму классового анализа хозяйственной жизни, несомненно, способствовала концептуальному оформлению оснований либеральной философско-экономической догмы. Но одновременно с этим именно научный авторитет К. Маркса положил начало не затухающим вплоть до настоящего времени довольно острым дискуссиям в мировой и отечественной экономической литературе о том, когда и почему абсолютизация либерализма в хозяйственной жизни становится благодатной почвой для негативных (кризисных) явлений в экономической науке, обусловленных либеральной философско-экономической догмой. С учетом вышесказанного марксово видение обусловленности непреложной приверженности «классиков» политической экономии принципам экономического либерализма (ставших впоследствии методологической основной либеральной философско-экономической догмы в экономической науке) коротко может быть сведено к трем концептуальным умозаключениям.

Первое. Исключительно благодаря отвергнувшим меркантилистскую протекционистскую исследовательскую парадигму приверженцам новой — либеральной политической экономии и либеральной модели хозяйственной жизни, базирующейся на принципах экономического либерализма (laissez faire), зародилась новая истинно научная исследовательская парадигма — «Классическая политическая экономия». Адепты последней в исследовательских целях эмпиризму меркантилистов наряду с менталитетом, нравами, коллективной психологией предпочли каузальный аналитический подход и соотнесение экономических категорий на «первичные» и «вторичные». Придерживаясь такого рода методологических позиций, «классики» ставят перед собой задачу доказать, что, поскольку политика и государство являются вторичными явлениями по отношению к социально-экономическим институтам, «объективные экономические законы капитализма» не зависят от воли людей и действуют только в условиях конкурентной экономической среды и при этом не являются неизменными (непреходящими).

Второе. Из творчества «классиков» очевидно, что между «главными» классами «буржуазного общества» отношения настолько противоречивы, что их следует характеризовать как конфликт, прежде всего, между рабочими и капиталистами и как всеобщее подчинение одного класса другому и, стало быть, как антагонистические, то есть имеющие неразрешимый характер. Однако, если проливавшей на данное противоречие свет и имеющей «буржуазный характер» исследовательской парадигме классической политической экономии после творчества Смита — Рикардо в период постмануфактурного развития капитализма стала противостоять исследовательская парадигма «вульгарной буржуазной политической экономии». Вот, в частности, что говорится на данный счет в марксовом послесловии ко второму (лондонскому) изданию тома I «Капитала»: «Последний великий представитель английской классической политической экономии, Рикардо, в конце концов сознательно берет исходным пунктом своего исследования противоположность классовых интересов, заработной платы и прибыли, прибыли и земельной ренты, наивно рассматривая эту противоположность как естественный закон общественной жизни. Вместе с этим буржуазная экономическая наука достигла своего последнего, непереходимого предела. …Поскольку политическая экономия является буржуазной, то есть, поскольку она рассматривает капиталистический строй не как исторически преходящую ступень развития, а наоборот, как абсолютную, конечную форму общественного производства, она может оставаться научной лишь до тех пор, пока классовая борьба находится в скрытом состоянии или обнаруживается лишь в единичных проявлениях»78.

Третье. Адептов исследовательских парадигм классической «научной» буржуазной классической политической экономии и «вульгарной» (ненаучной) буржуазной политической экономии в их главном общем упущении сближает, с одной стороны, убежденность в якобы непреходящем характере либеральной рыночной системы хозяйствования, то есть «капитализма». А с другой — в признании приоритетной роли принципов laissez faire и, как следствие, приоритета свободной конкуренции, частной собственности и свободного ценообразования, вследствие чего неизбежными и неотвратимыми в условиях экономики свободной конкуренции становятся перманентные кризисы, способные привести капитализм к саморазрушению. В этой в связи вполне понятно и вызывают одобрение заявление Р. Хайлбронера о том, что «ни один экономист той эпохи не считал склонность к кризисам — мы бы назвали их колебаниями деловой активности — неотъемлемым свойством капиталистической системы, но последовавшие события полностью подтвердили пророчество Маркса насчет чередования подъемов и спадов»79.

Либеральная философско-экономическая догма через призму теории заработной платы классической политической экономии

Теоретические составляющие либеральной философско-экономической догмы современной экономической науки, берущие начало в политэкономических изысканиях «классиков», так же, как и методологические, обусловлены все той же, возникшей в период классической политической экономии догматической дилеммы «либерализм или протекционизм». Одной из подобного рода одиозных и ортодоксальных составляющих является «либеральная» по своей сути теория заработной платы адептов классической политической экономии. Родоначальником такой теории явился А. Смит, ратовавший в своем «Богатстве народов» о предстоящем неуклонном росте оплаты труда наемных работников (благодаря всемерной либерализации хозяйственной жизни) из «фондов, предназначенных для выплаты заработной платы»80.

Оперируя понятием «фонды» заработной платы, А. Смит исходил, как очевидно, из либерального посыла о том, что этот вид дохода наряду с другими видами доходов основных классов общества (капиталистов и землевладельцев) задается исключительно рыночной системой хозяйствования благодаря действию неотвратимой силы «невидимой руки» в этой системе, то есть «экономических законов». Но важно заметить о том, что наиболее привлекательные суждения этого великого ученого о том, что «при наличии высокой заработной платы мы всегда найдем рабочих более деятельными, прилежными и смышлеными, чем при низкой заработной плате...»81, фактически были отвергнуты последователями смитианского учения в постмануфактурном периоде, в том числе триумвиратом Рикардо — Сэй — Мальтус. Более того, на основе новаций данного триумвирата следующие поколения либеральных экономистов, руководствуясь их пессимистической, так сказать, интерпретацией «фондов» зарплаты, обозначали тем самым свою реальную и существенную причастность к возникновению и распространению той самой «доктрины рабочего фонда», которая стала одной из ортодоксальных доктрин классической политической экономии.

Таковы исторические предпосылки той метаморфозы, в результате которой «доктрина рабочего фонда» в воззрениях ее приверженцев стала ассоциироваться главным образом с попытками «классиков» синтезировать (объединить) смитовскую идею о «фондах», предназначенных для содержания труда, с положениями теории (закона) народонаселения Т. Мальтуса. Этой же метаморфозой обусловлено то, что адепты данной доктрины выражают свою убежденность в том, что повышение цен на продукты питания всегда и неизбежно порождает тенденцию, ведущую к понижению и заработной платы и нормы прибыли82.

Учитывая данное обстоятельство, видный историк-экономист современности М. Блауг, отнюдь не ставит под сомнение ортодоксальный характер доктрины рабочего фонда классиков. Поэтому, по его мнению, необходимо согласиться как с тем, что смитовское учение о фондах заработной платы действительно небезосновательно ранее «часто высмеивалось», так и с тем, что даже «сейчас очень трудно воздать ему (учению. — Я.Я.) должное». Но, тем не менее, полагает он, «в определенных аспектах …оно явилось отправной точкой для изучения сущности капитала как фактора производства»83. А с этой точки зрения, заключает ученый, говоря о доктрине рабочего фонда, следует признать, что хотя «это была плохая теория заработной платы, но она содержала все элементы хорошей теории капитала»84.

Вместе с тем среди либеральных экономистов постмануфактурного периода по-особенному заявил о своем отношении к доктрине рабочего фонда только Дж.С. Милль, которого в том числе по этой причине принято считать одним из завершителей классической политической экономии. Дело в том, если сначала в своих «Основах политической экономии» (1848) он проявил себя приверженцем данной доктрины, то позднее решительно отказался от нее, признав в 1869 году в открытой печати, что профсоюзы рабочих и рабочее движение (включая стачки) могут в условиях экономики laissez faire обеспечить регулирование (увеличение) величины заработной платы. Причем регулирование последней, по Миллю, вкупе с правительственным вмешательством в рамках рекомендуемых им же социальных реформ позволит исключить узаконение запретов на «соединение рабочих для повышения заработной платы», убедиться в нецелесообразности абсолютизации принципов экономического либерализма и вытекающих из них «универсальных экономических законов», способных обеспечить саморегулирование и автоматическое равновесию хозяйственной системы.

Очевидно поэтому М. Блауг, Й. Шумпетер, Т. Негиши и другие исследователи современной экономической науки весьма позитивно характеризуют взвешенные миллевские суждения, связанные с аргументированным неприятием доктрины рабочего фонда.

Так, по убеждению М. Блауга, в соответствии с миллевской позицией профсоюзы вполне уместно рассматривать «как уравновешивающую силу», поскольку «в отсутствие профсоюзов монополия нанимателя (отзвук слов Адама Смита о «молчаливом и всеобщем сговоре против повышения зарплаты») часто проявляется в установлении заработной платы ниже уровня, допускаемого конкуренцией»85. Мнение Й. Шумпетера об отказе Дж.С. Милля от доктрины рабочего фонда сводится к оценочной мысли о том, что «в схеме структуры Дж.С. Милля профсоюзы были нормальным элементом институциональной структуры, а в законах против них “проявлялся дьявольский дух рабовладельчества”»86. Наконец, Т. Негиши считает, что, отвергнув данную доктрину, автор «Основ» недвусмысленно обозначил как «признак заката классической экономической школы»87, пожертвовав «…защитным поясом классической исследовательской программы»88.

Либеральная философско-экономическая догма через призму теории производительного труда классической политической экономии

В ряду теорий, возникших в период классической политической экономии и ставших впоследствии неотъемлемой составляющей либеральной философско-экономической догмы современной экономической науки, следует указать и на ту из них, которая возникнув в конце XVIII — начала XIX веков, дискутируется через призму классово-формационных ее версий многими поколениями ученых-экономистов вплоть до настоящего времени. Это та самая теория, с подачи родоначальника которой — признанного лидера и основоположника школы физиократов Ф. Кенэ — получила название теории производительного труда. Как полагает этот ученый, люди, занятые в промышленности, в принципе небесполезны, но с точки зрения предлагаемой им классификации социальных групп общества на классы характер их труда является непроизводительным и поэтому они не могут быть отнесены к производительному классу.

Здесь следует пояснить, что посредством выдвинутого впервые в рамках политэкономических исследований классового аналитического подхода и деления на этой основе труда на производительный и непроизводительный вид глава физиократического учения выделяет три класса граждан — класс производительный, класс собственников и класс бесплодный89. В их числе труд исключительно представителей первого из них (все люди, занятые в сельском хозяйстве, включая крестьян и фермеров) он характеризует как производительный. Характер же труда представителей второго (землевладельцы, включая короля и духовенство) и третьего (все граждане вне земледелия, то есть в промышленности, торговле и других отраслях сферы услуг) из названных классов считает непроизводительным. Заметим также о том, что классифицируя общество на классы, Ф. Кенэ вовсе не тенденциозен и не предвзят, заявляя одновременно с этим, что «трудолюбивые представители низших классов» вправе рассчитывать на работу с выгодой. Зажиточность, полагает ученый, возбуждает у них трудолюбие, повышает благосостояние, доставляет удобства жизни и благосостояние, удовлетворяет их родительские чувства и самолюбие90.

Ключевые аспекты проблематики производительного и непроизводительного труда поставлены Ф. Кенэ во главу угла, прежде всего, в его центральной работе «Экономическая таблица», ставшей первой в истории экономической науки попыткой макроэкономического исследования. Но противопоставление друг другу (на основе характера труда) классов общества, к сожалению, предопределило тенденциозность и очевидные формальные недостатки этого сочинения. Речь в этой связи идет, во-первых, об упрощенной иллюстрации взаимозависимости отраслей, так и обозначении некоего непроизводительного сектора, который включает в себя промышленность и обладает основным капиталом. Во-вторых, о признании фермерского типа экономической деятельности на земле главным источником чистого дохода без требующегося выяснения механизма превращения земли в источник стоимости многообразных экономических благ и т. д.

В последующие периоды, начиная с конца того же XVIII и вплоть до конца XIX столетия приверженцами теории производительного и непроизводительного труда проявили себя подавляющее большинство либеральных экономистов, в числе которых особо акцентировали свое внимание на данной одиозной теории А. Тюрго, А. Смит и Д. Рикардо. В частности, согласно Тюрго, «земледелец является первой движущей силой в ходе (всех) работ», ибо «труд земледельца — единственный труд, производящий больше того, что составляет оплату труда», вследствие чего «он единственный источник всякого богатства»91. Кроме того, полагает он, люди, занятые в сельскохозяйственном производстве, а также в промышленности и других отраслях материального производства являются «работающими или занятыми классами», каждый из которых «распадается на два разряда людей: на предпринимателей, или капиталистов, дающих авансы, и на простых рабочих, получающих заработную плату»92. Причем, как уточняет ученый, именно бесплодный класс вбирает в себя «членов общества, получающих заработную плату»93.

Но наиболее одиозные с высот современной экономической науки акценты и моменты в теорию производительного труда внес, пожалуй, А. Смит, который приняв эту теорию за данность, добавил в нее положения о том, что94:

– не торговля и другие отрасли сферы обращения, а сфера производства является основным источником богатства;

– для приумножения богатства предпочтительнее развитие сельского хозяйства, а не промышленности, ибо, по мнению ученого, капитал, вкладываемый в земледелие, добавляет гораздо большую стоимость к действительному богатству и доходу;

– с развитием экономики цены на промышленные товары имеют тенденцию снижаться, тогда, как на сельскохозяйственные продукты — подниматься, из-за чего в странах, где сельское хозяйство представляет собою самое выгодное из всех приложений капитала, капиталы отдельных лиц будут прилагаться самым выгодным для всего общества образом;

– интересы первого (землевладельцев. — Я.Я.) из этих трех классов тесно и неразрывно связаны с общими интересами общества, …что благоприятствует или вредит интересам первого, неизбежно благоприятствует или вредит интересам общества.

Как видим, согласно позиции А. Смита, ключевым (первейшим) источником богатства является сельскохозяйственное производство и только затем промышленное (в то время как критикуемые им меркантилисты, наоборот ставили на первый план внешнюю торговлю и только после нее национальную промышленность). Соответственно в отношении структуры самой торговли автор «Богатства народов», апеллируя постулатами теории производительного труда, акцентирует внимание на принципах, противоположных меркантилизму. Как следствие, на первое место он ставит внутреннюю, на второе — внешнюю, на третье — транзитную торговлю, и утверждая так95:

– капитал, вкладываемый во внутреннюю торговлю страны, обычно поощряет и содержит большое количество производительного труда в этой стране и увеличивает стоимость ее годового продукта в большей мере, чем таких же размеров капитал, занимающийся внешней торговлей предметами потребления, а капитал, занятый в этой последней, имеет в обоих этих отношениях еще большее преимущество над одинаковой величины капиталом, вложенным в транзитную торговлю;

– главная задача политической экономии каждой страны состоит в увеличении ее богатства и могущества; поэтому она не должна давать преимуществ или оказывать особое поощрение внешней торговле предметами потребления предпочтительно перед внутренней торговлей или же транзитной торговлей предпочтительно перед той и другой.

Основные отличия в осмыслении А. Смитом теории производительного труда (в сравнении с физиократами) очевидны в его комментариях на данный счет. В соответствии с одним из них, производительный труд имеет место не только в сфере сельскохозяйственного производства и поэтому «увеличивает стоимость материалов, которые он перерабатывает» в любой отрасли материального производства. Иными словами, труд производительный «закрепляется и реализуется в каком-либо отдельном предмете или товаре, который можно продать и который существует, по крайней мере, некоторое время после того, как закончен труд». Соответственно, непроизводительный труд, — это: услуги, которые «исчезают в самый момент их оказания»; труд для их выполнения (оказания) «ничего не добавляет к стоимости... имеет свою стоимость и заслуживает вознаграждения... не закрепляется и не реализуется в каком-либо отдельном предмете или товаре, пригодном для продажи»96.

Будучи смитианцем, Д. Рикардо солидаризируется со своим кумиром и в области теории производительного труда, выделяя при этом в обществе три основных класса (владельцы земли; собственники денег и капитала, необходимого для ее обработки; рабочие, трудом которых она обрабатывается) и три вида доходов (рента, прибыль, заработная плата). И именно на основе теории производительного труда и теории классов формулирует собственную трактовку «главной задачи политической экономии», сведя ее к тому, чтобы определить законы, которые управляют распределением доходов97.

К сказанному уместно добавить, что, подобно Рикардо, в теоретическом плане проблематику деления труда на производительный и непроизводительный вид считали окончательно решенной почти все именитые смитианцы постмануфактурного периода, включая Ж.Б. Сэя, Т. Мальтуса и других. Сущность производительного труда ими тоже сводится к труду, результаты которого закрепляются в новом готовом продукте, имеют материальную сущность; непроизводительный труд ассоциируется с трудом, имеющим место в сфере услуг и результаты которого не закрепляются в материальном благе, созданным вновь.

Однако важно далее указать на то обстоятельство, что в течение первой половины XIX века не все адепты либеральных оснований классической политической экономии безоговорочно приняли подход А. Смита к разграничению характера труда на производительный и непроизводительный вид. К ним можно отнести, например, лидера классической политической экономии в США Г.Ч. Кэри, россиянина А.К. Шторха, англичанина Дж. Мак-Куллоха. Причем первый из них назвал рикардианское учение системой раздора и вражды между классами. Причина тому — несогласие с доводами Д. Рикардо о том, что классовые отношения лежат в основе процессов распределения доходов в обществе, вследствие чего рост доходов капиталистов (прибыль) обязательно снижает доход рабочих (заработную плату), и наоборот, и что в этом имеет место жесткая закономерная обратная связь.

В связи с этой же теорией А.К. Шторх в книге «Курс политической экономии» (1815) отмечает, что если физиократы и близкие им экономисты «ограничили понятие о производительном труде трудом земледельческим», то позднее А. Смит «распространил это понятие на все промысловые занятия». Кроме того, д

...