Оглавление

Глава 1

Алтарь

Порыв ветра пронёсся по чёрной, словно обугленной траве. Мрак сгущал воздух, делал его тяжёлым и невыносимым, наполнял тлетворным запахом разложения. Над Дэррадом нависли будто все тучи мира; чёрные, местами они отливали алым, грозясь исторгнуть кровавый дождь на запертые в ловушке души, чьи жалобные стоны не уходили дальше созданной из деревьев стены. Скрюченные ветки, словно пальцы хищника, угрожающе торчали с разных сторон. Они плотно переплелись и буквально вросли друг в друга, словно пытались вырваться и не смогли. Кора деревьев, обожжённая, в трещинах, источала не сок, а нечто густое и враждебное. Один такой ствол вряд ли свалили бы даже пять умелых лесорубов. Почва чавкала под ногами, неохотно отпуская сапоги, завлекая, как в могилу. Маги замерли в отдалении, с опаской взирая на кромку леса. Он пугал их, и в то же время манил. Несколько дней им не встречалось ничего живого, но сейчас каждому казалось, будто лес Шааха дышит. Существо исполинского размера, почувствовав жертву, желало заполучить её, взывало к магам десятками разных голосов, знакомых им голосов, принадлежащих жёнам, братьям или детям.

— Что мы здесь делаем? Это место смерти, сюда даже отчаянный не сунется. Ты говорил, что знаешь, как противостоять красной каре. Пора бы уже выложить все карты, а то начинает казаться, что ты темнишь.

Энэйн смотрела на лес глазами Этцеля и чувствовала приближение долгожданного часа. Скоро мир изменится, и в нём будут править новые боги. Маги донимали её расспросами изо дня в день, но она не могла сказать им правду, объяснить то, что они были не в состоянии понять. Их нетерпение раздражало. Ничтожная раса, считающая себя возвышенной в этом диком мирке. Пробыв некоторое время в теле Этцеля, Энэйн поняла, что маги не так уж сильно отличаются от людей. Да, они крепче, дольше живут и умеют управлять энергией, однако сколь убоги они перед тварями шархадарт и перед самими Создателями.

Тысячи лет Дэррад был несправедливо отгорожен от континента, и столько же его дети ждали, что однажды вернутся в мир, который у них отняли. Слабые расы не заслужили того, чтобы править в нём единолично.

— Мы уже близко. Оружие здесь, но, чтобы заполучить его, нужно провести ритуал.

— Ритуал? — Маги недоверчиво переглянулись. — Откуда ты знаешь, что здесь что-то есть?

— Потому что не сидел на месте, пока вы одержимо провоцировали Светоносцев очередными убийствами. Прежде чем вступать в войну, нужно к ней подготовиться. Победы не достаются легко.

Этцель повёл лошадь к кромке леса. Маги удивлялись, как просто она повинуется ему. Их собственные скакуны противились, пятились, истерично ржали. Магам пришлось спешиться, чтобы вести их под уздцы, но даже так они с трудом продвигались.

— Оставьте их здесь. Нам уже недалеко, — сказал Этцель, и магам пришлось согласиться. Они покрепче привязали лошадей к ближайшим деревьям и неспешно двинулись за мужчиной. Он выглядел поразительно спокойным, точно бывал в такой местности десятки раз. Маги же ощущали, что пространство вокруг них пропитано ядами; они ступали по мёртвой земле, сухой, покрытой сотнями трещин. Казалось, через них может просочиться абсолютное зло. Все до единого хотели повернуть, но терзались нерешительностью. Что, если здесь действительно кроется спасение? Люди ведь нашли красную кару в Льёс — тоже непроходимой и опасной местности. Не исключено, что здесь, куда они не рискуют идти, хранится что-то более мощное. Если Шаах действительно породил магов, не мог же он оставить их на произвол судьбы. Тот, кто ищет, обязательно должен найти. Они сами согласились рискнуть жизнями, чтобы попытаться вернуть себе земли, чтобы уничтожить тех, кто лишал их сил.

— Куда всё-таки делся Аэдан? Вам не кажется странным то, что он так резко исчез? И вся эта история с Каей…

— Они с Этцелем всегда конфликтовали. Возможно, он побоялся потерять авторитет.

— Но бегство не выход, теперь он просто смешон.

— Он думал, что отец занимается чушью и собирался отвоевать Ревердас раньше, чем тот закончит свои опыты. И, давайте будем честны, все мы считали, что его план надёжней. Этцель ну… казался придурковатым. Я всегда к нему с подозрением относился.

— А теперь ты плетёшься за ним в грёбаный Дэррад. Дурость заразительна?

— Скорее, ветер переменился. Мы не смогли бросить с хвоста Светоносцев, нашими стараниями их стало только больше, а Этцель придумал, как справиться с ними. Это ли не божий промысел?

— Смотря какого бога.

— Да хоть Шааха, если он на нашей стороне.

Энэйн слышала разговоры мужчин, но не придавала им значения. Пусть треплются, пока могут. Стадо баранов. Лучше им верить, что в Дэрраде действительно есть оружие. В каком-то смысле это было правдой; магия, запертая там, не отступила бы перед красной карой. То, что требует жертвы, обладает неисчерпаемой силой. Когда-то давно на лес наложили пять печатей, до сих пор не выпускавших из него ничего сверхъестественного. Но всё изменилось, когда человек пересёк границу, открыв для бестелых проход. Энэйн воспользовалась им, а теперь собиралась выпустить остальных. Они ждали так долго… Энэйн слышала, как существа зовут, кричат, как царапают когтями вечно стоящие стволы. Скоро они обретут новый дом.

Маги миновали поле и вышли к самой дальней части леса. Сущность в теле Этцеля обернулась, чтобы убедиться: все на месте. Двадцать человек — хорошее число. Достаточное для того, чтобы окропить Алтарь.

— Нужно войти.

Маги переглянулись.

— С ума сошёл? Из Дэррада нет обратной дороги.

— Мы не пойдём далеко, не переживайте. Я уже делал это, просто понадобится помощь, если хотим взять то, о чём я говорю.

— Сказал бы ты конкретнее, — буркнул кто-то из мужчин. Этцель выглядел пугающе спокойным.

— Проще увидеть, чем объяснить.

Этцель шагнул в коридор из переплетающихся деревьев. Маги помедлили, но всё-таки пошли следом. Энэйн знала, что печати находятся на границе. Алтарь был невидим для глаз простых смертных, но пожиратель душ отсчитал ровно десять шагов. Остановившись, он посмотрел направо и налево.

— Следуйте за мной, нужно, чтобы все встали в ряд по одному.

— Что за ритуал, Этцель? Откуда ты узнал о нём? И с чего ты взял, что он сработает?

— Сработает. Убедитесь сами.

На второй вопрос пожиратель душ предпочёл не отвечать; задавший его подозрительно покосился, но спрашивать снова не стал: побоялся выглядеть глупо. Маги продирались через спутанные ветки. При неосторожных движениях те врезались в бока, хлестали по лицу, грозились проткнуть глаз или глотку. Этцель расставлял магов в десяти метрах друг от друга, каждого лицом к Дэрраду и в десяти шагах от выхода. Когда из магов образовалась полоса, Этцель отступил и прислушался. Лес дышал. Его волнение ощущалось в тяжести пронимаемого ветра. Дэррад хотел освободиться. Пожиратель душ достал из ножен клинок, разрезал ладонь и прошептал фразу на всем давно забытом языке. Маги стояли в напряжении. Никто не знал, что от них требуется, а тем временем Энэйн в теле Этцеля приносила жертву. Как только слова слетели с уст, послышался тягучий натужный скрип. Деревья как будто пробудились от сна. Воздух колыхнулся. И без того напуганные маги насторожились, некоторые пошатнулись, посмотрели вверх, на пришедшие в движение кроны, поискали глазами предводителя.

— Этцель? Что за хрень происходит? Для чего мы тут стоим?

Мужчина не ответил. Через мгновение ветки, оплетавшие пространство, вонзились в тела магов. Послышались истошные крики, боль и отчаяние выплеснулись в жаждущий смертей лес. Нанизанные на ветви, словно куски мяса, маги не могли пошевелиться, сопротивляться, потянуться к силе. Несколько мгновений они дёргались, осознавая, что не выйдут из Дэррада, как не выходил никто, что Этцель предал их, обманул…, а затем их разорвало на части. Деревья хватали скелеты и куски плоти, выжимали из них кровь, которую, словно нектар, поглощали корнями. Кто-то из магов не умер сразу — до Этцеля долетали предсмертные хрипы, которые вскоре сменились лишь приглушённым хрустом. Пожиратель душ наблюдал за тем, как спящие тысячелетия вранны смакуют каждую каплю и кость, как пробуждается их внутренняя сила. Выпив кровь, они бросали куски мяса в разверзшиеся иссохшие пасти, хрустели, утробно выли, и их синхронный гул нёсся далеко на восток. Жертва была принята. Пала первая печать.

Глава 2

Слуга

Хизер думала, что в семейном склепе, обители пыли и запустения, будет царить абсолютная тишина. Стоило спуститься туда, как она очутилась в объятиях сырости и спёртого воздуха с примесью смерти. Откуда-то ритмично и противно капало. Казалось, иссохший палец одного из мертвецов скребёт по могильной плите, недовольный тем, что ему приходится лежать здесь, а не править наверху. Девушка прошла вперёд, держа перед собой факел, осветила им стены с выдолбленными именами и черепа, скалящиеся на неё из мрака. За спиной стояли две каменные фигуры. Одна изображала Геула в редкой, человекоподобной форме. Некоторые части тела — торс, голова и руки — напоминали мужские. Само тело было вытянуто, нарушено неестественными изгибами, как будто его лепили из плоти, не подчинённой законам природы. Из плеч, рёбер и спины тянулись щупальца, каждое из которых было покрыто глазами: круглыми, миндалевидными, продолговатыми. Некоторые смотрели в сторону входа, другие — вверх, третьи — в землю, а некоторые, как показалось Хизер, прямо в душу. Они не сияли в отличие от настоящих, скорее, вгоняли в жуть пустотой и холодностью. Хизер задержала на нём взгляд. Уродство. Почему божество не может быть прекрасным, похожим на какого-нибудь мага? Хизер стоило бы устыдиться таких мыслей, но она лишь внутренне усмехнулась. С Геулом они всё равно были по разные стороны баррикад.

Вторая статуя изображала Бердрора Дефоу. Камень её был почти меловым и казался тусклым отблеском утреннего света в этой гнетущей глубине. Бердрор стоял прямо, с расправленными плечами. На лице застыла суровая решимость, холод величия, рождавшегося не из милости бога, а из собственной воли. Высокий лоб разрезали грубые морщины. В его руках покоился подлинный меч. Клинок, когда-то сверкавший, как молния, над полем битвы, теперь стал тускл, выщерблен, покрыт пятнами ржавчины, точно ранами. Лезвие вросло в камень у подножия, а гарда, массивная, с изломанными завитками, потемнела от времени. В Ревердасе не слишком любили ставить памятники, так что первый король удостоился скромного угла под тронным залом, стал молчаливым стражем семейного склепа, бдящим за тем, чтобы проявившие слабость наследники непременно оказывались здесь. В склеп не спускались чаще, чем нужно: только когда из династии кто-то умирал. Новоиспечённые короли были не склонны поминать тех, кого убили, возможно, их грызла совесть, а, может, сердца их были закрыты для раскаяния. Обитель проигравших смерти, она страшила всех наследников и королей, ведь каждый считал себя сильным и достойным большего, хотел думать, что имя его останется в истории, что он не станет очередным не принёсшим пользы телом внутри холодных стен.

Хизер нашла имена матери и младшего брата. Подумала о том, что могла бы сделать для Иландара. Его костей не сыскать. Есть ли смысл пытаться? Встав напротив гробницы отца, Хизер долго всматривалась в грубо выбитые буквы. Они были такими же холодными и резкими, как Сарвэйх при жизни. Хизер помнила его последние дни, когда король казался удивительно жалким, безумным, изуродованным недугом. Она боялась его смерти, но больше потому, что это означало смерть её братьев или её собственную. Хизер молилась, чтобы Геул был милостив к отцу, но Сарвэйх всё-таки умер, оставив своим детям страшное наследие. Всё это было в другой жизни и теперь казалось Хизер дурным, местами подтаявшим сном. Спускаясь в склеп, она думала, что ощутит что-нибудь: былой трепет или превосходство, но безмолвные кости не вызывали чувств. Они не могли услышать её, унизить или похвалить. Хизер поднесла факел поближе к черепу, почувствовала себя глупо, потому что не была уверена в том, что отец слышит или видит её с той стороны. А так хотелось вызвать его негодование и гнев, посмотреть ему в лицо, сидя на троне, позлорадствовать его недовольному смирению.

— Не думал, что я займу твоё место, да? Что ты там говорил? Хотя бы умри достойно? Боюсь, с этим я не справилась. Пошла путём, за который ты бы точно осудил, но знаешь… оказывается, всё получает не самый благородный, а самый изворотливый. Я победила нечестно, но кого это волнует? Я сижу на твоём троне, сплю на твоей кровати, ко мне обращаются «Ваше Величество», я могу плюнуть на правила, которые ты так почитал, а если у кого-то хватит духу меня за это осудить, я вырву из них души. Интересно, Геул уже в подробностях рассказал, как я предала наш род, как изменила вере? Он наказывает вас за мой проступок? Было бы несправедливо, хотя… все мы отчасти несём ответственность за ошибки друг друга. Куда бы я теперь ни попала, везде будут истязать. Придётся жить как можно дольше.

Хизер думала, что ещё она может сказать? Не хотелось оправдываться ни за то, что она выжила, ни за то, что пришлось сделать, дабы эту жизнь сохранить. Все считали, будто она не способна пройтись по головам, а теперь смерть стала для неё естественным делом. Она спустилась сюда вовсе не для того, чтобы душевно поговорить с мертвецами. Последних Хизер недолюбливала, в особенности когда они возвращались с того света. Под семейным склепом был тайник, о котором знали только представители династии. Там хранилось фамильное золото и древние артефакты. Последние в особенности интересовали королеву. Иногда она вспоминала про то, что говорил Леоссар. На её шее висел медальон, способный дать силы в трудный час. Пока этот час не пришёл, и Хизер надеялась, что обратиться за помощью ей никогда не придётся.

Отойдя к противоположной стене, она пошарила по ней в поисках нужного камня. Найти его удалось не сразу. Хизер казалось: она помнит примерное расположение, но память подвела. Пришлось помучиться, прежде чем пальцы нащупали нужный, но, когда раздался скрежет отодвигаемой в полу плиты, королева расслабилась. В воздух взметнулся слой пыли, не выметаемой годами. Последние пять лет сюда никто не спускался. Странно, что Лонгрен не приказал уничтожить фамильный склеп, чтобы от рода Дефоу не осталось даже костей. Или ему было всё равно, или кто-то особенно набожный убедил его не трогать тех, кто ушёл к Геулу.

Подсвечивая путь, Хизер стала медленно спускаться по каменной лестнице. Хранилище было небольшим, но кое-что ценное здесь имелось. Девушка смутно помнила, как в её раннем детстве при дворе жил оборотень, служивший отцу. Он был не просто слугой, а лишённым воли рабом, безукоризненно исполнявшим любую прихоть хозяина. С Сарвэйхом его связывал ошейник уз. Хизер припоминала, что подобного рода магия скрепляет жизни тех, кто её использует. Она не знала точно, как это работает, но собиралась найти ответ в книгах, которые Сарвэйх оберегал особенно тщательно. Наследникам не разрешали их читать. Отец полагал, что такого рода знаний достоин только король, однако все дети Сарвэйха располагали сведениями, где в случае необходимости они могут найти нужную информацию. Маги, служившие при дворе, веками способствовали обогащению семейства Дефоу. Никто не брезговал использовать их силу ради собственных нужд, даже если она принадлежала Шааху. Эдакое лицемерие… попытка сохранить себя чистыми, делая что-то чужими руками. Они осуждали силу, если она принадлежала другим, и в то же время любили её, если могли использовать сами.

Хизер пыталась вспомнить, что стало с оборотнем. Кажется, ей было не больше шести, когда того случайно застрелили во время охоты. После Хизер не доводилось видеть этих существ, однако сейчас в подземелье сидела сука Лонгрена, и она точно была одной из них.

Спустившись в абсолютную темноту, Хизер поймала себя на мысли, что едва может дышать. Воздух сюда практически не проникал, пространство хранилища было тесным. Королева осветила его факелом, бегло осмотрела сваленные в кучу предметы. Придётся порыться, прежде чем раздобыть нужный. Закрепив факел на стене, Хизер приступила к поискам. Пыль прилипала к пальцам, оседала в лёгких. Хотелось выбраться наружу и сделать спасительный вдох. Часть вещей опутывали паучьи сети, часть особенно хрупких рассохлась от времени. Хизер осторожно перебирала книги, надеясь отыскать нужную. Наконец та попалась в руки. Королева бережно перевернула несколько страниц. В сгущавшемся мраке букв практически нельзя было разобрать, так что Хизер решила заняться изучением на поверхности. Она отыскала среди вещей давно забытый ошейник с письменами, выгравированными на внешней стороне, и вышла из склепа.

После того как Наоми сбежала, Хизер обосновалась в своей старой комнате. Покои отца, а впоследствии и Лонгрена вызывали дрожь, королева терзалась бессонницей, так что решила переместиться в знакомый уголок, хотя теперь и он казался чужим. Думая о том, что несколько лет на её кровати спала посторонняя женщина, Хизер испытывала порывы отвращения. Больше раздражало только то, что экс-королева сбежала. С той злополучной ночи Хизер держала её ребёнка возле себя, ставила людей Арравела в качестве караула, если приходилось отлучиться, но при возможности всегда возвращалась, чтобы проверить.

Дни были бесконечно суетными. Хизер не привыкла к тому, что от её решений зависят судьбы людей. Ей постоянно приносили отчёты, совет собирался несколько раз в день, королева изучала документы, прошения, обстановку, вела переговоры с лордами. Благо после коронации многие из них отбыли. В замке стало проще дышать. Казнь изменников вызвала в столице резонанс, и Отцу Люрэсу пришлось идти на ухищрения, чтобы успокоить недовольных. Он рассказывал им о праведном гневе и обоснованной жестокости, призывал к верности короне и Геулу, потому что боялся смуты не меньше, чем новую королеву.

Выкроив время, Хизер нашла укромное место, чтобы почитать принесённую из тайника книгу. В ней описывались различные ритуалы; многие вызывали сомнения, и Хизер задавалась вопросом: пользовалась ли всем этим её семья? Люди не могли подчинить себе природную магию, но самые отчаянные прибегали к чёрной, магии хаоса, пугающей и опасной для тех, кто к ней обращался. Ритуалы требовали жертв — некая дань Шааху за оказанную услугу: собственная кровь, плоть другого человека, сердце родственника. Не всегда стояла необходимость убить. Ритуал подчинения работал иначе, хотя Хизер в случае надобности не побрезговала бы отнять чью-то жизнь. День ото дня Ардисфаль, спрятанный в ножны, взывал к ней, терзал, причинял физическую боль. Словно живое существо, он впивал в неё невидимые когти, душил, мешал думать и даже спать, требовал уплаты долга. Хизер не могла убивать направо и налево. Врагов просто найти, когда ты наёмница, когда воюешь, когда на тебя нападают. Но в мирной жизни это оказалось затруднительно. Она должна была шархадарт пятьсот душ и даже не приблизилась к этой отметке. Одного Холгера мечу было недостаточно. Он хотел крови, хотел кромсать, как будто обозлился сильнее, когда Хизер прикончила Эддута Эсхалем, ненавидел её за это, считал предательницей, жёг изнутри. Оружие Шааха не любило, когда жертв вырывали из зубов. Нередко Хизер казалось, что у неё мутится разум. Иногда метки кровоточили, и она перевязывала руки, чтобы скрыть это от остальных. Убить придётся, она это знала, только не понимала — кого.

Спустившись в подземелье, Хизер приблизилась к единственной занятой камере. Мисора подурнела за дни пребывания в ней. Платье висело на женщине, как тряпка на пугале. Волосы спадали сосульками, а в янтарных глазах тускло светилась усталость. Женщина даже не двигалась. Осталась сидеть и бесстрастно смотреть на королеву, когда та вошла. Хизер не питала вздорных надежд, она знала, что оборотень — создание свободолюбивое и может напасть в любой момент. Мисора просто выжидала, хотела послушать, прежде чем решиться на действия. Она не верила в то, что всё закончится для неё благополучно, а потому готовилась попытаться прогрызть себе путь наружу.

— Выглядишь скверно. Непривычно после королевских покоев, да?

— Я бывала в злачных местах, не впервой.

— Думаю, такие места заставляют нас больше ценить блага, посылаемые судьбой. Кажется, ты хотела служить мне…

Женщина слегка сощурилась.

— Вы же не позволите. Я грязная наложница, занимавшая место бывшей королевы. Вы мне не верите и не станете.

— Вообще-то, есть вариант. — Хизер покрутила в руках ошейник. Мисора уставилась на него и вдруг изменилась в лице: оно вытянулось, будто лисица увидела нечто ужасное. Королева почувствовала, как Мисора сжалась, приготовившись обороняться. Она всё поняла? Славно, не придётся объяснять. Нужно лишь добиться согласия.

— Я не надену это. Ни за что.

— Почему? Потому что тогда тебе придётся быть послушной?

— Я не хочу быть рабой.

— Выбор у тебя скверный. Объясню доступнее: ты надеваешь этот ошейник и признаёшь меня хозяйкой, или я достаю Ардисфаль, чтобы срубить тебе башку. Меч отправляет душу прямиком в Дэррад, а оттуда нет выхода. Можешь не верить, но доказательства будут стоить тебе жизни. Я не Лонгрен, меня не удивишь красивой грудью, и мне не заморочишь голову льстивыми фразами. Я ценю лишь хорошее оружие и верных слуг. Подумай, что тебе ближе.

Хизер видела, что Мисора начинает злиться. Она набросилась бы на неё, если бы не отталкивающая энергия Ардисфаля. Оборотни ощущали магию, реагировали на неё не хуже красной кары. Наверняка женщина чувствовала, как меч тянется к её жизни, хочет выпить её. Она смотрела в глаза Хизер и понимала, что та не лжёт.

— Я могу служить и без этого…

— Нет, не можешь. Оборотни лживы. Вы с удовольствием откусите руку, которая вас кормит, если представится возможность.

— Но я ни разу не стала угрозой для Лонгрена.

— В том-то и проблема. Друг моего врага — мой враг.

Хизер приблизилась к Мисоре вплотную, та вжалась в стену, так и не решившись напасть. Для лисицы королева казалась слишком опасным противником, она наводила жути даже больше, чем Этцель. Этцель… давно она не вспоминала о нём, как и о близнецах. Казалось, в замке Мисоре ничего не угрожает, ничего такого, с чем она не могла бы справиться. Но так было при Лонгрене. Король давил своим авторитетом, он был силён физически и импульсивен, любил силу, упивался чужой болью, использовал чужой страх и был Мисоре понятен, но Хизер — нечто другое. Она не будет наслаждаться пытками, не захочет тратить на это время, но убьёт, и смерть эта будет во сто крат хуже мучительной жизни. Не лучше ли подчиниться ей? Мисора обдумывала, что случится, если ей удастся выбраться. Куда она пойдёт? Ей некуда возвращаться, разве что вновь стать той, кто вечно бежит от собственной тени. Да и думать о таком глупо. Хизер не выпустит её из камеры просто потому, что может.

Наконец, Мисора подалась вперёд и вытянула шею, взглянув на королеву недоверчиво, обречённо, зло. Хизер не стала переспрашивать, только сомкнула ошейник, затем достала кинжал и порезала левую ладонь. Ни один мускул не дрогнул на её лице. Королева протянула окровавленную руку Мисоре.

— Пей. Это что-то вроде клятвы в верности.

На мгновение Мисора замешкалась, но потом подчинилась. В человеческом обличье чья-то кровь всегда казалась ей мерзкой на вкус, а кровь Хизер была особенно гадкой, может, потому, что привязывала лисицу к ней. Желая хотя бы причинить королеве боль, Мисора вонзила клыки ей в руку, сделала жадный глоток. Хизер сморщилась и сжала зубы. Символы на ошейнике засветились, крепление защёлкнулось и слилось, так что теперь артефакт нельзя было снять до самой смерти Мисоры. Безвыходное положение.

Подобные артефакты когда-то сделали верры, но они редко встречались. Кто бы мог подумать, что один завалялся в недрах дворца. И если бы о нём знал Лонгрен, воспользовался бы так же? Мисора содрогнулась от мысли, что уже могла быть мертва. Теперь она вечная рабыня. Ошейник будет подавлять волю, ей придётся служить так, как захочет хозяйка, ведь если та погибнет, лисица тоже умрёт. Однако случись что-то с Мисорой, Хизер останется невредима. Неравное положение. Хозяин может жить без зверя, а зверь без хозяина — нет.

— Достаточно, — сказала Хизер, оттянув Мисору от ладони за волосы. Женщине хотелось доставлять ей боль и дальше, но какая-то невидимая сила сковала её, заставила отстраниться. — Обратись, — приказала Хизер.

Мисора и не помнила, когда в последний раз принимала звериный облик. Если долго не возвращаться в него, процесс доставляет страшную боль. Хизер отошла, освободив пространство камеры. Мисоре хотелось отказаться, но она не смогла, только зарычала. Королева испытывала власть. Встав на четверики, женщина воззвала к своей внутренней сути. Хизер услышала хруст костей. Мисора вскрикнула и неестественно выгнулась. Её черты стали искажаться. Лицо удлинилось, превратившись в морду, конечности обернулись лапами. Вскоре перед королевой оказалась белая лисица с ошейником, что стояла и смотрела на хозяйку, готовясь выполнить любой приказ. Хизер почувствовала удовлетворение.

— Пойдём, — сказала она, выходя из камеры. Лисица засеменила следом.

— Вы обзавелись питомцем? — спросил Арравел, заметив лежащую у ног Хизер лисицу. В последнее время он часто обедал с королевой и главнокомандующим, взявшимся при дворе словно из ниоткуда. Хизер не возражала. Возможно, Арравелу нравилось находиться в роскоши, и это была невысокая плата за хорошее расположение духа, которое обычно дарило его присутствие. Огромные арочные окна, прорезавшие правую сторону зала, впускали золото дня так щедро, словно благословение. Солнечные отблески шевелились на стенах, как живые, что создавало иллюзию, будто зал дышит. Стены украшали гобелены со сценами охоты, пиршеств, триумфов. В центре высился длинный отполированный стол из тёмного дерева. Сидеть за ним втроём было одиноко, Хизер успела отвыкнуть от простора, но звать кого-то ещё, а затем терпеть болтовню она не хотела.

— Да. — Хизер бросила оборотню кусочек жареной курицы, лисица поймала и тут же съела его. Арравел приподнял бровь.

— Необычный выбор. Лисы не самые покорные животные.

— Зависит от того, насколько убедителен хозяин.

— Кто-то поймал её для вас? Вы же не покидали замок, насколько я знаю.

— Можно и так сказать.

Арравел сунул в рот малосольный огурец. Карлайл почти всегда ел молча и пристально на него смотрел, так что лорду становилось не по себе. Хизер держалась раскованно и даже улыбалась. В её присутствии Арравелу было одновременно спокойнее и тревожнее, чем в присутствии Лонгрена. Недовольство последнего всегда было очевидно, а жестокие действия Хизер временами противоречили её внешнему спокойствию. Задержав взгляд на белой лисице с ошейником, Арравел решил сменить тему. Он ненавидел тишину, в особенности за трапезой.

— Моим людям удалось выяснить, что некоторые из семей изменников покинули северный округ.

— Ну и что? Пусть убираются, может, станут землепашцами на юге.

— Меня беспокоит тот факт, что экс-королеву не нашли. Есть вероятность, что она попытается собрать вокруг себя людей. В первую очередь недовольных, тех, которые из-за смены власти что-то потеряли. У неё есть возможность манипулировать умами.

— Для этого она слишком тупа. Может попробовать надавить на жалость. В лучшем случае найдёт того, кто захочет с её положения что-то поиметь. Но все эти отпрыски бывших лордов бесполезны без своего состояния. Им не нанять себе армию, а кто настолько глуп, чтобы служить и сражаться забесплатно?

Арравел нахмурился.

— Возможно. Или они не так обеднели, как мы думаем. Я слышал, что в пропаже Наоми замешен ведри. У меня есть смутные опасения на этот счёт. Вы ведь помните Белое Око? Харон и Шэрон, бывшие его частью, тоже пропали. Я приказал искать их, столицу перерыли, но верры исчезли. Не могу утверждать наверняка, что они последовали за Наоми, я видел их два дня назад, но стоит отметить — они были не рады вашему восхождению на престол.

— Мне всё равно, что рабы думают по этому поводу.

Хизер закинула в рот оливку. Она прекрасно помнила верров, одной из них даже выжгла глаза. Пусть это вышло случайно, Хизер не особо жалела. Она не хотела, чтобы её секреты стали достоянием общественности.

— Они не просто рабы, они маги.

— Маги, которых ограничили в силе. Они не опаснее кавалериста.

— Верно, но даже так на стороне врага они неприятное преимущество.

— Как быстро вы записали экс-королеву во враги, — заметил Карлайл, — она боялась за свою жизнь, вот и сбежала.

— Думаю, дело не только в этом. Её величество ей не угрожала, они могли договориться.

— Она убила её мужа и отняла сына, так что Наоми испытывала обоснованный страх.

Арравел глянул на Хизер, пытаясь уловить на её лице признаки ярости. Слова Карлайла звучали так, будто он её осуждал, однако королева осталась бесстрастна.

— Мне никогда не казалось, что Наоми хочет власти и что она вообще способна взять её, но чем Шаах не шутит. Если с ней рядом подхалимы и дельцы, они убедят её, что стоит сражаться за корону.

— Чушь, — ответила Хизер. — Никто не пойдёт за ней. Из религиозных побуждений или из страха. Закон, люди и церковь на моей стороне. Такова воля Геула.

— Тогда помолимся за то, чтобы враги оказались набожными.

Арравел поднял кубок с вином, а затем опрокинул его в себя.

Глава 3

Родственник

Наоми мрачно смотрела на высящееся каменное строение с пятью башнями и упирающимися в серое небо шпилями. На ветру развевались флаги цвета охры. Замок Альяс — центр Западного округа — был обнесён внушительной каменной стеной с оборонительными башнями, стоял на возвышенности и выглядел неприступным. Он принадлежал Раднису Ансарскому, и, при удачном стечении обстоятельств должен был стать их временным прикрытием. Ворота медленно открывались. Наоми оглянулась: помимо Периция, Яра и бастарда Иландара с ней прибыли тридцать человек: жёны, дети, матери казнённых. Выброшенные из собственных домов и проклятые новой королевой они не знали, куда податься, а Яр посоветовал воспользоваться моментом. Когда даёшь людям надежду, они охотнее идут за тобой. Пусть изгнанники, но они могли быть полезны, ведь старые связи не прерывались даже с приходом новой власти. Сейчас, когда столько людей было возмущено действиями Хизер Дефоу, склонить их на сторону Наоми оказалось проще. Королева-мать вызывала сочувствие и в то же время становилась символом возможных перемен. Лонгрен мёртв, но его жена и наследник живы. Это означало, что у несогласной стороны есть шанс, и упускать его они не хотели.

Наоми тщательно скрывала страх. Её молодое невыразительное лицо было бесстрастным — за годы жизни с Лонгреном она научилась контролировать эмоции и не показывать истинных чувств. Люди рассчитывали на неё, Яр постоянно был рядом, но глядя на четырёхлетнего бастарда, Наоми не могла не думать о сыне. Каково ему во дворце? Как с ним обходятся? Не прикончила ли его прокля́тая Хизер? Периций уверял, что она не станет действовать опрометчиво, если не хочет нажить врага в лице Эндагона. Сейчас её положение шаткое, и война лишь усугубит его. Казни высокопоставленных лордов уже настроили против королевы знать и духовенство. Хизер придётся быть осторожной, чтобы удержаться на месте, куда она так отчаянно метила, королева будет рассчитывать на переговоры, а значит, Наоми может потянуть время, набраться сил и убедить людей выступить на своей стороне. Наоми ничего не понимала в войне и управлении массами, не представляла, что однажды окажется втянута в подобный конфликт, однако ей посчастливилось выжить и не утратить союзников.

— Я хочу вернуть сына, — говорила она.

— При желании вы вернёте себе трон. Многие недовольны тем, что Лонгрена свергли, о Хизер говорят разное. Смятение людей вам на руку, нужно воспользоваться им и внушить народу правильные мысли, — отвечал Яр. Наоми боялась. Она никогда не была открыта, не отстаивала себя, не смогла завоевать даже уважение мужа, что уж говорить о других? Кроме Яра и Периция, у неё не было преданных людей. Семьи изменников шли за ней лишь потому, что были озлоблены, жаждали мести, хотели вернуть деньги и земли. Хизер унизила их, бросила на растерзание стране, настоящих ужасов которой они не знали. Наоми стала удобной стороной, той, что должна вернуть им дома и титулы. Это бремя легло на неё неподъёмным грузом, мешало свободно дышать. Наоми предстояло справиться с проблемами, к которым её никто не готовил, тогда как никто не мог решить её собственные. До сих пор она жила в тени Лонгрена и думала лишь о том, как стать матерью, теперь же от неё требовали большего, и Наоми пришлось обещать. Только так она могла вернуть Йенса. Лорды поддержат её, если хотят восстановить прежние порядки.

Раднис Ансарский приходился двоюродным дядей Тальяне Дельвиг, вдове Ваамира. Наоми не была уверена в том, что на почве родства наместник округа окажет им радушный приём. Ничто не мешало ему послать письмо Хизер и донести о местоположении беглянки, однако и Тальяна, и Яр убедили экс-королеву в том, что Раднис займёт верную сторону. Они послали письмо в Альяс днём ранее и получили положительный ответ. Как минимум наместник был не против встречи.

Когда ворота поднялись, Наоми в сопровождении приближенных заехала во двор. Тальяна находилась рядом. Даже после случившихся бед она не растеряла мужества и грации. В золотистом платье и дорожной накидке она сидела на лошади прямо. Густые рыжеватые волосы были собраны в широкую косу, висевшую через плечо. Заострённый нос и пухлые, слегка выпяченные губы выдавали в ней даму с претензией. Наоми отметила: семьи убитых воспрянули духом, узнав, что экс-королева ещё поборется за престол, и ей было не по себе от того, что она делает это не ради них. Соревноваться с Хизер казалось безумным решением, сама мысль о ней заставляла сжиматься. Наоми отчётливо помнила, как голова её мужа была отделена от тела, как Хизер измазалась его кровью, показывая народу, что её сила неоспорима. Жестокая, самоуверенная, готовая на всё ради достижения цели, Хизер ужасала. Наоми надеялась лишь на то, что не все войны выигрываются силой.

Встречали прибывших чуть ли не все жители замка. Наоми сразу различила Радниса. Длинные седые волосы он зачёсывал назад и выбривал вытянутое осунувшееся лицо, как будто стремился выглядеть моложе. Рядом стояла жена, в два раза младше избранника. Темноволосая, стройная, она производила впечатление властной женщины и была одета в синее, украшенное белым кружевом платье, выгодно контрастирующее с бледной кожей. Справа от неё стояли дети по старшинству. Их было так много, что Наоми пришлось посчитать. Целых девять! Преимущественно мальчики, все одетые с иголочки, они держались так же гордо и независимо, как их родители.

Наоми натянула поводья. Яр спешился первым, а затем помог девушке слезть. Тальяне подал руку паж, оставшийся служить семье после смерти Ваамира. Он постоянно бегал за ней, так что к Наоми закрались мысли, будто этот мальчишка рассчитывает на особое внимание со стороны госпожи.

Внутренний двор мог показаться просторным, не будь он забит людьми. Наоми не знала, как правильно себя вести: она привыкла находиться в положении хозяйки, а не гостьи, так что боялась нарушить правила, о которых не слышала. От неё разило конём, так что подходить близко к ухоженной семье лорда Радниса ей показалось неприемлемым. Наоми взглянула на Яра, будто ждала подсказки, но тот не собирался ей помогать. Ситуацией завладел Раднис, что шагнул вперёд и поклонился, приветствуя королеву.

— Ваше величество… для нас честь встречать вас в нашем скромном замке.

Мужчина обратился к ней по титулу, хотя Наоми сомневалась, что по-прежнему может называться королевой. Власть у неё отняли, и тем не менее она решила подыграть.

— Благодарю за оказанную услугу, лорд Раднис. Ваша помощь неоценима, и корона не забудет этого.

— Это честь для меня. Позвольте представить мою супругу, Этэль, — он сделал небольшой жест в сторону рядом стоявшей женщины. Та льстиво улыбнулась и присела в реверансе.

— Добро пожаловать, ваше величество.

— Думаю, вы устали с дороги. Покои уже подготовлены, вас сейчас проводят. О лошадях позаботятся, не переживайте. — Раднис махнул рукой, взглянув в сторону слуг. Наоми ощутила неловкость.

— Давно не виделись, дядя. Надеюсь, наш приезд не станет вам в тягость.

— Тальяна… мы всегда рады гостям в нашем доме. Прошу, заходите.

Наоми последовала за хозяином в замок. Он был гораздо меньше её дома в столице, однако, после долгих скитаний по безлюдным дорогам и ночёвок в вонючих, пропитанных похотью и духом бродяжничества трактирах девушка начала ценить всё, что имела, куда сильнее. Замок Радниса казался ей Аридоном, но чужим и потенциально враждебным. Наместник вёл себя так, словно Лонгрен до сих пор был жив, а Наоми действительно чем-то правила. Девушке хотелось верить, что это не просто любезность и не пыль в глаза. Она нуждалась в союзниках, но понимала, что заполучить их не так уж просто. Ранее в разговоре с Яром они выбрали тактику, которой собирались придерживаться. Чем больше людей удастся убедить, тем больше шанс на возвращение к прежней жизни. Только теперь без тирана-мужа, которому она тщетно пыталась угодить. Наоми понимала, что может обрести свободу и власть, о которой раньше не мечтала. Пройдёт много лет, прежде чем Йенс вырастет и станет королём, а до тех пор Ревердас принадлежит ей. Много раз она представляла себя в роли матери, но ни разу в роли равной королю. Теперь от неё зависит, кем она станет. Возвращаться в Эндагон нет смысла. Отец не будет счастлив, узнав, что союз с Ревердасом расторгнут, и вряд ли повторно продаст Наоми с выгодой. Ей не хотелось снова быть разменной монетой. Хизер показала, что власти добивается сильный. Она тоже проявит силу, пусть и другого рода.

Для Наоми выделили просторные покои и дали время на то, чтобы она привела себя в порядок. Девушка взглянула на кровать с высокой периной, на несколько гобеленов в пастельных тонах, на богато расшитые шторы и вазы с благоухающими гортензиями. Она чувствовала себя странно, неуютно. Нечто подобное Наоми испытывала после церемонии бракосочетания, когда покинула родной дом и очутилась в стране, о которой смогла судить только по книгам.

Убегая, Наоми почти не взяла вещей: сменное платье и сорочку. Сейчас она выглядела хуже, чем когда-либо. Оба платья поистрепались в дороге, стирать самостоятельно девушка не умела, а попросить кого-то об этом не могла. Денег на содержание слуг у неё не было. Наоми, к счастью, обнаружила, что Яр умеет готовить. Почти сносно, если оценивать готовку в полевых условиях. Он неоднократно охотился, и Периций помогал ему, так что в пище у них не было нужды. Наоми благодарила Геула, но в душе всё равно страдала. Непривыкшая к долгим переходам, она чувствовала себя грязной и отвратительной. Даже не осмелилась сесть на кровать, боясь испачкать покрывало дорожной пылью.

Через несколько минут в дверь постучались. Наоми закусила губу, думая, как бы вернуть себе приличный вид. Наверное, Раднис созывал к обеду. Королева-мать открыла и увидела за порогом служанку: темноволосую девчонку, тоненькую и бледнолицую. Она напомнила ей Дэлли, и у Наоми сжалось сердце. Что стало с теми, кто прислуживал ей при дворе?

— Миледи решила, что с дороги вы захотите принять ванну. Я всё приготовила, если изволите, прошу за мной… — Девочка склонила голову и пошла по коридору. Наоми, недолго думая, двинулась за ней. Окунуться в горячую воду впервые за несколько недель оказалось прекрасно. Наоми смыла с себя пот и грязь, вдоволь наплескалась в розовой воде с запахом сандала. Та же девчонка принесла ей сменное платье, принадлежавшее Этэль. Оно было вычурней всего того, что привыкла носить Наоми. Ярко-красное, с широким золотистым поясом и множеством таких же нитей, струящихся вдоль лёгкой юбки, книзу расшитой мудрёным растительным орнаментом. Наоми примерила его и обнаружила, что-то большевато в груди. Её смутили обнажённые плечи, хотелось укутаться во что-то надёжное, но сказать Этэль о том, что в её платье некомфортно, Наоми не могла. Выбора не было, так что экс-королева явилась на обед в нём. Лучше, чем в том, от которого несло конём.

За столом Наоми села рядом с Яром. Последний вообще не надеялся когда-либо оказаться в окружении знатных особ. Его удел — защищать, воевать, выполнять приказы. Так всегда было при Лонгрене. Он служил и ему, и королеве, хотя к последней, несомненно, питал больше симпатии. Сейчас же, когда Наоми подалась в бега, он окончательно утвердился на позиции её фаворита и первого помощника. В его присутствии экс-королева чувствовала себя спокойней. Казалось, она нужна ему больше, чем когда-либо была нужна Лонгрену.

Собравшиеся приступили к трапезе. Наоми переводила взгляд с одного лица на другое, чувствуя, что должна начать разговор, но не знала, как подступиться. Первым подал голос Раднис.

— Угощайтесь, прошу. Нам сегодня завезли свежих раков. Этэль к ним равнодушна, а я считаю, что нет ничего лучше морепродуктов.

Наоми любезно улыбнулась. Тем временем Раднис продолжал:

— Расскажите, как вы добрались. И с какими вестями.

— Для вас, наверное, не секрет, что моего мужа убили, — неуверенно начала Наоми. Раднис оторвал голову одному из раков и согласно кивнул. — Убийца, которая сейчас занимает трон, именует себя Хизер Дефоу, даже придумала байку, что Геул вернул её с того света.

— Так она самозванка? Разве сам Верховный Отец не подтвердил её личность?

— При дворе напуганы, — отозвался Яр. Наоми бросила на него быстрый взгляд, почувствовав, что мужчина собирается перехватить инициативу в разговоре. — Это не удивительно, ведь прежде велары не побеждали королей на арене. Об этом умалчивают, но правила боя были нарушены. Его величество не пожелал драться против безоружной девушки, это могло задеть его честь, поэтому Хизер дралась с мечами. Она обращалась с ними ловко, не спорю, но нарушение правил не позволяет ей законно претендовать на престол. Её право не оспорили потому, что испугались, были шокированы, и потому, что Лонгрен сам разрешил оставить противнице оружие.

— Если король изменил правила, то это должно принять. Победа есть победа. К тому же существует закон наследования по крови. Если она действительно Дефоу, трон принадлежит ей как последней из королевского рода.

— Все знают, что Хизер мертва. Она не могла вернуться из могилы. Перед нами или самозванка, или существо, которым управляет сам Шаах.

— Насколько мне известно, могилы у Хизер Дефоу не было. — Раднис продолжал разделываться с раками. Этэль наблюдала за процессом с лёгким отвращением. — По официальной версии, она утонула, её тело так и не нашли. Может, проще было поверить в то, что наследницы нет. Но она могла выжить, сбежать, скрываться все эти годы. Такой вариант не приходил вам в голову?

— Это маловероятно, разве что ей помогали.

— А вы исключаете такую возможность?

— Даже если она действительно дочь Сарвэйха, — вмешалась Тальяна. — Она богоотступница. Она казнила наших мужей, обрекла их души на муки в Шааховых владениях. Что стало с лордом Холгером, вообще никто не знает. Говорят, она забрала меч у Светоносцев, чтобы лишить их силы, что бросила в тюрьму их главу. Кем бы она ни была, она не на стороне людей и вовсе не Геул покровительствует ей. Только очень отчаянный или очень глупый человек перейдёт дорогу всем хоть сколько-нибудь значимым людям в стране за столько короткий промежуток времени.

— Мы надеемся, — продолжил Яр, — что вы осознаёте серьёзность положения. Ревердас вступил в эпоху развала. Хизер Дефоу безумна, она дотянется до любого, кого считает виновным в смерти брата, то есть и до вас, и до ваших детей. До всех, кто сумел пережить смену власти. Ей захочется мстить, и тогда нам не останется ничего, кроме как податься в бега.

— Что же вы хотите предложить? — спокойно поинтересовался Раднис.

— Союз. Сражайтесь за сторону, которая сохранит ваше положение и ваш дом. У покойного Лонгрена есть сын, он унаследует престол, обеспечив стране стабильность.

— Мой сын у Хизер, — заговорила Наоми. — Но я смогу предложить ей сделку. Как только принц окажется в безопасности, мы дадим отпор всеми силами, какие сумеем собрать.

— Присоединиться — разумнее всего, — заговорила Тальяна, чуть подавшись вперёд. Наоми заметила, что Этэль смотрит на всех с недоверием. Боится? Или не хочет вмешиваться в войну? — Мы могли бы убедить духовенство, открыть им глаза на то, что происходит. Уж поверьте, Верховный недоволен устроенными казнями. Она обезглавила самых влиятельных лордов северного округа, выкинула на улицу нас, опозорила, лишила домов. Ею движут ненависть и страх, она не остановится, пока не упьётся кровью. Скоро доберётся и до тех, кто сидит за пределами столицы, дядя.

— Я не имею отношения к смерти Иландара Дефоу. — Лицо Радниса сохраняло невозмутимость. — Ей незачем мстить моей семье.

— А я имею? Никто из нас не перерезал ему глотку, но ей всё равно, кого наказывать. Ты просто не видел эту девушку. Она не в себе. Клянусь, с ней сам Шаах. Страна поплатится за то, что ей позволили взойти на престол. То, что она выжила — уже предательство в отношении Геула. Можно водить за нос людей, но не бога.

Раднис поедал рака, отрывая ему клешни с видом, будто ничего важнее сейчас не происходит. Наоми не могла понять, на их он стороне или нет.

После обеда гостей проводили в их покои. Наоми решила, что не хочет сидеть в четырёх стенах, иначе сойдёт с ума от давящих мыслей. За последние недели она ни разу по-настоящему не оставалась одна. Ночевать приходилось в окружении женщин, чему экс-королева даже радовалась. Её горе смягчалось тем, что рядом оказались небезразличные люди. Пусть большинство их них заботились о своей судьбе, Наоми считала божьим даром то, что именно она, а не Хизер, оказывалась полезней в данных обстоятельствах. Наоми шла по коридору, надеясь выйти к лестнице и спуститься во двор, как вдруг услышала голоса Радниса и Этэль. Они говорили о чём-то в гостевой зале, и дверь оказалось неплотно закрытой. Наоми замедлилась, думая, стоит ли пройти мимо. Подслушивать нехорошо, это дело, недостойное королевы. Она хотела развернуться, однако обрывки фраз заставили остановиться.

— Ты не понимаешь, — говорила Этэль надрывным шёпотом, — это государственная измена. Плевать, кто сидит на троне. Я не верю, что эта Хизер придёт сюда по наши души. Шаах дери, тебе морочат голову.

— Что ты предлагаешь?

— Выдать их. Нам ничего не сделают, если королева увидит, что мы ей верны.

— Ты предлагаешь отправить на смерть родственников и друзей, в тебе нет ничего святого, Этэль. А если завтра в подобном положении окажемся мы? Кто придёт на помощь?

— Никто, если Хизер решит, что мы заодно с предателями. Я думаю о наших детях, и тебе тоже следует.

— Я пытаюсь оценить шансы. В Ревердасе смута. Даже если мы откажемся помогать Наоми, она найдёт последователей, за ней стоит Эндагон, а что есть у этой «посланницы Геула»? Может, она и правда обезумевшая самозванка? Лонгрен стал жертвой собственной самоуверенности. Недооценка врага — глупейшая ошибка для воина. Девчонке повезло, она добралась до трона, но удержать его — задача потруднее.

— Ты ввязываешь нас в войну…

Наоми показалось, что Этэль на грани истерики.

— Война неминуема. Вопрос лишь в том, на чьей стороне воевать.

— Можно не воевать вовсе.

— Ты слепа, женщина. События такого масштаба, как смена власти, словно камень, брошенный в спокойную воду, оставляют круги. Последствия ощутят все.

— Неужели ты хочешь поставить на Наоми? Что, если проиграешь? Тогда мы все покойники.

— Мы не дадим себя в обиду, неужели думаешь, что я позволю своей семье просто выйти и умереть?

— Ты сведёшь нас в могилу. Если то, что они сказали, правда, мы умрём худшей из смертей.

Услышав приближающиеся шаги, Наоми отпрянула и запаниковала. Спрятаться некуда. Она успела отскочить на несколько метров, прежде чем дверь распахнулась и перед ней возникла Этэль. Несмотря на взволнованность и бледность, она казалась красивее, чем прежде. Увидев Наоми, женщина взглянула на неё одновременно резко и недоумевающе, затем будто одёрнула себя, распрямилась и глубоко вздохнула.

— Что вы здесь делаете? Ваше величество…

Наоми чувствовала, что женщина с трудом заставляет себя называть её королевой, и не осуждала её за это. Этэль ей не верила, да и Наоми сомневалась, что заслуживает этого доверия. В ней не было и трети решимости Хизер. Как мать, Наоми понимала Этэль. Бояться смерти — естественно. Наоми тоже боялась её, боялась за Йенса.

— Мне стало душно… решила пройтись.

— Позову девушек, они сопроводят вас в сад.

— Нет… не стоит. Я… думаю, я передумала. Лучше отдохну, дорога выдалась тяжёлой.

Наоми обогнула Этэль, бросив на неё как можно более уверенный взор. Меж бровей женщины залегла глубокая морщина. Этэль выглядела несчастной, но кивнула ей и гордо приподняла подбородок. Наоми хотелось держаться столь же грациозно, властно, величественно, но она была в чужом доме и даже в чужом платье. У неё отняли сына и мужа. Несмотря на поддержку со стороны Яра и преданных анафеме семей, Наоми чувствовала себя, как никогда слабой, и зная, что Этэль ни за что не согласилась бы поддерживать её, Наоми ощутила укол безнадёжности.

Вернувшись в комнату, она решила, что напишет письмо отцу. Раднис прав, у неё есть поддержка Эндагона. Стране выгодно остаться союзником Ревердаса, а это возможно лишь при условии, что на троне будет сидеть она. Хизер, как и все Дефоу, не станет договариваться. Ей проще прийти с армией, чтобы подавить, спустить оголодавших псов на простых людей, позволить им разорить чужие земли. Наоми помнила её взгляд. Как бы Хизер ни пыталась внушить ей доверие, Наоми не видела ни толики эмпатии в её глазах. От девушки исходила страшная разрушительная энергия. Наоми всегда боялась силы Лонгрена, но образ Хизер внушал ещё больший ужас. Она с иронией вспоминала страсть мужа к сильным женщинам. «Ну как тебе? Одна из них снесла твою проклятую башку».

Если Ульрих согласится оказать поддержку, они скинут Хизер с престола. Главное, нанести удар раньше, чем его нанесёт она.

Глава 4

Пустынными тропами

Поначалу ноги болели, но со временем кожа огрубела настолько, что Гелата перестала замечать острые камни. Тянущиеся дни превратились в один бесконечный. Светоносцы привязали её к лошади и заставили идти пешком. Куда — девушка не знала. Она всё надеялась, что кошмар прекратится. Пусть придётся снова потерять сознание, зато она проснётся в другом, безопасном месте. Однако из раза в раз Гелата засыпала и просыпалась собой. Она ничего не могла рассказать мужчинам, в памяти не всплывало воспоминаний. Девушка чувствовала себя кувшином, который сначала наполнили, а затем разбили. Она будто утратила нечто важное.

Ночами Гелату привязывали к дереву, и девушке приходилось спать сидя. Она не могла отмахнуться от комаров и мошек, а те навязчиво липли на лицо и шею. Иногда Гелата думала о смерти. Всё могло закончиться проще, а что с ней сделают теперь? Продадут в рабство? Отдадут под суд? Гелата боялась пыток и арены. Вот уж куда она не хотела попасть.

На местности Гелата не ориентировалась, только знала, что они идут к северу. Деревень по пути почти не встречалось, да и первое время все они пустовали. Гелата не знала, от чего сбежали люди, но земля казалась ей странной, будто пропитанной ядами, неестественно чёрной, с засохшей в разгар сезона травой. По ночам, когда не удавалось заснуть, девушка слышала странные звуки, липкое чувство, что кто-то следит из-за деревьев, почти не покидало её. Страх поражал сознание. Она не сможет защититься, если нечто решит порвать их на куски. Но на Светоносцев никто не нападал. Гелате хотелось верить, что красная кара отпугивает магов и чудищ. Сталкиваться с ними никто не желал. Снова и снова девушка прокручивала в голове эпизоды, когда приходила в себя, пыталась связать их, понять, что произошло. Она и сама была чудовищем, жрала человеческую плоть. Не она, конечно, то существо… Гелата не знала, спит ли оно, но больше не ощущала присутствия. Мучила лишь одна странность: девушке казалось, в ней оставили занозу. Временами что-то болело внутри, неосязаемое, будто скачущее от одной части тела к другой. Гелата не могла объяснить эту боль, ведь прежде с ней не сталкивалась. И помочь себе она никак не могла.

Сегодня дорога давалась Гелате труднее, чем обычно. Её изводил ночной кошмар. Снился жуткий лес, какие-то мужчины и деревья, которые пожирали их. Гелата будто находилась там: слышала, как ломаются кости, видела кровь, оголяющуюся плоть. Её едва не вырвало. Благо желудок был пуст. Она всё время спотыкалась, но боялась упасть и проехаться лицом по дороге. Светоносцы не обращали на неё внимания, а Гелате так хотелось притормозить и отдышаться.

Она смотрела на безвременно увядшую полынь, растущую вдоль обочин, вдыхала её горьковатый запах и думала, что горечью пропитано всё вокруг. Временами бросая взгляд на кусты, она снова и снова видела тёмную стену стволов и переплетённых ветвей. Возможно ли, чтобы дерево съело человека? Гелата слышала, что существуют вранны, но только в легендах. Она никогда не видела их, не помнила, чтобы кто-то из знакомых попадал в их пасть. Казалось, что всё выдумка, однако после того, как Гелата сбежала из дома, многие тёмные фантазии обратились в явь. Девушка считала, что удивляться больше нечему. Она непроизвольно сторонилась деревьев и приходила в ужас от мысли, что ночью её снова привяжут к одному из них.

— Нет… — Гелата дёрнулась, когда перед ужином её потащили к иссохшему стволу ели. — Можно сегодня не привязывать к дереву? Я буду спать среди вас… никуда не сбегу, клянусь… если сбегу, можете меня убить.

— Что ты несёшь?

Мужчина дёрнул Гелату, и та невольно подалась за верёвкой.

— Пожалуйста… — взмолилась она.

— Боишься, ель тебя сожрёт?

Гелата боялась, но не могла объяснить это им. Светоносцы только презрительно на неё взглянули. Наплевав на все просьбы, они привязали девушку к стволу. Всю ночь Гелата не смыкала глаз. Хоть дерево не подавало признаков жизни, девушка терзалась непостижимой тревогой. Она чувствовала — происходит что-то непоправимое, но не могла объяснить этого ни себе, ни другим. Ночь словно впитала в себя всю черноту мира. Гелата не видела глаз Геула, а без его присмотра казалось, что день может не наступить, что силы, спавшие сотни лет, очнутся и заберут их души себе.

Однако солнце всё-таки взошло, Гелату заставили подняться и снова плестись за лошадью. Она еле переставляла ноги. Сознание то и дело отключалось на секунду, девушка едва не падала, но продолжала идти. Гелата знала, что привал будет нескоро, и очень удивилась, когда через полчаса Светоносцы натянули поводья.

— Твою мать… что за хрень? — послышался голос Тмина. Как поняла Гелата, он возглавлял эту шайку святых бродяг. Тот самый, с рыжей щетиной, что вёл допрос при первой встрече. Из-за лошадей девушка не видела, что так поразило его, однако Светоносцы спешились. Послышалась ругань.

— Похоже на ритуал…

— Или казнь…

Воспользовавшись минуткой покоя, Гелата выглянула из-за лошади, пытаясь понять, почему они остановились. Она различила на дороге предмет. Не слишком большого размера, округлый. Гелата прищурилась, и с запозданием поняла, что предмет этот — человеческая голова. Тмин аккуратно ткнул в неё носом сапога, проверяя, покатится ли, но голова осталась на месте. Она была вкопана в дорогу, вероятно, вместе с телом. Несчастный, которого подвергли пытке, давно умер. Его кожа под действием солнца почернела и практически разложилась. Волосы ещё торчали на затылке. Пустые глазницы смотрели вперёд, туда, откуда прибыли Светоносцы.

— М-да уж… жуть, — процедил Лаксли, худощавый мужик с редкой козлиной бородкой.

— Похороним его? — спросил Яхан, самый старший из группы, уже поседевший без пяти минут старик.

— Делать нам нечего? И так угрохали кучу времени… Нас Астрид на клочки порвёт. Мы должны были преследовать магов, а что в итоге? Нашли кучу мёртвых деревень и, внезапно, девчонку, которую ищет король.

— Хотя бы не с пустыми руками возвращаемся, — заметил Тмин. — Однако не нравится мне это… дурной знак, — сказал он, обойдя голову с другой стороны.

— Дурной знак — это когда тебя закапывают в землю, — съязвил Лаксли, — а это — мелкая неприятность. Может, не станешь жрать ближайшие полчаса. Как будто мы вещей похуже не видели.

— Поедем, — сказал Тмин. — С какой бы целью его ни закопали — трогать не станем. Если ритуал, возьмём на себя проклятье…

Светоносцы приложили два пальца к губам, затем ко лбу. Они снова запрыгнули в сёдла и двинулись дальше. Гелату посетил первобытный страх. Проходя мимо головы, она заметила, что в ней копошатся насекомые. Крупная белая личинка выползла из глазницы, и, если бы в желудке девушки что-то было, её бы вывернуло от зрелища. Естественный процесс разложения. Какая омерзительная смерть… Гелата осмотрелась по сторонам. Деревья стояли спокойные, даже ветер не дул. Тишь и духота. Плотный, неприятный воздух. Гелата чувствовала собственное отчаяние. Её ноги тряслись не то от усталости, не то от страха. Извилистая дорога тянулась бесконечно.

Раньше Тмин не задумывался о том, был ли его выбор осознанным. Он знал, что многие вступают в ряды Светоносцев по достижению совершеннолетия. Парни, которых тренировали выслеживать магов, проходили подготовку с десяти или одиннадцати лет, но его становление в качестве воина света началось гораздо раньше. Наверное, с самого рождения. Он был сиротой, воспитанником церкви, и всегда считал, что служение ей — его единственный долг. Тмин был искренне верующим. Он соблюдал обряды, чтил старших, молился несколько раз в день. Воин, к которому у подобных Астрид не было бы претензий. Мужчина не жаловался на работу, она ему даже нравилась. Двадцать лет в седле… сколько всего случилось за это время! Бывали хорошие дни и плохие. Тмину доводилось видеть смерть товарищей. Он даже помнил Большую охоту, пять лет назад, когда они гнали целую семейку магов, насылавших на деревни мор. Он знал цену жизни, осознавал её скоротечность. Никогда не считал себя трусом или глупцом, однако в последние месяцы Тмина всё чаще посещала мысль: «А на своём ли я месте?»

Мужчина знал, что повернуть время вспять нельзя. Ряды Святоносцев не покидают. И всё-таки в голове крутились варианты возможной жизни. Если бы он избрал другой путь, куда бы завела кривая? Тмин пытался представить себя ремесленником или землепашцем. Морщился. Однотипная работа без возможности сорваться с места не для него. Кем ещё? Наёмником? Убивать людей по указке ради денег казалось ему занятием недостойным. Он перебирал варианты в голове, но каждый раз находил нюансы, которые не устраивали. Путь Светоносца казался единственным верным, и в то же время мужчина подсознательно чувствовал не то тревогу, не то нерешительность. В Ревердасе творилось странное. Все знали о надвигающейся опасности, но не могли её определить. Хотелось верить, что это неприятности от магов, ведь Светоносцы знали, как с магами расправиться. Однако знаки намекали, что дело не только в них.

Мёртвые деревни, ходячие мертвецы, о которых говорили на востоке, маги, якобы нашедшие способ избавиться от влияния красной кары, загадочные смерти в столице — всё это настораживало и пугало даже опытных охотников. Тмин поглядывал в сторону девчонки, за которой гонялись несколько месяцев. Он всё ждал подвоха. По какой-то причине её не могли поймать? До Светоносцев доходили слухи, что она наделена силой, однако стать свидетелем её проявления Тмину так и не удалось. Пленница не пыталась сбежать или оказать сопротивление. Обычная девчонка. Орёт, если сделать больно. Еле шагает, если устала. Наверняка думает о смерти. Тмин не видел на её лице ничего, кроме отчаяния.

Они остановились на ночной привал. У Тмина из мыслей не выходила голова, которую они увидели днём. Уже несколько дней они шли будто по мёртвой земле. Хотелось быстрее добраться до Астрид и избавиться от грызущего предчувствия дышащей в спину опасности.

Лаксли достал губную гармошку и заиграл дурацкую кабачную мелодию. Он хотел развеять гнетущую атмосферу, но только взбесил Тмина. Не место и не время для песен.

— Прекрати, — сказал он жёстче, чем планировал. Лаксли заткнулся и бросил вопросительный взгляд. — Ночь — время хищников. Мало ли кто услышит.

— С каких пор у тебя паранойя? — спросил Яхан. Тмин внутренне сжался.

— Это не паранойя, а предосторожность.

— Пусть мальчишка играет. В такой глуши, кроме нас, никого нет.

— Да? Может, тот мученик тоже сам себя закопал? Старость изъела тебе мозги, Яхан? Нам ли не знать, что опасность не всегда на виду?

Тмин окинул взглядом товарищей. Бо́льшую часть жизни они провели впятером. Вместе с Лаксли и Зубоскалом они воспитывались в церкви, а затем присоединились к группе Яхана, в то время возглавляемой Луолом Штырём. Он умер через три года, а в течение двадцати лет один за одним уходили и другие, пока не остался только Яхан, седой и ворчливый. Тмин замечал, что он часто грустит. Осознание, что ты последний, и что смерть неизбежна — бьёт по рассудку. Сколь смелым ты себя ни считаешь, умирать всё равно страшно. В любом возрасте.

Лаксли был весёлым парнем. Несмотря на запреты, как последняя свинья, любил надраться в какой-нибудь деревне, а то и ввязаться в драку, так что Тмину приходилось следить за ним, как за туповатым младшим братом. С Зубоскалом было не меньше проблем. Если Лаксли ввязывался в неприятности по синьке, то Зубоскал нарывался на них. С вечно вызывающим взглядом, он только и ждал момента, чтобы съездить кому-нибудь по морде. Когда Лаксли шёл в кабак отдохнуть, Зубоскал тянулся за ним на случай, если понадобится помощь, и чтобы кулаки почесать. Он был огромным детиной с лицом ребёнка и зачастую наивно-тупым выражением лица. Менялся, лишь когда злился, нередко скалился, точно волк.

Последним к их компании присоединился Зверь. Никто не знал его настоящего имени. Парень был преимущественно молчалив, но подлинный знаток по части выслеживания и разведки. Парни даже шутили, что у него собачий нюх. Тихий, ловкий, умеющий вычислять магов, он быстро прижился в их тесной компании. Лишних вопросов не задавал, ничего не разбалтывал, приказов не оспаривал. Идеальный солдат. Вот и теперь он сидел, переводя внимательный, но ничего не выражающий взгляд с одного лица на другое. Зубоскал вообще дрых.

— Если бы рядом были маги, красная кара дала бы знать. Мы не встретили ни единой живой души за несколько дней, даже птиц не слышно. Может, тут что-то неладно, но, если враг рядом, он узнает о нашем присутствии и без постороннего шума.

— Ладно вам, — Лаксли убрал гармошку в карман, — не больно-то хотелось.

— Поспите, — сказал Тмин напарникам, — мы с Лаксли подежурим первыми.

Так и поступили. Вскоре мужчины улеглись, а Тмин и Лаксли уселись по разные стороны костра, чтобы следить за округой. Непривычно тихо, словно в могиле. Тмину плохо спалось с тех пор, как они ушли далеко на запад. Казалось, с наступлением ночи их сковывает безразмерный гроб, в котором трудно дышать, и из которого нельзя выбраться. Мужчина невольно разделял страх Гелаты, но никому о нём не говорил. Тревога терзала всех, но никто не желал в этом признаться.

Через четверть часа девчонка, как всегда привязанная к дереву, вскрикнула. Тмин невольно вздрогнул, а Лаксли обернулся.

— Медвежьи яйца… что там?

— Не знаю.

Тмин поднялся, чтобы размять ноги и не будить ребят. Приблизившись к Гелате, он заглянул в её испуганное лицо.

— Чего разоралась?

— Дурной сон…

— Сон? Всем иногда снятся кошмары, это не повод голосить.

Гелата не ответила, только опустила голову. Тмин вздохнул. Душная ночка. Наверное, ему тоже приснится какая-нибудь жуть. В такие часы особенно сильно ждёшь рассвета. Тем временем Гелата поёрзала, пытаясь расшевелить затёкшее тело. Ей снился вархар с детьми на спине, тот самый, которого она однажды видела в пещере. Тогда рядом был маг, но в этом сне Гелата как будто была им.

Глава 5

Страж

После того как вранны пожрали принесённую жертву, они выпрямились, образовав коридор, ведущий в безвременье. Энэйн знала, что это вторая печать. Кусок пространства, который никогда не меняется, который есть ничто и всё одновременно. Поманив за собой вархара, сущность переступила границу, и тут же оказалась выброшена за пределы материального мира. Пути назад не было. Выйти из безвременья можно, только сняв печать, а для этого нужно найти стража. Энэйн осмотрелась глазами Этцеля, выбрала направление наугад и пошла.

Лес как будто отступил. Чёрные стволы казались мутными и недосягаемыми. Стоило протянуть к ним руку, чтобы убедиться — они вовсе не здесь. Энэйн шла уверенно. Вархар плёлся следом, хотя волчья сущность ощущала угрозу. Он клонил голову вниз, присматривался и принюхивался, неоднократно с подозрением смотрел на хозяина, который теперь странно пах. Младенцы на его спине временами хныкали, но хозяин больше не пытался их успокоить. Когда творился жуткий ритуал, они в особенности разразились криком, как бы в унисон умирающим, но сейчас притихли, будто тоже насторожились.

Энэйн казалось, что идут они очень долго, и в то же время стоят на месте. Здесь время не текло, и ощущение того, что ты заперт в безысходности, быстро завладевало телом. Сущность гнала его прочь. Ощущать подобное — удел смертных. Дурацкая оболочка… не особо лучше предыдущей.

Наконец, впереди возникло крошечное пятно. Отсюда его было не разглядеть, но Энэйн чувствовала — это то, что они ищут. Сущность ускорила шаг. Вархар по-прежнему плёлся сзади. Он будто боялся отстать и в то же время не доверял тому, за кем следовал. Чем ближе Энэйн подходила к цели, тем яснее становились её черты. Она не знала, как выглядит страж, но не сомневалась, что он перед ней. Лопоухий пёс, размером с два деревенских дома, лежал, раскрыв гигантскую пасть, в которой торчали клыки, похожие на сталагмиты. Глаза его были распахнуты, но не реагировали на движение. Вархар ощетинился и зарычал, увидев зверя, но Энэйн бросила на него острый предупреждающий взгляд. Будто не опасаясь, что махина нападёт, сущность подошла ближе, настолько, что смогла рассмотреть розово-коричневую пасть, напоминающую пещеру. Язык пса был вывален и на нём Энэйн заметила фигуру девушки. Обнажённая, без единого волоса на коже, словно сделанная из глины кукла, она поднялась, выставив на обозрение прелести не тронутого временем тела. По её лысому черепу вились алые узоры из символов на давно утраченном в мире языке сваарот. Энэйн сообразила — стражем является она, выждала секунду, но девушка не шелохнулась.

— Я хочу пройти, — наконец сказала сущность в теле Этцеля. — Пропусти меня.

— Дай правильные ответы на мои загадки, покажи ключ к вратам — и сможешь пройти.

Энэйн услышала странный звук, похожий на нарастающее шипение. Она присмотрелась и поняла, что собака лежит вовсе не на земле, а на возвышенности из тысячи змей. Они сплетались между собой, рябили гадкими телами, но не уползали, точно не могли покинуть отведённые им места. Почему-то Энэйн подумала, что в случае неправильных ответов, эти твари бросятся на неё. Вархар всё ещё тихо рычал.

— Хорошо.

— Не дышит, не ест и недолго живёт, без крыльев летит, и без корня растёт.

Энэйн задумалась. Вероятно, речь о неживом. Это предмет или явление. Возникает и исчезает, может меняться в размерах. Скорее всего, природное,