автордың кітабын онлайн тегін оқу  Дракула

Брэм Стокер

Оглавление

Перевод: Творческая группа «Литературная мастерская»

ГЛАВА I

ДНЕВНИК ДЖОНАТАНА ХАРКЕРА

* (Ведётся стенографией) *

**3 мая. Бистриц.**

Покинул Мюнхен 1 мая в 8:35 вечера. В Вену прибыл ранним утром следующего дня — по расписанию в 6:46, но поезд опаздывал на час.

Буда-Пешт — удивительное место, насколько я успел разглядеть из окна поезда и за короткую прогулку по улицам. Я боялся далеко отходить от вокзала: мы приехали поздно, а отправляться должны были почти без задержки. Ощущение было такое, будто мы покидаем Запад и вступаем на Восток. Самый западный из великолепных мостов через Дунай — здесь он величественно широк и глубок — словно перенёс нас прямо в эпоху турецкого владычества.

Мы выехали почти вовремя и после наступления темноты прибыли в Клаузенбург. Там я заночевал в отеле «Рояль». На ужин — вернее, на поздний ужин — подали курицу, щедро приправленную красным перцем. Необыкновенно вкусно, но после неё невыносимо хочется пить. * (На память: взять рецепт для Мины.) * Я спросил у официанта, он сказал: «паприкаш». Это национальное блюдо, в любом месте в Карпатах его можно достать. Тут мне очень пригодилось моё жалкое знание немецкого — без него я бы пропал.

Пока был в Лондоне, нашёл время заглянуть в Британский музей и порылся в книгах и картах, касающихся Трансильвании. Я подумал, что хоть какое-то предварительное знание страны не помешает при общении с здешним дворянином. Узнал, что место, которое указал граф, лежит на крайнем востоке страны, на стыке трёх государств: Трансильвании, Молдавии и Буковины, посреди Карпатских гор, — одно из самых диких и наименее изученных мест в Европе. Мне не попалось ни одной карты, ни одного труда, где бы точно указывалось расположение замка Дракула: здешние карты куда грубее нашей топографической съёмки. Зато Бистриц, почтовый городок, названный графом, — место довольно известное. Занесу сюда некоторые заметки, чтобы освежить память, когда буду рассказывать Мине о путешествии.

В населении Трансильвании четыре отчётливые народности: саксы на юге, вперемешку с валахами — потомками даков; мадьяры на западе; секеи на востоке и севере. Я еду как раз к последним, которые ведут свой род от Аттилы и гуннов. Может, так оно и есть — когда в XI веке мадьяры завоевали эту страну, гунны уже там обитали. Читал я также, что все известные в мире суеверия собрались в подкове Карпат, словно это центр какого-то воображаемого водоворота. Если так, моё пребывание здесь может быть очень занимательным. * (На память: расспросить обо всём этом графа.) *

Спал я плохо, хотя постель была удобная. Мне снились всякие странные сны. Всю ночь под окном выла собака — может, из-за неё. Или из-за паприки: я выпил всю воду из графина, а жажда не прошла. Под утро я уснул, но меня разбудил непрерывный стук в дверь — значит, спал я тогда довольно крепко. На завтрак снова была паприка, а ещё каша из кукурузной муки — они называют её «мамалыга», — и фаршированный мясом баклажан, очень вкусное блюдо под названием «имплетата». * (На память: взять и этот рецепт.) * Завтракать пришлось второпях: поезд отправлялся около восьми, точнее, должен был отправиться, потому что я примчался на вокзал в 7:30, а потом больше часа просидел в вагоне, прежде чем мы тронулись. Мне кажется, чем дальше на восток, тем поезда менее пунктуальны. Что же тогда делается в Китае?

Весь день мы словно нехотя плыли по стране необычайной красоты. То и дело попадались городки или замки на крутых холмах — совсем как на страницах старинных часословов. Порой мы ехали вдоль рек и ручьёв — по широким каменистым берегам было видно, что их часто затапливает. Немало нужно воды и силы, чтобы вычистить русло до самого края. На каждой станции — группы людей, иногда целые толпы, в самых разных одеждах. Некоторые совсем как наши крестьяне или те, кого я видел во Франции и Германии: короткие куртки, круглые шляпы, домотканые штаны. Но другие выглядели очень живописно. Женщины издали казались хорошенькими, но вблизи — какими-то тяжеловатыми в поясе. У всех какие-то широкие белые рукава, у большинства — широкие пояса, от которых свисало множество лент, как в балетных костюмах, но под ними, конечно, были нижние юбки. Самыми странными казались словаки — более дикие, чем остальные. Огромные войлочные шляпы, широкие мешковатые штаны грязно-белого цвета, белые льняные рубахи и тяжеленные кожаные пояса шириной чуть ли не в ладонь, утыканные латунными гвоздями. Сапоги высокие, штаны заправлены внутрь, волосы длинные чёрные, усы — густые чёрные. Выглядят очень живописно, но не сказать чтобы привлекательно. На сцене их сразу бы приняли за шайку восточных разбойников. Однако, говорят, они безобидны и даже несколько застенчивы.

Мы прибыли в Бистриц уже в тёмных сумерках. Город очень старый и интересный. Поскольку он практически на границе (через Боргоский перевал отсюда идёт дорога в Буковину), его история была очень бурной — и следы этого заметны. Пятьдесят лет назад здесь случилась серия больших пожаров — они пять раз наводили страшные разрушения. А в начале XVII века город выдержал трёхнедельную осаду, потерял 13 000 человек — и это не считая военных потерь, к которым добавились голод и болезни.

Граф Дракула велел мне остановиться в гостинице «Золотая Корона». К моей великой радости, она оказалась совершенно старомодной — я ведь хотел увидеть как можно больше местных обычаев. Меня, видимо, ждали: когда я подошёл к дверям, меня встретила приветливая пожилая женщина в обычной крестьянской одежде — белая нижняя рубаха и длинный двойной фартук из цветной ткани спереди и сзади, который сидел так плотно, что даже нескромно. Когда я приблизился, она поклонилась и спросила: «Господин англичанин?» — «Да, — ответил я, — Джонатан Харкер». Она улыбнулась и что-то передала пожилому мужчине в белой рубашке с закатанными рукавами, который вышел за ней следом. Он ушёл и сразу вернулся с письмом:

> «Друг мой, — добро пожаловать в Карпаты. С нетерпением жду вас. Этой ночью выспитесь хорошо. Завтра в три часа дилижанс отходит в Буковину; место для вас оставлено. На Боргоском перевале вас будет ждать моя карета, она доставит вас ко мне. Надеюсь, путешествие из Лондона было приятным, и вы насладитесь пребыванием в моём прекрасном краю.

>

> Ваш друг,

> Дракула».

**4 мая.**

Оказалось, что хозяин гостиницы получил от графа письмо с распоряжением взять для меня лучшее место в карете. Но когда я стал расспрашивать о подробностях, он что-то замямлил и сделал вид, что не понимает моего немецкого. Не могло этого быть — до сих пор он понимал всё отлично, по крайней мере отвечал точно по делу. Он и его жена, та самая старушка, что встречала меня, переглянулись с испугом. Хозяин пробормотал, что деньги прислали письмом, и больше он ничего не знает. Когда я спросил, знаком ли он с графом Дракулой и может ли что-нибудь рассказать о его замке, они оба перекрестились, сказали, что ничего не знают, и наотрез отказались продолжать разговор. До отправления оставалось так мало времени, что расспрашивать кого-то ещё я уже не успевал. Всё это было очень таинственно и совсем не обнадёживало.

Прямо перед отъездом старуха поднялась в мою комнату и сказала почти истерично:

— Неужели вы должны ехать? О, молодой господин, ну неужели?

Она так разволновалась, что, видимо, растеряла весь свой немецкий, перемешав его с каким-то другим языком, которого я вообще не знал. Я едва понимал её, задавая кучу вопросов. Когда я сказал, что должен ехать немедленно, что меня ждёт важное дело, она спросила снова:

— А вы знаете, какой сегодня день?

Я ответил, что четвёртое мая. Она покачала головой:

— О да, я знаю это! Знаю! Но знаете ли вы, какой сегодня день?

Я признался, что не понимаю, к чему она клонит. И она продолжила:

— Сегодня канун дня святого Георгия. Неужели вы не знаете, что сегодня ночью, когда часы пробьют полночь, вся нечисть в мире обретёт полную власть? Знаете ли вы, куда едете и зачем?

Она была так явно расстроена, что я попытался её успокоить — без толку. Наконец она упала на колени и стала умолять меня не ехать, по крайней мере обождать день-два. Всё это было очень нелепо, но мне стало не по себе. Однако дело есть дело, и я не мог позволить ничему помешать. Я попытался поднять её и сказал как можно серьёзнее, что благодарен, но долг зовёт — я должен ехать. Тогда она встала, вытерла глаза, сняла с шеи распятие и протянула его мне. Я растерялся: как англиканин, я был воспитан считать такие вещи чуть ли не идолопоклонством, но с другой стороны, отказать пожилой женщине, которая так добра ко мне и так взволнована, было бы просто неучтиво. Она, наверное, заметила сомнение на моём лице, потому что сама надела мне на шею чётки и сказала: «Ради вашей матери», — и вышла. Я пишу эту часть дневника, пока жду карету (которая, разумеется, опаздывает). Чётки всё ещё на мне. Не знаю, то ли это страх старухи, то ли здешние жуткие предания, то ли само распятие — но на душе у меня далеко не так спокойно, как обычно. Если этот дневник попадёт к Мине раньше меня — пусть он станет моим прощанием. А вот и карета!

**5 мая. Замок.**

Серая предрассветная мгла рассеялась. Солнце стоит высоко над далёким горизонтом, который кажется зубчатым — то ли от деревьев, то ли от холмов, не пойму: далеко, крупное и мелкое сливается. Спать не хочется, а так как меня не разбудят, пока не проснусь сам, я, естественно, пишу, пока сон не придёт. Нужно записать много странного. И чтобы читающий не подумал, будто я слишком сытно поужинал перед отъездом из Бистрица, опишу ужин точно. Я поужинал тем, что они называют «разбойничий шницель»: кусочки бекона, лука и говядины, щедро посыпанные красным перцем, нанизанные на палочки и жареные на огне — напоминало лондонскую еду для кошек! Вино было «Медиаш золотистый» — оно странно пощипывает язык, но это не противно. Я выпил всего два стакана, и больше ничего.

Когда я сел в карету, возница ещё не был на своём месте. Я видел, как он разговаривал с хозяйкой. Говорили они, очевидно, обо мне — то и дело поглядывали в мою сторону. К ним подходили и прислушивались некоторые из людей, сидевших на скамье у дверей (они называют её словом, означающим «носитель вестей»), и тоже смотрели на меня — большинство с сочувствием. Я уловил много странных слов; в толпе было полно разных народностей. Я потихоньку достал из сумки свой многоязычный словарь и перевёл их. Должен сказать, радости мне это не прибавило. Среди них были: *«ордог»* — сатана, *«покол»* — ад, *«стрегойка»* — ведьма, *«вролок»* и *«влкослак»* — оба означают одно и то же, один на словацком, другой на сербском: не то оборотень, не то вампир. * (На память: надо расспросить об этих суевериях графа.) *

Когда мы тронулись, толпа у дверей гостиницы к тому времени уже изрядно выросла, и все присутствующие осенили себя крестом и показали в мою сторону два пальца. С большим трудом я уговорил одного попутчика объяснить, что это значит. Сначала он не хотел отвечать, но, узнав, что я англичанин, пояснил: это защита от дурного глаза. Очень приятно, ничего не скажешь, — отправляться в неведомое место к неведомому человеку. Но все они выглядели такими добрыми, такими печальными, такими сочувствующими, что меня это не могло не тронуть. Я никогда не забуду, как в последний раз оглянулся на гостиничный двор и эту толпу живописных фигур — все крестились, стоя под широкой аркой, за которой виднелась густая листва олеандров и апельсиновых деревьев в зелёных кадках, плотно составленных в центре двора. Затем наш возница — его широченные полотняные штаны закрывали всё переднее сиденье целиком; они называются *«гоца»* — щёлкнул огромным кнутом над четвёркой своих маленьких лошадей, бежавших гуськом, и мы отправились в путь.

Вскоре я потерял из виду и из памяти всякие призрачные страхи — такая красота открывалась вокруг. Хотя если бы я знал язык, вернее, языки, на которых говорили мои попутчики, возможно, отделаться от них было бы не так легко. Перед нами лежала зелёная холмистая земля, полная лесов и рощ, там и сям поднимались крутые холмы, увенчанные пятнами деревьев или хуторами, глухая стена которых выходила на дорогу. Вокруг — сбивающее с толку изобилие цветущих деревьев: яблони, сливы, груши, вишни. Когда мы проезжали мимо, я видел под деревьями зелёную траву, усыпанную лепестками. Дорога вилась среди этих зелёных холмов — здесь их называют *«Миттель Ланд»* — теряясь за травянистым поворотом или скрываясь за редеющими краями сосновых лесов, которые то там, то тут спускались по склонам, как языки пламени. Дорога была ухабистой, но мы словно летели по ней с лихорадочной поспешностью. Тогда я не понимал, к чему такая спешка, но было ясно: возница твёрдо намерен не терять ни минуты по пути к Борго-Прунду. Мне сказали, что летом эта дорога прекрасна, но после зимних снегов её ещё не привели в порядок. В этом она отличается от большинства карпатских дорог — тут старая традиция не слишком хорошо их содержать. В старину господари их не чинили, чтобы турки не подумали, будто они готовятся ввести иностранные войска, и тем самым не ускорили войну, которая и так всегда висела на волоске.

За зелёными холмами Миттель Ланда поднимались могучие лесные склоны к высоким кручам самих Карпат. Они высились справа и слева от нас, залитые полуденным солнцем, которое выявляло все великолепные краски этого прекрасного хребта: глубокую синеву и пурпур в тенях пиков, зелень и коричневый там, где смешивались трава и камень, и бесконечную перспективу зубчатых скал и заострённых утёсов, пока они сами не терялись вдали, где величественно поднимались заснеженные вершины. Там и сям в горах виднелись глубокие расселины — когда солнце начинало садиться, в них временами вспыхивал белый блеск падающей воды. Один из моих спутников коснулся моей руки, когда мы огибали подножие холма и перед нами открылась высокая, покрытая снегом вершина; казалось, пока мы извивались по серпантину дороги, она была прямо перед нами.

— Смотри! *Иштен сек!* — «Божье кресло!» — и он благоговейно перекрестился.

Пока мы вились по бесконечной дороге, солнце садилось всё ниже и ниже за нашими спинами, и вечерние тени начали подкрадываться к нам. А заснеженные вершины всё ещё держали закат — они словно светились нежным, прохладным розовым. Мы то и дело встречали чехов и словаков — все в живописных нарядах, но я заметил, что зоб здесь до боли распространён. У дороги стояло много крестов, и когда мы проносились мимо, мои спутники все крестились. Там и сям попадались крестьяне или крестьянки на коленях перед часовней; они даже не оборачивались, когда мы приближались, — казалось, в самоотречении молитвы у них нет ни глаз, ни ушей для внешнего мира. Многое было для меня ново: например, стога сена на деревьях; то тут, то там — очень красивые заросли плакучей берёзы, чьи белые стволы блестели, как серебро, сквозь нежную зелень листвы. Время от времени нам попадалась *лейтер-фурманка* — обычная крестьянская телега с длинным, змееподобным хребтом, устроенным так, чтобы смягчать неровности дороги. На ней непременно сидела целая группа возвращающихся домой крестьян: чехи в белых овчинах, словаки в цветном; последние несли свои длинные посохи с топориком на конце наподобие копий. Когда наступил вечер, стало очень холодно. Надвигающиеся сумерки как будто слили в одну тёмную мглу мрачную листву дубов, буков и сосен, хотя в долинах, глубоко залегавших между отрогами гор, когда мы поднимались по перевалу, тёмные пихты то тут, то там выделялись на фоне позднего снега. Иногда, когда дорога была прорублена сквозь сосновые леса, которые во тьме словно надвигались на нас, большие массивы серости, кое-где усыпавшие деревья, создавали особенно жуткий и торжественный эффект — он подхватывал мысли и мрачные фантазии, зародившиеся раньше, вечером, когда заходящее солнце причудливо высвечивало призрачные облака, что среди Карпат, кажется, бесконечно вьются по долинам. В иных местах склоны были так круты, что, несмотря на спешку возницы, лошади едва плелись. Мне захотелось выйти и подняться пешком, как мы делаем дома, но возница и слышать об этом не желал.

— Нет, нет, — сказал он. — Здесь нельзя ходить: собаки слишком злые.

И добавил, оглянувшись на остальных в поисках одобрительной улыбки, — то, что он, видимо, считал мрачной шуткой:

— Да вы и так натерпитесь такого, прежде чем уснуть.

Единственная остановка, которую он сделал, — на мгновение, чтобы зажечь фонари.

Когда стемнело, среди пассажиров началось волнение. Они один за другим заговаривали с возницей, словно подгоняя его. Он нещадно хлестал лошадей своим длинным кнутом, с дикими криками подбадривания понукая их на новые усилия. И тогда впереди, в темноте, я заметил серое пятно — словно расселина в горах. Волнение пассажиров росло; карета раскачивалась на своих огромных кожаных рессорах и моталась, как лодка в бурном море. Мне пришлось вцепиться. Дорога стала ровнее, и мы, казалось, летели вперёд. Горы будто приближались к нам с обеих сторон и хмурились сверху: мы въезжали в Боргоский перевал. Один за другим несколько пассажиров предложили мне подарки — они вручали их с такой настойчивостью, что отказаться было невозможно. Подарки оказались странными и разнообразными, но каждый был сделан с искренней верой, добрым словом, благословением и теми странными движениями, которые я уже видел у гостиницы в Бистрице: крестное знамение и защита от дурного глаза. Затем, когда мы летели дальше, возница наклонился вперёд, а пассажиры с обеих сторон, перегнувшись через край кареты, вглядывались в темноту. Было очевидно: либо что-то очень захватывающее происходит, либо ожидается. Но сколько я ни спрашивал, никто не дал мне ни малейшего объяснения. Это волнение продолжалось некоторое время, и наконец мы увидели впереди перевал, открывающийся с восточной стороны. Над нами клубились тёмные облака, в воздухе висела тяжёлая, давящая предгрозовая духота. Казалось, горный хребет разделил две атмосферы, и теперь мы попали в грозовую. Я уже сам высматривал экипаж, который должен был отвезти меня к графу. Я ждал, что вот-вот в черноте блеснут фонари, — но было темно. Единственный свет — мерцающие лучи наших собственных фонарей, в которых пар от загнанных лошадей поднимался белым облаком. Теперь мы видели песчаную дорогу, белую перед нами, — но на ней не было никакого экипажа. Пассажиры откинулись назад со вздохом облегчения, который, казалось, насмехался над моим собственным разочарованием. Я уже думал, что мне делать, когда возница взглянул на часы и сказал остальным что-то едва слышное. Мне почудилось: «На час меньше, чем время». Затем он повернулся ко мне и сказал на немецком, который был хуже моего:

— Здесь нет экипажа. Господина, выходит, не ждали. Вы поедете дальше в Буковину, а вернётесь завтра или послезавтра. Лучше послезавтра.

Пока он говорил, лошади начали ржать, фыркать и бешено метаться, так что вознице пришлось их сдерживать. И тут — под общий крик крестьян и всеобщее крестное знамение — к нам сзади подъехал лёгкий экипаж, запряжённый четвёркой лошадей, обогнал нас и остановился рядом с каретой. При вспышке наших фонарей я разглядел: лошади были вороные, великолепные животные. Правил ими высокий человек с длинной коричневой бородой и большой чёрной шляпой, которая скрывала от нас его лицо. Я видел только блеск пары очень ярких глаз — они казались красными в свете лампы, когда он повернулся к нам. Он сказал вознице:

— Ты сегодня рано, друг мой.

Тот замялся и ответил:

— Английский господин торопился.

Незнакомец ответил:

— Поэтому, полагаю, ты и хотел отправить его дальше в Буковину. Меня не обманешь, друг мой. Я слишком много знаю, а кони у меня быстрые.

Говоря это, он улыбнулся, и свет фонаря упал на его жёсткий рот с очень красными губами и острыми зубами — белыми, как слоновая кость. Один из моих спутников прошептал другому строку из «Леноры» Бюргера:

*«Denn die Todten reiten schnell»* — «Ибо мёртвые скачут быстро».

Странный возница, видимо, услышал эти слова, потому что поднял взгляд со сверкающей улыбкой. Пассажир отвернулся, выставив два пальца и перекрестившись.

— Дайте багаж господина, — сказал неznakomets.

С невероятной поспешностью мои сумки были выгружены и помещены в экипаж. Затем я спустился из кареты — экипаж стоял вплотную. Неznakomets помог мне рукой, которая схватила мою ладонь стальной хваткой: сила у него была, должно быть, огромная. Не говоря ни слова, он натянул вожжи, лошади развернулись, и мы умчались в темноту перевала. Оглянувшись, я увидел при свете фонарей пар от лошадей кареты, а на его фоне — фигуры моих недавних спутников, осенявших себя крестом. Затем возница щёлкнул кнутом, крикнул лошадям, и они унеслись прочь по дороге в Буковину. Когда они скрылись во тьме, меня охватил странный холод и чувство одиночества. Но мне на плечи накинули плащ, колени укрыли пледом, и возница сказал на отличном немецком:

— Ночь холодная, герр. Мой хозяин, граф, велел всячески заботиться о вас. Под сиденьем фляжка сливовицы — местной сливовой водки, если понадобится.

Я не стал пить, но всё же было приятно знать, что она там. На душе было странно — скорее страшно, чем нет. Будь у меня выбор, думаю, я бы предпочёл не пускаться в эту неизвестную ночную поездку. Экипаж быстро ехал прямо, затем мы сделали полный поворот и покатили по другой прямой дороге. Мне показалось, что мы просто кругами едем по одному и тому же месту. Я отметил некоторые ориентиры — так и оказалось. Мне хотелось спросить возницу, что всё это значит, но я боялся. Я подумал: в моём положении любой протест не возымел бы действия, если бы они намеревались меня задержать. Однако мне стало любопытно, сколько времени прошло. Я зажёг спичку и при её свете взглянул на часы. До полуночи оставалось несколько минут. Меня словно ударило: все эти разговоры о полночной нечисти усилились моими недавними переживаниями. Я замер в тоскливом ожидании.

И тут где-то далеко внизу по дороге, в одном из хуторов, завыла собака — долгий, мучительный вой. Звук подхватила другая собака, затем ещё и ещё — пока, несомая ветром, который теперь тихо вздыхал над перевалом, не начался дикий вой, казалось, доносившийся со всей округи, насколько можно было охватить её воображением сквозь мрак ночи. При первом же вое лошади напряглись и встали на дыбы, но возница заговорил с ними ласково, и они успокоились — однако дрожали и потели, будто после внезапного испуга. Затем далеко в горах по обе стороны от нас раздался более громкий и резкий вой — волчий. Он подействовал и на лошадей, и на меня одинаково: я хотел выпрыгнуть из экипажа и бежать, а лошади снова встали на дыбы и заметались так, что вознице пришлось напрячь все силы, чтобы удержать их от бегства. Однако через несколько минут мои уши привыкли к звуку, а лошади настолько успокоились, что возница смог слезть и встать перед ними. Он гладил их, успокаивал, что-то шептал им на ухо — как я слышал о лошадиных заклинателях, — и с необычайным эффектом: под его лаской они снова стали почти послушными, хотя всё ещё дрожали. Возница снова сел, натянул вожжи и помчался дальше. На этот раз, доехав до дальнего края перевала, он внезапно свернул на узкую дорогу, которая круто уходила вправо.

Вскоре нас стиснули деревья, местами нависавшие над дорогой аркой, так что мы ехали как по туннелю. И снова грозные скалы сурово встали по бокам. Хотя мы были в укрытии, слышно было, как ветер набирает силу — он завывал и свистел среди скал, а ветки деревьев сталкивались друг с другом, когда мы проносились мимо. Становилось всё холоднее, и начал падать мелкий, как мука, снег. Вскоре мы и всё вокруг оказались покрыты белым одеялом. Резкий ветер всё ещё доносил собачий вой, хотя по мере нашего движения он становился тише. Волчий вой звучал всё ближе и ближе, будто они смыкали кольцо вокруг нас со всех сторон.

Мне стало жутко — по-настоящему, до онемения в пальцах, — и лошади разделяли мой страх. Возница же, казалось, нисколько не тревожился. Он поворачивал голову то влево, то вправо, но в темноте я ничего не мог разглядеть.

Вдруг далеко слева я увидел слабое мерцание синего пламени. Возница заметил его в тот же миг. Он тотчас осадил лошадей, спрыгнул на землю и исчез в темноте. Я не знал, что делать, тем более что вой волков становился всё ближе. Но пока я раздумывал, возница внезапно появился снова, молча сел на место, и мы продолжили путь.

Должно быть, я задремал — или же происходящее само по себе походило на сон, — потому что эта сцена повторялась снова и снова. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю: то был сплошной жуткий кошмар наяву. Однажды пламя вспыхнуло так близко к дороге, что даже в темноте я смог разглядеть движения возницы. Он быстро направился туда, где поднималось синее пламя — оно было очень слабым, почти не освещало землю вокруг, — нагнулся, собрал несколько камней и сложил их в какой-то узор. И тут случилось нечто странное: когда он встал между мной и огнём, пламя не исчезло — я по-прежнему видел его призрачное мерцание сквозь его фигуру. Меня бросило в дрожь. Но эффект длился лишь мгновение, и я решил, что глаза обманули меня, устав вглядываться в темноту.

Затем некоторое время синих огней не было. Мы неслись сквозь тьму, а вокруг выли волки — казалось, они двигались вместе с нами в каком-то живом, сжимающемся кольце.

Наконец возница ушёл дальше, чем раньше. Пока его не было, лошади начали дрожать сильнее прежнего, фыркать и издавать испуганные крики. Я не видел причины: волчий вой совершенно стих. Но как раз тогда луна, продираясь сквозь чёрные тучи, выглянула из-за зубчатого гребня нависающей, поросшей соснами скалы. При её свете я увидел вокруг нас кольцо волков. Белые клыки, свисающие красные языки, длинные жилистые лапы, косматая шерсть — и ни звука. В грозном безмолвии они были в сотню раз страшнее, чем когда выли. Что до меня — меня словно парализовало. Только когда человек оказывается лицом к лицу с таким ужасом, он понимает его истинный вес.

Внезапно волки завыли — будто лунный свет подействовал на них как спусковой крючок. Лошади запрыгали, встали на дыбы и заметались, их глаза болезненно выпучены, в них читалась беспомощная жуть. Но живое кольцо сжималось со всех сторон — им оставалось только метаться внутри. Я закричал вознице, чтобы он возвращался: мне казалось, единственный шанс — прорваться через кольцо и помочь ему добраться до экипажа. Я кричал и колотил по стенке, надеясь шумом отпугнуть волков с этой стороны.

Не знаю, как он оказался рядом, но я услышал его голос — властный, повышенный до команды. Повернувшись на звук, я увидел, что он стоит на дороге. Он развёл длинные руки, словно отодвигая нечто неосязаемое, — и волки отступили. Отступили ещё дальше. В тот же миг тяжёлое облако наползло на луну, и мы снова провалились в темноту.

Когда я снова смог видеть, возница уже забирался в экипаж, а волки исчезли. Всё это было так странно и жутко, что меня охватил такой ужас, будто холодная рука сжала сердце. Я боялся говорить, боялся шевелиться.

Время тянулось бесконечно. Мы неслись по дороге — теперь уже почти в полной темноте, потому что катящиеся облака то и дело закрывали луну. Мы всё поднимались, изредка случались короткие спуски, но в основном — только вверх.

И вдруг я осознал: возница останавливает лошадей во дворе огромного разрушенного замка. Из его высоких чёрных окон не пробивалось ни луча света. Зубцы разрушенных стен прочерчивали неровную линию на фоне залитого луной неба.

— —

*Конец первой главы.*

ГЛАВА 2

**Дневник Джонатана Харкера** * (продолжение) *

**5 мая.** — Должно быть, я задремал, потому что, бодрствуй я по-настоящему, непременно заметил бы приближение к столь необыкновенному месту. В сумерках двор казался просторным, а так как в него вело несколько тёмных проходов под большими круглыми арками, он, возможно, выглядел больше, чем был на самом деле. Я пока не видел его при дневном свете.

Когда экипаж остановился, возница спрыгнул на землю и протянул мне руку, помогая выйти. Я снова не мог не заметить его неимоверную силу — его рука и впрямь походила на стальные тиски, способные раздавить мою, если бы он только захотел. Затем он достал мои вещи и поставил их на землю рядом со мной. Я стоял у огромной двери — старой, утыканной крупными железными гвоздями, — врезанной в массивный каменный портал. Даже в тусклом свете было видно, что камень богато изрезан резьбой, но время и непогода сильно её истрепали. Пока я стоял, возница снова вскочил на своё место, натянул вожжи, лошади рванули вперёд, и экипаж вместе с ними исчез в одном из тёмных проёмов.

Я молча стоял на месте, не зная, что делать. Ни звонка, ни молотка не было и в помине; сквозь эти хмурые стены и тёмные оконные провалы мой голос вряд ли мог пробиться. Время ожидания казалось бесконечным, меня обступили сомнения и страхи. В какое же место я попал, среди каких людей? В какую мрачную авантюру я ввязался? Неужели такова обычная жизнь клерка у солиситора, которого послали объяснить покупку лондонского имения иностранцу? Клерк у солиситора! Мине бы это не понравилось. Солиситор — потому что как раз перед отъездом из Лондона я получил известие, что экзамен сдан, и теперь я полноправный солиситор! Я начал тереть глаза и щипать себя, чтобы проверить, не сплю ли. Всё это походило на жуткий кошмар; я ждал, что вот-вот проснусь и окажусь дома, где в окна пробивается рассвет, как иногда бывало по утрам после дня переутомления. Но боль была настоящей, и глаза меня не обманывали. Я и вправду бодрствовал — и находился в Карпатах. Всё, что мне оставалось, — терпеть и ждать утра.

Только я пришёл к этому заключению, как услышал тяжёлые шаги за дверью и сквозь щели увидел приближающийся свет. Затем загремели цепи, лязгнули засовы. Ключ повернулся с громким скрежетом долгого бездействия, и массивная дверь распахнулась внутрь.

На пороге стоял высокий старик — чисто выбритый, если не считать длинных белых усов, — одетый в чёрное с головы до ног, без единого цветного пятнышка. В руке он держал старинную серебряную лампу; пламя горело без колпака и стекла, отбрасывая длинные дрожащие тени, когда оно мерцало на сквозняке. Старик пригласил меня войти правой рукой — учтивым жестом — и произнёс на отличном английском, но со странной интонацией:

— Добро пожаловать в мой дом! Входите свободно и по своей воле!

Он не сделал ни шага навстречу, стоял как изваяние — словно сам жест окаменил его. Но как только я переступил порог, он порывисто двинулся вперёд, протянул руку и сжал мою с такой силой, что я поморщился. Ощущение усугублялось тем, что его рука была ледяной — походила на руку мертвеца, а не живого человека. Он повторил:

— Добро пожаловать в мой дом. Входите свободно. Уходите в безопасности. И оставьте частицу счастья, что приносите с собой!

Сила рукопожатия была столь схожа с той, что я заметил у возницы (чьё лицо я так и не видел), что на мгновение я усомнился, не с тем ли самым человеком говорю. Чтобы убедиться, я вопросительно произнёс:

— Граф Дракула?

Он учтиво поклонился:

— Я — Дракула. Приветствую вас, мистер Харкер, в моём доме. Входите, ночной воздух холоден, вам нужно поесть и отдохнуть.

С этими словами он поставил лампу на кронштейн в стене, вышел наружу и забрал мой багаж — я не успел его опередить. Я запротестовал, но он настоял:

— Нет, сударь, вы мой гость. Уже поздно, мои слуги недоступны. Позвольте мне самому позаботиться о вашем удобстве.

Он настоял на своём и понёс мои вещи по коридору, затем вверх по широкой винтовой лестнице, затем по другому длинному коридору, где на каменном полу наши шаги гулко отдавались. В конце этого коридора он распахнул тяжёлую дверь — и я с радостью увидел ярко освещённую комнату с накрытым столом для ужина. В огромном камине весело пылал только что пополненный огонь из целых поленьев.

Граф остановился, опустил мои сумки, закрыл дверь, пересёк комнату и открыл другую, которая вела в небольшую восьмиугольную комнату, освещённую одной лампой и, судя по всему, вовсе лишённую окон. Пройдя через неё, он открыл ещё одну дверь и жестом пригласил меня войти. Это было отрадное зрелище: большая спальня, хорошо освещённая и обогреваемая другим камином (дрова тоже недавно подбросили — верхние поленья были свежими), который посылал глухой рёв вверх по широкому дымоходу. Граф сам занёс мой багаж внутрь и удалился, сказав перед тем, как закрыть дверь:

— После дороги вам нужно освежиться и привести себя в порядок. Надеюсь, вы найдёте всё необходимое. Когда будете готовы, проходите в ту комнату — там вас ждёт ужин.

Свет, тепло и учтивый приём графа, казалось, развеяли все мои сомнения и страхи. Я понял, что ужасно голоден; быстро приведя себя в порядок, я отправился в ту самую комнату.

Ужин уже был накрыт. Мой хозяин стоял у одного из краёв огромного камина, опираясь на каменную кладку, и изящным жестом указал на стол:

— Прошу вас, садитесь и ужинайте, как вам угодно. Надеюсь, вы извините меня за то, что я не составлю вам компанию, — я уже отужинал и не ужинаю по вечерам.

Я вручил ему запечатанное письмо, которое доверил мне мистер Хокинс. Он вскрыл его, серьёзно прочёл, а затем с очаровательной улыбкой протянул мне — прочесть самому. По крайней мере один отрывок доставил мне удовольствие:

> *«К сожалению, приступ подагры — болезни, от которой я постоянно страдаю, — абсолютно не позволяет мне путешествовать в ближайшее время; но я счастлив сообщить, что могу послать вам достойную замену — человека, в котором я полностью уверен. Это молодой человек, полный энергии и таланта в своей области, очень верного нрава. Он сдержан и молчалив, вырос на моей службе. На время своего пребывания он будет готов сопровождать вас и выполнять все ваши указания»*.

Граф сам подошёл и снял крышку с блюда — я немедленно набросился на превосходного жареного цыплёнка. С ним подали сыр, салат и бутылку старого токайского, из которого я выпил два бокала — это и был мой ужин. Пока я ел, граф задавал мне много вопросов о путешествии, и я постепенно рассказал ему обо всём, что пережил.

К тому времени я закончил ужинать, и по желанию хозяина придвинул кресло к камину и закурил предложенную сигару (он извинился, что сам не курит). Теперь у меня была возможность его рассмотреть — и я нашёл его лицо весьма примечательным.

Он был сильным — очень сильным: орлиный профиль, тонкая переносица, особенно изогнутые ноздри; высокий куполообразный лоб, редеющие у висков, но густые повсюду остальные волосы. Брови массивные, почти сходились над носом, с густой растительностью, которая, казалось, вилась от обилия. Рот — насколько его можно было разглядеть под тяжёлыми усами — казался жёстким и довольно жестоким, с необычайно острыми белыми зубами; они выдавались над губами, чья примечательная красноватость указывала на удивительную жизненную силу в столь почтенном возрасте. Что до остального: уши бледные и на концах чрезвычайно заострённые; подбородок широкий и сильный, щёки твёрдые, хотя и худые. Общее впечатление — необычайная бледность.

До того я замечал тыльные стороны его рук, когда они лежали на коленях при свете камина — они казались довольно белыми и изящными; но теперь, видя их вблизи, я не мог не заметить, что они грубоваты: широкие, с коренастыми пальцами. Как ни странно, на ладонях росли волоски. Ногти длинные и тонкие, острижены в острый кончик. Когда граф наклонился ко мне и его руки коснулись меня, я не сдержал дрожи. Возможно, от него исходил тяжёлый дух, но меня охватила тошнота — как я ни старался, я не мог её скрыть. Граф, заметив это, отодвинулся и с мрачной усмешкой, при которой его выступающие зубы показались ещё острее, снова сел на свою сторону камина. Мы оба молчали какое-то время; и когда я посмотрел в окно, я увидел первые тусклые полосы наступающего рассвета. Всё вокруг, казалось, замерло в странной тишине; но когда я прислушался, до меня донёсся — словно из глубокой долины — вой множества волков. Глаза графа сверкнули, и он произнёс:

— Слушайте их — детей ночи. Какую музыку они творят!

Вероятно, он заметил на моём лице какое-то незнакомое ему выражение, потому что добавил:

— Ах, сударь, вы, жители городов, не можете понять чувств охотника.

Затем он поднялся и сказал:

— Но вы, должно быть, устали. Ваша спальня готова, завтра вы можете спать сколько угодно. Мне придётся отсутствовать до полудня. Так что спите хорошо и смотрите хорошие сны!

С учтивым поклоном он сам открыл мне дверь в восьмиугольную комнату, и я вошёл в свою спальню…

Я словно в море чудес, сомнений и страхов. Я думаю странные вещи, которые не смею признать даже в собственной душе. Господь, храни меня — хотя бы ради тех, кто мне дорог.

— —

**7 мая.** — Снова раннее утро, но я отдохнул и насладился последними двадцатью четырьмя часами. Я проспал до позднего утра и проснулся сам. Одевшись, я прошёл в комнату, где мы ужинали, и нашёл холодный завтрак; кофе оставался горячим, потому что кофейник стоял на очаге. На столе лежала карточка: *«Мне придётся ненадолго отлучиться. Не ждите меня. — Д.»*

Я принялся за еду и плотно позавтракал. Закончив, я поискал звонок, чтобы сообщить слугам, что закончил, но не нашёл ни одного. В доме определённо есть странности, учитывая необычайные свидетельства богатства, что меня окружают. Столовые приборы — золотые, так искусно выкованы, что должны стоить огромных денег. Шторы, обивка кресел и диванов, покрывала на моей постели — из драгоценнейших тканей; когда их соткали, они, должно быть, стоили баснословно, ведь им несколько веков, хотя они в отличном состоянии. Я видел нечто подобное в Хэмптон-корте, но там они были истёрты, потрёпаны и изъедены молью. Однако ни в одной из комнат нет зеркала. На моём столе даже нет туалетного зеркала, и мне пришлось достать из сумки маленькое зеркальце для бритья, чтобы побриться или причесаться. Я до сих пор нигде не видел слуг и не слышал возле замка ни звука, кроме воя волков.

Спустя некоторое время после еды (не знаю, называть ли это завтраком или обедом — было около пяти-шести часов) я огляделся в поисках чего-нибудь почитать, потому что не хотел бродить по замку без разрешения графа. В комнате не было абсолютно ничего — ни книг, ни газет, ни даже письменных принадлежностей. Тогда я открыл другую дверь и обнаружил нечто вроде библиотеки. Дверь напротив моей я попробовал, но она оказалась заперта.

В библиотеке, к моей великой радости, я нашёл огромное количество английских книг — целые полки, а также подшивки журналов и газет. Стол в центре был завален английскими журналами и газетами, правда, ни одного свежего номера. Книги были самые разнообразные: история, география, политика, политическая экономия, ботаника, геология, право — и всё это касалось Англии, английской жизни, обычаев и манер. Были даже такие справочники, как лондонский справочник, «Красные» и «Синие» книги, альманах Уитакера, списки армии и флота, а также — и это как-то согрело мне сердце — Список адвокатов.

Пока я рассматривал книги, дверь открылась, и вошёл граф. Он сердечно поприветствовал меня и выразил надежду, что я хорошо выспался. Затем он продолжил:

— Я рад, что вы нашли сюда дорогу, уверен, здесь многое вас заинтересует. Эти спутники, — он положил руку на некоторые книги, — были мне добрыми друзьями; последние несколько лет, с тех пор как у меня возникла мысль отправиться в Лондон, они доставили мне много, много часов удовольствия. Благодаря им я узнал вашу великую Англию; а узнать её — значит полюбить. Я жажду пройти по многолюдным улицам вашего могучего Лондона, оказаться в водовороте и толчее человечества, разделить его жизнь, его перемены, его смерть — всё, что делает его таким, какой он есть. Но увы! Пока я знаю ваш язык только по книгам. И я надеюсь, мой друг, что с вашей помощью научусь на нём говорить.

— Но, граф, — сказал я, — вы и так прекрасно знаете английский и говорите на нём!

Он серьёзно поклонился.

— Благодарю вас, мой друг, за вашу слишком лестную оценку, но боюсь, что я ещё только в начале пути, который хотел бы пройти. Да, я знаю грамматику и слова, но я не умею их произносить.

— Право же, — сказал я, — вы говорите отлично.

— Это не так, — ответил он. — Я знаю: если я буду двигаться и говорить в вашем Лондоне, каждый сразу поймёт, что я иностранец. А для меня этого недостаточно. Здесь я — дворянин, я боярин; простые люди знают меня, я — господин. Но чужак в чужой стране — это никто; его не знают, а не знать — значит и не заботиться о нём. Я буду доволен, если стану как все, чтобы никто не останавливался, увидев меня, и не запинался в разговоре, услышав мои слова: «Ха-ха, иностранец!» Я слишком долго был господином, чтобы перестать им быть — или, по крайней мере, чтобы кто-то другой стал господином надо мной. Вы пришли ко мне не только как агент моего друга Питера Хокинса из Эксетера, чтобы рассказать всё о моём новом имении в Лондоне. Я надеюсь, вы немного погостите у меня, и в наших беседах я смогу освоить английскую интонацию; и я прошу вас поправлять меня, даже в самой малой ошибке, когда я говорю. Мне жаль, что сегодня мне пришлось так долго отсутствовать; но вы, я знаю, простите того, у кого столько важных дел.

Разумеется, я сказал всё, что полагается, о своей готовности помочь, и спросил, могу ли я заходить в эту комнату, когда захочу. Он ответил: «Да, конечно», — и добавил:

— Вы можете ходить куда угодно в замке, кроме тех дверей, что заперты, — туда вам, естественно, и не захочется идти. Всё устроено так, как устроено, по причине; и если бы вы видели моими глазами и знали моим знанием, вы бы, возможно, лучше поняли.

Я сказал, что не сомневаюсь в этом, и тогда он продолжил:

— Мы в Трансильвании, а Трансильвания — не Англия. Наши обычаи не ваши обычаи, и вам встретится много странного. Более того, судя по тому, что вы мне уже рассказали о своих переживаниях, вы уже знаете кое-что о том, что здесь может быть странного.

Мы долго разговаривали. Поскольку было ясно, что он хочет говорить хотя бы ради самого процесса, я задал ему много вопросов о вещах, которые уже случились со мной или попались мне на глаза. Иногда он уклонялся от темы или делал вид, что не понимает, чтобы перевести разговор; но в основном отвечал на всё с большой откровенностью. Со временем я осмелел и спросил его о некоторых странностях прошлой ночи — например, почему возница ездил к тем местам, где видел синие огни. Тогда он объяснил мне, что в народе верят: в определённую ночь года — той самой, прошлой ночью, когда всякая нечисть, как считается, действует без помех, — над любым местом, где зарыт клад, показывается синий огонь.

— Что в этой местности, через которую вы проезжали прошлой ночью, спрятаны сокровища, — продолжал он, — в этом едва ли можно сомневаться; веками здесь шла борьба между валахами, саксами и турками. Да что там, едва ли найдётся пядь земли во всей этой округе, которая не была бы удобрена кровью людей — патриотов или захватчиков. В старые времена здесь было неспокойно: австрийцы и венгры наступали полчищами, а патриоты выходили им навстречу — мужчины и женщины, старики и дети — и ждали их на скалах над перевалами, чтобы обрушить на них лавины. Когда захватчик побеждал, он находил немногое — всё, что могло быть, уже укрылось в дружественной земле.

— Но как же, — сказал я, — это могло оставаться так долго необнаруженным, если существует верный признак, стоит лишь потрудиться посмотреть?

Граф улыбнулся, и когда его губы раздвинулись, длинные острые клыки странно обнажились. Он ответил:

— Потому что ваш крестьянин в душе трус и дурак. Эти огни появляются только одну ночь; и в эту ночь ни один здешний человек, если может, не выйдет за дверь. А даже если бы и вышел, дорогой сударь, он бы не знал, что делать. Даже тот крестьянин, о котором вы мне рассказывали, что пометил место огня, и тот не смог бы днём найти то место — даже свою собственную метку. Могу поспорить, даже вы не смогли бы отыскать эти места снова.

— Тут вы правы, — сказал я. — Я знаю о том, где их искать, не больше, чем мертвец.

Затем мы перешли к другим вещам.

— Ну же, — сказал он наконец, — расскажите мне о Лондоне и о доме, который вы для меня приобрели.

Извинившись за свою медлительность, я пошёл в свою комнату за бумагами из сумки. Пока я раскладывал их по порядку, в соседней комнате послышался звон фарфора и серебра; проходя через неё, я заметил, что стол уже убрали, а лампу зажгли — к тому времени уже стемнело. Лампы горели и в кабинете, или библиотеке, — и я застал графа лежащим на диване за чтением… не поверите: английского путеводителя по железным дорогам Брэдшо. Когда я вошёл, он убрал со стола книги и бумаги; и вместе с ним мы погрузились в планы, купчие и цифры самого разного рода. Его интересовало решительно всё; он задал мне мириады вопросов о самом месте и его окрестностях. Было видно, что он заранее изучил всё, что только мог раздобыть по этой теме, потому что в итоге знал гораздо больше меня. Когда я это заметил, он ответил:

— Что ж, мой друг, разве мне не следует? Когда я туда приеду, я буду совсем один, и мой друг Харкер Джонатан — простите, я впадаю в привычку своей страны ставить фамилию на первое место, — мой друг Джонатан Харкер не будет рядом, чтобы поправлять и помогать мне. Он будет в Эксетере, за много миль отсюда, и, вероятно, будет работать над юридическими бумагами с моим другим другом Питером Хокинсом. Так-то!

Мы досконально разобрали вопрос о покупке имения в Пурфлите. Когда я рассказал ему все факты, получил его подпись под необходимыми документами и написал письмо мистеру Хокинсу, которое собирался отправить вместе с ними, он начал спрашивать, как я наткнулся на такое подходящее место. Я прочёл ему заметки, которые сделал тогда, и которые привожу здесь:

> *«В Пурфлите, на проселочной дороге, я наткнулся на место, которое, казалось, отвечало всем требованиям; там висела ветхая табличка о том, что поместье продаётся. Оно окружено высокой стеной старинной постройки из тяжёлых камней и не ремонтировалось много лет. Ворота заперты, они из тяжёлого старого дуба и железа, всё изъедено ржавчиной.*

>

> *Поместье называется Карфакс — несомненно, искажённое Quatre Face, поскольку дом четырёхугольный, сориентированный по сторонам света. Всего в нём около двадцати акров, полностью обнесённых вышеупомянутой каменной стеной. На территории много деревьев, местами она мрачна; есть также глубокий, тёмный пруд или маленькое озеро — видимо, питаемое родниками, вода в нём чистая и вытекает в довольно широкий ручей. Сам дом очень велик и, я бы сказал, относится к разным эпохам, вплоть до средневековья: одна его часть сложена из невероятно толстого камня, с несколькими высоко расположенными окнами, зарешечёнными железом. Она напоминает часть крепостной башни и примыкает к старой часовне или церкви. Я не мог войти внутрь, у меня не было ключа от двери из дома, но сделал снимки с разных точек своим кодаком. Дом многократно пристраивался, но очень хаотично, и я могу лишь гадать о его площади — она должна быть огромной. Поблизости мало домов; один из них — очень большой, недавно расширенный и превращённый в частную лечебницу для душевнобольных. Однако из-за стен усадьбы его не видно»*.

Когда я закончил, он сказал:

— Я рад, что он старый и большой. Я сам из старинного рода, и жить в новом доме меня бы убило. Дом нельзя сделать обитаемым за один день; да и много ли дней составляют столетие? Я также рад, что там есть старая часовня. Мы, трансильванские дворяне, не хотим, чтобы наши кости лежали среди общей мертвечины. Я не ищу веселья или смеха, ни яркой чувственности солнечного света и искрящихся вод, которые так радуют молодых и беззаботных. Я больше не молод; и моё сердце, сквозь унылые годы оплакивания умерших, не настроено на веселье. К тому же стены моего замка разрушены; теней много, и ветер холодно дышит сквозь разбитые зубцы и оконные рамы. Я люблю тень и сумрак и хочу быть наедине со своими мыслями, когда смогу.

Как ни странно, его слова и его взгляд не вполне соответствовали друг другу — либо же склад его лица придавал улыбке злобный и мрачный оттенок.

Вскоре он извинился и покинул меня, попросив собрать все мои бумаги. Его не было некоторое время, и я начал рассматривать книги вокруг себя. Одна из них была атлас — он раскрылся сам собой на Англии, словно эту карту часто использовали. Вглядевшись, я заметил на ней маленькие кружки, помеченные в определённых местах; один из них был возле Лондона, с восточной стороны — очевидно, там находилось его новое имение; другие два — Эксетер и Уитби на йоркширском побережье.

Вернулся граф не раньше чем через час.

— Ага! — сказал он. — Всё ещё за книгами? Хорошо. Но не следует работать постоянно. Идёмте; мне сказали, что ваш ужин готов.

Он взял меня под руку, и мы перешли в соседнюю комнату, где на столе меня ждал превосходный ужин. Граф снова извинился, сказав, что отужинал, пока был в отъезде, но сел, как и прошлой ночью, и болтал, пока я ел. После ужина я курил, как в прошлый вечер, а граф оставался со мной, болтая и расспрашивая обо всём мыслимом и немыслимом час за часом. Я понимал, что уже очень поздно, но ничего не говорил, ибо чувствовал себя обязанным во всём угождать хозяину. Спать мне не хотелось — долгий вчерашний сон придал мне сил; но я не мог не ощутить того озноба, который охватывает человека перед рассветом — вроде поворота прилива. Говорят, что люди, близкие к смерти, обычно умирают на рассвете или во время поворота прилива; и всякий, кто, утомлённый и прикованный к своему посту, испытывал эту перемену в атмосфере, хорошо может этому поверить. Вдруг мы услышали крик петуха — с неестественной пронзительностью, донёсшийся сквозь утренний воздух. Граф Дракула вскочил на ноги и сказал:

— Однако, снова утро! Как же я невнимателен, что позволил вам так долго не спать. Вам нужно сделать ваши рассказы о моей новой дорогой стране Англии менее интересными, чтобы я не забывал, как летит время.

И с учтивым поклоном он быстро покинул меня.

Я вошёл в свою комнату и отдёрнул шторы, но смотреть было почти не на что: моё окно выходило во двор; всё, что я увидел, — это тёплую серость набирающего силу неба. Поэтому я снова задёрнул шторы и записал события этого дня.

— —

**8 мая.** — Когда я писал в этом дневнике, меня начал мучить страх, что я становлюсь слишком многословен; но теперь я рад, что с самого начала вдавался в подробности, ибо в этом месте и во всём, что его окружает, есть нечто столь странное, что я не могу не испытывать тревогу. Хотел бы я уже быть в безопасности, подальше отсюда, или чтобы я никогда сюда не приезжал. Может быть, этот странный ночной образ жизни сказывается на мне; но если бы только это было всё! Если бы здесь был хоть кто-то, с кем можно поговорить, я бы выдержал, но здесь никого нет. Я могу разговаривать только с графом. А он!.. Боюсь, что я здесь — единственная живая душа во всём этом месте. Позвольте мне быть прозаичным, насколько это возможно, — это поможет мне держаться; воображение не должно брать надо мной верх. Если это случится, я погиб. Позвольте мне сразу описать, в каком я положении — или кажусь себе.

Когда я лёг в постель, я проспал всего несколько часов, почувствовал, что больше не могу спать, и встал. Я повесил своё зеркальце для бритья на окно и как раз начинал бриться. Внезапно я почувствовал руку на своём плече и услышал голос графа: «Доброе утро». Я вздрогнул — меня поразило, что я не заметил его приближения, ведь отражение в зеркале покрывало всю комнату позади меня. От неожиданности я порезался, но в тот момент не обратил на это внимания. Ответив на приветствие графа, я снова повернулся к зеркалу, чтобы понять, в чём ошибся. На этот раз ошибки быть не могло: граф стоял прямо за мной, и я видел его через плечо. Но в зеркале его отражения не было! Передо мной была вся комната позади меня, но в ней не было никаких признаков присутствия мужчины — кроме меня самого. Это было ошеломляюще; и, накладываясь на множество других странностей, начало усиливать то смутное ощущение неловкости, которое я всегда испытываю, когда граф рядом.

Но тут я заметил, что порез немного кровоточит и кровь стекает по подбородку. Я положил бритву и повернулся вполоборота, чтобы поискать пластырь. Когда граф увидел моё лицо, его глаза вспыхнули какой-то демонической яростью, и он внезапно схватил меня за горло. Я отшатнулся, и его рука коснулась нитки с распятием, что была у меня на шее. Это мгновенно изменило его: ярость прошла так быстро, что я едва мог поверить, что она вообще была.

— Будьте осторожны, — сказал он. — Будьте осторожны, когда бреетесь. Это опаснее, чем вы думаете, в этой стране.

Затем он схватил зеркальце для бритья и продолжил:

— И вот эта мерзкая вещь наделала бед. Гнусная безделушка, порождённая человеческим тщеславием. Прочь её!

Одним рывком своей страшной руки он распахнул тяжёлое окно и выбросил зеркальце наружу. Оно разлетелось в тысячу осколков о камни двора далеко внизу. Затем он удалился, не сказав ни слова. Это очень досадно: я не представляю, как я теперь буду бриться, разве что в крышке от часов или на дне моей банки для бритья — благо она металлическая.

Когда я вошёл в столовую, завтрак был накрыт, но графа нигде не было. Я позавтракал в одиночестве. Странно, что до сих пор я ни разу не видел, как граф ест или пьёт. Должно быть, он очень необычный человек!

После завтрака я немного исследовал замок. Я вышел на лестницу и нашёл комнату, выходящую на юг. Вид был великолепный, и с того места, где я стоял, его можно было полностью оценить. Замок находится на самом краю страшной пропасти. Камень, упавший из окна, пролетел бы тысячу футов, ни за что не зацепившись! Насколько хватает глаз — море зелёных крон деревьев, и лишь кое-где глубокие расселины там, где есть ущелья. Там и сям — серебряные нити рек, вьющихся в глубоких ущельях сквозь леса.

Но мне не до описаний красот, потому что, насладившись видом, я продолжил исследование. Двери, двери, двери повсюду — и все заперты и задвинуты. Нет ни одного выхода, кроме как через окна в замковых стенах.

Замок — настоящая тюрьма, а я — узник!

ГЛАВА III

**Дневник Джонатана Харкера** * (продолжение) *

**5 мая (продолжение).** — Когда я понял, что я узник, меня охватило какое-то дикое чувство. Я метался вверх и вниз по лестницам, пробовал каждую дверь, выглядывал из каждого окна, до которого мог дотянуться; но вскоре осознание собственного бессилия подавило все остальные чувства. Оглядываясь назад, спустя несколько часов, я думаю, что тогда, должно быть, был безумен — вёл себя точно крыса в западне. Однако когда до меня дошло, что я беспомощен, я тихо сел — тише, чем когда-либо в жизни, — и начал размышлять, что лучше предпринять. Я размышляю до сих пор и пока не пришёл к определённому выводу. Я уверен только в одном: нет смысла делиться своими мыслями с графом. Он прекрасно знает, что я в заточении; и поскольку он сам это устроил и, несомненно, имеет на то свои причины, он только обманет меня, если я доверю ему факты. Насколько я понимаю, мой единственный план — держать свои знания и страхи при себе, а глаза — открытыми. Я знаю: либо я обманываюсь, как младенец, собственными страхами, либо я в отчаянном положении; и если верно последнее, мне понадобятся — и понадобятся все — мои мозги, чтобы выбраться.

Едва я пришёл к этому заключению, как услышал, что внизу захлопнулась большая дверь, — и понял, что граф вернулся. Он не пошёл сразу в библиотеку, поэтому я осторожно направился в свою комнату и застал его за тем, что он застилал постель. Это было странно, но только подтвердило то, что я подозревал с самого начала: в доме нет слуг. Когда позже я увидел его в щель между дверными петлями — он накрывал на стол в столовой, — я убедился в этом окончательно. Если он сам выполняет всю эту чёрную работу, значит, некому её делать. Это меня испугало: если в замке никого нет, значит, возницей, который привёз меня сюда, был сам граф. Это страшная мысль. Потому что если так, то что же это значит, что он мог управлять волками — просто молча подняв руку? Почему все в Бистрице и в карете так боялись за меня? Что означало дарение распятия, чеснока, дикой розы, рябины? Благослови Бог ту добрую, предобрую женщину, которая повесила мне на шею крест! Каждый раз, когда я к нему прикасаюсь, он даёт мне утешение и силу. Странно, что вещь, которую меня учили считать чуть ли не идолопоклонством, в час одиночества и беды приходит на помощь. Есть ли в самой сути этой вещи нечто такое, или же она просто служит проводником, осязаемой помощью, передающей воспоминания о сочувствии и утешении? Когда-нибудь, если получится, я должен буду изучить этот вопрос и прийти к какому-то решению. А пока я должен выяснить всё, что смогу, о графе Дракуле — это поможет мне понять. Сегодня ночью он, возможно, заговорит о себе, если я направлю разговор в ту сторону. Однако я должен быть очень осторожен, чтобы не пробудить его подозрений.

**Полночь.** — У меня был долгий разговор с графом. Я задал ему несколько вопросов по истории Трансильвании, и он чудесно оживился. Говоря о событиях и людях, особенно о битвах, он рассказывал так, будто присутствовал на всех. Позже он объяснил это тем, что для боярина гордость своим родом и именем — это его собственная гордость, их слава — его слава, их судьба — его судьба. Всякий раз, говоря о своём роде, он говорил «мы» — почти во множественном числе, как говорит король. Жаль, что я не могу записать всё, что он сказал, точно так, как он сказал, — для меня это было невероятно увлекательно. В его словах, казалось, заключалась целая история страны. Он возбуждался, говоря, расхаживал по комнате, теребил свои длинные белые усы, хватал всё, до чего дотягивался, будто хотел раздавить это голыми руками. Одно он сказал — я постараюсь передать как можно точнее, потому что оно по-своему рассказывает историю его расы:

«Мы, секеи, имеем право гордиться: в наших жилах течёт кровь многих отважных народов, которые сражались, как львы, за господство. Здесь, в водовороте европейских рас, угорское племя принесло из Исландии боевой дух, который даровали им Тор и Один, — тот самый дух, который их берсеркеры с такой ужасной целью явили на побережьях Европы, да, и Азии, и Африки тоже, так что народы думали, будто явились сами оборотни. И здесь же, когда они пришли, они нашли гуннов, чья воинственная ярость пронеслась по земле, как живое пламя, так что умирающие народы верили: в их жилах течёт кровь тех древних ведьм, которые, изгнанные из Скифии, совокуплялись с дьяволами в пустыне. Глупцы, глупцы! Какой дьявол или какая ведьма была столь же велика, как Аттила, чья кровь течёт в этих жилах?» — он поднял руки. — «Удивительно ли, что мы были расой завоевателей, что мы были горды, что когда мадьяры, лангобарды, авары, болгары или турки высылали тысячи на наши границы — мы отбрасывали их назад? Странно ли, что когда Арпад со своими легионами прошёл по венгерской отчизне, он нашёл нас здесь, у границы; что Хонфоглалаш — обретение родины — завершилась именно там? А когда венгерский поток хлынул на восток, победившие мадьяры признали секеев роднёй, и нам на века доверили охрану границы Турецкой земли — да, и более того, бесконечную пограничную стражу, ибо, как говорят турки, „вода спит, а враг не спит“. Кто охотнее нас, Четырёх Наций, принимал „кровавый меч“ или по его воинскому зову быстрее стекался под знамя короля? Когда был искуплен тот великий позор моего народа, позор Кассовы, когда знамёна валаха и мадьяра пали под полумесяцем? Кто же, как не один из моего же рода, будучи воеводой, перешёл Дунай и побил турка на его собственной земле? Вот это был настоящий Дракула! Горе, что его недостойный брат, когда тот пал, продал его народ туркам и принёс им позор рабства! Разве не этот Дракула вдохновил другого из того же рода, который в более поздние времена снова и снова водил свои силы через великую реку в Турецкую землю; который, когда его отбрасывали назад, приходил опять, и опять, и опять — даже если ему приходилось возвращаться одному с кровавого поля, где его войско было перебито, ибо он знал: только он один может в конце концов победить! Говорили, что он думал только о себе. Тьфу! Что толку в крестьянах без вождя? Чем кончится война без мозга и сердца, которые её ведут? И снова: после битвы при Мохаче, когда мы сбросили венгерское иго, мы, кровь Дракулы, были среди их вождей — ибо наш дух не терпел, чтобы мы не были свободны. Ах, юный господин, секеи — а Дракула как их кровь от крови, их мозг и их меч — могут похвастаться родословной, которой грибам-однодневкам вроде Габсбургов и Романовых никогда не достичь. Воинственные дни кончились. Кровь — слишком драгоценная вещь в эти дни бесчестного мира; и славы великих рас — не более чем рассказанная сказка».

К этому времени уже почти наступило утро, и мы отправились спать. * (На полях: этот дневник ужасно напоминает начало «Тысячи и одной ночи» — всё приходится прерывать на крике петуха. Или призрака отца Гамлета.) *

— —

**12 мая.** — Позвольте начать с фактов — голых, скудных фактов, подтверждённых книгами и цифрами, в которых не может быть сомнений. Я не должен смешивать их с переживаниями, которые будут опираться только на мои собственные наблюдения или память о них.

Вчера вечером, когда граф вышел из своей комнаты, он начал с вопросов о юридических делах и о том, как ведутся некоторые виды операций. Я провёл день утомительно за книгами и, просто чтобы занять ум, просмотрел некоторые из тех дел, которые изучал в Линкольнс-Инне. В вопросах графа ощущалась некая система, поэтому я постараюсь изложить их последовательно — знание это может когда-нибудь и как-нибудь пригодиться мне.

Во-первых, он спросил, может ли человек в Англии иметь двух или более солиситоров. Я ответил, что может хоть дюжину, если захочет, но неразумно нанимать больше одного солиситора для одной сделки — одновременно может действовать только один, а смена солиситора непременно повредит его интересам. Он, казалось, прекрасно понял и продолжил спрашивать, не будет ли практических трудностей в том, чтобы поручить одному человеку, скажем, банковские дела, а другому — отгрузку, если в месте, далёком от местонахождения банковского солиситора, потребуется местная помощь. Я попросил его объяснить подробнее, чтобы случайно не ввести его в заблуждение, и он сказал:

— Я приведу пример. Ваш и мой друг, мистер Питер Хокинс, из-под сени вашего прекрасного собора в Эксетере (который далеко от Лондона), покупает через вас, любезнейший, моё поместье в Лондоне. Хорошо! Здесь позвольте мне сказать откровенно, чтобы вы не сочли странным, что я обратился к услугам столь удалённого от Лондона человека, а не к кому-нибудь из местных: мой мотив был в том, чтобы никакой местный интерес не обслуживался, кроме моего собственного желания; а поскольку у лондонского резидента могла быть своя цель или цель его друга, я пошёл искать агента вдалеке, чьи труды должны служить только моим интересам. Теперь предположим, что я, у кого много дел, хочу отправить товары, скажем, в Ньюкасл, или Дарем, или Харидж, или Дувр. Не могло ли бы быть удобнее препоручить это кому-нибудь в этих портах?

Я ответил, что, безусловно, так было бы удобнее всего, но у нас, солиситоров, существует система взаимного представительства, так что местную работу может выполнять местный специалист по поручению любого солиситора; клиенту достаточно просто обратиться к одному человеку, и тот выполнит все его пожелания без лишних хлопот.

— Но, — сказал он, — я мог бы распоряжаться сам. Не так ли?

— Конечно, — ответил я. — Так часто поступают деловые люди, которым не нравится, чтобы все их дела были известны одному лицу.

— Хорошо, — сказал он и затем принялся расспрашивать о способах отправки грузов, о необходимых формальностях, о всевозможных трудностях, которые могут возникнуть, но предусмотрительностью можно предотвратить. Я объяснил ему всё это как мог; он, безусловно, оставил у меня впечатление, что из него вышел бы замечательный солиситор — он продумал и предусмотрел всё. Для человека, который никогда не был в этой стране и, по-видимому, не занимался активно делами, его знания и проницательность были поразительны.

Когда он удовлетворил своё любопытство по этим пунктам, а я проверил всё, как мог, по доступным книгам, он внезапно встал и спросил:

— Вы писали после того первого письма нашему другу мистеру Питеру Хокинсу или кому-нибудь ещё?

С некоторой горечью на сердце я ответил, что нет, что до сих пор у меня не было возможности отправить кому-либо письма.

— Тогда напишите сейчас, мой юный друг, — сказал он, положив мне на плечо тяжёлую руку. — Напишите нашему другу и любому другому. И скажите, если вам будет угодно, что вы останетесь у меня до месяца отныне.

— Вы хотите, чтобы я оставался так долго? — спросил я, ибо сердце моё похолодело от этой мысли.

— Я очень этого желаю. Более того — я не приму отказа. Когда ваш хозяин, работодатель, или как вы там его назовёте, нанял кого-то приехать от его имени, было подразумеваемо, что будут приниматься во внимание только мои нужды. Я не поскупился. Не так ли?

Что мне оставалось, кроме как поклониться в знак согласия? Это были интересы мистера Хокинса, а не мои; я должен был думать о нём, а не о себе. И кроме того, пока граф Дракула говорил, в его глазах и в его осанке было нечто, что напоминало мне: я пленник, и если бы даже я хотел иначе, у меня нет выбора.

Граф увидел свою победу в моём поклоне и свою власть над моим встревоженным лицом — и немедленно начал их использовать, но в своей обычной гладкой, неотразимой манере:

— Прошу вас, мой добрый юный друг, не рассуждайте в своих письмах ни о чём, кроме дел. Вашим друзьям, без сомнения, будет приятно узнать, что вы здоровы и что вы с нетерпением ждёте возвращения домой, к ним. Не так ли?

С этими словами он протянул мне три листа почтовой бумаги и три конверта. Они были из самой тонкой иностранной бумаги. Я посмотрел на них, потом на него — заметил его тихую улыбку, острые клыки, лежащие на красной нижней губе — и понял так же ясно, как если бы он сказал вслух: я должен быть осторожен в том, что пишу, потому что он сможет это прочесть. Поэтому я решил написать теперь только формальные записки, но подробно написать мистеру Хокинсу тайно, а также Мине — ей я мог писать стенографией, что поставило бы графа в тупик, если бы он её увидел.

Когда я написал оба письма, я тихо сидел и читал книгу, пока граф писал несколько записок, сверяясь с какими-то книгами на своём столе. Затем он взял мои два письма, положил их вместе со своими и убрал письменные принадлежности. Как только дверь за ним закрылась, я наклонился и посмотрел на письма — они лежали на столе лицевой стороной вниз. Я не чувствовал угрызений совести, делая это, — при данных обстоятельствах я должен защищать себя всеми возможными способами.

Одно из писем было адресовано Самуэлю Ф. Биллингтону, Кресент, 7, Уитби; другое — господину Лойтнеру, Варна; третье — «Куттс и К°», Лондон; четвёртое — господам Клопшток и Билройт, банкирам, Буда-Пешт. Второе и четвёртое были незапечатаны. Я уже собрался было заглянуть в них, как увидел, что дверная ручка движется. Я откинулся на спинку стула, едва успев положить письма как было и снова взять книгу, прежде чем граф — в руке у него было ещё одно письмо — вошёл в комнату. Он взял письма со стола и тщательно их запечатал, затем повернулся ко мне:

— Надеюсь, вы простите меня, но сегодня вечером у меня много личной работы. Вы, надеюсь, найдёте всё, как вам угодно.

У двери он обернулся и после минутной паузы сказал:

— Позвольте мне посоветовать вам, мой дорогой юный друг — более того, позвольте предупредить вас со всей серьёзностью: если вы покинете эти комнаты, ни в коем случае не засыпайте ни в какой другой части замка. Он стар, и у него много воспоминаний, и тем, кто неразумно засыпает, снятся дурные сны. Будьте предупреждены! Если сон — сейчас или в любое другое время — одолеет вас или будет одолевать, то спешите в свою комнату или сюда — там ваш отдых будет в безопасности. Но если вы не будете осторожны в этом отношении, тогда…

Он закончил свою речь жутким жестом — повёл руками, будто мыл их. Я прекрасно понял. Моё единственное сомнение заключалось в том, может ли какой-нибудь сон быть страшнее той неестественной, ужасной паутины мрака и тайны, которая, казалось, смыкалась вокруг меня.

**Позже.** — Подтверждаю последние написанные слова, но на этот раз сомнений нет. Я не побоюсь спать в любом месте, где его нет. Я повесил распятие над изголовьем кровати — думаю, мой отдых теперь свободнее от снов; и оно там останется.

Когда он ушёл, я отправился в свою комнату. Немного погодя, не услышав ни звука, я вышел и поднялся по каменной лестнице туда, откуда можно было смотреть на юг. В этом огромном просторе, хоть он и был для меня недоступен, было какое-то чувство свободы по сравнению с узкой темнотой двора. Глядя на него, я чувствовал, что я действительно в тюрьме; мне захотелось глотка свежего воздуха, пусть даже ночного. Я начинаю ощущать, как эта ночная жизнь сказывается на мне. Она разрушает мои нервы. Я вздрагиваю от собственной тени, меня переполняют всякие ужасные фантазии. Бог знает, что у меня есть основания для ужаса в этом проклятом месте!

Я смотрел на прекрасный простор, залитый мягким жёлтым лунным светом — почти таким же ярким, как дневной. В мягком свете далёкие холмы словно таяли, а тени в долинах и ущельях были бархатисто-чёрными. Одна только красота, казалось, ободряла меня; в каждом вздохе были покой и утешение. Когда я высунулся из окна, моё внимание привлекло движение этажом ниже и чуть левее — там, где, как я предположил по расположению комнат, должны были выходить окна самого графа. Окно, у которого я стоял, было высоким и глубо