Оглавление

От автора: все события в книге являются выдуманными. Все совпадения случайны. Все географические названия являются условными топонимами альтернативного мира и не обладают полным набором признаков реально существующих.

Все стихи, если не указан иной автор, придуманы автором этой книги.

Глава 1. История кота

— Меня бросили.

Кристина, еще не окончательно отдышавшись, смотрела на своего главного работодателя и пыталась осознать услышанное, если не по словам, то по буквам. Потом оглядывалась на подруг. Вроде, никто из них троих Рейнольда не бросал. Наоборот!

Только что они, с трудом вызвав такси, больше часа стояли в пробках на заснеженных городских улицах чтобы, высадившись у нужного подъезда, взбежать по лестнице, панически перебирая ключи на связке, отыскать нужный, открыть незнакомую квартиру и теперь, столпившись у двери в спальню, рассматривать знакомую тёмную фигуру на фоне занавешенного тюлью окна.

Рейнольд стоял спиной, совершенно раздетый и задумчивый. Из потока русых волос, укрывающих его почти картонное тело, проглядывало костлявое плечо и острый угол тазовой кости. Еще у Рэнни была очень тонкая рука, которой он подносил к лицу сигарету. Лицо, невидное от двери, выпускало дым в открытую форточку.

Кристина соображала.

Если его кто-то мог бросить, то это, наверное, Аня Кубик, потому что он с ней встречался летом. И осенью. Мотивы поступков Ани Кристина еще не придумала. Не было явных мотивов. Рейнольд был обеспечен, красив и в некоторых ситуациях неглуп, девицы его отслеживали и вертелись поблизости, но он почему-то выбрал потустороннюю Аню.

— Она верит, — тем временем, невнятно выговаривая слова, жаловался Рейнольд, — что деньги портят людей. Испортили, говорит, ее отца. Как только он стал много зарабатывать, он ушел от ее матери, и поэтому Аня решила расстаться со мной превентивно, пока еще не привыкла, и золотой телец не поставил на мою голову свое раздвоенное копыто. Он ведь парнокопытное, золотой-то телец? — Рэнни чуть повернул голову, адресуя вопрос Кристине.

Протолкавшись вперед, Данка решительно обошла Рейнольда спереди, вынула из его руки сигарету и выбросила в окно.

— Анечка — дура, — заключила она, окинув Рейнольда внимательным взглядом. — От такого не отказываются.

Кристина изучала темную комнату. Она слышала, что еще недавно эта квартира стояла совершенно пустой. Теперь появилась мебель, дорогая электроника и даже какие-то странные украшения в виде картин из разноцветного сена в бамбуковых рамках, плохо различимые в свете уличного фонаря.

Хорошо, что у Данки оказался ключ. Недели две назад Альберт, поливая тут цветы в отсутствие хозяина, попросил Данку передать их при возможности обратно. Вот и возможность.

Открыв светлый, современного дизайна шкаф с дверцами под мрамор, Кристина порылась в нем, нашла тонкий, вязанный из фиолетовой синели плед с бахромой и набросила его на замерзшего страдальца. Потом они закрыли окно и усадили своего работодателя на диван.

В прихожей послышался шум и шаги — это подоспели еще двое из тех, кому была небезразлична судьба Рейнольда.

— Зачем ты решил замерзнуть? — грубо спросил Джафар, едва появившись на пороге. Он включил свет, и все заморгали и сощурились.

— От него ушла Аня, — брезгливо объяснила Данка, намекая, что это не повод безпокоить такое количество людей.

Джафар отреагировал движением брови и проскользнул в комнату, уступая место в дверях следовавшему за ним Раунбергеру.

В комнате действительно подмораживало, а Рэнни был весь бледно-синеватый — видимо, торчал перед форточкой очень давно и довел себя до полупрозрачного состояния.

— Что сказала Аня? Как это произошло? — сочувственно уточняла Кристина, притулившись на ручке мягкого кожаного дивана. Ясно, что на ровном месте Аня не ушла бы. Что-то должно было запустить у нее эту дурацкую проекцию.

— Аню пару раз позвали на корпоратив сотрудники со старой работы, — хрипло и невнятно объяснил Рэнни. Крупно дрожа, он начал согреваться. — Первый раз я тоже пошел… Как я понял, там был парень, Олег, который ей раньше нравился. Он начал сыпать комплиментами и говорить, как они все по Ане скучают, особенно, блин, он… На второй корпоратив я уже не явился. Неприятно было. А вчера утром она ушла. Я так понял, увлеклась Олегом обратно.

— Рэнни, ты идиот! — отбросив сочувствие, прошипела Кристина. — За любимых надо бороться! Если сам боишься — во второй раз надо было с твоей Аней либо вот, Эйзена послать, у которого хорошо язык подвешен, либо Джафара. Чтобы превратить их тупой корпоратив в лунный пейзаж.

— Во-первых, я не хотел их напрягать, — виновато покосившись на своего подданного, замершего в дверях, вздохнул Рэнни. — А во-вторых… проклятие не перешибешь. Видимо, я обречен быть один.

— Вообще-то, — не выдержал Эйзен, — у тебя есть мы! Но ты три дня не брал трубку, му… безответственый человек.

— Я лежал. Простите. Потом решил помыться… Потом покурить… чувствую, что-то забыл.

— Одеться ты забыл, придурок! — сказала Данка.

— Точно, — согласился Рэнни. — Простите.

— Я поставлю чай, — деловито сказала Марина. — Нам всем надо согреться. Особенно тебе, Рэнечка.

*

Когда все, включая Рейнольда, одетого в пушистую сиреневую пижаму, собрались на кухне, Марина стала разливать чай.

Эйзен задумчиво крутил за витую ручку плоскую вазочку с печеньем.

— А я с Гариком рассталась, — сообщила Данка. — Не люблю солдафонов. Так что смотри, — она весело похлопала Рэнни по плечу, — если захочешь любви и ласки — обращайся! Беглый осмотр показал, что ты перспективен.

— А если захочешь хардкора, — вкрадчиво произнес Джафар и похлопал Рэнни по другому плечу, — то у меня с перспективами тоже все в порядке.

Марина чуть не расплескала чай. Кристина грозным взглядом попыталась призвать Джафара соблюдать приличия, но было слишком смешно. Когда все утихли, Рэнни чопорно сказал:

— Спасибо. Вы настоящие друзья.

На этот раз чай Марина все-таки разлила.

— Я только предложил придушить этого Пьеро… из чистого гуманизма, — в ответ на грозный взгляд Кристины оправдался Джафар.

— Понимаете, — грустно сказал Рэнни, когда все отсмеялись в третий раз, — тут дело не только в конкретном эпизоде. Надо как-то привыкать к одиночеству, что ли. Проклятие-то работает.

— Рэнни, чтоб тебя, какое проклятие? — насторожилась Кристина.

— Ведьмино, Крис, — Рэнни посмотрел ей в глаза. — Розочки нашей, от которой тебе Гнедич достался. Она же меня в детстве прокляла.

— И ты не просил у Гнедича снять это проклятие?

— Мог. Но не хотел быть обязанным никому. Даже покойнику. Да и не особо верил в него, если честно.

— А сейчас уже не получится, — резко вмешалась Данка. — Гнедич, зараза, исчез и больше никому не снится. Собственно, по этому поводу мы тебя вначале и искали. Чтоб ты посмотрел, как там дела обстоят, в тонких мирах. Но ты, зараза такая, не отвечал.

Рэнни покачал головой.

— Мой остров, который во сне, тоже исчез. Я больше не могу никому сниться. А что у вас с Гнедичем?

— Замок этот его… почти развеялся. Там руины, — сказала Кристина.

— И вам больше и не надо на него работать?

— Мы не знаем.

Кристина вспомнила, как последний раз, в среду, хотела связаться с колдуном, чья книга ее наняла работать в «Солнечном».

Во сне ее встретили развалины: знакомый шашечный пол, окруженный почти исчезнувшими стенами, холмы, часы. Часы стояли, показывая упавшими стрелками нереальное время: 6.00+30. Проинструктированная Данка в условленный заход видела во сне все ту же свою войну и подвал; но только теперь там не стреляли, а окно было забито наглухо. Марина же и вовсе пробудилась в ужасе: явившаяся ей во сне деревня Касатона, ее «служебного» аватара, стояла на прежнем месте, только вот живых в ней не наблюдалось: что люди, что скотина — все исчезло. Исчезла даже она сама. То есть, он сам. У Марины был вид на деревню, но не было тела. Сон был так страшен, что Марина не выспалась и сказала, что больше думать о Гнедиче не станет никогда.

Выслушав отчеты подруг, Кристина побоялась, что и достижения книги исчезнут, однако Марина пока не толстела, Наташа, сестра Даны, прилежно работала в отделе кадров, забыв о веществах, а ее собственный откц отец приходил с новой работы трезвый.

— А исполнение ваших желаний не поломалось? — спросил Рэнни.

— Нет, — сказали девушки хором.

— Значит, механизмы исправны. И лучше их не трогать.

— Мы тоже так подумали, — подтвердила Марина.

Эйзен внимательно слушал, переводя взгляд с одного оратора на другого и забыв, что держит в руке кусок печенья.

— Мой сновидческий остров жаль, — настаивал Рэнни убитым голосом. — А там Васкурчан не кормлен… я ведь не могу туда попасть. На месте острова только туман и вода.

— Рэнни, мертвый кот как-нибудь продержится без еды, — утешила Кристина.

— Без еды — возможно, — согласился Рэнни. — Но без меня? Он — единственный, кому я когда-либо был нужен… он жил в моем сознании.

— Рэнни, — сказал Эйзен, — расскажи нам, пожалуйста, историю кота и проклятия по порядку.

*

— Да особо нечего рассказывать, — Рэнни сквозь пижаму почесал коленку. — Ваша ведьма Роза тогда была примагиченной девахой лет примерно шестнадцати. У ее предков дача была в том же поселке, куда нас с Аськой к бабуле отправляли на лето. Отец у меня тогда еще не разбогател, только начинал… Мы с этой Розой и познакомились. Точнее, Аська познакомилась, а я еще мелкий совсем был. Роза увлекалась всякими темными ритуалами, плела людей из палок, нашла себе какого-то сумасшедшего наставника, жутко неприятного мужика… он, кстати, потом странно помер, но это ладно… короче, мы как-то с Аськой идем мимо ее участка, а там в клетке для кролика котёнок мявчит. И Роза рядом стоит, книжку толстую изучает…

Кристина вдруг вспомнила подходящий абзац и подняла палец, привлекая внимание.

— «Для того, чтобы привлечь на свою сторону охранных духов человека, который предал тебя, и оставить его беззащитным, так, чтобы стоял он один на один с Неведомым, нужно принести в жертву кота, не обязательно чёрного. Возрастом не старше одного года…».

— Тот точно был не старше, — кивнул Рэнни. — А сильно младше.

— Значит, Гнедич был у нее уже тогда, — заметила Марина.

— Скорее всего, он принадлежал ее придурочному учителю, — сказал Рэнни. — Она и одолжила. Или украла. Мы тогда спросили, зачем ей кот, а она ответила, мол, для ритуала. А потом коту говорит, не ори, мол, все равно в полночь я тебе кишки выпущу. Она-то думала, мы уже свалили, а мы только за куст зашли, и я все слышал. До самого вечера не мог успокоиться. Приставал к Асе, мол котенка убьют. Ася тоже была в сомнениях… с одной стороны — подруга, с другой — кота жалко. И тогда мы придумали план. Ася зашла к Розе после обеда, увела ее под каким-то предлогом, а я пробрался в сад и открыл кота. Он побежал за мной. В тот день как раз бабушка в город ехала… мы ей животное и вручили. Роза потом к нам заходила, и еще наблюдала за нами долго. Но не нашла свое имущество. А через три года узнала, как все было, и выложила нам из каких-то камней проклятие: Августине на бездетность, а мне на вечную неудачливость и неприкаянность. Очень сердилась, обозвала нас предателями. Ну, мы тогда не поверили, конечно… а потом бабушка умерла, отец вместо дачи стал возить нас на курорты, купил от своего предприятия базу «Солнечное», чтобы там туристов выпасать. А дальше вы знаете.

— А потом Роза ушла в секту гуру Василия-Азиля Теребилова, — размышляла вслух Кристина. — Уже с книжкой Гнедича. Потому что Василий нашел Барьер, и она думала вытрясти из него дополнительные возможности.

— Или Гнедич ее попросил вступить в секту и изучить Барьер, — сказал Эйзен. — И грибы наши изучить. Только вот потом ей пришлось оттуда бежать с ученицей Алевтиной. И еще были Эрик с Максом, которые пришли за здоровьем Эрика, но узнали про книгу и стали ее искать.

— Мы уже почти все знаем! — обрадовалась Марина.

— Остались вопросы, — возразил Джафар. — Первый: кто убил Розу. И убивали ли ее вообще. Второй: кто убил родителей Эйзена и зачем. И убивали ли их вообще. Третий: какое отношение ко всему этому имеет некто Вадим, некогда пославший меня на Север и создавший Общество справедливых судей, чтобы чего-то добиться от меня. Четвертый: кто подослал Эйзену Курта Кернберга. Пятый: все, имеющее отношение к миру за Барьером, включая сторнов, грибы и некоего моба, притворяющегося машиной и влияющего на мою судьбу.

— Шестой, — подхватил Эйзен, — кто тот человек, который сделал возможным сопряжение миров? Возможно, все эти с виду не связанные между собой явления — проекция одного, непостижимого нашим разумом. Как четыре точки могут быть проекцией стоящей кошки. Мы, обитатели двухмерного мира, видим их. А кошку-то мы не видим, потому что трехмерная кошка простирается в измерение, где двухмерных нас просто нет. А иногда мы видим не ноги, а нечто продолговатое и размытое, когда кошка спит. И нам кажется, что это нечто другое.

— А если кошка садится, мы обычно видим жопу, — сказал Джафар. — И депрессуем, как Рейнольд.

— Вот я бы попросил…

— Ладно-ладно! — Данка вскинула ладонь. — Седьмой: куда делся Гнедич?

— Восьмой: где мой остров и мой кот?

Обсуждение затянулось до полуночи и продолжилось после. В два часа все начали зевать.

— Мы пойдём поспим, — Данка решительно встала. — Раз уж ты не помер. У тебя тут есть, где упасть?

— В соседней комнате раскладывается диван и кресло, — сказал Рэнни. — Как раз втроём поместитесь.

— Идите. А мы еще посидим, — напутствовал девушек Эйзен. У него как раз появилось вдохновение.

— Я зайду пожелать тебе спокойной ночи, — пообещал Кристине Джафар. Он уже почти не подавал реплик в разговоре, но общество явно отвлекало его от его обычной февральской депрессии.

Кристина сочла это благом.

*

Данка устроилась на кресле. Кристина с Мариной — на разложенном диване.

— Можно рассказывать страшные истории, — вдохновилась Данка.

За окном горел желтый полумертвый фонарь, и падал снег. За стенкой сидели мужики и о чем-то спорили.

— Тебе мистической шизы мало? — возмутилась Марина в подушку. — Лично я — спать.

*

Кристина подозревала, что им нужна некая совместная миссия. Во-первых, она нужна была ей. Во-вторых, она была необходима Данке, которая сейчас действительно скучала от одиночества. В-третьих, она не помешала бы Джафару, который все глубже впадал в уныние под грузом прожитого, хоть и старался не подавать виду.

Однако упоминание сектантов направило мысли Кристины в другое русло.

Сколько она себя помнила, она всегда остро реагировала на любые признаки сектантства. По этой причине у нее в свое время не сложилось с биологическим кружком. Кружок был слишком «для своих», это было видно по специфическим словечкам, манере общения, невротическому подчеркиванию его «обособленности» и «отдельности», а главное, нездоровому гонору старожилов, чередовавшемуся со столь невротическим же панибратством. Попытавшись войти в этот коллектив, Кристина «не обнаружила в нем живых» — то есть, людей с настоящими эмоциями. Все, что она видела, делалось немножко на публику, с целью понравиться, а потом проигнорировать. Словно бы в коллективе существовал негласный месседж: «смотри, какие мы классные, но чтобы стать одним из нас, ты должен это заслужить».

Заслуживать Кристина не хотела. Все эти «заслуживания» выглядели для нее пустым выпендрежем неуверенных в себе детей, поэтому, испытав противное чувство непричастности к всеобщему празднику, Кристина потеряла к нему интерес. С ветеринарами вышло проще — они были ровно тем, чем казались, и никаких лишних личностей себе не отращивали, да и зачем, например, лошади, знать про твою дополнительную личность? Ей требуется морковка, овес и доброе отношение. Социальные надстройки и прочие условности кожаных обезьян лошадь не видит. Она сама составляет мнение о человеке, и не по словам его, а по делам.

На базе «Солнечное» никаких элементов «элитности» и «избранности» не просматривалось, хотя контингент присутствовал всякий. Кристине казалось, что рекрутеры специально вытаскивали людей попроще, не озабоченных статусом, и нередко — отчаявшихся. Людей с тяжелым эмоциональным фоном и некоторыми тайнами за душой. Людей с проблемами. Что и понятно — тот, у кого все нормально, не бросит все и не рванет на полгода в горный поселок за травами и грибами.

Поэтому некая общность, или даже корпоративность у «Солнечного» наблюдалась. Но не отвергающая и требующая, а поддерживающая. Как ни странно. Несмотря на все опасности и легкое обесценивание человеческой жизни.

Еще в Эйзенвилле достоинство и честь уважали куда больше, чем ныне — так казалось и Кристине, и Данке — во всем остальном обществе. Немалую роль в становлении моральных приоритетов поселка играл сам Эйзен, даже в те годы, когда его никто не видел. Особенно в те годы. Кристина понимала, что и сама в какой-то степени открыла ящик Пандоры, развиртуализировав герцога — заставив сойти в подведомственный ему коллектив — и наладила его отношения с остальными администраторами, некогда стоявшими у истоков создания поселения или игравшими в его развитии важную роль.

С ним вместе их получалось семь — Регина, Борис Юрьевич, Единоверыч, Джафар, Саша и Альберт.

Потом добавился несменяемый, но относительно вменяемый Рэнни и, как противовес ему — регулярно сменяемый, но не всегда вменяемый заведующий складом грибов и травы, так что с момента схождения герцога и воцарения короля значимых для поселка людей стало девять (как назгулов — сказал бы Рэнни).

Зимой Кристина скучала по поселку. В этом месте состоялись все ее главные победы: нашла работу, изучила неведомый ужас, победила неведомый ужас, нашла партнера. Правда сейчас, в феврале, партнера настигали воспоминания, и порой он просто не мог общаться. Бывало так, что только посмотрев за окно, на снежный покров, уходил Джафар лежать лицом к стене. Кристину просил его не навещать. Единственное, что он мог в такие дни — это набивать ответы на сообщения. Девушка слала ему рисунки из смайликов (другие он в таком состоянии не воспринимал), а он отвечал короткими комбинациями знаков препинания. Все они были легкими и оптимистичными, словно придумывал их вовсе не Джафар, которого в тревожных кошмарах обещала убить нефтяная вышка, а некая крошечная часть его натуры, не затронутая пережитым.

Он хотел, чтобы Кристина переселилась к нему, но она не могла оставить младшего брата одного с родителями. Ей казалось, что Лешку следует защищать от великих родительских планов.

Однако, когда Гнедич перестал сниться по запросу, Кристина испугалась, что пропадет все, к чему он был причастен, и напросилась жить к Джафару. Тот не исчез. Наоборот, обрадовался.

У него дома они с Кристиной первым делом взяли четыре черных полиэтиленовых мешка и погрузили их в машину.

— Это вещи, — сухо сообщил Джафар. — Если ты будешь тут жить, тебе нужны свободные шкафы.

Ещё в багажник была добавлена канистра с бензином.

Конечно, Кристина могла бы предложить иной вариант — отдать вещи его матери в секонд хэнд или в какой-нибудь приют, но интуиция подсказывала, что если Джафар принял некое решение, то оспаривать его — значит проявить полное непонимание.

В конце концов это его личная тризна.

Он остановил машину на том самом пустыре, где когда-то нанимал приведенную к ним Гнедичем Марину. Укрытый слякотным снегом, пустырь простирался километров на пять вдаль от того места, где они вытряхнули мешки. Кучу одежды — преимущественно женской — окружали стены кирпичных руин, невидимых ниоткуда.

Мать Джафара носила, в основном, удобное — джинсы и футболки, хотя в коллекции присутствовало и одно платье из тускло-зеленого шелка, а также одежда самого Джафара, когда он был маленьким — школьная форма и куртка с оторванным лейблом.

Нельзя на это смотреть, одернула себя Кристина, когда они оба замерли у разрушенной стены, и сполохи освещали неподвижное лицо человека, стоявшего рядом. Внешность, сошедшая с древнеегипетских фресок странно сочеталась с подтаявшим снегом, кирпичами и мусором нежилой подмосковной пустоши.

Не смотри на него, повторила она себе. Это не Эйзен, который склонен публично оплакивать свои ошибки. И не меланхоличный Рэнни, у которого нытье является фоном жизни, но которому все прощают, потому что если на него разозлиться, будет хуже.

У Джафара другие правила жизни.

Как-то раз случилось Кристине извлекать из его руки деревяшку. Длинную щепку, сантиметра три, застрявшую в пальце. Несмотря на изрядный врачебный опыт, Кристину слегка мутило (человек все-таки… с животными проще), пока щепка, мокро, скрипя, занозисто тянулась наружу. Лицо же механика осталось неподвижным и расслабленным — таким, как сейчас. Словно это была не его рука. И не его заноза.

И в тот момент — словно это не его прошлое догорало на пустыре, а чужое, лишнее, ненужное более никому. Словно это он сам избавлялся от пустоты.

И все же докучать ему вниманием не стоило, поэтому Кристина отвернулась.

Когда пламя поутихло, Джафар подобрал с земли длинную мокрую ветку и некоторое время ворошил кучу, чтобы догорело целиком. Он был сосредоточен и спокоен.

И вот увидел что-то в пепле. Подцепив предмет сучком, выкатил из кучи в образовавшуюся лужу, некоторое время рассматривал, а потом поднял.

— Что там? — не выдержала любопытная Кристина.

Обтерев об куртку, Джафар протянул ей тяжёлое серебряное кольцо с прозрачным камнем.

— А мы его искали, — вспомнил он. — Наверное, где-то в кармане… Никогда не забывай украшения в одежде, Крис.

Дома Кристина решилась перейти к основной повестке:

— Я, собственно, вот по какому вопросу, — анонсировала она.

Вытирая мокрые волосы, она пыталась избавиться от въевшегося запаха костра.

Джафар делал то же самое, но более успешно, так как прическа у него была проще и короче.

— М?

— Книга Гнедича больше не работает. И он никому не снится.

— Одним соблазном меньше, — пожал плечами Джафар.

Кристина отложила полотенце.

— Ты тоже собирался его о чем-то попросить? — живо заинтересовалась она.

— Не то, чтобы собирался… но иногда думал об открывающихся возможностях. И эти мысли нельзя назвать хорошими.

А на следующий день, когда Кристина приехала домой за вещами, прямо с утра позвонил герцог и сообщил, что Рэнни третий день не отвечает на звонки.

И девушки успели к нему первыми.

В этом месте своих воспоминаний Кристина наконец-то заснула.

*

— Давно размышляю об идее равенства перед Господом, — рассуждал Эйзен на кухне ближе к четырем утра. — С одной стороны — это радость и успокоение: как бы ты не был ничтожен, ты в глазах Творца весишь столько же, сколько и тот, кто, по мнению человечества, претендует на величие. Но верно и то, что как ты не был велик, ты значишь ровно столько же, сколько человек, который ни о чем, неясно зачем и вообще ничтожество, творящее разрушение. И ваши смыслы и ценность вашего существования равны в глазах Творца.

— Но если это огорчает, можно поискать смысл глазами другого, — сказал Рэнни. Он отвлекся от своего горя и теперь пребывал в некоторой эйфории. — Вот, скажем, для любого из нас ты значишь больше, чем какой-нибудь общественно известный деятель. Для нас ты великий, а деятель — не очень. Тогда, исходя из равенства наших с Господом взглядов, наша оценка значит не меньше.

Рэнни редко употреблял повелительное наклонение в мировоззренческих беседах. Даже его собственное мнение, когда он его выражал, выглядело ничьим.

— Эти оценки не равны, — возразил герцог королю. — Он ведь вас, пусть опосредованно, но все же создал. Господь. Не общественный деятель.

И указал пальцем в потолок, дабы подчеркнуть важность своего замечания.

— Господь создал меня, чтобы моими глазами внимать твоему величию, — не сдавался Рэнни. Несмотря на полное слияние с пространством, дискутировать он умел. — Не только величию, конечно… но и ему в том числе.

Эйзен на секунду замолчал, наслаждаясь манипулятивной риторикой хитрого мажора.

И тогда вмешался Джафар.

— Если ваши и Его оценки равны, то Его не существует, потому что у него нет приоритетов. Для существования они, как правило, необходимы.

Эйзен помолчал еще, обдумывая.

Аргументы механика походили на удар топора, отсекающего от любой картины мира все, что, по его мнению, не работало. Эйзен подозревал, что у этого человека даже не мировоззрение, а только скелет мировоззрения. Но зато титановый.

— У Всевышнего есть приоритеты, — подумав, возразил он. — Просто это высшие приоритеты, и они непостижимы для нас. И ему не важны наши оценки друг друга. Да и существует Господь вместе со своими приоритетами на другом уровне.

— Тогда ему оценки важны, — внезапно увлёкся Джафар. — Потому что если он смотрит нашими глазами на нас самих, и если он, как сказано в писаниях каноничных и не каноничных, верен принципу созидания, то ему хорошо уже от того, что он инициировал нашу дискуссию и побудил нас мыслить. Это должно его радовать на всех уровнях.

— А тебя это радует? — ревниво спросил Рэнни. Он не хотел оставлять Творца в одиночестве и переживал за судьбу его вклада в общее дело.

— Да, — просто ответил Джафар.

Эйзен почесал подбородок.

— Но в этом случае, — продолжил он, — твоя радость от нашей беседы все же значит для него больше, чем предвкушение клошара, купившего бутыль портвейна. И тут мы выходим к общеизвестной максиме о том, что оценивает Господь не нас, а наши молитвы и возвышенные устремления.

Джафар кивнул.

— Возможно, они его самого и создают. Ремонтируют, как кирпичную стену.

— И создал Джафар Бога по образу и подобию кирпичной стены, — улыбнулся Рэнни.

Эйзен покосился на него с некоторым хоть и ироничным, но все же осуждением. Жестоко, считал он, подкалывать Джафара вот так, на пустом месте, просто за образ его мыслей. Вредно и полностью лишено такта.

— Употребление мною грубых метафор, — привычно парировал Джафар, — может входить в список непостижимых приоритетов Создателя. Иначе он не позволил бы мне ими пользоваться.

Рэнни засмеялся.

— А еще, — продолжил Эйзен, — я часто думаю о грехе недеяния. Об опыте недеяния. Многие слышат: пассивное добро хуже, чем зло. Но ведь иногда недеяние — как раз-таки добро. Вспомните «того, который не стрелял». Возможно… возможно зря мы с вами исследуем барьеры? Если оттуда мы принесем не только вредно-полезные грибы, но и общую погибель человечества?

Джафар шевельнул лежащим на подлокотнике пальцем, привлекая внимание.

— У меня опыт недеяния так себе, — признался он. — Но зато большой опыт вины. И он побуждает меня спросить у тебя следующее: а если для того, чтобы спасти человечество от будущей гибели, мы должны вызвать огонь на себя и справиться с ним в одиночку? Не обращаясь к человечеству? Оно мало что умеет и уж тем более само себе добра не хочет.

— Так и я ему особого добра не хочу, — заметил Рэнни. — Зла, правда, тоже.

— Трудно найти более подходящего кандидата для великой миссии, — промурлыкал Джафар. — А ты, Эйзен? Какую судьбу ты подаришь человечеству?

— Если попадется приличная — оставлю себе. Я герцог, у меня есть право первой ночи.

— Судьба может найти тебя и днём, — напомнил вредный Джафар, ткнув в него пальцем.

— Меня как-то раз и смерть нашла днем, — припомнил герцог. — Но по дороге потеряла.

Джафар с усмешкой покосился на него со своего места у холодильника.

— Думаешь, человечество сумеет так же?

— Думаю, нет. Оно тупо умрет, но, к сожалению, не полностью.

— Я выживу, — грустно кивнул Рейнольд. — Исключительно для того, чтобы остаток жизни глубоко страдать от одиночества.

*

…Чуткий сон Кристины прервался от тихого стука в дверь.

— Крис?

С трудом разлепив веки, она увидала Эйзена, просунувшего голову в комнату.

— М? — спросила она.

— Вопрос девятый, — прошептал Эйзен, бесшумно лавируя между спальной мебелью и в итоге садясь на пол рядом с диваном. — Как снять проклятие?

Кристина напрягла память так, что ей показалось — голова сейчас треснет, и прочие девушки проснутся.

— Ну… это просто: нужно поехать на то самое место, где его сделали и провести ритуал снятия.

— В любое время года?

— Без разницы…

— А ты его знаешь?

— Да блин… Я всю книгу знаю. Гнедич пропал, а книга-то осталась.

— Спасибо, милая!

Эйзен тихо поднялся и исчез за дверью. Последняя фраза, которую Кристина услышала, засыпая, звучала так:

— Рэнни, а вот скажи нам: на дачу твоей бабушки можно как-нибудь доехать зимой?

Глава 2. В гостях у проклятия

Дорога на «фамильные земли» бабушки господина Клемански оказалась длинной, более трех часов по трассе и еще полтора — по проселкам. По мере продвижения к цели за окнами «ситроена» мелькали все более депрессивные названия населенных пунктов: Глушь, Негуляево, Колдыбино, Безраздольное, Суровое, Нижние Смуты. Ехали впятером — Марина отказалась — мол, плохо себя чувствует, укачивается в машине, и вообще такие авантюры ей не по нраву. Полина сослалась на работу, однако координаты места потребовала — мало ли что. Экспедиция не возражала: во-первых, одной машиной легче ехать, чем двумя, во-вторых, места для ночевки могло не хватить, а ночевать они точно собирались. Кроме того, сказала Полина, будет, кому их спасать, если вдруг пропадут — например, проклятие всех поглотит.

Где лежит проклятие, и как его снимать, толком никто не знал.

— Странный предмет, оставленный в странном месте, помеченный необычными знаками, — цитировала Кристина по памяти книгу Гнедича, — может нести на себе символы, непонятная мне связь между которыми способна пагубно влиять на адресата. Разрывать эту связь сразу нельзя; следует установить порядок, в котором этот странный предмет был собран и повторить действия в обратном порядке, не создавая, а последовательно разрушая незримые сочетания составляющих «проклятый» предмет элементов. При этом адресат может начать мешать…

— Не буду я мешать! — донеслось с места рядом с водителем.

— Так Гнедичу и передам, — кивнула Кристина. — Когда помру…

— Нам еще долго? — спросила Данка. — Уныло тут как-то. Вон, Кристинка аж помирать собралась.

— Следующей поворот налево, — ответил Рэнни.

Повернув, они оказались на склоне широкого холма, за которым открывалась заснеженная долина, пересеченная мостом, а за мостом, на подьеме, темнели на снежном фоне первые дома и указатель населенного пункта — «Чернорыбово».

— Ни хрена ж себе названьице, — сказала Данка.

— Да мы как-то привыкли, — вступился за свою вотчину Рэнни.

Пункт оказался не особенно населенным. Грунтовая дорога, являвшаяся его главной улицей, была проходима исключительно по причине своего высокого, почти космического расположения. По впалым же ее бокам залегли глубокие сугробы.

— Дорогу мой отец сделал, — оживился Рэнни, — когда разбогател. Мы по ней и ездили… о, вот здесь Витек Картавый жил… вон, из двух домов печной дым идет… а вон там, через два участка от правого дыма — жила Люська-Кожура…

— Почему Кожура? — спросила Кристина.

— Любила с яблок кожуру счищать и есть. А Витек был вовсе не картавый, просто фамилия была Картаполов.

— А странный у тебя батя, — заметила Данка. — Другой бы просто детей вместе с тещей за границу отправлял. Ну, по крайней мере у наших богатеев было так принято.

— Мой батя сам из-за границы, — вздохнул Рэнни. — Дед-то у нас поляк. Ну а отцу там очень не нравилось. Хотя за границу мы тоже ездили. Но чаще в поселке лето проводили… Яш, вот здесь направо… да… и до леса.

Место, где они остановились, представляло собой широкий дорожный тупик. Справа, если спуститься, из снега торчал деревянный забор, за которым располагался двухэтажный домик с верандой. По левую сторону, чуть подальше, тоже раскинулся чей-то участок, с темным домом квадратного сечения, похожим на низенькую башню, окруженную плодовыми деревьями. А впереди, за тупиком, чернел спящий сосновый лес.

— Минутку, — предупредил Джафар и тут же аккуратно развернулся, запарковав машину к лесу задом, к выезду — передом.

На случай, если придется драпать, тревожно подумала Кристина. Прочие тоже не спрашивали, видимо, с мерами предосторожности по умолчанию согласились.

Лопату для снега они взяли с собой, поэтому, расчистив проход до калитки и после, успели разгрузиться засветло.

Внутри фамильное жилище состояло из узких сеней с вешалкой и умывальником, кухни с большой русской печью и двух задних комнат, одна из которых являлась кладовкой, где лежали дрова.

— Это я их привез, — сказал Рэнни. — Лет десять назад.

Джафар взял одно полено, снял со стены топор и, придвинув к себе лежащую на полу доску, отколол первую щепу.

Через пять минут в печке уже разгорались язычки пламени, а Кристина нарезала в тарелочку взятые с собой бургеры. Рэнни проверял наличие электричества — оно работало и даже включило гостям висящую под потолком лампочку в стеклянном, молочного цвета абажуре. Эйзен пытался настроить снятую со стены гитару, обжигаясь об ледяные колки и дуя на пальцы.

— Все-таки согреть ее надо, — заключил он, аккуратно вешая ее на место.

— Это Аськина, — обернувшись, сказал Рэнни. — Свою я отсюда давно забрал.

Бросив на него беглый взгляд, Эйзен поднял стоящую на столе сахарницу с розовым цветочком, заглянул в нее и констатировал:

— Слежался.

И полез в нее ручкой от вилки — разбивать. Вилка выглядела серебряной.

— Интересно, — ни к кому особо не обращаясь, пробормотала Данка, — а телек работает?

Модель телевизора относилась к девяностым годам прошлого века — черный, с выпуклым стеклом и рогатой антенной «Панасоник», умещающийся на маленькой квадратной полочке.

— Его тоже хорошо бы сначала согреть, — заметил Джафар, однако Данка его проигнорировала. Пульт, естественно, не работал, поэтому она подошла и нажала на черную блестящую кнопку.

Гулкий пластиковый щелчок, потрескивание статических разрядов, свист нагревающегося кинескопа — все эти звуки словно бы вернули всю компанию в далекое детство, когда никаких плазменных панелей еще не продавалось.

Экран мигнул, засветился, еще раз мигнул, и на нем проявилась пасторальная картина: старого образца комбайн работал в желтом поле, убирая какие-то созревшие злаки. То ли рожь, то ли пшеницу.

— …центнеров с гектара, — раздался за кадром хорошо поставленный голос дикторши. — Так же вчера, на заседании пленума Верховного Совета СССР были рассмотрены…

— Что?!

Первой отреагировала Данка. Подошла и нажала черную кнопку с буквой «Р» и плюсиком.

— …в аэропорту его встречали: товарищи Алиев… Громыко… Демичев, Долгих…

На экране появился седой подтянутый господин в бежевом костюме.

— Это же Эрик Хоннекер! — прошептал Эйзен. — А что по другим программам?

Данка невозмутимо нажала плюсик еще раз.

— …генеральный секретарь Верховного Совета СССР Леонид Ильич Брежнев…

— Охренеть, — восхитилась Кристина. — Давайте ужинать под центнеры с гектара. А твоя бабушка, — повернулась она к Рейнольду, — явно была ценителем советского стиля. И много у нее такого?

— Это не запись, — сказал Джафар, осмотрев телевизор. — Это он принимает трансляцию прямо сейчас.

— Вообще-то у бабушки ничего такого не было, — тихо сказал Рэнни.

Некоторое время друзья молчали. Только Данка невозмутимо жевала.

— Смотреть это по «Панасонику», да еще под гамбургер — довольно интересно, — замирающим голосом пошутила Кристина. — А на улице все еще зима?

— Ну да, — ответил герцог, чуть сдвинув занавеску. — Та же зима, которая и была. Ностальгирует у нас только телеприемник.

— Тут еще радио есть, — заметил Джафар. — Включить?

— Нет!!! — хором запротестовали все.

— Рэнни, что ты сделал со своей дачей?

— Да ничего… нормальная дача была… Брежнева точно не показывала… только современных э-э-э… людей.

Все снова обратились к экрану. Теперь там появилась темноволосая дама на одноцветном экране.

— А теперь, — объявила она глубоким «дикторским» голосом, полным благополучия с точно отмеренной дозой ласковой «советской» теплоты, — приглашаем к экранам наших юных зрителей. Они посмотрят программу «В гостях у сказки».

Дикторша сменилась давно забытой человечеством заставкой и музыкой из песни «Если вы не очень боитесь Кощея…».

— Это мы удачно зашли, — с фаталистической печалью прокомментировал Эйзен.

И тут все начали смеяться — истерически, до всхлипывания и слез. Данка даже немножко повыла.

«В гостях у сказки» показывали детский фильм про итальянских революционеров и бумажную трехногую кошечку, который назывался «Волшебный голос Джельсомино».

Постепенно все отсмеялись и увлеклись. Даже объяснение придумалось — мол, у местной телестанции день ностальгии. Вроде программы «В этот день сорок лет назад». А федеральные каналы здесь не ловятся.

— Я надеюсь, пластиковый чайник теперь не надо греть на газу? — спросил Эйзен, первым захотевший чая.

Кристина распаковала пирожные. Нормальные, современные.

— Всегда хотел голосом трубы гнуть, — мечтал Рэнни, глядя в экран. — Но он у меня средненький.

— Не прибедняйся, — обнадежила его Кристина. — Чуть доработать, и норм.

— А кто у вас живет через улицу? — спросила Данка. — Мне показалось, там свет горит, но потом смотрю — нет, просто Луна.

— Жила, — поправил ее Рэнни, намазывая на кусок хлеба розовое креветочное масло. — Уехала. Тетя Паша. Роза у нее часто пряталась от матери своей, когда мать напивалась. У Розки неблагополучная семья была. Сначала отец, дядя Авдей, всех бил, ругался. Потом отъехал в дурку. А дальше мать стала спиваться. Вот Розка у тети Паши и пряталась по малолетству. Их участок мы проезжали, он у самого поворота, в начале. А когда мы с Асей уже сюда ездить перестали, тетя Паша, говорят, куда-то переселилась. А дом так и не продала. Да и кто его купит в этом захолустье.

Эйзен первым встал из-за стола и сложил в пакетик мусор, оставшийся от его собственной трапезы.

— Обратите внимание, — сказал он, — как быстро человек привыкает к необычному. Еще час назад мы были удивлены тому, что по внутридомовому телевидению показывают винтажные программы. А сейчас мы их даже не смотрим…

— Винтаж приходит и уходит, — ответила Данка с набитым ртом, — а кушать хочется всегда. Нам еще завтра предстоит в Розкином доме искать проклятие. Вот уж где должно быть много необычного. Привыкнуть точно не успеем… Рэнни, будь добр, открой мне баночку.

Рэнни взял из ее рук маленькую стеклянную банку консервированных кабачков и попытался открыть крышку. Крышка сидела плотно.

Рэнни попробовал еще раз. Эйзен отложил вилку и стал с интересом наблюдать.

Не вышло.

Рэнни обмотал банку полотенцем и налег сильнее, но в конце концов сдался и, скорчив страдальческую мину, затряс рукой.

Тут Джафар не выдержал, взял у него банку, подцепил край ножом и затем, легко отвинтив крышку, протянул банку Данае.

— Спасибо, — сказала та.

— После меня-то каждый может, — обиделся Рэнни.

— Он был близок к открытию! — прокомментировал Эйзен, обращаясь к Джафару. — А ты его открытие украл.

— Я это часто практикую, — согласился Джафар.

К десяти часам вечера дом немножко согрелся. Во всяком случае, согрелась гостиная с печкой, где компания предполагала спать. Девушки и Рейнольд устроились на лежанке, а Эйзен с Джафаром согрели себе электроодеялом стоящий у стены двуспальный топчан.

Телевизор выключили сразу после программы «Спокойной ночи, малыши». Рэнни еще некоторое время подбирал на оттаявшей гитаре «Баю-бай, должны все люди ночью спать», но когда дошел до фразы «завтра будет день опять», Джафар угрюмо уточнил:

— А ты уверен, что будет?

После этого Рэнни задумался, припомнив, что последние лет десять он никогда точно не был уверен в наступлении завтрашнего дня.

— Но у них-то он наступил, — поделился музыкант итогами размышления. — У тех, кто смотрел эту передачу в тот день, когда ее транслировали. Ну, для подавляющего большинства. Иначе мы сейчас не сидели бы в их будущем. И в своем настоящем.

— Я в сортир, — объявил герцог. — Рэнь, он точно не на замке?

— Открыт, — пробурчала Данка.

Туалет на участке стоял обычный, деревянный с дыркой, и дорожку к нему Джафар расчистил сразу, как приехали, однако про его состояние не сказал ничего, и девушки, собравшиеся сразу после наступления темноты инспектировать это учреждение, некоторое время искали его вдвоём и с фонариком.

— На шпингалете он, — обиделся Рэнни за инфраструктуру родового поместья. — Я вообще человек не жадный до содержимого отхожих мест и его не запираю.

Эйзен рассмеялся и исчез.

Не было его довольно долго, и только когда Джафар осторожно предложил «пройти по пути героя, единственно чтобы убедиться в его благополучии», внешняя дверь отворилась, затем раздался звук умывальника, а затем Эйзен появился в гостиной с очень странным выражением лица.

— Мы уже хотели тебя спасать, — сообщила ему Кристина.

— Извините, если заставил вас беспокоиться, — Эйзен покаянно склонил голову. — Я задержался, потому что тоже видел свет в окнах соседнего дома. На обратном пути. Окна явно светились между ветками деревьев. Я знаю, что на всем участке чистый глубокий снег, нетронутый. Ни одного следа. Но свет в квадратном доме горел. И там двигались люди, внутри. Я их рассмотрел. Мужчина и женщина. Силуэты ясно различались, пока я шел к дому. Но когда я оказался возле нашей калитки, окна снова стали темными, и под самые стены соседнего дома подходило нетронутое снежное покрывало. Ночь ясная, в свете звезд его очень хорошо видно.

— Наша машина-то хоть на месте? — со вздохом поинтересовался Джафар, вдевая местную подушку в привезенную с собой наволочку.

— На месте.

— Надеюсь, до утра ее не сожрет какая-нибудь деревенская хтонь.

— Пожалуй, я тоже прогуляюсь, — насторожился Рэнни.

— Я с тобой, — догнал его Джафар.

…Когда возвращались, дом тети Паши стоял темный, спокойный и мертвый, словно в нем никто не жил уже лет сто.

Однако Рэнни вдруг остановился в паре шагов от крыльца.

— Машина, — сказал он.

— Так на месте же, — отозвался Джафар.

— Но она передом к лесу, — сказал Рэнни.

Они вышли за калитку и поняли: показалось. Машина была поставлена так, как поставил ее Джафар. Но на тонком снежном покрывале, устилавшем дорогу, поверх следов колес были еще следы — некрупного человека в валенках. Они подходили к машине, а потом уходили обратно по дороге.

— Кто-то из местных, наверно, — предположил Рэнни.

— Идем домой, — приказал Джафар. — И не рассказывай герцогу. Он ведь пойдет по этим следам. Он любопытнее нас, а нам спать надо.

Рэнни кивнул. По его застывшему взгляду выходило, что он подозревает сияющие в лучах ночных светил отпечатки валенок в чем-то куда более страшном, чем их принадлежность местным жителям.

*

Когда все улеглись — Рэнни с девушками на обширную печную лежанку, Эйзен с Джафаром — на широкий топчан возле стены — в освещенной лунным светом кухне некоторое время было тихо. Потом Джафар сказал лежащему рядом герцогу:

— Смотри, там лицо, в окне!

Герцог аж подскочил, но потом, никого в окне не увидев, ткнул друга в бок:

— Придурок ты, Яша…

— Тише, — давясь смехом, проговорил тот, — девчонок разбудишь…

— Мы не спим, — возразила с печки Кристина. — Но если вы намерены всю ночь придуриваться, то пойдете из дома нафиг. К следам.

— Эйзен не будет придуриваться, — заверил ее Джафар. — Я прослежу.

На жилистом горле механика сомкнулись бледные пальцы.

— Джафар тоже не будет, — пообещал аудитории Эйзен.

Джафар накрыл руку Эйзена своей и, деликатно отсоединив, вернул Эйзену на грудь, словно укладывал покойника.

И эта деликатность Эйзена отрезвила. Его охранник словно бы сказал: лучше сейчас не играть, а беречь друг друга. Мол, я сильнее, я настороже и поэтому обращаюсь с тобой бережнее, чем ты того заслуживаешь. Все-таки мы в опасности, пусть даже и в неизвестной.

А нечего было меня так тупо разыгрывать, хотел было возразить своему охраннику Эйзен, но так и не придумал, как сделать это на языке жестов.

— Ша, мужики! — прикрикнула Данка из темной глубины печной лежанки. — А то Рейнольда напугаете, и он телевизор включит.

— А там — «Пионерская зорька», — угрюмо дополнил Рэнни.

— Ее по телевизору не было, — суфлерским шепотом сказала ему Кристина. — Только по радио.

— Так я и радио включу, — пробурчал Рэнни. — И еще микроволновку.

— …из которой вылезет Хрущев с попкорном, — дополнила Данка.

— И будут они драться, — продолжил фантазировать Рэнни. — Хрущев отметелит всех кукурузиной, а Брежнев…

— «Малой землей», «Целиной» и «Возрождением», — поддержал сюжет Эйзен, как самый старший в экспедиции. — Если я правильно помню.

— Если на книжках драться, то мы Гнедича призовем, — пообещала Кристина. — У него самая тяжелая книжка. Там одна обложка никакой «Целине» и не снилась…

*

Проснулись в десять утра от холода. Джафар уже укладывал в печку новые дрова.

Кристина свесилась к нему.

— Ты мне снился, — сказала она. — Вроде как бы ты, но не совсем.

— И чем я был на себя не похож? — поднял голову Джафар, сдвигая от глаз упавший на его лицо светлый поток Кристининых волос.

— Ты отсюда вышел, вроде как на улицу, — загадочным тоном поведала девушка, — а потом вернулся и подошел ко мне. И смотришь такой, и спрашиваешь меня, мол, кто я. И где ты сам. Я смотрю, а у тебя оба глаза карие. Как будто тебя в сортире подменили, или где ты там был.

— Это был я из прошлого, — подумав, догадался Джафар. — Я с нормальными глазами родился.

— Но лет ему было как тебе. Его звали Джафар Ингора, как в тетрадках.

— Но сон кончился, — Джафар погладил ее по руке. — Мы все еще в своем собственном мире.

— Нам еще сегодня проклятие искать предстоит, — сонным голосом напомнил с топчана Эйзен. Без грелки в лице Джафара сразу стало холодно. — Рэнни там за ночь не исчез? А то бы задача отпала.

— Здесь я, — хрипло отозвался про́клятый монарх. — Что у нас на завтрак?

*

На завтрак ели салаты и лапшу из пакетиков. А еще заварную овсянку — ее еще со времен своих нищенских мытарств предпочитал король Рейнольд.

— Может быть эта овсянка и есть твоё проклятие, — сказал Эйзен, намазывая кусок белого хлеба креветочным маслом.

Рэнни улыбнулся.

— Овсянка, — возразил он, — это благословение. Особенно ее цена. Даже заварным макаронам не принести столько пользы и радости.

— Сказал миллионер и владелец грибной империи, — прокомментировал Эйзен, покосившись на собственный перстень, украшавший средний палец левой руки Рейнольда. Сам Эйзен, до своей «смерти», насколько помнила Кристина, носил его на безымянном. Интересно, спросила она себя, завидует ли он королю? Хочет ли вернуть себе свою несостоявшуюся собственность, ради которой его заставили поменять имя? По герцогу было непонятно.

Через полчаса решено было выдвинуться на миссию. Белый с перламутровым блеском пуховик Данки странно смотрелся в старом, почти нежилом зимнем поселке; куртка Кристины — сиреневая, с белой шапкой и шарфиком, тоже наводила мысль более о зимних праздниках, чем походы за проклятием. Эйзен на время экспедиции замотался темно-зеленую парку с капюшоном, отороченным тем же густым, кремового цвета мехом, что и внутри. Не хватало лишь муфты для рук, подумала Кристина, чтобы окончательно сделать его похожим на пушистенькую блондинистую принцессу из сказки. Рейнольд предпочитал серый лоскутный плащ, цветную растаманскую шапочку и шарф, все тех же лизергиновых цветов. Только у Джафара головной убор был обычной шапкой из темно-серой шерсти. К нему хорошо подходила темно-синяя практичная куртка, судя по количеству карманов и вшитых в нее странных приспособлений, недешевая, и возможно даже сшитая на заказ.

Ночью их никто не навещал. Вчерашние следы у машины слегка занесло снежком, новых человеческих экзорцисты не нашли и немного успокоились.

*

Судя по заброшенному виду, дом Розы не посещался лет пятнадцать, а не ремонтировался и того дольше. Забора не наблюдалось, поэтому искатели, хоть и по колено в снегу, легко прошли к дому и столпились на крыльце.

Без труда вскрыв замок отмычкой, Джафар отворил бежевую, сильно облупившуюся дверь и впустил всю компанию в маленькую, со всех сторон застекленную кухню.

— Тут всего три комнаты, — сказал Рэнни.

— А что мы ищем? — спросила Данка.

— Все странное, — ответила Кристина.

Рэнни на какое-то время замер, рассматривая письменный стол в гостиной, засыпанный альбомами для рисования и фломастерами.

— Аськина ручка, — сказал он, подцепляя длинными пальцами со стола металлическую палочку с висячим треугольным брелком.

Кристина вспомнила — такие ручки когда-то выпускали в Советском Союзе. На чёрном пластиковом брелке обычно было написано золотом «Русские узоры» или еще что-нибудь, а на обратной стороне был, собственно, золотой узор.

— Можешь забрать, — хмыкнула Данка. — Раритет.

Больше ничего странного в доме не нашли. Обычный серый диван. Два стеллажа с советскими книжками, из которых при вдумчивом перетряхивании не выпало ничего кроме советской же трехрублевой купюры. Неоконченное вязание, уже изрядно поеденное молью. Стол, стулья, камин. В камине пусто. Шкаф, полный старой одежды и заплесневелых простынь. Две кровати в спальне — видимо, Розы и ее матери. Батарея пустых водочных бутылок. Фотографии незнакомых людей на стенах. Пыльный ковер, уходящий под диван.

Обыск продолжали до обеда, оставив Данку «на шухере» — той быстро надоело копаться в пыльном старье.

— Ничего нет, — наконец резюмировал Рэнни. — Словно и не колдунья здесь жила. Только листы эти, с недорисованными пентаграммами и прочей магической хренью.

Листы на всякий случай спалили зажигалкой тут же, во дворе. Рэнни не мешал, следовательно, сжигали не проклятие.

А когда осторожно, утопая по колено в снегу, вышли на дорогу, то увидели новую цепочку следов.

— Это те же, — уверенно сказала Данка. — Среднего размера валенки.

— Ты смотрела на дорогу, — напомнил Джафар. — Могла видеть владельца валенок.

— Но я никого не видела.

— Значит, он прошел в самом начале обыска, пока мы не смотрели.

— Ты дверь запер?

— Думаешь, сюда кто-то вернется?

— Кто знает…

— Ребят, валенки двинули в нашу сторону.

— Наверно, хотят развернуть нашу машину.

— Идем обратно?

— Ну да.

И они пошли по следам. Человек, их оставивший, явно прошел вот только что — начал свой путь откуда-то со стороны въезда, прошел мимо взломщиков и направился к Рэнниному участку.

По обеим сторонам дороги бемолвствовали спящие дома. Некоторые были побольше, построенные сравнительно недавно; некоторые, дизайна полувековой давности, выглядели совсем старыми. То же и с садами — какие-то смотрелись современными и относительно ухоженными, какие-то — заброшенными. Ничего странного для столь отдаленного поселка с названием «Чернорыбово», утешила себя Кристина. Ничего.

Следы действительно добрались до машины, однако, не обратив на нее никакого внимания, свернули к калитке тети Паши.

И, не открывая ее, прошли дальше по глубокому снегу.

— Я не понимаю, — сказал Рэнни, первым заметив столь вопиющее нарушение законов физики.

— Чего тут не понимать, — устало буркнула Кристина, с дороги рассмотрев, в чем дело. — Валенки бесплотны.

— Тогда они не оставили бы следов, — сказала Данка, останавливаясь рядом с ней.

Некоторое время все молчали. Потом Эйзен нехотя проговорил:

— Вчера… в светящемся окне… мне показалось, что я вижу силуэты своих родителей.

— Ты можешь это как-то объяснить? — повернулся к нему Джафар.

Эйзен кивнул.

— Мы должны пройти в дом. Это должно кое-что объяснить.

— А если валенки там? — испугалась Данка.

— Наверняка, — сиплым голосом сказал Эйзен. — Но если мы ищем проклятие, — он повернулся к Рэнни, — ты ведь говорил, что Роза здесь часто бывала?

Рэнни коротко кивнул.

— Тогда мы можем его там найти.

— Но нам, в отличие от валенок, эту калитку придется открывать, — заметил практичный Джафар и отправился за лопатой.

Висящий на калитке замок давно заржавел, поэтому механик, подцепив скобу фомкой, легко вынул ее из гнилой доски, и, насорив на снег черными опилками, оставил висеть.

Калитка тети Паши открывалась наружу.

— Дальше чистить не буду, — сказал Джафар, втыкая лопату в снег и положив руку в черной кожаной перчатке на острие калиточного колышка. — Раз прошли валенки, пройдем и мы.

И потянул калитку на себя.

Отворилась она тихо, даже не скрипнув.

*

Замок на входной двери тети Паши был сложнее, чем в доме Розы, однако Джафар довольно быстро справился и с ним.

В полутемной прихожей висела одна телогрейка, заштопанная во многих местах, старая куртка образца 90-х, шарф в квадратиках, мужская кепка из кожзаменителя и широкий кожаный ремень с латунной пряжкой.

Под вешалкой был ящик для обуви, а рядом с ним стояли валенки.

— Мать вашу, валенки в снегу!

Данка отпрянула так сильно, что врезалась в Эйзена.

В полутьме действительно можно было хорошо различить серые валенки, покрытые свежими хлопьями подтаявшего снега.

— Дан, тише, — на удивление спокойно отреагировал герцог, успев отдернуть голову и избежать потери передних зубов. — Ну, валенки. В них кто-то ходил.

— Эй! — крикнула Данка срывающимся голосом. — Хозяева! Кто здесь?

Никто не ответил.

— Живые хозяева сквозь калитку не ходят, — меланхолично заметил Рэнни. — Сквозь запертую дверь тоже.

— Блин, опять мистика, — недовольно пробурчала Кристина. — Ну сколько же можно…

— Физика, — спокойно возразил герцог. — Просто еще не познанная нами.

— Ты хочешь сказать, у тебя есть теория, обьясняющая эту хтонь? — резко повернулась к нему Кристина.

— Есть. Однако пошли в дом.

Джафар покосился на Эйзена, однако произошедшее никак не прокомментировал и, сделав всем знак подождать, первым прошел дальше.

В этом жилище на кухне царил порядок. Баночки для специй на полках расставлены по размеру, кружевная скатерть на столе без единого пятна, ящики для ложек и вилок в буфете аккуратно задвинуты, газовая плита сверкает белой эмалью.

Белые кружевные занавески собраны лентами, стулья аккуратно обшиты твидом.

Из общего ансамбля выбивались лишь две тарелки с окаменевшими остатками намертво прилипших овощей. И грязные, оставленные в тарелках вилки.

— Странно, — сказала Кристина, — что она так уехала.

— Наверно, быстро пришлось собираться, — предположила Данка.

— И тарелки не вымыть? А дом запереть навсегда?

Джафар прошел в гостиную. Это была довольно большая комната, с ковром, диваном и книжными стеллажами.

Книги, однако, были довольно свежие — цветные, с красотками и мускулистыми спецназовцами на обложках, обремененными коллекцией навороченных базук.

— «Наследие эльфов», — прочитала Кристина на корешке. — «Проклятие дракона». «Танец ведьмы». «Воительница тьмы». «Замок темного властелина», «Воитель бури», «Волшебные Амазонки», «Паладин тьмы», «Поющий меч», «Каратели Абашона», «Клан оборотня», «Легион огня», «Кровь непрощенных», «Подземелье демонов», «Облачный патруль», «Страж бездны»…

— Харэ! — возмутилась Данка. — Это у нее вместо рвотного, что ли, было?

— Или вместо слабительного, — пробурчала Кристина.

Мужики неприлично ржали, тоже увлекшись изучением теть Пашиной фентезийной библиотеки.

— «След некроманта»… видимо, про валенки…

— Вааааленки, вааааленки, — прочистив горло, исполнил Рэнни. — Страшненьки и маленьки.

— «Похоть демона», — прочел Джафар, впервые обратившись к библиотеке. — Двадцать один плюс. Почему мне все время какая-то адская порнуха попадается?

Эйзен похлопал его по плечу.

— Притягиваешь. Ты же у нас самый сексуальный. Тебя даже если на кладбище запустить, кресты зашатаются. Ритмично.

— Богохульник ты, Леша, — благодушно огрызнулся Джафар.

— Хорошо, — исправился Эйзен. — Не кресты. Надгробия и оградки. Кресты будут стоять незыблемо, как…

Теперь уже хихикали девушки.

— Сдается мне, — тихо проговорил Рэнни, — тетя Паша не просто так привечала темную магичку Розу… ей нравилось быть причастной к ритуальным тайнам.

— Но вкус у нее так себе, — не удержался от осуждения брезгливый герцог.

— Как и у Васи Теребилова, наверно, — вспомнил Рэнни.

— Может, она в его секту ушла?

— И так спешила, что не помыла за собой посуду?

— Ну а что. Похоть демона — она такая, — заметил Джафар. — С ней не поспоришь.

— Тебе, конечно, виднее, — герцог учтиво склонил голову.

Кристина пыталась не отвлекаться.

— Пока не очень понятно… кто нашел что-нибудь, похожее на проклятие?

— Да тут похожего три стеллажа… о, худлит закончился… «Просветление — миф или реальность?»… «Методы самопознания»…

— Я все их знаю, — буркнул Джафар, вызвав у присутствующих новый взрыв истерического хохота.

— А вот и лестница на второй этаж, — сообщил Эйзен, заглянув в следующую комнату. — Рэнни, твои проклятия бывают на втором этаже?

— Мои проклятия не привередливы, — заверил его король.

И тут Джафар допустил ошибку. Вместо того, чтобы подняться первым и оценить степень опасности, он пропустил вперед Эйзена. Ну подумаешь, рассудили бы все. Второй этаж в доме смешной старой девы, двинутой на мистике и мускулистых красавцах с базуками, а в минуты просветления — на самопознании. Даже если Роза оставила у нее в доме свое проклятие, вряд ли оно так активно, чтобы…

— О, господи! — воскликнул герцог, и по его тону все поняли, что нечто из ряда вон выходящее он все же обнаружил. — Ну ни х… ж себе.

За секунду Джафар оказался на втором этаже. Следом осторожно подтянулись остальные.

Герцог стоял посреди маленькой квадратной спальни с кирпичной печной трубой. Из прочего интерьера в комнате присутствовала одна узкая кровать, стоявшая изголовьем к печи, а ногами — к задернутому занавеской окну. У противоположной стены тоже, наверно, стоял книжный стеллаж, но никто не смог бы поручиться, что это именно он.

На кровати, сложив руки на груди, лежал человек, точнее, то, что некогда им было. Лежал поверх почерневшего от продуктов разложения стеганого одеяла, глядя пустыми глазницами в затянутый белыми тяжами потолок. Волокна, похожие на искусственную паутину из магазина ужасов, выстилали здесь все — кровать до самого пола, стены, печную трубу, занавешенное окно, пол и потолок, превратив комнату в подобие логова чудовищного паука.

С белых нитяных стен черными растресканными каплями свисали знакомые всем по работе грибы тридерисы. Черные висельники — крупные, замерзшие плодовые тела выглядели, словно огромные елочные украшения, только вот украшали они не ёлку, а стихийную паутинчатую гробницу.

— А вот и тридерисы в культуре, — со странным спокойствием произнёс герцог. — А говорили, невозможно.

— Интересно, — поддержала тему Кристина, — в замороженном виде они работают?

Джафар подошел к кровати и присмотрелся к трупу.

— Это женщина, — сказал он. — В бордовом байковом халате.

Рэнни тоже приблизился.

— Это тетя Паша, — тихо пояснил он. — Ее халат.

Данка тихо и нецензурно выругалась.

— Нам придется вызывать ментов, — сказала она. — Но вряд ли подумают на нас — трупу явно больше года.

Оторвав взгляд от кровати, Джафар перевел его на бледную Кристину. Подошел, обнял за плечи.

— Ты как? — спросил он тихо.

— В шоке, но это мое обычное состояние последние года два, — ответила девушка слабым голосом. — Уже, б… привыкла. Трупу, по виду, лет десять.

— Мы бы куда-нибудь сели, — вторила ей Данка, — но здесь, кроме кроватки, некуда…, а кроватка занята.

— Да, — хмыкнул Эйзен, — тетя Паша после смерти не очень-то гостеприимна.

— Отдыхает после прогулки, — мрачно пошутил Джафар.

Некоторое время все молчали. Потом герцог сказал:

— Я обещал объяснить.

Все посмотрели на него. Убедившись, что завладел всеобщим вниманием — даже тетя Паша, казалось, скосила в его сторону заплетенные мицелием глазницы — Эйзен начал:

— Так слушайте. Некогда в параллельном (или перпендикулярном) мире изобрели оружие, дробящее время. Скорее всего, использовали потоки так называемых хроночастиц, или еще каких-то, мы пока не знаем, и уловить их приборами не можем. Это оружие увело мир в некий короткий, но бесконечный цикл, объекты которого не видны обитателям нормальной временной цепи. Но. Грибы. Грибы, как мы знаем по собственным, родным нашему миру грибам, накапливают в себе свинец, пестициды, радионуклиды и прочую дрянь, которой травятся люди. И вот грибы соседнего — условно соседнего — мира, мира-предтечи, накопили в себе частицы из хрональных излучателей. Далее. Поскольку убитый Последней войной мир завис во времени, наш, пришедший ему на смену, столкнулся с ним, и появились порталы перехода между прошлым и будущим, коих мы с Яшей некогда насчитали шестнадцать. Через эти порталы споры иномирных грибов попали в наш мир, мутировали и обрели новый жизненный цикл, в который входит стадия сторна. То ли он, то ли сами тридерисы умеют напускать так называемый «хрональный туман» — то есть, показывать некие события, случившиеся в этом месте в далекие прошлые годы. Возможно, сторны так общаются. Хотят установить контакт с нами. Одарить нас благом. Превратить в себя. Они умеют управлять временем, они счастливы, а мы, по их грибному мнению — нет. Валенки тети Паши тоже из прошлого… если проверить их сейчас, они наверняка сухие — куски временных иллюзий вещественны, но не держатся долго. Телевизор, точнее, его программы, были хаотично присланы нам из прошлого. Мои родители в окне… возможно, когда-то они здесь были, или этот кусок времени грибы зацепили из моей собственной психики, которую они видят… по-своему. Но мы знаем, что грибы тридерисы присутствуют в нашем мире с давних пор, поэтому многие люди, считающие себя так называемыми колдунами и магами, попытались управлять той таинственной силой, которую давали эти мутировавшие иномирные существа… возможно, Гнедич тоже столкнулся, но до конца не понял. Возможно, умерев, он застрял в осколке хронального мусора, где из прошлого можно было управлять будущим. Он был умный человек. Он научился. Он посылал добытые нами знания из настоящего в прошлое, в момент написания книги, и они появлялись в ней, не влияя на окружающие события, ибо кубики хронального мусора — локальны. Розе досталась его книга. Розе попали грибы тридерисы в самом начале их стихийного промысла, когда им еще не занимались мы. Возможно, им занимался Ян Клемански. Не знаю.

— Я тоже не знаю, — вздохнул Рэнни. — Он вряд ли сказал бы мне.

— Возможно, Роза решила развести грибы в культуре, зная, что для их успешного развития нужен труп. И как-то раз пришла поужинать к тете Паше, принеся с собой… я не делал анализ, но предполагаю, что это был некий растительный яд. Пополам со спорами тридерисов, например. Во время трапезы тете Паше стало плохо, она поднялась к себе, даже не убрав посуду. Роза сбежала, заперев дом и рассказав всем, что хозяйка уехала… А позже, у себя дома, Роза умерла, как и наш Курт, от неудачной трансформации. Просто не сумев стать сторном.

— Не знала о мерах безопасности? — уточнила Кристина.

— Или пренебрегла ими, — Эйзен пожал плечами. — Ну а тридерисы устроили нам послание в виде валенок — когда-то же она в них ходила. И машину на секунду перевернули. И свет включали в окне.

— Примем как гипотезу, — согласился Джафар. — Но тогда летом в этом поселке могут появляться сторны. У вас никто без вести не пропадал?

— Пропадал, — кивнул Рэнни. — Тут вообще теперь мало кто живет. Те дома, что мы видели при въезде, два-три, летом еще с десяток. А было около пятидесяти.

— Остался нерешенным вопрос проклятия, — напомнил Джафар. — Где оно.

— Я видела! — воскликнула Кристина и бросилась вниз.

Там, в одном из книжных стеллажей, между «Проклятием магов» и «Последней войной» стояла фарфоровая солонка, украшенная розовым цветочком.

Кристина вытащила ее как раз когда все собрались. Дрожащей рукой открыла. Внутри, на слое слежавшейся от влаги соли лежал свернутый русый локон, перевязанной окровавленной суровой нитью. Вытащив, Кристина приложила его к волосам Рейнольда.

— Похож, — дрожа, согласился Рейнольд.

Не спрашивая, Джафар положил локон в чистую тарелку, вытащил зажигалку и подпалил его.

Как только волосы занялись, Рейнольд дернулся, однако был схвачен и иммобилизирован готовым ко всему механиком.

Когда волосы превратились в пепел, Рейнольд выпал из хватки Джафара, застонал и сел на пол.

— Надо было дома эт-то делать, Яша, — сказал Эйзен, которого наконец-то затрясло. — Как н-нам т-теперь волочь его по с-сугробам?

Джафар осторожно поднял хрупкое тело.

— Сходив в гости к сказке, — пробормотал он, — не жалуйся на сюжет. А то «Проклятие черного замка» читать заставлю.

— Ес-сть не жаловаться, — кивнул Эйзен с опаской покосившись на стеллажи. Его дрожь стала крупнее.

— Хорошо, что мы М-маринку не в-взяли, — резюмировала Данка, когда Джафар уже дома укладывал полубесчувственного Рейнольда на топчан. — А то и ее п-пришлось бы т-тащить н-на руках. Брррр.

Глава 3. Точка сопряжения

История из тетради

— Я еще, знаете ли, помню это время — подъем технологий, творческие союзы изобретателей…

Вайжа Илианович посмотрел в темное окно. Из секретника их с Киатой везли еще часа четыре, потом заставили подписать документы. Огромный деревянный стол с бюрократами — все для удобства граждан. «Бюрократы — наше все!», «Брат, я твой друг — бюрократ!», «Бюрократ — основа порядка!», «Да здравствует бюрократический Лазаринск!»

Так, словно вечный молоток для мозга, работала пропаганда. А ведь Вайжа еще помнил те времена, когда это слово было почти ругательным, потому что бюрократия тормозила любое дело и превращала его в ничто. А теперь на вопрос: «кем ты хочешь быть?» ребенок по телевизору отвечал: «Бюрократом!». И мать, умиляясь, дарила ему ручку с золотыми чернилами и круглую печать. Лучше бы тачку бумаги подвезла. Бумага у бюрократов заканчивается даже раньше, чем терпение у изобретателей. Может быть, они ее едят.

Странно, что бюрократические тормоза почти не затронули разработку HS-излучателей. Или затронули, и пока оформляются бумаги на их использование, можно с