Оглавление

От автора

Знаете, что по-настоящему смешно? Мы все хотим быть особенными снежинками — но при этом панически боимся растаять в одиночестве. Мы жаждем выделиться из толпы и одновременно мечтаем раствориться в ней без следа. И вот из этого безумного коктейля рождается наше любимое развлечение: мы начинаем взвешивать друг друга на воображаемых весах, где судья, прокурор и палач — мы сами.

Иногда мы выбираем роль бога. Собираем чужие грехи, как марки, любуемся ими при свете собственной безупречности. Становимся детективами человеческого позора, выискивая в других то, что заставит нас почувствовать себя чище, умнее, правильнее. Чужой провал — наше любимое зеркало: смотришь в него и видишь себя таким идеальным.

А потом маятник качается в другую сторону — и вот мы уже сидим на скамье подсудимых собственного внутреннего суда. Теперь мы собираем улики против себя с маниакальной дотошностью. «Он заслуживает счастья, а я — нет». «У неё есть право на ошибку, у меня — нет». «Они достойны любви, я — только жалости». Мы лепим из себя монумент собственной никчёмности и гордимся этим мастерством.

Эта игра в «я — отдельно, вы — отдельно» — наш способ притвориться, что мы контролируем этот сумасшедший дом под названием жизнь. Мы строим крепости вокруг своего «я» и убеждаем себя: я-то себя знаю, я-то понимаю, почему делаю то или это. Это самый сладкий самообман из всех возможных — потому что чаще всего мы для себя — загадка похлеще Бермудского треугольника.

Осуждение — наш наркотик. Оно даёт кайф, иллюзию морального превосходства, сладкое ощущение правоты. Мы пьём чужие драмы, как вампиры кровь, высасывая из них подтверждение: «Я-то нормальный». Иногда нас самих пугает, с каким аппетитом мы поглощаем подробности чужих падений. Но мы не останавливаемся — ведь каждая чужая катастрофа делает наш дом чуточку прочнее. По контрасту.

Вот парадокс: мы все абсолютно уникальны. И при этом — чертовски одинаковы. Каждый — неповторимая мозаика из генов, травм, случайностей и выборов. Но в основе всех этих мозаик лежат одни и те же кусочки: страх, любовь, жадность, нежность. Мы как снежинки — каждая со своим узором, но все из одного чёртова снега. «Со мной такого не случится». «Я бы никогда так не поступил». Эти фразы — не утверждения. Это заклинания, которыми мы пытаемся отпугнуть жизнь. Мы произносим их с видом оракула, забывая простую вещь: жизнь — не тест с заранее известными ответами. Жизнь — джаз. Импровизация. И она может выбить из нас такое, о чём мы даже не подозревали.

Мы строим планы, исходя из того, кто мы сегодня. А завтра обстоятельства развернутся — и наше «я» окажется совсем другим. Потеря работы превратит принципиального человека в гибкого прагматика. Болезнь близкого заставит скептика молиться. Предательство сделает из доверчивого параноика. И тогда все наши прежние приговоры другим людям покажутся тем, чем они и были — детским лепетом тех, кто не знает, о чём говорит.

«Представь себя на моём месте» — да, от этой фразы уже воротит. Она превратилась в избитый приём манипуляторов и нытиков. Но за этим клише живёт мудрость: попробуй на секунду отложить свою правду и посмотреть чужими глазами. Попробуй признать, что твоя картина мира — не единственно верная, твои ценности — не абсолют, твои решения — не эталон.
Эмпатия требует смелости. Смелости снять с себя это чёртово белое пальто праведности и признать: оно давно в пятнах. Просто ты не хотел замечать.

Истории, которые вы прочтёте дальше, — попытка заглянуть за фасады. За те декорации, которые мы выставляем друг перед другом и перед собой. Это рассказы о людях, которые ищут своё место, ошибаются, падают, поднимаются, любят, ненавидят, надеются, ломаются. Они не герои и не злодеи. Они просто живут — как живём мы все, пытаясь найти хоть какой-то смысл в этом хаосе.

В каждом из них есть кусочек нас — наши подавленные желания, тайные страхи, нереализованные возможности. Читая их истории, вы читаете и свою. Просто с другими именами, в других обстоятельствах, другими словами. Потому что в конце концов мы все — вариации одной темы. Разные способы быть человеком в этом сложном, прекрасном и безжалостном мире.

И да — белое пальто пачкается первым. У всех нас.

Попрошайка

Ездить в метро, особенно в те часы, когда люди превращаются в единый безликий поток, а время — в кипящую лаву урбанистического ада, мне доводилось крайне редко за последние годы. Разве что когда я ещё была студенткой третьего курса филологического факультета — с вечно потрёпанными зачётками, бесконечными списками обязательной литературы, промокшими осенними ботинками на низком каблуке и потёртым армейским рюкзаком, который достался мне от старшего брата после его службы.

Да, тогда я прекрасно знала, как пахнет подземка на рассвете — эта неповторимая смесь машинного масла и мазута, влажного бетона, пропитанного десятилетиями человеческих запахов, и чьего-то вчерашнего дешёвого парфюма, который к утру превратился в приторно-кислую дымку. Помню до мельчайших подробностей, как по утрам дрожали запотевшие стёкла старых вагонов под напором несущегося по туннелям ветра, как кто-то из пассажиров вечно наступал мне на пятки своими тяжёлыми ботинками, а кто-то другой — обычно это был худой парень в очках и потёртой кожаной куртке — читал вполголоса стихи из «Ворона» Эдгара По, монотонно шепча себе под нос: «Nevermore, nevermore…»

Но с тех пор прошла целая жизнь — долгая, мучительная, полная взлётов и падений. Я выросла из той неуверенной в себе девчонки с косичками и стопкой учебников под мышкой. Выбралась из этого подземного мира, который когда-то казался мне естественной частью существования. Сначала — просто на поверхность, потом — выше, значительно выше: в офис на двадцать седьмом этаже с панорамными окнами и видом на весь город, раскинувшийся внизу как на ладони, в мир комфорта и предсказуемости, в идеально выстроенное пространство, где всё находилось под моим контролем.

Я методично и неосознанно научилась избегать старых запахов, которые могли вернуть меня в прошлое, старых мест, где я когда-то была другой, и старых версий самой себя, которые теперь казались мне чужими и неприятными. Постепенно они стали для меня символами всего того, от чего я так долго и упорно бежала — бедности, которая преследовала нашу семью долгие годы, несовершенства, с которым я боролась изо всех сил, и того болезненного прошлого, которое хотелось забыть навсегда. И метро, эта система подземных артерий большого города, оказалось в этом чёрном списке едва ли не на первом месте.

Тот роковой день должен был стать настоящей вехой в моей карьере — я шла на встречу, которая сулила мне заключение нового контракта, обещавшего не просто солидную прибыль, а подлинное признание в узкой профессиональной среде, где каждый знал каждого и репутация значила больше денег. Встреча была назначена с Еленой Викторовной Соколовской — женщиной-легендой в нашей отрасли, про которую ходили слухи, что она способна одним единственным взглядом оценить человека до самой сути и навсегда вынести свой безапелляционный вердикт.

Говорили, что если ты хоть раз опоздал на встречу с ней больше чем на пять минут, не попал точно в её жёсткий график или просто показался ей недостаточно сосредоточенным и серьёзным — можешь считать, что твои шансы на сотрудничество испарились безвозвратно. Она была известна своей принципиальностью, граничащей с жестокостью, и абсолютной нетерпимостью к любым проявлениям непрофессионализма.

Я готовилась к этой встрече как к экзамену всей своей жизни. Оделась соответственно случаю — строгое чёрное платье от известного дизайнера, выверенное по каждой линии: по изгибу бедра, по линии талии, по вырезу горловины, жакет из тончайшего кашемира цвета топлёного молока — весь образ стоил мне почти четверть месячного заработка. На среднем пальце правой руки — моё любимое кольцо с крупным изумрудом, семейная реликвия, которая всегда служила мне оберегом в особо ответственные моменты. Причёска, макияж, аксессуары — всё было продумано до мелочей и отрепетировано заранее.

Всё было готово к этому важнейшему дню. Всё должно было пойти по тщательно разработанному плану.

Пока не зазвонил телефон.

Старый раздражающий рингтон, который я забыла сменить, — противно жужжащий, будто сам чувствовал, что звонит совершенно не вовремя и не к месту.

— Ань, у меня форс-мажор, понимаешь, тёща внезапно попала в больницу с сердечным приступом… сама понимаешь, жена в истерике, надо срочно ехать… — голос Андрея был необычно напряжённым, слегка запыхавшимся, словно он бежал, — сегодня, к сожалению, без меня. Очень прошу прощения, знаю, как это важно для тебя.

Телефонная трубка замерла в моей руке, превратившись в кусок льда. Я долго всматривалась в потухший экран, будто там должна была волшебным образом появиться кнопка «отменить происходящий кошмар». Но ничего не происходило, кроме нарастающей тишины, которая давила на уши.

Андрей был для меня не просто водителем с многолетним стажем и безупречной репутацией. Он был чем-то значительно большим — своеобразным гарантом того, что я окончательно и бесповоротно не вернусь к прежней версии себя, к той студентке, которая толкалась в переполненных вагонах и считала копейки на проездной. Мы учились в одном классе ещё в школе, и он всегда казался мне добрым, отзывчивым, но простоватым парнем без особых амбиций.

У него всё складывалось как по стандартному шаблону среднестатистической российской жизни: любящая жена Галя, послушная дочка-отличница Машенька, которая ходила на фигурное катание, многолетняя ипотека на двушку в спальном районе, старенькая куртка с искусственным мехом, которую он носил уже лет пять, и удивительно добрые, честные глаза, в которых никогда не было ни зависти, ни злобы. Его размеренная жизнь шла по абсолютно прямой линии, кардинально отличаясь от моей траектории, которая все эти годы неуклонно взбиралась вверх, пусть и через три круга настоящего ада.

Когда несколько лет назад я предложила ему работу личного водителя, это было продиктовано сложной смесью чувств — искреннего сочувствия к его непростому материальному положению, желания помочь однокласснику, но и, если честно, странного ощущения власти над собственным прошлым. Он долго мялся, советовался с женой, переживал, что не справится с такой ответственностью, но в итоге согласился, и это решение изменило жизнь обеих наших семей.

И вот теперь, в самый критический, самый ответственный момент моей карьеры, именно он меня подводил. Я физически ощущала злость как жжение в груди, горячую волну, которая поднималась от солнечного сплетения к горлу. Хотя прекрасно понимала, что злиться в такой ситуации на человека, у которого случилось семейное несчастье, — значит быть настоящим чудовищем. Но даже чудовища, как оказалось, иногда носят дорогие дизайнерские платья и изысканные украшения.

До встречи оставалось меньше двух часов, и каждая минута была на вес золота. Я лихорадочно попыталась вызвать такси через все доступные мне приложения. О, какой же я была наивной… В разгар утреннего часа пик, в этом перегруженном районе города, где каждая машина была нарасхват, с одним из самых злобных и непредсказуемых алгоритмов подбора автомобилей, такси было так же недостижимо, как горячий душ в общежитии нашего университета на втором курсе, когда всё время не работал бойлер.

Приложение за приложением весело и издевательски сообщали мне, что «свободные машины в районе временно отсутствуют» и любезно предлагали «повторить попытку через несколько минут». Я повторяла снова и снова. Десять раз. Пятнадцать. Двадцать. Результат был неизменно отрицательным.

Последний проблеск надежды на спасение медленно, но неумолимо затухал. И тут в моих отчаянных мыслях всплыло метро — как старое забытое слово из детства, неприятное и режущее слух, но до боли знакомое. Я даже не сразу осознала, что мои ноги уже сами несут меня в направлении ближайшей станции подземки. Каблуки дробно стучали по неровному тротуару, пальцы судорожно сжимали кожаную ручку дорогой сумки.

Я отчётливо чувствовала, как рядом со мной, в ногу, шагает старая знакомая — паника, которую я так тщательно изгоняла из своей жизни долгими годами психотерапии и медитативных практик. Она противно шептала мне на ухо знакомые с детства слова: «Ты опоздаешь. Всё потеряешь. Твоя карьера закончится. И это будет только началом твоего стремительного падения вниз».

Станция метро встретила меня оглушительной какофонией звуков и внезапной вспышкой необъяснимого гнева — кто-то из спешащих пассажиров больно толкнул меня в плечо, не извинившись, кто-то выругался на чём свет стоит из-за какой-то мелочи, женщина