-2-

Зоя

Джастин не переоделся. Его бицепсы все так же плавно перекатываются под футболкой, пока он моет руки. А может, и переоделся. Кто его знает? Мама сказала, что парень додумался приехать в холодную Россию без теплой одежды, зато зачем-то притащил с собой скейтборд. Где он собирается на нем кататься? На первой же выбоине упадет и сломает свой надменный, высоко задранный нос.

Одинаковые футболки, одинаковые пары джинсов – ну, это многое объясняет. Я недоумевала, отчего Челси в каждом видеочате предстает передо мной в одной и той же одежде. Вроде не из бедной семьи. Оказывается, все гораздо прозаичнее: американцы просто берут понравившиеся вещи оптом.

Вообще, в этом смысле им повезло больше, чем нам. Особенно южанам. Пока мы закупаемся весенней, летней, зимней одеждой, обувью на каждый сезон и на любые капризы погоды, они имеют возможность тратить эти же деньги на что-то более полезное. Еще и на отдых остается. Интересно, а как этот умник запоет, когда у нас похолодает? Или когда выпадет первый снег?

Хотя… он же собирается быстрее свалить. Вот и пусть валит. Скатертью дорожка!

– Джастин. – Мама опять подскакивает. Ей не терпится увидеть его реакцию на угощения, над которыми она колдовала все утро. – Рашн фуд. Я старалась.

Мне ее жаль. Разве этот хлыщ способен оценить ее труды?

– Садись, сынок, – улыбается папа. После разговора с руководством университета он так и сияет. А уж мне ли не знать, с каким бы удовольствием он свернул в бараний рог этого любителя подымить. В детстве и даже в юности Стёпе частенько попадало за это ремнем. – Угощайся.

Кстати, странно… Челси вроде говорила, что в Америке редко встретишь курильщиков. Это занятие считается пагубным, и «только идиоты могут добровольно портить свое здоровье». М-да. А еще она упоминала, что ее брат – спортсмен. Какой же он спортсмен, если дымит как паровоз?

– Челси сама выбрала блюда для своего первого русского ужина, – сообщаю я, когда Джастин, сев за стол, начинает сканировать недоверчивым взглядом содержимое тарелок. Он испуганно сглатывает и даже слегка морщится, увидев «сельдь под шубой». – Жаль, что она так и не попробует. Для нас, русских, собираться за столом всей семьей – хорошая традиция. Мы общаемся и делимся новостями. Это называется «за-сто-лье».

Папа довольно кивает и выжидающе поглядывает на гостя. Всем своим видом он говорит: «Только попробуй не попробуй».

Мама снова подскакивает:

– Начнем с горячих блюд? – Наливает из пузатой кастрюльки половником в глубокую тарелку борщ с зеленью и кладет в него щедрую ложку сметаны. Ставит перед Джастином. – БорЩ, – улыбается она.

На лице мамы застывает почти детский восторг. На лице парня – настоящий ужас. Папа двигает к нему ложку и тарелку с хлебом.

– Bortsch… – лепечет американец.

Я вижу, как у него перед глазами проносится вся жизнь. Но три пары глаз, уставившихся на него, не оставляют выбора. Видимо, парень все-таки знаком с хорошими манерами, потому что, не смея отказаться, посомневавшись еще пару секунд, он берет ложку и зачерпывает немного супа.

– Горячий, жидкий салат… из свеклы? – спрашивает Джастин, косясь в мою сторону.

Но все ждут, когда он попробует.

– Суп, – ехидно улыбаюсь я.

– Ты с хлебом, с хлебом, – подсказывает ему отец и собственным примером показывает ему, как нужно прикусывать хлебом.

Джастин в это время совершает подвиг: берет в рот ложку борща и с трудом проглатывает.

– Вкусно? Вкусно? – нетерпеливо спрашивает у него мама, наливая и нам с папой супа.

– Вкусно? – перевожу я, победно вздергивая бровь. – Или уже хочется бежать в «Макдоналдс»? Ты только не рыдай, – приступаю к еде, – у моих родителей все строго: не съел – из-за стола не выпустят.

Джастин растерянно кивает и честно пытается съесть. Мне, конечно, жалко парня, но внутри я торжествую.

– Челси говорила, что у вас в основном едят крем-суп или куриный с лапшой, – замечаю я, – но попробовать борщ было ее мечтой.

– Глупая мечта, – не глядя на меня, ворчит американец.

– Привыкай, – ухмыляюсь, – здесь не будет бургеров и картошки фри. Разве что… арахисовая паста. Но только за хорошее поведение.

– Твоя мама… сама все это приготовила? – после минутной паузы спрашивает он.

– А ты видишь здесь прислугу? – откладываю ложку в сторону. – Конечно, сама.

Челси говорила, что ее мать давно не готовит сама. Все делает приходящая повариха. И еще у них принято добавлять сахар почти во все блюда, даже в супы и салаты. Нелегко придется Джастину, если ему «посчастливится» здесь задержаться… Кулинарный пыл моей матери не под силу унять никому.

– Оливье. – Мама бухает на плоскую фарфоровую тарелку огромную ложку салата. На свободный край кладет «шубу». – Селедка под шубой.

– У вас это называется «Russian salad», – усмехаюсь я, видя смятение в пронзительных синих глазах американца. – А вот это красное – «шуба».

– Выглядит странно, а пахнет просто ужасно, – признается он вполголоса.

Ему еще крупно повезло, что мои родители его не понимают.

– Ты ешь, ешь, – подбадриваю я. – Тебе понадобятся силы, чтобы пережить русскую зиму.

– Нет уж, спасибо. – Его вилка в нерешительности зависает над салатом.

– И не забывай хвалить, маме это важно. Иначе я не скажу тебе, где у нас находятся точки фастфуда.

Бросив на меня злой взгляд, Джастин кладет немного салата в рот. Жует медленно, осторожно, будто липкую ириску во рту перекатывает.

– Вкусно? – спрашивает мама. Если парню понравится, она в самое ближайшее время познакомит его с винегретом, салом и гречкой. Последнюю и вовсе почти никто из американцев в глаза не видывал.

– Йес, – неуверенно кивает Джастин, но после того, как во рту у него оказывается селедка под шубой, выражение лица парня заметно меняется.

– Только попробуй выплюнуть, – предупреждаю я, – глотай, если хочешь жить. Папа такого не простит.

– Может, надо было пельменей сварить? – переживает мама, глядя, как парень силится проглотить непривычный для него продукт.

– Завтра, – улыбаюсь я.

Пусть сегодня сполна вкусит безвыходности своего положения.

– А какие у вас национальные блюда, Джастин? – спрашивает отец.

Парень беспомощно устремляет взгляд на меня. Так уж и быть, переведу ему вопрос:

– Какие национальные блюда в Штатах?

– Э… хм… – На его лице написаны смущение и тяжелый мыслительный процесс одновременно. – Пицца?..

– Пицца – это еда итальянских бедняков, которые запекают с тестом все, что завалялось в холодильнике, – категорично заявляет папа, услышав ответ.

Разумеется, его не волнует, что пиццу давно едят во всем мире. И даже в нашей семье. Оставляю его замечание без перевода, чтобы не травмировать не устоявшуюся нежную психику гостя.

– Бедный мальчик, – качает головой мама. – Он же совсем не знает, как пахнут свежие продукты. Одни сэндвичи там у себя лопают с усилителями вкуса да с консервантами! Ну, ничего, мы его выходим. За полгода станет на человека похож!

Ее решительность всегда меня пугала, но сейчас вызывает улыбку. Такой здоровый бугай, а она его выхаживать собралась.

– Что это? – стонет Джастин, когда мама ставит перед ним тарелку с окрошкой.

И я теряюсь, не знаю, как назвать это блюдо. Может «о, крошка», это же типа «o, baby» или вроде того… Тут же краснею, заметив, как гость разглядывает меня, ожидая ответа.

– Это такой… холодный суп, – тщательно подбираю слова. – Салат, который заправляют…

– Содовой? – Парень зачерпывает ложкой окрошку, нюхает и морщится. – Пивом?

– Это… хлебный напиток, – наконец говорю я, – называется «квас».

Он будто размышляет, стоит ли попробовать, если ему все еще хочется жить.

– Ох уж эти русские… – бормочет, складывая свои пухлые губы утиным клювиком и осторожно пробуя на вкус окрошку. – Почему ж не водкой сразу?

– Ах да, – вспыхиваю я, – пойду наверну водки, накормлю своего ручного медведя, потом надену лапти и сяду играть на балалайке. Так вы о нас думаете, да?

– Слушай, Зоуи, – теперь он даже выглядит виноватым, – я против стереотипов, честно. – Его лицо внезапно озаряется самодовольной ухмылкой. – Но мне нравится, как ты злишься.

– Тогда попробуй вот это, – сама уже не зная, на что злюсь, восклицаю я. Ставлю перед ним прозрачную емкость с холодцом. – Тебе понравится!

Парень хмурится, вглядываясь в содержимое стеклянной мисочки.

– Желе из… мяса? – Его брови ползут вверх. – Ты серьезно, Зоуи?!

– Ну, вы же едите сладкое желе? Это такое же, – поджимаю губы, – только соленое.

Парень, кажется, пятнами скоро пойдет. Ест медленно, почти не дыша, видимо, боится, что его стошнит прямо на стол. Мои родители не отрывают от него глаз, а я кайфую. Подобная пытка сбивает спесь даже с самовлюбленных идиотов.

– А теперь налей Джастину чая, пожалуйста. Да погорячее, – подсказываю маме, когда испытание «русским гостеприимством» подходит к концу.

Не могу удержаться, очень хочется посмотреть на его ошарашенный «фейс». Американцы почти не пьют чай, тем более горячий. По умолчанию в любом кафе вам подадут чай или кофе со льдом. Если только заранее не попросить «no ice».

– А это еще что? – нижняя челюсть гостя медленно отъезжает вниз.

– Чай. Обычно мы пьем его от двух до пяти раз в день. Тебе понравится. Очень согревает, – не могу удержаться от довольной улыбки. – Это ты еще кисель не пробовал. М-м-м, пальчики оближешь! – Поворачиваюсь к маме: – И молочка ему плесни, мамуль.

Никогда еще наши семейные посиделки не проходили так весело.

Джастин

Это было жестоко.

Даже не знаю, Челси так отомстила своим меню «первого ужина» или сами хозяева, но мне сейчас реально дурно. Не может быть, чтобы эти сумасшедшие русские питались так каждый день.

Горячий суп, холодный суп. Мерзкого вида рыба с вареными овощами под розовым соусом! Как вспомню тот запах, так все съеденное моментально подкатывает к горлу. А желе из мяса… бр-р-р… Этой гадостью можно пытать людей. Как они вообще это едят? А главное – зачем?

Хотя, надо отдать должное, как бы противно ни выглядела русская еда, на вкус она вовсе не так плоха. Особенно «борт»? «Броч»? «Боршщш»? Если есть его с закрытыми глазами и не вспоминать про свеклу. Я видел этот овощ всего три раза в жизни, один из которых – на картинке в каком-то журнале.

– О, боже мой…

Поднимаюсь по лестнице, захожу в свою новую комнату и падаю на кровать лицом вниз. Белье свежее, пахнет цветами или, может, морозной свежестью. Но меня мутит даже от этого запаха. Отважно сражаюсь с самим собой, стараясь думать о чем-то отвлеченном.

Достаю из кармана мобильный и проверяю почту. Две сотни лайков и дюжина комментариев в духе: «Боже, как тебя туда занесло?», «Джастин, это что, шутка?», «Не завидую», «Крепись, бро».

Челси тоже поставила «лайк» под моим фото. Даже через экран чувствую, как сильно ей хочется меня придушить. Если бы не деньги отца и его дикая ярость, никто бы, конечно, не взял меня в программу вместо сестры. Еще и так быстро, экстренно даже. Мне очень жаль, но Челс сама виновата – сдала меня отцу. Вот и осталась теперь без путешествия, подружки Зоуи и «бортчщ».

О нет, нет, нет, нет…

От одного воспоминания о застолье меня прошибает пот. Смахиваю холодные капли со лба, стараюсь дышать глубоко и часто, хватаюсь за живот. Так плохо мне не было, даже когда мы с парнями из команды решили перекусить мексиканскими чимичангами, тогда я провел в туалете почти двое суток.

Оу, боже мой…

Утыкаюсь лбом в подушку и сглатываю. Во рту столько слюны, что можно затопить всю постель. Это, вообще, нормально? Или я уже умираю? В области живота появляется невыносимая тяжесть, а затем неприятная навязчивая резь. Будто кто-то тычет ножичком в солнечное сплетение, наверное, это Зоуи, мстит мне за что-то. Только вот за что? Открываю гугл-переводчик и ввожу слово «zadnitsa» – так сказала Зоуи, показав на меня пальцем. Не проходит и секунды, как в графе «перевод» отображается слово «zadnitsa». «Черт. Ну а что ты хотел? Нужно писать русскими буквами, а их я не знаю. Попробую спросить завтра у хозяина дома или его жены. Они мне теперь должны. После такого приема еще неизвестно, быстрее я сам отсюда свалю или эти люди прикончат меня своей пищей.

Снова вытираю пот со лба. В голову стучится запоздалая мысль о том, что пора бы пойти разыскать уборную.

Зоя

Переодеваюсь в пижаму – коротенькие шортики, тонкий топ на бретельках – и забираюсь с ногами на постель. Конечно, мне немного стыдно, но только самую малость. Не стоило заставлять его доедать все до конца. Предполагалось, что Челси просто попробует все, о чем так давно мечтала, но видеть смесь ужаса и безвыходности в глазах ее братца – поистине бесценное удовольствие. Это лишь немного компенсирует мою досаду от того, что я лишаюсь возможности поехать в Штаты на будущий год, и все благодаря ему.

Достаю телефон. На экране большими буквами высвечивается сообщение от Ч. Реннер: «Прости, что так вышло. Это все отец. Он очень разозлился на брата и решил, что в ссылке тот одумается бросать бейсбол».

Отвечаю: «Он невыносим».

Ч. Реннер: «Знаю:(Сорри, сорри, сорри:(:(:(Держи меня в курсе всего, ладно? Завтра созвон. Я на учебу».

Ах да. У них же около одиннадцати часов дня. Челси всегда в это время выходит из своего частного общежития для состоятельных студентов и едет на машине двести метров до университета.

Ну, ладно. Зато можно позвонить Славе. Набираю. Сначала в трубке что-то шуршит, затем повисает оглушительная тишина. Сбросил, что ли? Ну и правильно. Дорого же. Наверное, сейчас перезвонит по «Скайпу» или «Ватсаппу».

Но звонок не раздается ни через минуту, ни через десять.

Пишу сообщение: «Все в порядке? Как там USA?»

Гипнотизирую глазами телефон. Десять минут, двадцать, тридцать. Начинаю нервно тереть пальцем дисплей. «Лучше мозги себе потри, глядишь, заработают, – приходит очевидная мысль. – Человек первый день на новом месте. О господи!.. Да он же еще в самолете! Стёпка говорил, что им лететь больше десяти часов. Вот я дурочка…»

Закидываю телефон под подушку, выключаю свет и выхожу из комнаты в темный коридор. Крадусь на цыпочках в полной тишине. Когда до ванной остается всего пара метров, любопытство берет верх. Останавливаюсь и делаю два шага назад.

Дверь в комнату брата прикрыта. Свет не горит, но в вечерних сумерках даже через узкую щель видны голые ноги гостя, торчащие у изножья кровати. Он лежит на животе, не шевелится. Надо же, уснул. Так быстро.

Слушаю его мерное дыхание и качаю головой. Выносливый попался нам постоялец. Глядишь, все действительно окажется не так плохо. Может, он даже не такой мерзавец, каким кажется. Хотя вряд ли.

«Зоя, даже не мечтай!»

Набираюсь смелости и приоткрываю дверь шире. В свете луны его ступни кажутся идеальными: ровными, аккуратными, даже красивыми, несмотря на гигантский размер. И пальчики – такие кругленькие, подушечки мягкие, а пяточки… Захотелось потрогать.

«Ой-ей! Неужели квас в голову ударил?»

Захлопываю с размаху дверь и бегу в ванную. Отражение в зеркале подтверждает мои опасения – щеки опять горят. Возмутительно, бесстыдно, невозможно горят! Прямо как красное знамя – только дурак не заметит.

Дрожащими руками закрываюсь на замок, включаю воду, жду с полминуты, пока немного нагреется, и лезу под душ. Освежиться. Смыть с себя все эти мысли. Жаль только, голову не прополощешь – было бы сейчас как нельзя кстати. Добавляю холодной воды. Еще немного. И еще. Пока становится почти невозможно терпеть. Зубы стучат, сердце колотится как бешеное, а передо мной опять эти ступни – сексуальные до невозможности. И бицепсы, и волосы эти, слегка тронутые солнцем на кончиках, и кожа загорелая с оливковым оттенком. А глаза – до невозможного синие, хитрые и отчаянно наглые.

«Слава. Слава. Слава. У меня есть Слава», – повторяю как мантру, направляя душ себе прямо в лицо.

Это просто временное помешательство. Только и всего. Ну, и почему так тяжело выкинуть этого Джастина из головы? Пяточки, пяточки, м-м-м… Не знала, что они могут быть такими притягательными.

«Окстись!» – как сказала бы мама.

Я неловким, почти импульсивным движением выключаю воду и принимаюсь судорожно вытираться махровым полотенцем. Лицо, шею, плечи, грудь. «Завтра все пройдет, – уверяю себя, пока все тело высыхает. – Обязательно. Вот только поговорю со Славой. Да и этот американец, наверное, не выдержит и свалит. Так что все пройдет. Пройдет. Ну вот, смотри, как легко выкинуть его из головы».

Натягиваю пижамный костюм, распахиваю дверь и со всей силы впечатываюсь холодным носом в горячую грудь Джастина. Бам! Беззвучно, но мое сердце останавливается, издав именно такой несчастный стук. Жалобный и жалкий.

Меня тут же отбрасывает назад от удара. Теряю равновесие, по инерции взмахиваю руками, но не успеваю даже охнуть от неожиданности, как сильные мужские руки обхватывают в темноте мою талию – Джастин решительно притягивает меня к себе.

Боже… Он в одних штанах, а его грудь такая горячая и твердая, что я своими сосками чувствую каждую мышцу. Замираю на мгновение и какого-то черта позволяю удерживать меня так: требовательно и даже излишне крепко. Его дыхание опаляет таким жаром, что щеки опять мгновенно вспыхивают.

Проходит секунда или двенадцать тысяч секунд, прежде чем в голову приходит мысль о непристойности происходящего. Понимаю, что пора бы уже начать вырываться, и возмущенно взмахиваю руками в попытке оттолкнуть наглеца, как он вдруг отшвыривает меня в сторону. Бесцеремонно и небрежно, словно тряпичную куклу. Затем быстро забегает в ванную комнату, резким движением открывает крышку унитаза, склоняется, сгибаясь почти пополам, и с громким утробным звуком избавляется от всего, что было съедено за ужином.

Джастин

Освободив желудок, сразу чувствую облегчение. Нажимаю кнопку слива и оборачиваюсь к двери. Зоуи все еще здесь. Стоит в проеме и смотрит на меня глазами, полными ужаса.

– Оh, – вздыхает она и затем громко сглатывает, – blin…

– Что такое «blin»? – спрашиваю, ощущая небольшую слабость в ногах.

– Не важно. – Зоуи делает решительный шаг ко мне и замирает. – Как ты? – Девчонка стоит босыми ногами на холодном кафеле. Ее светлые волосы, еще влажные после душа, стелются по дрожащим плечам тонкими атласными лентами и слегка завиваются на кончиках. Впадинки над ключицами кажутся глубокими, а кожа на них настолько белой, почти прозрачной, что мне хочется прикоснуться к ней губами.

Поражаюсь своим мыслям. Еще пару дней назад я с легкостью мог уболтать хорошенькую блондиночку на вечеринке, а через час и не вспомнить, как ее звали. А теперь, как пришибленный, разглядываю кожу этой русской и сам себя боюсь.

Мне значительно лучше. Особенно при виде ее хрупкого тельца, облаченного в тонкий шелковый костюмчик, не способный скрыть округлостей и изящных линий. Но, пожалуй, не стоит признаваться в этом прямо сейчас. Чувство вины – отличный рычаг давления.

– Ты пыталась убить гражданина США, – говорю насмешливо. – Это очень серьезно.

Пару секунд смотрю на то, как расширяются от ужаса ее зрачки, затем разворачиваюсь и иду к раковине. Уборная здесь совмещена с ванной, как и все уборные у нас в особняке, только вот она меньше раза в три и, похоже, единственная во всем доме. Включаю воду и наклоняюсь, чтобы попить.

– Подожди, стой. – Зоуи подходит сзади и опускает рычажок крана вниз.

Она кажется не на шутку встревоженной.

– Джастин, у нас не пьют… – Не может подобрать слов, поэтому просто показывает пальцем на кран. – Подожди, я принесу воды из кухни. Там фильтр.

– Окей, – соглашаюсь.

Зоуи убегает, а я не могу удержаться от того, чтобы не посмотреть ей вслед. Затем снова включаю воду и несколько раз ополаскиваю лицо. Прохлада быстро приводит меня в чувство, да и дышится уже гораздо легче. Смотрю на себя в зеркало, с досады качая головой.

Вспоминаю Челси… В детстве сестра повсюду ходила за мной хвостом, а я только и делал, что искал способы избавиться от нее. Теперь мы выросли, и мне впервые хочется узнать ее поближе, понять, поговорить, спросить совета, но она далеко. Между нами тысячи километров. Я совершенно потерян и не знаю, как поступить.

Беру полотенце с вешалки, сажусь на край ванны и неспешно обтираю лоб, щеки, шею. Когда моя маленькая коварная мучительница возвращается, на ее щеках вновь горит привычный румянец. Так ей идет больше, чем с нездоровой бледностью от испуга.

– Держи. – Она подает мне воду, кладет какие-то коробочки на край раковины, затем садится рядом и переплетает свои тоненькие пальчики в замок. Дождавшись, когда я сделаю пару глотков, торопливо говорит: – Прости меня, я так виновата… Вот тут лекарства. Надеюсь, помогут.

Ставлю стакан рядом с таблетками.

– Не расстраивайся из-за ерунды. – Замолкаю на пару секунд, чтобы прислушаться к своему организму. Кажется, позывов к рвоте больше нет. – Я парень крепкий, все в порядке.

– Нет, – она размыкает руки и закрывает ладонями лицо, – я же тебя заставляла. Столько непривычных продуктов… И вообще… Предполагалось, что ты просто попробуешь то, что сам захочешь…

– Так я все-таки не понял, – вытягиваю ноги и тяжело вздыхаю. – Ты огорчилась, что мне не хочется у вас остаться, – шутливо толкаю ее плечом, – или решила таким способом быстрее от меня избавиться?

Зоуи стонет в ладошки. Бормочет:

– Прости, прости, прости…

– Было вкусно, – хмыкаю, – но думаю, именно сырая рыба во всем виновата.

– Соленая, – всхлипывает она, убирая руки от лица.

– Ну, то есть не вареная? Не печеная, не жареная?

– Нет. – Ее плечи печально опускаются.

– Значит, сырая.

– Нет, она соленая. – Голос Зоуи звучит жалобно и надломленно. Даже ужасный акцент кажется теперь таким же милым, как и ее чувство вины. – Это другое. Такую рыбу можно есть.

– Я должен был предупредить, что у меня слабый желудок, но твоя мама так радовалась…

Она впервые улыбается. Сдержанно, робко, но мне хватает и этого. Ее улыбка просто очаровательна.

– Спасибо, что проявил к ним уважение. Даже больше, чем нужно. Я не ожидала, что ты вообще станешь что-то пробовать.

– Ну, извини, так уж воспитан. Даже если по мне этого не скажешь.

Грудная клетка Зоуи высоко поднимается на вдохе, и я ловлю себя на мысли, что не могу оторваться от выреза на ее топе.

– Это ты меня прости… Мы не такие. И я… – вздыхает девчонка, – вроде… Просто что-то сегодня пошло не так.

Тереблю в руках полотенце, затем вешаю его на плечо.

– Не думаю, что мой план по срыву программы обмена должен сильно отразиться на твоей репутации, но если это так, извини, другого выхода у меня нет. Моя цель останется прежней – улететь домой.

– Ничего. – Зоуи поджимает ноги, кладет руки на дрожащие колени. – Негативную оценку как принимающая сторона я теперь заслужила в полной мере. Чуть не отравила тебя. – В отчаянии опускает голову.

Волосы блестящими прядями падают ей на лицо, и мне почему-то очень хочется дотронуться до них и снова убрать за ухо.

– Ладно, все, – говорю, прочистив горло. – Мне уже хорошо. Пойду заниматься своими делами.

Встаю, закидываю полотенце на вешалку и выхожу, не оборачиваясь. Мы и так слишком мило поболтали. Не хватало еще привязаться к людям, гостеприимством которых я собираюсь пренебречь.

Зоя

Мне так и не удалось нормально выспаться сегодня. Крутилась в постели почти до рассвета, время от времени проверяя телефон, и никак не могла отогнать от себя дурные мысли. В голове все перепуталось, и виной этому был парень, который спал в соседней комнате. Точнее, мое отношение к нему: негативное или положительное – вот тут никак не получалось определиться.

Наглый, временами даже хамоватый, с колючим недоверчивым взглядом, он казался таким далеким, чужим и непонятным. Но там, в ванной, когда мы сидели так близко друг к другу, между нами целых пять минут не было совершенно никаких барьеров. Мы просто разговаривали. Тон его голоса был мягким, добрым и больше не казался насмешливым.

Едва мне показалось, что общий язык найден, как Джастин резко встал и вышел, оставив меня одну, утопающую в чувстве вины и недоумении. Вот и понимай как хочешь. Что у него там на уме…

Встаю с постели и выключаю будильник. Потягиваюсь, затем проверяю телефон – от Славы до сих пор ни весточки. Наверное, еще устраивается на новом месте. Надо бы написать ему сообщение, чтобы не налегал в первый день на мексиканскую пищу, а то его ждет судьба нашего американского гостя.

Долго думаю. Затем просто пишу «Доброе утро» и отправляю. Подхожу к окну. Солнце светит еще по-летнему ярко, но все больше и больше деревьев укрывается покрывалом из золота. Листья желтеют, наливаются янтарным и медовым, красным и даже шоколадно-коричневым цветом. Мне становится жалко, что скоро вся эта красота облетит, оставив ветви голыми, и осень уступит место зиме.

Убираю спутанные волосы за уши, надеваю мягкие тапочки и плетусь, полусонная, в ванную. В коридоре тихо. Из комнаты брата доносится негромкая музыка. Немного помедлив возле двери, пытаюсь подслушать, что за мелодия, но, так и не узнав ее, иду дальше. Подавив зевок, включаю в ванной свет и замираю у зеркала. Боже, кто это? Лицо припухло, волосы похожи на птичье гнездо, глазенки маленькие, точно две крохотные точки на фоне массивного носа. Да тебе не мешало бы выспаться… Включаю кран, наклоняюсь, набираю в ладошки воды и несколько раз умываюсь. Прохлада быстро приводит кожу в тонус, а меня в чувство. Беру щетку, выдавливаю на нее пасту, кладу в рот, выпрямляюсь и едва не взвизгиваю – за моей спиной стоит Джастин.

– Ой. – Щетка чуть не вываливается у меня изо рта.

На американце из одежды опять лишь спортивные штаны.

– Прости. – Он смущенно помахивает перед моим лицом электрической зубной щеткой. – Ты забыла закрыться. Я только возьму пасту и уйду.

Прочищаю горло.

– Ты мне не мешаешь, – отступаю на шаг вправо, чтобы он мог подойти к раковине.

Внимательно слежу за каждым его движением и чищу зубы. Руки, как назло, совершенно отказываются мне подчиняться. Господи, как там? Вверх, вниз, вверх, вниз, по часовой стрелке. Зубная паста непривычно остро морозит внутреннюю поверхность щек, сильно пенится и попадает в горло.

Джастин, стоя плечом к плечу со мной, включает свою щетку. Теперь мы чистим зубы вместе, глядя друг на друга в зеркало.

Он чертовски высокий. Там, где виднеется моя макушка, начинается его плечо. Я для вида шевелю во рту щеткой, правда все медленнее и медленнее, воровато разглядывая каждую мышцу на его груди, сильные бицепсы и загорелую кожу.

Американцу не приходится так активно орудовать щеткой во рту – щетинки вращаются сами. Поэтому, пока я активно шевелю рукой, он просто стоит и пялится на меня, прищурив глаза. Не могу понять, какие эмоции скрывает этот холодный взгляд?

Сплевываем мы синхронно. Я открываю кран, смываю пену, закрываю и выпрямляюсь. Игра продолжается. Мы молчим, чистим зубы и переглядываемся через зеркало. Никто из нас не знает, что это значит и когда должно подойти к концу. Но мы снова сплевываем, выпрямляемся и чистим.

С первого этажа доносится звук телевизора и – с кухни – мамин голос. Мне становится не по себе. Если папа поднимется, ему вряд ли понравится, что мы с Джастином находимся в ванной комнате вместе, да еще и в таком виде. Честно, я в этой пижаме даже перед братом стесняюсь появляться.

Чистим.

Еще немного, и мои десны не выдержат. Это должно уже когда-нибудь закончиться. Не знаю, как там у них в Америке, но мои русские зубы были чистыми еще пять минут назад. Снова синхронно сплевываем, выпрямляемся, и я вижу на губах Джастина легкое подобие улыбки. Мы обмениваемся многозначительными взглядами и одновременно как по команде споласкиваем щетки под напором воды.

Наши кисти нечаянно соприкасаются. У меня перехватывает дыхание. Нужно бежать. Срочно спасаться бегством. Мамочки…

– Спасибо за компанию, – говорю торопливо, бросаю щетку в стакан, обхожу его и удаляюсь прочь.

Ужасно хочется обернуться, но я и так знаю, что он смотрит мне вслед. Когда же я все-таки поворачиваю голову и смотрю через плечо, дверь в ванную комнату уже закрыта и оттуда доносится звук льющейся воды – Джастин решил принять душ.

– Бедный мальчик, – причитает мама, накрывая на стол. Мой рассказ о вечерних приключениях американца стал для нее откровением, – а ведь как хорошо кушал, мне даже жаль было его одергивать. Так и знала, что что-то подобное может случиться.

– Ой, да ладно, не преувеличивайте. – Сидя перед телевизором, отец смотрит на часы. – Он ведь мужик. Подумаешь, вырвало.

– Он так же сказал, – замечаю я, наливая чай в свою любимую кружку с зайцем.

– Вот. Мужик! – кивает папа, не отрываясь от экрана.

– Доброе утро, сэр, – вдруг раздается со стороны лестницы.

Мы все оборачиваемся.

– О, Джастин, гуд монинг, сынок, – улыбается папа.

– Гуд монинг, – вторит мама.

А у меня глаза на лоб лезут. Парень уже успел переодеться в джинсы, белую футболку, толстовку и даже, кажется, причесался. Его волосы все так же взлохмачены, но теперь лежат нарочито небрежно.

– Как тебе спалось? – спрашивает мама на английском.

И я замечаю у нее на столе листок с русской транскрипцией нужного предложения. Подготовилась. Только вот как она собирается понять ответ?

– Все хорошо, мэм. Спасибо. – Джастин показывает «палец вверх» и немного теряется между кухней и гостиной.

– Садись, позавтракаем, – приветливо указываю ему на стул.

– Эм… – В его глазах мелькает паника.

– У нас есть хлопья, – улыбаюсь я. – Если вдруг тебе хочется чего-то привычного.

Его взгляд продолжает растерянно блуждать по комнате.

– О, это английская премьер-лига, сэр? – Зрачки американца расширяются.

Папа, кажется, даже разобрал в его речи несколько знакомых слов.

– Э… – Поймав взгляд американца, устремленный на экран, он кивает: – Да-да, «Манчестер Юнайтед» – «Ливерпуль». – Хлопает по дивану рядом с собой: – Ты, садись-садись. – Поворачивается к нам: – Девочки, тащите все сюда.

Джастин садится рядом с папой, и оба с неподдельным интересом начинают наблюдать за игрой.

Мама вздыхает. Я понимаю, о чем она сейчас думает. С тех пор как отец со Стёпой поссорились, футбол стал в этой семье запретной темой.

– Кофе, – говорю я, ставя на журнальный столик чашку с тарелкой, – и пирог, – не придумав лучше названия для манника.

– Спасибо, – бормочет американец, не отрываясь от телевизора.

Им с папой явно хочется обменяться мнениями по поводу происходящего на поле, они периодически переглядываются, взмахивают руками, но объясниться не могут – языковой барьер. Мы с мамой пьем чай и молча наблюдаем за ними. Кажется, Джастину нравится манник. Я тревожно смотрю на часы и все еще не знаю, чего ожидать от этого дня.

– Нужно ехать, а то опоздаем, – наконец говорит отец и встает. – Буду ждать вас в машине.

– Хорошо.

Когда он выходит, мы все начинаем собираться. Я накидываю ветровку, беру сумку и спрашиваю Джастина:

– Ты взял документы? – Ему ведь нужно оформиться сегодня в университете.

– Угу, – бросает он, проходя мимо.

– Мой отец отвезет нас.

Он надевает кроссовки и поворачивается ко мне:

– А ты сама разве не водишь автомобиль?

– Я? – пожимаю плечами. – Нет. Мне вообще нравится ходить пешком и любоваться природой.

– Пешком? – на его лице написано недоумение.

– Да, – улыбаюсь, – здесь недалеко. Обычно я добираюсь до места учебы минут за двадцать.

– Оу, – выпячивает губу и кивает, хотя явно скептически отнесся к услышанному.

Правильно, чем здесь любоваться, в России?

Мы выходим, мама закрывает дом на ключ. Дружно садимся в машину.

– Первый день в универе, – бодро говорит отец, глядя на Джастина в зеркало заднего вида, лениво развалившегося на сиденье. – Тебе понравится, вот увидишь.

– Что он сказал? – спрашивает гость.

– Что ты быстро освоишься на новом месте, – отрываюсь от созерцания осени за окном.

– Угу. – Джастин тоже утыкается лицом в стекло, за которым резкий порыв ветра срывает листья с деревьев, и те разлетаются по воздуху в разные стороны.

– Ну, удачи, ребята! – бросают родители нам на прощание.

– Спасибо, – отвечаю, закрывая дверцу.

А Джастин, кажется, их уже не слышит. Он сосредоточенно разглядывает все вокруг: дома, улицы, людей, птиц на тротуаре.

– Ну, ты готов? – тереблю ремень сумки.

Американец перестает вращать головой по сторонам и смотрит вслед удаляющейся машине моего отца.

– Да, – кивает он и убирает руки в карманы. – Тебе счастливо отучиться, а я пошел.

– Что? – судорожно сглатываю я.

Мимо нас проходят группы студентов, спешащих на пары.

Американец хмурится, пинает носком кроссовки желтый лист:

– Пойду посмотрю достопримечательности.

Я набираю в грудь больше воздуха:

– Ты не пойдешь со мной в университет?

– Нет. – Ухмылка, очевидно призванная выглядеть как улыбка, выдает его нервозное состояние. – Скажешь им, чтобы отправляли меня домой, потому что учиться здесь я не собираюсь. Ясно?

Стою на краю дороги и растерянно хлопаю ресницами. Хотя чего удивляться? Он предупредил меня об этом, как только приехал.

– Счастливо, Зоуи.

– Но… – осекаюсь, когда он поворачивается на пятках и уходит в противоположную сторону. – Ты же потеряешься…

– Не переживай, у меня есть записка с адресом, – отвечает он, не оглядываясь, и ускоряет шаг.

Я так и стою на месте, наблюдая, как парень закуривает, выпускает струю дыма изо рта и быстро исчезает за углом здания. Меня начинает знобить, а внутри все сжимается от предчувствия надвигающихся неприятностей.

Через пару минут я все-таки отхожу от замороженного состояния и бреду вдоль главного здания универа. Смотрю по сторонам в надежде увидеть высокую фигуру в темной толстовке и облаке сигаретного дыма, но среди десятков студентов, разгуливающих между корпусами, так и не нахожу нужного.

Смылся.

Вот же дурень. Он все еще с американским номером, который я не знаю. Мы даже не успели приобрести ему местную симку. Не представляю, что он будет делать один в незнакомом городе. В чужой стране. Самоубийца!

И почему я чувствую себя виноватой?

Прячу руки в карманы и плетусь в здание, с трудом отрывая ноги от асфальта. Мне нужно посоветоваться с ребятами. Они обязательно что-нибудь подскажут. Как поступить? Как объяснить случившееся руководству? Родителям?

Смотрю на круглые часы, висящие в фойе. Пятнадцать минут до пары. Тяжело выдыхаю и обвожу глазами первый этаж. Кажется, мне налево. Через пару минут блуждания по коридорам нахожу наконец нужную аудиторию и вхожу.

Наши, как обычно, рассредоточились на «могучие кучки» и болтают каждый о своем. Мажорики возле окна громко обсуждают вчерашние гонки за городом, их девушки (наша «элита») во главе с Викой Старыгиной шепчутся о чем-то необычайно интересном – о какой-нибудь новой сплетне, разумеется. Остальные рассредоточились по аудитории и уткнулись в свои гаджеты.

Разумеется, здесь никому и дела нет до учебы. Дипломы нужны всем только в качестве «бумажки», будет – и замечательно. Работу все равно искать не придется: мама с папой устроят у себя под теплым крылышком. Иностранный язык интересен только мне. Ну, и, может, еще Машке Суриковой.

А вот и она. Точнее, они – с Димой.

Ребята входят в аудиторию, и шепот замолкает. За лето никто, очевидно, так и не привык, что эти двое теперь вместе. Скромная девочка-тень из обычной семьи и татуированный красавчик – сын владельца крупной сети кафе нашего города. Но это, пожалуй, самый гармоничный и крепкий союз из всех, что я знаю. И да, про таких ребят нужно не рассказывать, а книги писать.

С Машей никто не общался, ее практически не замечали в группе до появления новенького – Димы Калинина. Трудно сказать, почему так вышло. Просто она приходила, садилась на свое место, а после занятий сразу уходила. Мы не лезли к ней в душу, а Маша – к нам. Так бы и продолжалось, если бы в один прекрасный день татуированное чудо ростом под метр девяносто не появилось у нас на паре. Все с ума сходили от новенького, девчонки будто с цепи сорвались: бегали за ним, приглашали на свидания, прихорашивались. Вика даже бросила Игоря, своего верного ухажера, сделав ставку на богатого наследника-неформала. Но Дима сразу сел за парту к нашей Машке и больше уже не отходил ни на шаг.

Если честно, мне ужасно нравится смотреть на них. Их союз сродни смешению стихий. Калинин со своей неуемной энергией будто вытащил Машку из ее скорлупы, вселил уверенность, и та расцвела. Ну а Сурикова, в свою очередь, стала для этого парня спасательным кругом, вырвавшим его из прошлой малоприглядной жизни.

Вот я со Славкой никогда так не смотрелась. Даже завидно немного. Мы с ним оба серые. Просто учились вместе, просто дружили и даже встречаться начали просто так – потому что все наши знакомые разделились на парочки, а нас с ним осталось двое. Никаких стихий. Никаких сбивающих с ног чувств. Тихо, спокойно, уютно.

– Приве-е-ет! – восклицает с порога Дима и протягивает мне ладонь.

– Привет…

Отбиваю «пять», и он сразу спешит поздороваться с парнями. Машка подходит ближе, крепко обнимает меня. Теперь, кажется, и остальные обратили внимание на наше появление.

– Ой, Зойка! – машет мне Вика. – А где же Челси?

Ее подружки, косясь на нас, продолжают перешептываться.

– Не приехала, – пожимаю плечами.

– Да? Жа-алко.

Но на ее лице написана совсем не жалость. Вика рада. Потому что недавно кто-то из наших парней, глядя на фото Челси, говорил, что она симпатичная, а конкуренции Старыгина не потерпит. Поэтому и подруг себе подобрала под стать – вылитые курицы, только крашеные. Диана – в розовый, Танька – обесцвеченная блондинка с густыми черными бровями. Вроде при деньгах, а вкуса у обеих никакого.

– Пойдем. – Маша тянет меня в сторону.

Мы садимся и отворачиваемся от всех.

– Ну, что? – спрашивает она, распахивая глаза широко-широко. – Проводила Славку?

Воздух из меня вылетает, как из спущенной шины.

– Ага.

– Ох, бедная, не расстраивайся так. – Она гладит меня по плечу. – Уже скучаешь, да?

– Ну… – пожимаю плечами. – Конечно, скучаю.

– Жалеешь, что отпустила?

– Не-е-ет, – говорю неуверенно.

– Слушай, а что за история с Челси? Вроде все было обговорено, ее здесь ждали.

– Ох, это… – кладу руки на стол и роняю на них голову. – Вместо Челси приехал ее брат Джастин.

– Что? – оживляется Машка. – Правда? И где он?

– Маш, это такая длинная история…

Рассказываю все по порядку, присоединившийся к нам Дима тоже внимательно слушает.

– Ну, и как он? Как? – Из-за спины Калинина вдруг появляется голова Вики.

И как только не стыдно подслушивать!

– Что «как»? – хмурюсь.

Она рисует пальцами в воздухе, пытаясь что-то изобразить.

– Какой он? Красивый?

Маша, бросая в сторону Вики тяжелый взгляд, вздыхает.

– А что? – возмущается Старыгина, хитро улыбаясь. – Нормальный вопрос.

– Не знаю, – говорю я, – парень как парень. – Чувствую, как мое лицо затягивает предательский румянец. – В его присутствии мне кажется, что я совершенно не знаю языка. Пытаюсь что-то говорить, и он, кажется, даже понимает. Но смотрит так, словно ему все время хочется надо мной посмеяться.

– Ну, это точно глупости, – замечает Дима. – Мне кажется, у тебя лучший английский на нашем потоке. – Поворачивается к своей девушке: – Если не брать в расчет мою Марью.

– Господи! Что это?! – чересчур восторженно взвизгивает Вика, хватая Машкину руку.

Вытягиваю шею, чтобы тоже посмотреть.

– Это… – теряется Сурикова, пытаясь отдернуть руку обратно.

– Божечки! – охает Старыгина, рассматривая бриллиант на Машкином пальце.

– Я сделал вчера Маше предложение, – поясняет Дима и притягивает растерянную подругу к себе. – Зимой у нас свадьба.

Вике с трудом удается подавить вспыхнувшую зависть и натянуть на лицо картонную улыбку.

– Поздравляю! Какие вы молодцы!

– Спасибо. – Маша смущенно отводит взгляд, принимаясь доставать тетради из сумки.

– Что там? Что там? – охают Викины подружки.

– У нашей Маши кольцо!

Улей кипит. Слюна Вики брызжет в разные стороны.

В этом шуме я наклоняюсь к подруге и тихо говорю:

– Маш, я очень рада за вас.

– Спасибо… – Она поднимает взгляд от сумки и благодарно кивает.

В аудиторию входит преподаватель, и все рассаживаются по местам. Я сажусь позади Димы, чтобы не привлекать внимания. Больше всего боюсь вопросов об американце. Но их не случается: лекция начинается рутинно, продолжается так же скучно и монотонно и заканчивается только через пару часов.

Как раз в тот момент, когда я собираюсь спросить у друзей, как лучше поступить с исчезновением гостя, у меня в кармане вибрирует телефон. Достаю и смотрю на экран. Сообщение от Славы: «Зоя, мне пока некогда. Бонита, дочка хозяев, показывает мне океан. Встретимся в «Скайпе» вечером. У меня уже будет утро:)».

Долго гипнотизирую глазами дисплей, затем пишу:

«Как дела?»

Телефон снова вибрирует, улыбаясь, открываю сообщение, но на этот раз оно от брата.

Стёпа: Привет, я сейчас с Челси. Она приехала проведать меня из общежития.

Я: Как ты устроился?

Стёпа: Здесь круто.

Я: Джастин живет в твоей комнате.

Стоит ли пугать их тем, что он удрал?..

Стёпа: Тогда у меня к тебе будет просьба.

Я: Какая?

Стёпа: Нужно кое-что перепрятать.

Я: Пиво? Травка? Что-то хуже?

Стёпа: В шкафу, в коробке из-под обуви. Выкинь, пожалуйста, пока папа не увидел.

Внутри все холодеет, когда я понимаю, о чем идет речь.

Я: Стёпа! Как ты мог?! Почему ты не выкинул их раньше?!

Стёпа: Не знаю. Прости…

Я: Ты собирался вернуться к этому? Ты же обещал! Мне, маме, отцу!

Стёпа: Больше никогда, клянусь. Просто найди и уничтожь.

С силой свожу зубы, выключаю телефон и принимаюсь массировать пальцами виски. Что ж за день-то такой?! За что мне все это?

Джастин

Если в мире где-то существует умиротворение, то оно не во мне. Далеко от меня. В моей груди сейчас пылает адский пожар. Голову будто тисками давят: «Что делать? Что делать?!» Самое время для гениального плана, но его все нет и нет. Внутри нарастает паника.

Эта страна, этот город, эти люди – совсем не то, что я хотел. Сам загнал себя в угол. Я в тупике. Все дороги все равно ведут к отцу, который непременно скажет: «Во-о-от, я же говорил тебе, кусок дерьма, ты без меня никто. Засунь уже свои желания себе в задницу и действуй, как я скажу!»

Ни за что. Я не сдамся. Только не снова. Не в этот раз.

Я уже второй час блуждаю по улицам в поисках магазина, где можно было бы купить адаптер. Мое зарядное устройство с простой американской вилкой, а в этой стране, будь она неладна, розетки совершенно другие. Аккумулятор на телефоне практически разряжен и вот-вот сдохнет, а я ругаю себя, что не попросил помощи у этой девчонки, Зоуи.

Да. Жалко было смотреть на нее, обреченно стоящую у здания университета. Похоже, она все воспринимает всерьез: глазищи огромные, перепуганные, нижняя губа дрожит. Может, правильнее было бы договориться с ней, а не пугать своим побегом, но мне необходимо побыть одному, чтобы все обдумать.

Докуриваю сигарету и понимаю, что за последние полкилометра не видел еще ни одной урны. Окурок обжигает пальцы. Матерюсь и сворачиваю к какому-то парку, там скамейки и ящики для мусора почти на каждом шагу.

Сажусь на первую попавшуюся скамью, прячу руки в карманы и долго наблюдаю за неспешно прогуливающимися людьми. Многие из них разодеты так, будто собрались отмечать какой-то праздник, надели самое лучшее, нацепили сразу все украшения. Особенно женщины в возрасте: обильно накрашены, прически уложены лаком. Вот только никто не улыбается. Идут, смотря себе под ноги. Ни до кого им дела нет.

Правда, молодежь здесь выглядит более расслабленно. Светлые лица, удобная одежда ярких цветов, а тон их разговоров кажется веселым и непринужденным. Девчонки, проходя возле моей скамьи, поглядывают и хихикают. Это не злой смех, скорее дружелюбный, с долей смущения и заинтересованности.

Опускаю взгляд на кружащиеся по асфальту листья, наклоняюсь, беру в руку один, вытягиваю перед собой и долго рассматриваю. В кармане опять звонит телефон. Если мама будет так настойчиво трезвонить, она окончательно посадит мне мобильный.

Достаю смартфон и долго туплю, рассматривая экран. Рука предательски дрожит, зубы сводит, точно от зубной боли. «Фло» – написано рядом с фотографией миловидной брюнетки.

– Что? – спрашиваю наконец, снимая трубку.

– Не очень-то ты рад меня слышать, – говорит она.

Я представляю, как Фло капризно надувает губки. Всегда так делает, когда хочет добиться желаемого.

– Ты что-то хотела? – Пальцы свободной руки сами сжимаются в кулак.

– Слушай, Джаст… – она вздыхает, – видела сегодня твое фото. Оттуда, ну, из этой дыры…

Оглядываюсь по сторонам. Теплый ветерок тихонько катит по асфальту охапку желто-красных листьев, кроны деревьев колышутся, поливая все вокруг приятным расслабляющим шуршанием.

– И?.. – начинаю терять терпение.

Неужели позвонила, чтобы посочувствовать? Так мне всего этого дерьма не надо. Обойдусь уж как-нибудь.

– Знаю, ты сейчас будешь психовать, но я все равно скажу.

– Валяй, – рычу я.

– Я знаю, как все уладить.

– Что именно?

– Я поговорю с твоим отцом, и он вернет тебя домой. Подожди, не отвечай. – Ее голос слегка дрожит. – Тебе придется принять его условия, но ведь мы с тобой снова будем вместе, а это самое важное.

– Фло, мы с тобой расстались! – цежу сквозь зубы. – Напомнить, из-за чего?

– Джастин, не будь столь категоричен. У нас с тобой просто небольшие разногласия. Все можно уладить.

– Ты поставила мне ультиматум! Либо я с тобой и возвращаюсь в бейсбол, либо иду к черту.

– Я просто думала о твоем будущем! О нашем будущем!

Меня захлестывает новая волна негодования.

– Ты говоришь, как мой отец. Вам обоим нужно все контролировать, всем диктовать свои условия. А кто-нибудь из вас интересовался, чего хочу я?

– Джастин, это все блажь. Ты же взрослый парень. После окончания учебы тебя ждут в Национальной лиге. А ты собираешься просто подарить свое место кому-то?

– А ко мне… Ты ко мне хоть что-то чувствовала, Фло? Забудь сейчас о бейсболе, о бабках! – сжимаю крепче телефон. – Я! Что я для тебя значу?

– Джаст… – Она не может подобрать нужных слов.

А ведь все давно уже ясно. Мы были вместе только потому, что наши родители много лет подталкивали нас друг к другу. Не было никаких чувств.

– Джастин, я люблю тебя.

– Хм, – усмехаюсь. – Ну, тогда к чему нам условия?

– Не будь дураком! Ты сам все прекрасно понимаешь! Твой гребаный соккер в этой стране никому не нужен, ясно? Бросай эту дурь. Я поговорю с твоим отцом, и ты сможешь вернуться.

– Нет, Фло, – шумно выдыхаю. – Мне незачем возвращаться. Пока.

И едва я успеваю сказать это, как в трубке становится тихо. Экран гаснет. А у меня в душе вместо пожара теперь бушует настоящий ураган. Срываюсь с места и быстрым шагом иду по дороге. Выхожу на какую-то оживленную улицу и дергаю дверь в первое попавшееся заведение.

– Кофе, пожалуйста, – бросаю официанту.

Парнишка долго смотрит на меня, затем достает блокнот и уточняет:

– А… американо?

– Эм… Окей, – киваю и достаю из заднего кармана джинсов мятую двадцатку. – И пачку каких-нибудь сигарет.

Сажусь за свободный столик и понимаю, что в помещении воцарилась оглушительная тишина. Мало того что посетители прекратили общение меж собой, так еще и официант уставился на меня, как на пришельца.

– Что? – спрашиваю. – Кофе. Сигареты. Пожалуйста.

Может, у меня в волосах листья запутались? Вряд ли.

– Онли… – блеет парнишка, указывая в мою двадцатку кончиком шариковой ручки. – Онли… рашн мани, – виновато улыбается, затем добавляет: – Плиз.

Вот же черт. И как мне это сразу в голову не пришло? И что теперь делать?

Шарю по карманам, достаю папину кредитку. Долго смотрю на нее и затем прячу обратно. Не потому, что процент за обмен банк возьмет бешеный – это все ерунда. А потому что он сказал, что я без его денег не проживу. Мне хочется доказать обратное.

– Простите, – встаю, убираю деньги в карман.

Придется уйти.

– Нет-нет, подождите, – раздается со спины низкий мужской голос. – Я заплачу за вас. Можно?

– Не стоит, – качаю головой, разглядывая его.

Незнакомец говорит с легким акцентом. Ему около сорока, он прилично одет, у него модная стрижка и хорошие, дорогие часы.

– Садитесь, пожалуйста. – Он улыбается, затем поворачивается к официанту и что-то быстро говорит по-русски. Парнишка, кивнув, убегает выполнять заказ. Мужчина склоняет голову набок в легком полупоклоне: – Мне приятно было помочь вам.

– Спасибо… – теряюсь я.

– Дальше по улице имеется обменный пункт, можете воспользоваться им, чтобы не попадать в такие ситуации.

– О, благодарю.

– Турист? – оглядывается он, вставляя свою карту в терминал за барной стойкой.

– Вроде того.

Мужчина понимающе улыбается.

– Ну, тогда счастливого пребывания в России! – убирает карту в кошелек, салютует мне, как военный, и, развернувшись, уходит.

– Спасибо, – говорю я его спине, которая еще видна сквозь прозрачную дверь.

А здесь живут довольно милые люди. Надо же.

Все продолжают пялиться, поэтому я прочищаю горло и поворачиваюсь к телевизору, висящему на стене. Смотрю на экран внимательно, будто все понимаю и боюсь пропустить что-то важное. Кажется, идет какое-то шоу про врачей, потому что в зрительный зал затаскивают огромную вагину, обшитую розовой тканью. Двое мужчин в карнавальных масках, радостно размахивая руками, изображают кого-то вроде защитников организма, прогоняя микробов, а люди в голубых форменных халатах и еще одна женщина рассказывают что-то с серьезным видом.

Благодаря им интерес ко мне быстро ослабевает, и дышать становится легче. Посетители кафе хихикают, поглядывая на экран, затем канал меняется на музыкальный. Кофе, принесенный официантом, оказывается не так уж плох. Чего не скажешь о сигаретах. Выйдя из кафе и едва закурив на крыльце, я сплевываю – их будто нарочно духами облили. Как они это курят?

Проявляя упорство, все-таки докуриваю эту мерзость по пути в обменный пункт, который… так и не нахожу. Несмотря на то что многие вывески пестрят иностранными названиями, нужное мне не появляется. Зато, свернув куда-то с главной улицы, я вдруг натыкаюсь на целый комплекс спортивных сооружений: стадион с искусственным покрытием, рядом поле поменьше, беговые дорожки, спортивные снаряды, перекладины, тренажеры за ограждением.

Двигаюсь медленно, обхожу стадион вдоль сетки по кругу. Вокруг никого. На поле – тишина. Направляюсь к дальней маленькой площадке, где несколько парней играют в так называемый «квадрат». На них зауженные спортивные штаны, голубые футболки с какой-то надписью на спине, белые носки и бутсы.

Они не выглядят профессиональными игроками, это заметно по поведению: явно не тренировка, парни просто прикалываются, гоняя в квадрате двух «зайцев», то есть водящих игроков, которые пытаются отобрать мяч. А значит, можно попроситься сыграть с ними.

Едва приближаюсь, в душе просыпается знакомый азарт. И даже невозможность объясниться меня не останавливает. Спорт – это универсальный язык, мощный инструмент укрепления мира и взаимопонимания, который объединяет людей, несмотря на границы, культуры и религии, учит терпимости.

Мяч, отлетающий от ноги одного из игроков и несущийся прямо мне в лицо, прерывает ход моих мыслей. Вытягиваю руки перед собой, растопыриваю пальцы и ловким движением перехватываю его. Игра останавливается, теперь все смотрят на чужака – на меня. Подхожу ближе, опускаю мяч на траву и останавливаю ногой.

– Можно… Могу я… поиграть с вами?

Ребята примерно моего возраста, может, чуть младше. Они подтягиваются, чтобы посмотреть на меня, и никто, кажется, не понимает, что я только что сказал.

– Можно мне, – объясняю на пальцах, – поиграть с вами?

– Америкос? – Это единственное, что мне удается разобрать, потому что далее идет набор непонятных грубоватых слов, которые могут обозначать что угодно, от «добро пожаловать» до «пошел к черту».

По их хитрым лицам трудно догадаться, как именно они настроены. Парни долго что-то обсуждают, спрашивают меня о чем-то, но мне приходится лишь знаками давать понять, что я ничего не понимаю.

– Ладно, – наконец говорит один из них, – иди туда.

И указывает на ворота. Они хотят, чтобы я встал в рамы? Окей.

– Tuda, – повторяю на автомате и, счастливый, встаю в створ.

Парни почему-то не спешат делиться на команды. Они собираются возле линии штрафной. Один из них приносит еще пару мячей.

– Эй, а мы не будем играть? – спрашиваю.

Но им, конечно же, совершенно непонятно, о чем я спросил. Не проходит и секунды, как в меня летит первый мяч. Не нужно даже делать шаг в сторону, чтобы поймать его, – они будто специально целятся в меня. Ловлю его, чувствуя тяжелую отдачу в грудь, обхватываю крепко и под свист и смех возвращаю назад.

Удар, плотный и сильный, и в меня летит следующий снаряд. Пытаюсь сгруппироваться, но все равно получаю в живот. Мышцы протестующе ноют. Едва я разгибаюсь и отпускаю мяч, как вижу следующий. Они решили просто меня «расстрелять». Ясно.

Сжимаю зубы и продолжаю принимать подачи. Мячи, летящие с невероятной скоростью, похожи на снаряды. Они оставляют пыль на одежде и синяки на коже. В грудь, в ногу, в плечо – удары становятся чаще и только сильнее. Но я не жалуюсь, не девчонка же. Сам виноват, что согласился. Вот только не ожидал, что они просто решат поиздеваться.

Не успеваю поднимать глаз, едва принимаю один мяч, как выпрямляюсь и получаю вторым. Попадает больно, даже слишком. Юные футболисты ржут все громче, и я опять слышу обидное «америкос». У меня уже скулы сводит от гнева. Думаю, бесполезно пытаться им что-то говорить, но свалить с позором – тоже не вариант.

И я продолжаю обороняться. В какую бы сторону ни отклонялся, мячи летят точно в корпус.

– Гол! Гол! – радостно кричат они.

Звери.

Шумят и свистят, дают друг дружке «пять» и спорят, кто следующий в очереди. Когда мне все это надоедает, развожу руками.

– С меня хватит, – говорю.

Но тут мяч прилетает мне прямо в лицо. Искры из глаз, привкус крови во рту, и я понимаю – разбита губа. Облизываю ее, но совершенно не чувствую – та моментально немеет.

– Все парни, – поднимаю руку вверх. – Может, теперь сыграем?

Но вместо ответа следующий мяч прилетает прямо по яйцам. Дружный хор голосов и свист вторит моей нестерпимой боли. Складываюсь пополам и сжимаю зубы, чтобы не застонать в голос. Чувствую, как они по очереди, смеясь, подбадривают меня хлопками по плечу.

– Muzhik. – Это слово они зачем-то повторяют дважды.

Зоя

Я сижу на крыльце. На той самой ступеньке, на которой впервые увидела этого несносного американца. Где он теперь? Жив ли? Что задумал? Куда пошел? Никто, кроме него самого, не знает. Быть может, еще утром нужно было сообщить об исчезновении руководству университета, Челси или моим родителям. Но я этого не сделала. Дурочка.

Теперь сижу на лестнице, провожаю беспокойным взглядом каждый проезжающий мимо автомобиль и сгрызаю заусенцы почти под корень.

Нужно было нам сесть и серьезно поговорить. Нужно было, в конце концов, известить чету Реннер о планах их непутевого сыночка. А если он больше не вернется? Если потеряется? Если попадет в беду? Я, и только я, буду виновата.

В тот момент, когда от страшных мыслей, лезущих в голову, у меня перехватывает дыхание, возле дома останавливается такси. Вскакиваю и со всех ног бегу навстречу. Из задней двери выходит Джастин. Его одежда вся в пыли, волосы всклокочены, на губе запекшаяся кровь.

– Расплатись, пожалуйста, – бросает он, проходя мимо меня.

– Что? – От растерянности у меня даже руки опускаются.

Американец оборачивается:

– У меня только доллары. – И вразвалочку идет к двери. – Расплатись.

– Сколько мы вам должны? – спрашиваю у водителя, наклоняясь к окну.

У меня трясутся руки.

– Тысяча, – бормочет усатый таксист.

Шарю по карманам, достаю купюру и вручаю ему.

– А… откуда вы его привезли?

– Подобрал недалеко от университета. – Мужчина включает первую передачу, намекая, что разговор окончен.

– Спасибо, – тихо говорю я, делая шаг назад. – Тогда почему так дорого?!

Но автомобиль уже сорвался с места и несется прочь от моего дома. Разворачиваюсь и бегу к двери. Джастин стоит, навалившись на стену, и гипнотизирует взглядом замок.

– Где ты был?! – спрашиваю, чувствуя, как внутри меня тревога перемешивается со злостью.

– Открывай, – безразлично говорит он, указывая головой на дверь.

– Я открою. Только скажи сначала, что произошло? – Протягиваю руку к его лицу, но парень отворачивается. – Что с твоим лицом?

– Я в порядке. Ясно? – Теперь синие глаза мечут в меня молнии.

– А что я скажу родителям? Как объясню твой внешний вид? Где ты был сегодня?

– Ты не сказала им, что я не ходил на занятия? – На его лбу множатся складочки.

– Нет. Никому не сказала.

– Зря. – Он снова отворачивается. – Давай открывай.

– Сначала скажи мне, что произошло!

Тяжелый вздох.

– Все нормально, Зоуи. Просто открой чертову дверь и дай мне пройти!

Его густой бас пугает меня. Съеживаюсь.

– Тебе нужно обработать рану, – говорю надломленно.

– Мне просто нужно в душ.

Я поворачиваю ключ в замке, дверь открывается, и мы входим внутрь. Дома никого, мама вернется через полчаса, не раньше. У нас есть возможность поговорить без свидетелей, но Джастин остервенело сдирает с ног кроссовки и поднимается наверх. Слышно, как хлопает дверь в комнату.

«Придется рассказать родителям все как есть. Пусть сами решают, что делать с ним дальше».

Снимаю обувь и поднимаюсь к себе. Переодеваюсь. Солнце за окном светит, но уже совсем не греет. Открываю форточку и долго всматриваюсь в окружающий пейзаж. Становится вдруг так одиноко, что хочется выть. Разворачиваю к себе ноутбук, открываю и включаю музыку.

Слава обещал позвонить утром. Сейчас у них около шести утра. Буду ждать.

Когда на экране начинает мигать входящий видеовызов, в комнату неожиданно заглядывает мама.

– Привет, зайка, а где Джастин?

Все мои мысли только о том, чтобы ответить на вызов, пока он не сорвался.

– У себя должен быть, – машу маме рукой и заношу палец над нужной кнопкой.

– Я заходила, его нет.

– Наверное, он в душе, – предполагаю я.

– Ну, хорошо. Я пойду готовить ужин. – Она пожимает плечами, но не уходит. – Как первый день?

– Все нормально, мама. Расскажу потом, ладно? Мне Слава звонит.

– А… Ну, привет ему.

И скрывается за дверью.

Поправляю волосы, выпрямляюсь и нажимаю «принять вызов».

На экране появляется светлое пятно. Белая стена, рядом окно, на нем жалюзи. Больше ничего. Смотрю, недоумевая, но вот передо мной наконец появляется Слава. Поправляет одежду, садится и смотрит на меня.

– Привет, – улыбается он.

– Ты постригся? – первое, что приходит мне в голову.

Я даже не сразу узнаю его. Привыкла к волосам, забранным на затылке в тонкий хвостик. К легкой небритости, выпирающим скулам на худом лице. А теперь передо мной сидит едва знакомый человек, коротко стриженный, гладко выбритый и совершенно далекий. Даже голос его кажется теперь чужим и незнакомым.

– Нравится? – спрашивает Слава, поворачиваясь то одним боком, то другим.

– Э… да… – бормочу, – но сколько я ни уговаривала тебя постричься, ты не хотел, а тут…

– Здесь адски жарко! – довольно восклицает он. – К тому же Бонита учится на парикмахера и сделала это бесплатно. По-моему, у нее талант. Да?

– Бонита… – вздыхаю я, стараясь не забывать улыбаться.

– Да. Она милая. – Глаза Славы светятся. – Тебе бы понравилась.

– Не сомневаюсь.

– Точно тебе говорю. – Кажется, он не расслышал сарказма в моей реплике.

– Как ты там устроился? – провожу пальцем по экрану.

Жаль, нельзя провести так по его коже.

– Все замечательно! Сегодня иду первый раз в университет.

– Удачи тебе…

– Я и не переживаю. Бонита сказала, что главное для студентов по обмену – посещать все занятия. А пересдавать экзамены потом в случае чего можно будет аж трижды.

Бонита. Бонита. Бонита… Улыбка сползает с моих губ. Становится жутко интересно, что там за девица.

– Как там твои дела? Как Челси? – интересуется мой парень.

Зачем-то вздрагиваю, как от испуга.

– А Стёпа не сказал тебе?

– Что? – Слава хмурится. – Мы с ним еще не виделись.

– Челси не приехала. Здесь ее брат Джастин, – говорю и жду какой-нибудь реакции, но Слава только зевает, глядя на наручные часы.

– Понятно. А так можно?

– Видимо, да…

– И как он?

Действительно… Что бы такого о нем сказать?

– Не знаю… – пожимаю плечами я. – Обычный.

– Ну, ты помогай ему с учебой. – Слава улыбается. – Заодно и английский подтянешь.

– Разумеется, – смущаюсь я, подпирая рукой подбородок.

– Как же я по тебе скучаю… – произносит он мечтательно.

И мне сразу становится так хорошо… Вот он, мой Слава, который умеет одним взглядом успокоить, одним словом поднять настроение.

– И я по тебе… – мурлычу и вдруг осекаюсь, потому что вдруг отчетливо понимаю, что за окном что-то перекрывает поток света с улицы.

Медленно поворачиваю голову и подскакиваю на стуле как ошпаренная. За стеклом, прямо на крыше веранды, проходящей под моими окнами, стоит Джастин в одних шортах… Мамочки, да он же просто в трусах! Недовольно хмурит брови, затем протягивает руку и стучит костяшками пальцев в стекло.

Тук-тук!

Судорожно поворачиваюсь к экрану. Слава улыбается. Поворачиваюсь направо – Джастин хмурится и требовательно стучит в окно. Слева – Слава. Он уже заинтересовался тем, что такое у меня происходит. Справа – Джастин. В трусах. Его стук все настойчивее.

– Что там? – спрашивает Слава, продолжая улыбаться.

Видимо, не замечает растерянность в моих глазах. Я молчу. Но новый стук заставляет меня вздрогнуть. Джастин злится и беззвучно требует его впустить. Выхода нет. Послушно встаю, поворачиваю ручку окна и открываю створку.

Полуголый американец ловко подтягивается, забирается на мой подоконник, а затем, минуя стол, спрыгивает сразу на пол и молча выходит в дверь. Трясущимися руками закрываю окно. Испуганно поворачиваюсь к ноутбуку. Ужас, написанный на лице Славы, заставляет меня покрыться красными пятнами.

– Это. Еще. Что?! – выкатив глаза, восклицает он.

-3-

Джастин

Если она думает, что это было смешно, то зря. Посмотрим, как она посмеется, если ее закрыть на крыше в одних трусах в такой ветреный день.

Сжимая и разжимая кулаки, топаю к себе в комнату. По телу разбегаются мурашки. Захожу и громко хлопаю дверью. Бросаю зажигалку на стол, беру спортивные штаны и только принимаюсь их натягивать, как в коридоре раздаются громкие и частые шажки. Топ-топ-топ-топ. А за ними сразу стук: «Бам-бам!» И Зоуи, не утруждая себя правилами этикета, распахивает дверь в мою конуру.

– Что это все значит?! – восклицает она, упирая руки в бока.

Вижу, что мой внешний вид все еще смущает девчонку – щеки розовеют и наливаются красным.

Покачиваясь на одной ноге, натягиваю штанину и делаю вид, что не слышу. Пусть еще помучается. Месть от этого только слаще.

– Мне повторить вопрос? – Зоуи делает решительный шаг вперед.

Лучше бы ей не знать, что мой язык может быть острее бритвы. Я ведь тоже зол. Даю малышке подойти ближе. Еще ближе. Теперь мы с ней смотримся рядом, как огромный сердитый лев и маленький взбешенный кролик. Хотя нет, с этим выражением лица она больше напоминает саблезубую белочку – опасное животное, того и гляди вцепится в глотку острыми зубками.

Беру со стула футболку и неспешно натягиваю.

– Джастин! – Девчонка просто взбешена моим равнодушием. – Эточто вообще такое?!

Ее руки, тонкие и цепкие, ложатся мне на грудь и толкают. Но единственное, что я могу чувствовать, это их жар. Тепло каждого маленького пальчика. И силу, потому что меня вдруг поводит назад. Еле удерживаюсь на ногах и смотрю на нее ошарашенно.

Лицо Зоуи напряжено и едва не перекошено от гнева. Она смотрит на свои руки, которые только что толкнули меня, и словно не может поверить в то, что сделала это.

– Ты… Ты… – бормочет она. – Ты такой…

– Что? – спрашиваю, взъерошивая волосы всей пятерней.

– Какого черта сейчас… было? – Зоуи поднимает руку и указывает в сторону своей комнаты. – Я разговаривала по видеосвязи со своим парнем, а тут ты! В трусах! Ломишься в мое окно!

Слова про ее парня вдруг неприятно режут слух. Мне должно быть все равно, но что-то внутри вдруг начинает свербеть, заставляя сжимать челюсти до скрипа.

– Ну, прости, – усмехаюсь, возвышаясь над ней сверху. – Если бы ты не закрыла мое окно, мне бы не пришлось разгуливать по крыше в одних трусах!

– Твое что? – девчонка кажется удивленной. Смотрит теперь то на меня, то на створки окна за моей спиной.

– Ну… ты же меня закрыла, когда я был снаружи. Так?

– Я?! – Теперь она смотрит на меня без гнева. Без ненависти, без раздражения, просто задумчиво, с негодованием.

– Да. Ты, – указываю на зажигалку, которая лежит на столе. – Я после душа вылез в окно, чтобы покурить, а ты пришла и закрыла его.

И тут уголки ее губ ползут вверх. Бросает взгляд на меня, затем в сторону окна и снова на меня.

– Мама спрашивала, где ты. Она зашла в комнату, не нашла тебя и, наверное, решила повернуть ручку. Мы окна открытыми в такое время года не оставляем – холодно.

Зоуи видит мое вытянутое от смущения лицо и начинает беззвучно хихикать. Но уже через секунду прикусывает губу с досады:

– Мой парень в ужасе… Что теперь будет?

У меня в памяти проплывает картинка с каким-то чуваком на экране ее ноутбука. Я даже не помню, как он выглядел, но теперь почему-то становится очень интересно.

– Объяснишь ему как-нибудь, – развожу руками и отворачиваюсь.

Меня такие мелочи мало волнуют.

– Как-нибудь… – тихо повторяет она и тяжело вздыхает. Подходит к окну. – Кому вообще могло прийти в голову вылезать на крышу, чтобы покурить? Это же… – тщательно подбирает слова и наконец выдает: – Сумасшедшая вещь!

Обожаю ее английский.

– Пойдем покажу, – хватаю ее за руку и тащу к окну.

– Net! – вскрикивает она по-русски, а затем переходит на привычный мне язык. – Нет, ни за что! Я… боюсь высоты…

Продолжаю тянуть ее.

– А ты не смотри вниз, – запрыгиваю на подоконник и помогаю ей подняться. Зоуи неохотно подчиняется. – Вот так. Идем, не бойся.

Осторожно спускаюсь на крышу под небольшим уклоном, покрытую мягкой резиной. Чувствую, как дрожит девчонка. Мягко поддерживаю ее, когда она влезает на подоконник вслед за мной. Протягиваю обе руки, собираясь подхватить, но Зоуи не торопится – не доверяет мне. Держится одной рукой за раму, другой за подоконник, аккуратно свешивает вниз ногу.

– Я держу, не бойся.

Тонкое шелковое платьишко до колена развевается на ветру, она опасливо озирается по сторонам и придерживает его подол. Читаю ее мысли – хочет скатиться вниз, чтобы спрыгнуть. Так возрастают шансы ободрать ее хорошенькую попку, поэтому, не дожидаясь, когда она наделает глупостей, беру ее за подмышки, поднимаю и крепко прижимаю к себе.

– Ой! – срывается с ее губ, едва девчонка оказывается в моих руках.

Ее сердце стучит быстро и гулко, ощутимо пиная меня в ребра. Зрачки испуганно расширяются, тонкие светлые реснички хлопают в два раза быстрее обычного, а маленькие кулачки упираются в мою грудь. Невольно вдохнув приятный сладкий аромат у ее шеи, ставлю Зоуи на ноги. Теперь ее глаза как два огромных блюдца – ей и правда страшно.

– Все хорошо, видишь? Посмотри, – улыбаюсь.

Боже, до чего же она забавная. Маленькая трусишка!

Вцепилась пальцами в край моей футболки и застыла. Боится даже перевести взгляд с моего лица на что-то другое. Наконец любопытство берет верх, и Зоуи оглядывается. Отсюда, с крыши, открывается прекрасный вид на район. Она должна была знать, ведь из ее окна видно примерно то же самое. Вот только здесь, где над крышей нависает огромная ветка яблони, еще уютнее – так и тянет присесть, чтобы полюбоваться приближающимися сумерками.

Закаты здесь, надо признаться, совсем другие, не как над океаном. В этой стране вообще все другое: солнце, луна, закат, рассвет, небо. Даже Зоуи – она совершенно особенная. Пока я еще не разобрался почему. Но обязательно разберусь.

– Вот, – указываю на маленькую дощечку, уложенную на скате крыши рядом с яблоневой веткой. – Я нашел это здесь.

Мелкими шажками Зоуи приближается к этому импровизированному сиденью. Смотрит вверх, где край крыши нависает над сооружением, создавая козырек от дождя и ветра. Затем бросает взгляд на пепельницу, сделанную из старой консервной банки и прикрепленную гвоздем к стене. Внимательно все рассматривает с открытым от удивления ртом, и я понимаю, что она не знала об этом тайном месте.

Непостижимо.

Зоуи наклоняется, садится на доску, обхватывает колени и молча смотрит вдаль. Присаживаюсь рядом.

– Красивый вид, правда? – выдаю.

– Да, – отвечает она на американский манер. Небрежно проглатывая окончание, и до меня доходит, что девчонка уже невольно копирует мое произношение. Какие-то два дня, а оно вон как – само у нее выходит.

– И удобно, – продолжаю нести бред. – Не нужно спускаться на улицу, чтобы покурить.

– Угу, – задумчиво кивает Зоуи. – Только вот я не знала, что Стёпа… бывал здесь.

Вытягиваю ноги и медленно вдыхаю прохладный вечерний воздух. Опять хочется курить.

– Неловко вышло с твоим парнем.

– Да. Очень. – Она поворачивается и долго смотрит на меня, а затем обхватывает свои предплечья руками, чтобы не мерзнуть. – Где ты был сегодня, Джастин?

Ее взгляд скользит по моему лицу и останавливается на разбитой губе.

– А почему в вашей стране никто не улыбается? – спрашиваю я вместо ответа.

Зоя

Ну, если честно, меня вопрос совсем не удивил. Я ожидала нечто подобное с того момента, как Челси рассказывала мне про «small-talk»: мало того что американцы улыбаются всем подряд, так у них еще действует правило короткой светской беседы. Это когда ты приходишь в магазин, парикмахерскую, стоишь в очереди в какое-то учреждение и обмениваешься ничего не значащими бессодержательными фразами со случайными людьми.

Разговоры о пустяках, о погоде, о своей семье – неотъемлемая часть этикета в Штатах и Старом Свете. Поболтать с незнакомыми людьми или кассиром в супермаркете – это проявление вежливости и учтивости. Даже если ты торопишься, даже если нет настроения – обменяться хотя бы парой дежурных фраз приходится.

Для моей страны такое поведение, конечно, непривычно. И это еще мягко сказано. Одно дело, когда ты знаешь продавца в магазине возле дома, и совершенно другое – когда спрашиваешь у первого встречного кассира: «Хэй, привет, как дела? Не правда ли, сегодня ужасно холодно?» Я даже представляю выражение лица, с каким на тебя посмотрят после этой фразы. Самое щедрое, на что ты можешь рассчитывать в ответ, это сдержанное «угу».

И дело тут не в воспитании, а в менталитете.

– Понимаешь, – начинаю я, и меня все еще потряхивает после случившегося во время разговора со Славой, – сначала это кажется грубостью… но, думаю, русские просто более искренни в своем отношении к другим людям. Мы не унылые, мы – серьезные. Нас часто настораживает, если человек улыбается без причины. – Разглаживаю складочки на платье и замираю, когда на мое запястье вдруг садится большая бабочка. Она наряжена в идеально белое одеяние с крупными черными пятнышками, а по краям крылышек, словно кто-то пеплом присыпал, тянется красивая черная окантовка. – Мы не улыбаемся, потому что так нужно или так принято, – говорю с придыханием. – Если русский человек тебе улыбнулся, значит, он действительно хорошо к тебе относится.

Я боюсь дышать. Не хочу, чтобы она улетала. Розовый закат, пробивающийся через ветви яблони, причудливо отражается в узорах ее тонких, хрупких крыльев. Моя рука заметно дрожит. Медленно поворачиваюсь к Джастину. Одними только глазами.

Он тоже смотрит. Завороженно, затаив дыхание. Его рот приоткрыт, черные ресницы подрагивают, привлекая внимание к пытливым зрачкам, блестящим в лучах заката. Когда парень громко сглатывает, его кадык дергается вверх-вниз, и это вызывает у меня улыбку, потому что я, кажется, впервые вижу его таким искренним. Ни морщинки на напряженном лице, ни самоуверенной ухмылки, ни злости в ярко-синих глазах. Изумление. Чистейшее, кристально прозрачное, открытое, будто и сам он сейчас готов распахнуть душу.

– Вот так? – вдруг спрашивает он, переводя на меня взгляд.

– Что? – хмурюсь я, вновь уставившись на бабочку, хлопающую крыльями, на моей руке.

– Я про твою улыбку, – шепчет он. – Это я ее заслужил? Или махаон?

Встряхиваю головой, потому что моего предплечья касается что-то горячее. Это его рука. Жар рождается где-то глубоко в груди и поднимается выше, ударяя краской в лицо, в шею и даже в уши. Смотрю, как бабочка готовится взлететь, и осторожно втягиваю ноздрями влажный прохладный воздух.

О боги… Джастин так близко, что я почти ощущаю запах геля для душа, исходящий от его кожи. Кедр и бергамот – видела сегодня тюбик на полочке в ванной.

«Что со мной? Почему я думаю о запахе какого-то постороннего парня, когда у меня есть мой Слава? Он далеко, но думает обо мне, скучает, ждет не дождется, когда мы снова встретимся. А тут этот грубиян, его недвусмысленные намеки, губы идеальной формы… Боже, какие губы…»

– Махаон, – говорю одними губами, и бабочка взлетает.

Как же я позабыла это название? Однажды в детстве бабушка показывала мне ее.

– Значит, я еще не заслужил твоей улыбки? – говорит Джастин, выхватывая меня из водоворота опасных мыслей. Мы оба следим за тем, как бабочка, плавно двигая крыльями, улетает прочь.

Поворачиваюсь и гляжу на него через плечо:

– Ты продефилировал перед моим парнем в одних трусах!

Мне дико страшно, что Слава не примет объяснений всей этой ситуации, но я все равно улыбаюсь. Невозможно смотреть в лицо Джастину и сопротивляться его обаянию.

Он опускает голову в ладони, смеется и взбивает пальцами еще слегка влажные после душа волосы.

– Прости, прошу, прости. Куда мне было деваться?

И мы хихикаем вместе, как школьники. Будто и не было еще десять минут назад между нами злости, шока и взаимных претензий.

Я успокаиваюсь первой. Меня опять гложет чувство вины оттого, что при взгляде на этого парня внутри просыпается что-то неправильное, порочное, неизведанное – например непреодолимое желание поцеловать его. Нужно душить в себе на корню. И скорее.

– Джастин, – говорю едва слышно, – расскажи, что с тобой случилось сегодня? Мы же… не враги друг другу. – Вижу его замешательство и тихонько вздыхаю. – Кто сделал это с тобой?

– Что именно? – Он на глазах превращается в ежика. Укрывается своей неприступностью и холодностью, точно колючками.

Прикусываю нижнюю губу, затем говорю:

– Я о твоем лице.

Джастин не отворачивается. Он долго сканирует меня взглядом, затем улыбается, словно думает о чем-то очень приятном.

– Это я играл в футбол, – признается он наконец и улыбается все шире.

Пожимает плечами, давая понять, что ничего серьезного не случилось.

Но внутри у меня неприятно холодит. Почему слово «футбол» в моей жизни всегда ассоциируется только с кровью, болью и жестокостью?

– Где? – спрашиваю. – Где ты играл?

Я ему не верю. Боится сказать, что его просто избили.

– Не знаю, – закатывает глаза и снова улыбается. – Я куда-то забрел. Большой стадион, искусственное покрытие, трибуны…

Качаю головой. Выдумщик. Мужчинам всегда тяжело признаться, что они получили «люлей», а этот еще врет так складно да мечтательно улыбается. Точно все мозги ему отбили! Иначе не стал бы потом в одних трусах по крышам бегать.

– Скажи мне правду, Джастин, – прошу, заглядывая ему в глаза. – Кто тебя избил?

– Они меня не били, – отмахивается. Теперь его взгляд снова серьезен. – Я просто пришел, увидел, как какие-то парни в форме играют, попросился с ними. Ну… и они поставили меня в ворота, устроили что-то вроде проверки на прочность…

Говорит как-то неуверенно.

– Они что, били по тебе мячом?! – говорю я и тут же прокручиваю в голове, что сказала. От ужаса у меня слова в предложения не складываются.

– Да, но потом мы славно поиграли в футбол, так что все нормально.

Мои коленки начинают трястись, руки сжимаются в кулаки. Хорошо, что я сижу, иначе сейчас тихонечко бы скатилась по стеночке

– Кто они? Нужно выяснить, где это произошло, и позвонить в полицию.

Теперь Джастин хлопает ресницами, разглядывая меня в недоумении.

– Вот уж нет, – твердо говорит он.

– Еще хорошо, что ты не попал на… банду, – слово «gang» кажется мне единственно уместным в определении гопников, на которых мог нарваться этот сумасшедший. – Те бы на тебе живого места не оставили, ограбили бы. Тебя ведь не ограбили, нет?

Джастин смотрит на меня снисходительно. Он поджимает губы и странно улыбается, точно хочет пожалеть. Меня это жутко бесит. Переживаю за него, а ему все смешно!

– Все в порядке, Зоуи, – хлопает меня по плечу, и это прикосновение обжигает, как горячие щипцы для завивки. – Мне никто не причинил вреда. Контактный спорт всегда будет жестоким. Не важно, где все происходит: в школьном дворе или в профессиональной лиге. Это я еще в детстве уяснил.

Перед моими глазами проносятся кадры фильма про хоккеиста Харламова, где он стоит в воротах, а в него одна за другой с огромной скоростью летят тяжелые шайбы. Я вся сжимаюсь от страха, и эти картинки уходят, уступая место воспоминаниям, когда Стёпа возвращался домой с разбитым лицом и прятался у себя в комнате, чтобы отец ничего не заметил. А его руки… они были в крови…

– Это ужасно. Отвратительно, – трясусь я. – То, как люди обращаются друг с другом, и то, чем они это оправдывают.

Джастин смотрит на меня с интересом.

– Зоуи, а что такое «amerikos»?

– Они называли тебя так? – вспыхиваю я.

– Да.

– Это значит… американец… – убираю волосы за уши. – В несколько обидном смысле. Не знаю… как если бы они сказали «янки» или что-то вроде того. И обидно, и вроде нет.

А сама прокручиваю в голове другие оскорбительные словечки, которые слышала за свою жизнь, и проглатываю их, так как вслух точно никогда не смогу сказать.

– Ты думаешь, все из-за моей национальной принадлежности? – Удивительно, но в его лице нет злобы или печали, он просто интересуется.

– Думаю, что нет, – тяжело вздыхаю. – У агрессии нет национальности. Они бы так вели себя с любым чужаком или даже с любым из своих…

– Зоуи, а что такое «muzhik»?

– Мужик? – Мои брови лезут на лоб.

– Muzhi-i-i-ik, – старательно тянет Джастин, подражая кому-то.

Я снова улыбаюсь, ведь он говорит это почти без акцента, так басовито и по-деловому.

– Это как… ma-a-a-a-an по-вашему, – предполагаю я. – Настоящий мужчина.

Однажды слышала в каком-то фильме, как они произносят это «ma-a-an» – совсем как мы.

– Оу, – задумчиво выдает он. – А что такое «sinok»?

Я на секунду теряюсь, пытаясь разгадать, о чем он говорит.

– «С… сынок»?

– Да, – кивает американец, – твой отец так говорит мне.

– А-а-а… – довольно хмыкаю. – Ну, это он тебя сыном называет.

– Оу… – Джастин что-то обдумывает, глядя вдаль.

– А почему твой отец отправил тебя сюда? – спрашиваю прямо в лоб.

Он так тихо и медленно выдыхает, что я вся покрываюсь мурашками. Мне хочется дотронуться до него и снова почувствовать тепло его рук, но приходится в который раз напоминать себе, что мне это не нужно. Нет, ни в коем случае. Не нужно.

Но тело со мной несогласно. Близость этого парня греет меня, заставляя забывать о ветре, влажной прохладе и высоте крыши. А сердце бьется все быстрее и быстрее.

– Потому что… – Джастин смотрит на меня, словно не решаясь, стоит ли делиться этим со мной, – потому что…

– Если не хочешь, не говори.

Он сжимает и разжимает кулаки, сопит, будто ему резко стало трудно дышать.

– Отцу нужно все контролировать, – произносит наконец, тяжело вздыхая. – У меня не было особых успехов в бейсболе. Мне никогда не нравилось, понимаешь? Но он заставлял меня, снова и снова. Нужно продолжать традиции, нужно реализовывать его амбиции. И слышать ничего не хотел о моем уходе. Подсуетился насчет контракта, все организовал, а мне оставалось только делать вид, что это – моя мечта. Но я не смог… Не смог…

– И что ты сделал?

– Год назад я случайно попал на тренировку нашей студенческой команды по «soccer» – это ваш, европейский футбол. Мне понравилось, и передо мной встал выбор – как поступить. Отец и слышать ничего не захотел про это. Тогда я стал заниматься и футболом, и бейсболом одновременно. Конечно, долго утаивать не удалось: о моей усталости и постоянных пропусках занятий быстро доложили родителям. Папа угрожал, но наперекор ему я бросил бейсбол официально.

– А он?

Джастин уперся локтями в колени и принялся массировать виски.

– Он взбесился. Устроил все так, чтобы меня выгнали из футбольной команды, и поставил ультиматум. Мне казалось, что отец перебесится и все встанет на свои места, но вышло по-другому. Когда я отказался возвращаться, он был вне себя. Сутки молчал, а затем взял мои документы и оформил в программу по обмену вместо сестры. Хотел проучить, сказал, что я не проживу без его денег, что никуда не пробьюсь.

– И вот ты здесь… – сглатываю я.

– Да, – кивает Джастин, оглядывая округу через ветви яблони. – Мне стыдно, но я подчинился. Испугался его. И теперь… просто запутался. Ненавижу себя.

– За что?

Мне приятно все это слышать хотя бы потому, что русские мужчины, в отличие от американцев, обычно не признаются так легко в своих слабостях и неудачах, а этот парень пересиливает себя и делится самыми тяжелыми переживаниями со мной.

– За то, что я так долго сопротивлялся ему, чтобы потом… просто сдаться. За то, что хочу обратно, но не знаю зачем. Просить у него прощения? Никогда. Вернуться в бейсбол? Не хочу. Попытаться вернуться в «soccer»? Да он ведь заплатил, чтобы меня вышвырнули оттуда! Я даже сам не знаю, что мне делать, если вернусь! Я просто… в ловушке. Понимаешь? В ловушке!

Набираюсь смелости и кладу свою ладонь на его предплечье. Мышцы у него под футболкой твердые, будто камень. На секунду у меня перехватывает дыхание.

– Ты просто запутался, Джастин. Чувствуешь, что нужно что-то делать, но не знаешь, что именно. Позволь тебе помочь?

Опускаю руку.

– Вроде того. Запутался. – Он поворачивается и смотрит на меня недоверчиво, настороженно.

– Я могла бы сказать, что в нашей стране у тебя больше шансов добиться чего-то, но это не так. Здесь тоже все решают деньги. Мальчишки идут заниматься в футбольную секцию на равных условиях, но в итоге, спустя несколько лет, играют именно те, чьи родители готовы платить за это тренеру. Заплатил – играешь, нет – сидишь на скамье запасных. Исключения есть, но и они закономерны: если видно, что парень экстраординарный, новый Месси или что-то вроде того, он играет в команде, но только потому, что в нем видят потенциал и надеются продать потом подороже. От этого футбол в стране не развивается.

Он смотрит на меня, открыв рот. Я виновато улыбаюсь.

– А что, если ты примешь эти полгода просто как… перерыв? – продолжаю, вздохнув. – Понимаю, что для спортсменов это подобно смерти, но мы могли бы что-нибудь придумать… У нас в группе есть парень, отец которого может устроить тебя в местную команду, чтобы тренироваться вместе с футболистами. Ты поживешь, подумаешь о своей жизни… Вдруг тебе здесь понравится? Я могла бы помочь освоиться…

Джастин обхватывает голову руками и выдыхает так шумно, что мне становится неловко. Все, о чем я сейчас ему толкую, действительно звучит как бред.

Молчим. Я не готова настаивать, он продолжает все взвешивать. Мы оба понимаем, что это не самое лучшее решение для него, но все же решение. Пусть временное.

– Я никогда не выучу ваш язык, – говорит он наконец, со скрипом сжимая зубы.

А я почему-то ликую. Он ведь не сказал «нет»? Не сказал!

– Но ты ведь можешь попробовать…

Джастин хмурится, нервно чешет лоб, прячет руки в карманы штанов, затем достает их обратно и сильно хлопает себя по щекам. От резкого звука я вздрагиваю.

– Я не смогу. – Он истерически смеется. – Зачем мне все это? Боже, ну что за…

– Сможешь, – моя ладонь снова на его предплечье.

Не навязывайся. Не навязывайся. Перестань.

Американец замирает, уставившись на мои пальцы. Смущенно отдергиваю руку.

– Это сумасшествие… – шепчет он, облизывая разбитую губу и качая головой.

– У тебя получится, – настаиваю я, переводя взгляд на яблоню.

– Почему ты так думаешь?

– Ты упрямый, – улыбаюсь.

– Во что же я вляпался…

В неприятности. В Россию. В меня, в конце концов.

– Русский язык не такой уж сложный. – Вру, вру, вру, но пусть он узнает об этом позже, не сейчас.

– Не знаю, Зоуи…

Прокашливаюсь, выпрямляюсь и строго смотрю на него:

– Начнем, пожалуй, с самого главного.

Джастин обреченно выдыхает и жалобно ноет:

– И с чего?

– Зоя. Меня зовут Зо-я, – произношу делано-учительским тоном.

Ему нравится. В синих глазах пляшут хитрые чертики.

– Зо… у… я, – набирает в легкие больше воздуха, – Зо-я.

Облегченно выдыхаю.

– Прекрасно.

И по спине снова бегут мурашки.

Мы улыбаемся друг другу в вечерних сумерках почти как старые приятели, но в этот момент слева слышится отчетливый щелчок, и свет в комнате Джастина гаснет. Мы переглядываемся.

Мама иногда тоже бывает очень упрямой, и только что она снова выключила свет и закрыла окно в комнате Стёпы…

-4-

Джастин

– Черт! – ругаемся мы шепотом, синхронно и сразу на двух языках.

Я понимаю это по тому, как она вдруг смотрит на меня удивленно и ошарашенно, а затем пытается убрать улыбку, проступающую на лице.

– Одновременно, – говорит Зоя, поджимая губы, и вскакивает.

Уже достаточно темно, и мне не видно, покраснела ли она. Хотя и так знаю – конечно. Эта ее особенность – краснеть через каждые пять минут – ужасно милая и забавная, а еще почему-то не на шутку заводит меня.

– Blin! – выдает девчонка, прислонив ладони к стеклу.

Мне плевать, что окно снова закрылось. В душе я радуюсь, как мальчишка, потому что мы с ней теперь одни на этой крыше и никто не может мне помешать пялиться на развевающийся на ветру подол ее платья. Мне отчего-то плевать совершенно на все. На Фло с ее попытками всё «уладить», на отца, пытающегося доказать всему миру, что он самый крутой, на то, что мои мечты вдруг разбились в одночасье. Плевать на весь мир, который стал для меня невидимым, потому что я спятил.

Это совершенно очевидно – просто спятил. У меня нет ни прошлого, ни будущего. Стою на краю этой крыши, как на краю собственной жизни, и ныряю в неизвестность. Я только что сам согласился на это сумасшествие. На то, что никогда не планировал, и то, от чего готов был отмахиваться и руками, и ногами, и всем телом сразу.

Потому что она мне предложила, а я так засмотрелся на ее голубые глаза, что не смог отказаться. Все слушал, как она произносит мое имя – тихо, шепотом, будто катает его, как леденец, на своем языке, и хотел слышать это еще и еще.

Точно идиот. Говорю вам.

Идиот, которому все равно, что мы оказались заперты на крыше. Ведь главное – вдвоем. И у меня теперь есть абсолютно законный повод находиться рядом, стоять к ней плечом к плечу и чувствовать, как внутри тела взрываются огненные фейерверки, стоит лишь нам нечаянно соприкоснуться руками.

Я схожу с ума. У меня еще никогда такого не было. Что это?

– Что еще за «blin»? – спрашиваю, наклоняясь и тоже прислоняя ладони к стеклу.

Зоя печально опускает плечи – окно действительно закрыто.

– Трудно объяснить, – говорит она, закусывая губу, убирает руки. – Это как «черт», только съедобное… – И прячет лицо в ладонях, сквозь которые тут же слышится ее стон. – Что я говорю? Blin!

– Blin… – повторяю я, выпрямляясь. – Мне нравится это слово. Blin. Blin.

Осторожно двигаюсь вдоль крыши, то и дело поглядывая вниз. Похоже, придется звать кого-нибудь на помощь.

– Есть у нас такое блюдо, – слышится тоненький голосок Зои. – Вроде ваших панкейков. Тоненькие, круглые лепешки. Сладкие. – Слышно, как она злится сама на себя за то, что не может подобрать нужных слов. – И когда мы ругаемся, тоже говорим blin. Господи, да я даже не знаю почему!

– Blin, – улыбаюсь я. Встаю на колени и свешиваю голову вниз, чтобы отыскать что-то подходящее для спуска с крыши. – А как сказать «черт»?

– Ch’ort, – отзывается Зоя.

Пытаюсь повторить и слышу, как она хихикает.

– Что? – выпрямляюсь.

– Ничего, – мотает головой девчонка, пытаясь выглядеть серьезной. – И что нам теперь делать?

– Я, кажется, нашел кое-что. – Ложусь на живот, подтягиваюсь к краю и проверяю рукой на прочность старую деревянную лестницу, прислоненную к стене, можно попробовать спуститься.

Внизу, под нами, на первом этаже уже горит свет.

За моей спиной раздается ворчанье. Зоя уже подползла к краю, сидит рядом и боится взглянуть вниз.

– Что? – усмехаюсь. – Если хочешь, можем спуститься по дереву.

– Под нами кухня. – Ее голос хрипнет от волнения. – Мама нас увидит.

– И? Она будет недовольна?

– Хм… Даже не знаю. – Глаза Зои округляются, когда она видит, что я спускаю вниз ноги. – Ей точно будет интересно, чем мы здесь занимались.

– А мы делали что-то плохое?

– Вроде нет. Если не считать, что ты… курил.

– У вас что, не курят? – Ставлю ногу на верхнюю ступеньку, осторожно переношу на нее вес всего тела. Та скрипит, но выдерживает.

– Не все, – она комкает подол платья, глядя, как я, спускаясь вниз, исчезаю в темноте, – и точно не при родителях.

– Хочешь сказать, твой отец не знал, что твой брат тусуется на крыше? У него ведь даже пепельница здесь к стене привернута.

– Я вот не знала… – Голос Зои кажется печальным, и мне приходится задержаться, чтобы попытаться выхватить из темноты черты ее лица. Так и есть – уголки рта опущены вниз, лоб нахмурен. – Видимо, у нас не самые лучшие отношения с братом.

– Бывает, – говорю, невольно вспоминая о Челси, и делаю еще пару шагов вниз.

– А разве спортсмены курят? – пищит она, выглядывая с края крыши.

Зоя дрожит, как заяц, боясь высоты.

– Бывает, – хмуро повторяю я.

Сигареты, прихваченные с собой, достались мне от Фло. Помню, выхватил пачку у нее из рук, когда она в очередной раз хотела закурить, чтобы избежать неприятных объяснений. И она так и лежала в кармане, а обнаружилась только несколько дней назад. Тогда и закурил впервые. Можно сказать, с горя.

– Это же вредно, – зудит Зоя с крыши полушепотом. – Как ты бегаешь тогда на поле?

– Нормально. – Спрыгиваю в траву и оказываюсь в окошке света как раз в тот момент, когда хозяйка дома подходит к плите.

– Но ведь футболисту за время игры приходится делать столько… – она задумывается, – толчков? Э-э… тяги? Всплесков? Буксир?

– Рывков? – подсказываю я шепотом.

– Да, – выдыхает она смущенно.

И я вижу, как мелькают в темноте на крыше пряди ее светлых волос.

– И эта женщина еще собирается учить меня своему языку… – пытаюсь ее поддеть.

– Да, придется туго… – соглашается Зоя, вздыхая.

– Жёстко? – усмехаюсь я.

– Плотно? – не сдается она.

– Сильно?

– Тяжело! – это слово срывается с ее губ почти победоносно.

– Оу, да мы начинаем понимать друг друга! Нужно это отпраздновать. – Обхватываю обеими руками лестницу и шепчу: – А теперь слезай.

– Что?! – Ее глаза становятся такими огромными от ужаса, что мне даже отсюда виден их блеск.

– Слезай, говорю!

– Ни за что…

Так можно препираться сколько угодно, но вот ее мама за окном уже поглядывает на часы.

– Быстрее!

– Нет, иди, поднимись и открой мне дверь! – просит Зоя.

– Нет, – улыбаюсь я. – Сейчас зайду, сяду за стол, а тебя оставлю здесь.

– Не-е-ет, – не может поверить девчонка.

– Не будь трусишкой, Зо-я, слезай.

Она рычит. Натурально! Обрушивает какие-то русские ругательства и, громко копошась, спускает ноги вниз.

– Давай, детка! – подбадриваю я.

Но в ответ Зоя снова ворчит. Встает на ступеньку, спускается ниже, цепляется руками в лестницу и что-то говорит по-русски. Кажется, это проклятья. Она проклинает меня, всю мою семью, мою страну, затем весь мир. С ее подачи нас ждет апокалипсис!

– Еще немного, еще. Ты молодец!

Припадаю к лестнице всем телом и смотрю вверх. Розовенькие. М-м-м, как же это по-девичьи. Так мило…

– Эй, куда ты смотришь?! – восклицает вдруг она, остановившись.

– Кто? Я? – прочищаю горло. Мне бы сейчас и холодный душ не помешал, если честно. – Беспокоюсь, как бы ты не упала, детка.

Когда остается всего две ступеньки, Зоя спрыгивает вниз. Ее мягкие тапочки тонут в траве, а маленькие цепкие кулачки ударяют мне в грудь.

– И не зови меня деткой, понял?

Отступаю назад.

«Розовенькие. Они розовенькие, – стучит в висках и разносится жаром по всему телу. – Интересно, а бюстгальтер у нее такого же цвета?»

Не успеваю ничего сказать, как Зоя обходит меня и, яростно топая, направляется к входной двери. Едва поспеваю следом.

– Научишь меня грязным русским словечкам? – спрашиваю ехидно, почти касаясь губами ее уха.

Зоя отпрыгивает и активно трёт ухо плечом – ей щекотно.

– Чего? – морщится, будто лимон проглотила.

– Ну, ты так ругалась, я даже завелся… – играю бровями.

Ее лицо вытягивается от удивления, рот приоткрывается.

– Я молитву читала! – Несколько слов по-русски, затем: – Чтобы не упасть и не сломать себе руки и ноги!

– Правда? – хмыкаю, когда она тихонько приоткрывает входную дверь.

– Да! – шепчет она и приставляет палец к губам. – Детка… Blin… – качая головой, входит в дом.

Стараясь не шуметь, следую за ней. Из гостиной доносится звук телевизора. На диване уже восседает ее отец, отсюда хорошо видна его лысеющая макушка.

– Представляю тогда, как ты ругаешься… – мечтательно произношу я.

Зоя бросает на меня уничтожающий взгляд и шумно выдыхает. Затем мы крадемся, как два вора, по направлению к лестнице. Ступаем осторожно и тихо. Нужно признать, нам весело. Обоим. Когда мы оказываемся за спиной у ее отца, беру девчонку за локоть и резко разворачиваю к себе.

Она замирает и таращится на меня. Шикает беззвучно и угрожает одними глазами, но мне так смешно, что я еле сдерживаюсь.

– Что? – спрашивает Зоя, разыгрывая передо мной целую пантомиму.

И я тоже все время спрашиваю себя об этом. Что? Что я делаю здесь на самом деле. Почему мне больше не хочется уезжать? Почему нравится все, что здесь происходит? Особенно – она.

Приказываю своему мозгу заткнуться, но все бесполезно. Мысли опять предательски крутятся вокруг ее простенького личика и тонкой, хрупкой фигурки.

– Вот что, – достаю запутавшийся в светлых девичьих волосах яблоневый листочек и протягиваю ей на ладони.

Зоя пожирает меня взглядом. Уставилась, как на умалишенного, и плотно сжимает губы, чтобы не рассмеяться. Или не психануть. Не знаю.

Она медленно протягивает руку, чтобы взять желтоватый листик с моей руки, я тотчас перестаю дышать. Сердце в груди толкается так, будто ощущает сильный прилив адреналина.

И в эту секунду слышится радостный возглас ее мамы. Она нас увидела. Мы вздрагиваем, и я быстро прячу находку в карман.

– Мама рада, что мы наконец спустились к ужину, – переводит Зоя, прячет глаза и кивает в сторону кухни: – Пойдем.

– Привет, как дела? – по привычке говорю я ее родителям, на ходу поправляя растрепавшиеся на ветру волосы.

Догадываюсь, что нас приглашают за стол. Отец Зои здоровается со мной за руку и тоже следует на кухню. Мы молча моем руки и садимся за стол. Они втроем что-то оживленно обсуждают. Мне остается только догадываться, что именно.

– Им интересно, что же такое произошло с твоим лицом, – поясняет Зоя, отчаянно стараясь сохранять спокойствие.

Ее руки до сих пор в мурашках с прохладного вечернего воздуха.

– Ну, расскажи, – пожимаю плечами.

Родители переглядываются и качают головами, а мой личный переводчик долго что-то им объясняет. Немного поохав, мама Зои успокаивается и накладывает мне в тарелку какие-то кусочки теста, которые, надо признаться, пахнут приятно. Даже догадываюсь, что это.

– Pel’meni, – гордо провозглашает отец семейства.

Послушно киваю и втягиваю носом пар, поднимающийся от блюда. Пахнет мясом. Вкусно. Мне подают тарелку с хлебом. Видимо, здесь так принято – все есть с хлебом. Хозяин дома, внимательно глядя на меня и активно жестикулируя, что-то говорит.

– Папа спрашивает, как прошел твой первый день в университете, – вздыхает Зоя.

Она не на шутку раскраснелась.

– Ну, так скажи, что я там не был.

– Эм-м… Окей.

Девчонка берет вилку и с улыбкой что-то им рассказывает. Ее родители довольно кивают и дружно передают мне емкости с соусами. Мама Зои, широко улыбаясь, на своем примере показывает, как именно нужно макать в них горячие pel’meni.

– Оk, pel’meni, – повторяю я и беру вилку.

Хозяева дома чуть не начинают хлопать в ладоши, услышав, как я это сказал. Примерный мальчик, ничего не скажешь. Все рады.

Замахиваюсь столовым прибором над тарелкой и вдруг застываю. Меня осеняет. Смотрю на Зою, которая следит за каждым моим движением, и тихо произношу:

– Ты не сказала им, что я не был на занятиях, да?

– Да, – хитро улыбается она, помахивая вилкой а-ля «ну же, смелее, пробуй». – Вот выучишь русский и сам расскажешь, – протыкает самый толстенький кусочек теста с мясом, хмыкает, – если сможешь, конечно.

Я бы злобно прищурился, но на меня все еще пристально смотрят ее родители. Не хочу их расстраивать, поэтому натягиваю улыбочку и насаживаю на вилку pel’meni.

– Сомневаешься, значит? – спрашиваю, не глядя в сторону Зои.

– О да, – звучит в ответ.

Макаю в соус. В один, затем сразу в другой.

«Она думает, что мне слабо».

– Вызов принят, – говорю и отправляю еду в рот.

Глаза на лоб лезут – такое оно горячее. Выдыхаю пламя, как огнедышащий дракон, и утираю выступившие слезы. Русские громко перешептываются, и мама виновато подает мне стакан питьевой воды.

– Спасибо, мэм.

Прожевываю, глотаю, запиваю, беру еще одно. Делаю в этом странном комочке из теста дырочку зубами и выпускаю наружу бульон. Дую, а затем уже кладу в рот, жую.

– М-м-м… – прикрываю веки и признаюсь: – Вкусно…

– Vkus-na, – подсказывает Зоя.

Неумело повторяю за ней русское слово, и на меня вдруг обрушивается шквал аплодисментов. Удивленно хлопаю глазами. В последний раз кто-то так радовался моим успехам, когда я научился ходить на горшок.

Зоя

Родители слишком бурно реагируют на любое движение Джастина, но плюс в том, что они не переигрывают – действуют искренне, ведь этот парень почему-то реально им нравится. Хорошо хоть, их устроило объяснение, что он разбил лицо, навернувшись со скейта. Не представляю, как хлопотала бы мама, узнай она, что над ним издевались незнакомцы в первый же день пребывания в чужой стране.

– Дочь, скажи ему, что пельмени – это ерунда. – Отец отламывает большой кусок хлеба. – Другое дело – уха! Да на природе, на костре, в котелке!

Пельмень застревает у меня в горле: «Нет, папа, только не это. Не сейчас».

– Чем тебе пельмени не угодили? – морщится мама.

– Я возьму парня с собой на рыбалку. – Отец гордо ударяет кулаком по столу, хлеб выпрыгивает из его пальцев и, прокатившись по столу, ныряет в чашку с соусом.

– Не-е-ет, – умоляет мама, устало откладывая вилку в сторону.

Джастина никто даже не спрашивает. Парень, еще не догадываясь, что ему грозит опасность, преспокойно жует свой ужин.

– Переводи, дочка, переводи! – Отец не на шутку заводится. – Поедем с ним на природу, наловим рыбы, сварим, – выбрасывает вперед руку с выпяченным вверх большим пальцем, – во будет!

– Э-э-э-э… – теряюсь я.

– Какая рыбалка, Миша? – терпение мамы лопается. – Ты сам с рыбалки еле возвращаешься, да еще и без рыбы! Этим летом вообще сапог потерял…

– С рыбой! – не унимается папа. – Вспомни того сома в прошлом году. На семь килограммов вытянул, еле в ванной поместился.

– Ага. Скажи еще, что это ты его поймал.

– Ну, так привезли его ко мне домой? Значит, я. – Отец поворачивается к Джастину: – Сом знаешь какой наваристый был? Жирный, вкусный! – Затем ко мне: – Ты не молчи, доча, переводи.

– Напóите мне парня до поросячьего визга, будет возле палатки валяться, даже удочек не увидит. Знаю я вашу рыбалку! Рыбу из магазина привозите, чтобы не позориться.

Папа мрачнеет – задето его самолюбие.

– Знает она! Ты меня перед иностранным гостем пьяницей не выставляй.

– Да я твоих удочек сто лет не видела, – усмехается мама. – Они у тебя вообще есть? Нет?

– Удочки мои в гараже все лежат. Что их таскать-то домой?

– В твоем гараже сам черт ногу сломит, тащишь туда всякий хлам и складируешь.

Джастин оживляется: он услышал знакомое слово – «черт». Кажется, до него доходит, что за милым перебрасыванием фразами кроется настоящая перепалка.

– Да дай ты мне пацана приобщить к мужскому делу! – Папины брови сходятся на переносице.

Мне уже не по себе.

Но мама не собирается сдаваться:

– Сына уже приобщил! Хватит. Бежит теперь от тебя с твоими рыбалками как от огня.

– Пф! – Отец и здесь не теряется. – Степка наш в твою породу, в бабскую. А тут сразу видно – мужик, – указывает в сторону Джастина. – Первый день в России, а уже по морде получил!

– Папа… – сглатываю я, растерянно втягивая голову в плечи.

– А что? Будешь мне и дальше сказки рассказывать про скейт? Да его покатушки бы в двадцати метрах от дома закончились, до магазина по нашим дорогам не доехал бы.

– Миша… – Мама обмахивается салфеткой и виновато улыбается, косясь на американца. – Ты что такое говоришь?

– В чем дело? – аккуратно интересуется Джастин.

– Папа собирается взять тебя на рыбалку… – поясняю.

– Оу, круто, – он мотает головой, – мой папа только в офисе сидит. Да иногда в гольф играет. Рыбалка интереснее.

– Видишь? – улыбается отец. – Он рад. Молодец, сынок. Тебе у нас понравится. Мы с тобой еще на охоту съездим – вот это точно самое мужское занятие, которое только бывает, – бросает в мою сторону хитрый взгляд. – Давай, зайка, переводи.

– И на охоту… – добавляю я по-английски.

Лицо Джастина оживляется.

– Видел, как наш президент на медведе скачет? – Папа гордо выпячивает грудь. – Вот мы с тобой так же будем.

Мама отчаянно зарывается лицом в ладони и качает головой.

– Охотник хренов, – теперь она смеется, – да у тебя ведь даже ружья нет!

– Эх, Людка. – Он смотрит на нее по-отечески снисходительно. – В охоте же не ружье важно, а состояние души.

– Да. – Мама поджимает губы. – Толька твой сходил уже на охоту. Завалил лося, теперь до конца жизни будет штраф выплачивать.

Отец надувается, как мяч для фитнеса.

– Это не он. Это мы все завалили. Коллективно. Просто он мужик – взял на себя всю ответственность, иначе бы мы как организованная браконьерская группировка пошли под суд.

– Мужик, мужик… тьфу, – злится мама, возвращаясь к ужину.

– Запричитала… – закатывает глаза папа.

Я сгораю от стыда. Прямо чувствую, как на мне сейчас вспыхнет платье.

– А на футбол он меня не хочет с собой взять? – интересуется Джастин как ни в чем не бывало.

– Что? Что он сказал? – оживляется отец.

– На футбол с тобой просится, – вздыхаю я.

Лицо папы сияет, как у кота, который только что налакался сметаны.

– С удовольствием, сынок! Как раз сезон начинается!

– Знаем мы ваш футбол… пиво, семечки… – начинает мама и, уловив угрожающий папин взгляд, тут же прикусывает язык.

– Вообще-то, они любят друг друга, – говорю я гостю, опуская взгляд в тарелку. – Вроде…

Джастин кивает, и дальше мы едим молча.

Когда ужин подходит к концу, американец помогает нам с мамой убрать посуду со стола.

– Почему вы не пользуетесь? – удивленно интересуется он у нее, указывая на посудомоечную машину.

Я в замешательстве, но перевожу вопрос. Мама смотрит на Джастина так, словно он сморозил какую-то глупость.

– Потому что я вымою посуду лучше, – отвечает она и включает воду в раковине.

А что, все очевидно. И даже логика присутствует. Перевожу ее ответ американцу, и того он, кажется, тоже устраивает. Поблагодарив маму еще раз, парень поднимается к себе.

Я тоже иду в свою комнату. Со страхом открываю ноутбук и пытаюсь дозвониться Славе. Он не отвечает. Ничего удивительного, я бы тоже обиделась. Пишу длинное письмо, отправляю. Всю ночь ворочаюсь в постели, то проваливаясь в сон, то снова просыпаясь. Вот только снится мне не мой парень, а крыша в вечерних сумерках, розовый закат, желтоватые листочки яблони и нечаянные прикосновения Джастина к моей коже.

* * *

Когда утром я иду в ванную, в комнате брата тихо. Принимаю душ, одеваюсь и снова возвращаюсь к его двери, чтобы сказать, что нам пора на учебу. Набираюсь смелости, стучусь, но мне никто не отвечает. Открываю дверь – пусто. Американца уже нет. Я спускаюсь вниз и замираю на последней ступеньке.

Происходящее на кухне кажется идиллией. Джастин сидит на стуле, а перед ним большая тарелка с блинами, рядом стоят чашки со сгущенкой и вареньем. Выключив плиту, мама поворачивается к американцу и показывает, как правильно скатать блин в трубочку или сложить треугольником, чтобы потом макнуть в одну из чашек.

– Нравится? – спрашивает мама, нажимая костяшкой пальца на экран планшета.

– Do you like it? – отзывается электронным голосом онлайн-переводчик.

– О да, – кивает Джастин, прожевав кусочек, а затем (держите меня семеро) говорит: – Спа-сы-ба!

Мама чуть не подпрыгивает от радости. Пишет что-то в планшете, читает внимательно, а затем выдает:

– Ай эм вери хэппи!

Парень, сворачивая очередной блин, улыбается ей.

Круто.

Меня мучает только одна мысль: нужно научить его проговаривать букву «р». А маму – отучить.

– Всем привет, – говорю, тихо входя на кухню.

Оба поворачиваются ко мне.

– Привет, – отзывается мама.

– Привет, – вторит на английском Джастин.

Беру чайник, кружки, расставляю их на столе, кидаю внутрь чайные пакетики и заливаю кипятком.

– А теперь на русском, пожалуйста, – улыбаюсь, не глядя парню в лицо.

Он не обижается. Усмехнувшись, пытается произнести:

– П… Пуи… При… – С буквой «р» ему еще долго не удастся справиться, зуб даю. – При-вэт.

– При-вет, – подсказывает мама. – Приии-вет.

Я довольна. Еще минут двадцать мы пьем чай с блинами, пытаясь научить его произносить «привет», «спасибо» и «хорошо», хотя следовало бы начать с всемогущей фразы: «Извините, я не говорю по-русски». Но легкие пути ведь не для нас.

* * *

– Давай пройдемся пешком, Зоу… – спотыкается Джастин, желая, видимо, по привычке исковеркать мое имя и тут же исправляется: – Зоя.

– Пешком? – переспрашиваю, надевая обувь в прихожей.

Сегодня на мне джинсы, свитер и тонкий плащ – на улице прохладно.

– Да, – отзывается парень уже с крыльца и, поежившись, застегивает толстовку под самое горло. – Ты говорила, что здесь недалеко.

– Хорошо, – пожимаю плечами, беру сумку и выхожу за ним следом.

– Наконец-то собрались! – усмехается папа.

Они с мамой уже ждут нас в машине.

– Пап, мы сами дойдем, – говорю я, бросая взгляд на американца, – Джастин хочет прогуляться.

Тот в подтверждение моих слов отчаянно кивает.

– Правильно, – соглашается отец, – пусть посмотрит достопримечательности.

– Хорошего дня! – желает мама.

И они, помахав на прощание рукой, отъезжают от дома.

Надо признаться, без них мне как-то неловко в обществе Джастина. После вчерашнего разговора он кажется более расслабленным, будто решил открыться мне, довериться или что-то вроде того. А может, у него просто нет выхода? Рядом никого, кто мог бы помочь ему освоиться на новом месте и хоть как-то скрасить предстоящие несколько месяцев.

Указываю направление, и мы начинаем движение в сторону университета. Я – по бордюру, Джастин – рядом, слева. Спрятав руки в карманы, он задумчиво оглядывает дома, стоящие вдоль дороги. Идет, стараясь пнуть носком кроссовки каждый опавший листочек, встречающийся на пути, – ну, точно мальчишка!

– Ты поговорила со своим бойфрендом? – спрашивает он наконец после недолгого молчания.

Моя жизнерадостность моментально улетучивается. Кажется, что серые тучи, проплывающие над городом, улеглись мне на плечи и давят, давят.

– Нет, – отвечаю ему по-русски.

За завтраком мы договорились о том, что таким образом будем пополнять его словарный запас. Пусть привыкает.

– Нет, – категорично и жестко повторяет он. Его все еще беспокоит, что наш язык звучит достаточно твердо и строго, затем добавляет: – Да, я бы на его месте вообще с ума сошел. Такой красавчик, атлетически сложенный, подтянутый, в одних трусах врывается в комнату к его девушке.

Джастин говорит это очень серьезно, поэтому мне приходится вытянуть шею, чтобы убедиться – он улыбается. Я тоже расплываюсь в улыбке. Иногда его шутки выглядят излишне самоуверенными и даже пошлыми, но я ценю попытки поднять мне настроение.

– Все образуется, – отвечаю, пытаясь успокоить в первую очередь саму себя.

Вдыхаю ярко раскрашенный и увядающий запах осени, и мне почему-то жутко хочется узнать, каково это – идти и держать этого парня за руку. Я уже знаю, что его ладони большие и горячие, и то, каким он может быть: уютным, спокойным, рассудительным, когда никто не видит и не лезет ему в душу.

Реннер – настоящий раздолбай, но я уверена, что это просто маска. Потому что мне вчера случайно удалось заглянуть под ее завесу и увидеть там настоящего Джастина.

– Зоя, а что такое «zay-ka»? – Парень поворачивается, и его взгляд цепляется за меня тысячами маленьких невидимых крючков так, что становится невозможным отвернуться. Смотрю в его глаза и чувствую, как теряю над собой контроль.

– Это… – задумываюсь и тут же чуть не падаю с бортика. Не стоит забывать о безопасности, когда строишь глазки парням. Восстанавливаю равновесие и замечаю, что лицо Джастина уже совсем близко: всего в нескольких сантиметрах от моего. Он бросился, чтобы подхватить меня. – Это… брат так называл меня в детстве. Не Зоя, а «Зойка». Это вроде как… обидно. И мама с папой постоянно одергивали его, а потом стали называть меня созвучно – «зайка», что значит «заяц». Это слово в нашем языке звучит ласково, даже влюбленные часто друг друга так называют. Похоже на ваше «hunny bunny», не знаю, с чем еще сравнить… – Смущенно улыбнувшись, прячу взгляд. Выпрямляюсь и осторожно ступаю дальше.

Краснею. Жутко, дико, отчаянно краснею и ничего не могу с этим поделать.

– Значит, ты… zay-ka… – Парень странно прищуривается, и мне не удается понять, о чем он думает.

Прохладный ветерок, налетевший вдруг ниоткуда, кажется мне благословением. Надеюсь, хоть щеки немного остынут.

– А что такое… zad-nit-sa? – громко выдает Джастин, делая почему-то ударение на букве «i».

Проходящая мимо пожилая женщина вздергивает брови, сурово глядя на нас.

Я в недоумении пялюсь на Джастина.

– Что? – спрашивает тот. – Неправильно произнес? Ты вроде сама это слово говорила.

– Лучше скорей забудь его, – прошу я, хихикая.

– Так и знал, что это что-то оскорбительное, – наигранно обижается он и опускает взгляд на свои намытые до идеального блеска белые кроссовки.

Уж я-то знаю, что не успеем мы дойти до универа, как они станут грязно-серыми. Каждая проезжающая по дороге машина тянет за собой столько грязи, что гуляй мы целый день, на нас вечером были бы плащи из пыли толщиной в сантиметр.

– Не оскорбительно, – закусываю щеку изнутри, – это значит… – Перехожу на шепот, бросая в его сторону короткое: – Попа.

– Что?

Понимаю, что он не врубается, и начинаю перечислять все синонимы, какие приходят в голову:

– Ass, booty, butt, cheek…[1]

Хлопаю себя по соответствующему месту и краснею еще больше.

– Blin, – восклицает американец, глядя на меня. – А покажи еще раз, как ты это делаешь. Мне нравится!

Его глаза загораются. Напряжение снято, и мы хохочем, отворачиваясь друг от друга. С ним легко. Интересно только, как долго это продлится?

Первым успокаивается Джастин:

– Вряд ли у меня получится. Учеба, русский и все такое. – Он качает головой.

Спрыгиваю с бордюра. Теперь между нами снова около тридцати сантиметров в росте. Просто бездна! Мы как волк и заяц из мультфильма «Ну, погоди!» – смех, да и только.

– А что ты теряешь? – набираюсь смелости и толкаю его плечом, чем вызываю очередной удивленный взгляд. – Прими это не как испытание, а как веселое приключение – например как отдых. Будет сложно, но весело. Это я тебе обещаю. Здесь нет океана, здесь холодно девять месяцев в году, но в этой стране люди умеют веселиться.

– У вас тоже есть фратернити? – спрашивает он безрадостно.

– Ты про студенческие братства, в которых все обычно напиваются до беспамятства на вечеринках?

– Да.

Щурюсь, смотрю, как из-за тучки выглядывает солнце. Его лучи уже не греют, но все равно приятно. Впереди маячат высотки. Тот район города более оживленный, парню будет на что поглазеть. И вообще, неплохо было бы организовать ему настоящую экскурсию.

– У нас нет фратернити, – улыбаюсь, – мы сами себе фратернити. У нас в каждой группе по пять таких братств. Неофициальных. Никаких разделений, взносов, клятв, испытаний и правил. Парни и девчонки – вместе. Мы просто дружим и отрываемся по выходным, но зато с русским размахом.

Джастин притормаживает и смотрит на меня в упор:

– Кроме того, что мне нужно будет учить русский, придется заняться и основными предметами. Я этого дома толком не делал, Зоя. Понимаешь?

– Я уже поняла, что ты… – не могу подобрать ничего похожего на «разгильдяй». – Не важно. – Останавливаюсь и смотрю на него снизу вверх. – У нас все проще. Вот, смотри: у вас меньше лекций, больше самостоятельной работы, у нас – наоборот. Много лекций, но после них мы отдыхаем дома. Задания для самостоятельной работы у вас присылают по почте, у нас обычно отдают прямо в руки. Групповые работы, презентации тоже проходят не так часто, как у вас.

– Но учиться все равно надо.

– Конечно, – беру за локоть и тяну его в сторону пешеходного перехода. – Но тебе будет интересно сравнить, как наша система обучения отличается от вашей. Есть плюсы и минусы. – Когда загорается зеленый, мы переходим на другую сторону улицы. Вдали уже виднеется университетская площадь. – Мы не выбираем предметы и дисциплины, которые хотим изучать. Все экзамены сдаем в основном по материалу, который дают на лекциях, поэтому тебе придется много писать.

Изо рта Джастина вылетает ругательство, которое мне доводилось слышать разве что в кино.

– Не переживай, тебе помогут, – успокаиваю, – преподаватели, ребята. Я, наконец. – Замираю, когда наши локти случайно соприкасаются. – С утра ты будешь ходить с нами на лекции, в одиннадцать у тебя изучение русского языка, далее иностранный курс, где вы с другими студентами будете изучать профильные предметы на английском.

– Много у вас студентов из других стран?

– Да, но все в основном русскоговорящие: из Казахстана, Узбекистана, Беларуси и стран ближнего зарубежья. Даже среди тех, кто имеет российское гражданство, много студентов разных национальностей. У нас многонациональная страна.

– В Сан-Диего так же.

– Оценки у нас не от F до А, от 1 до 5. Что еще? – перебираю в уме информацию, решая, что могло бы быть полезным для иностранца. – В наших университетах тоже есть библиотеки, кафе, спортзал, но они не круглосуточные и мало напоминают ваши кампусы. Здесь все гораздо скромнее.

Мы останавливаемся возле главного корпуса. Джастин оглядывается вокруг, и его взгляд цепляется за стоящий в отдалении большой университетский стадион.

– О, – глаза парня загораются, – кажется, здесь я и играл в футбол. Надо же.

Ничего себе. Значит, он вчера кружил поблизости.

Смотрю на часы.

– Ты готов?

Он застывает на месте. Выглядит удрученным, ссутуленным, смотрит в одну точку и дышит тяжело, точно приговоренный к смерти.

– Нет, – уголки его губ опускаются. И повторяет уже по-русски: – Нет.

– Эй, – подбадриваю я, вставая на цыпочки, чтобы поймать его взгляд. – Ты чего?

Джастин вздыхает. Смотрит на меня. Синие глаза полны обреченности.

– Может, не надо? – спрашивает после недолгой паузы.

– Надо, Джастин, надо! – смеюсь я.

-5-

Зоя

Мы оформили нужные документы и направлялись в аудиторию.

– Помещения для лекций бывают большими, – говорю я, – там проходят лекции сразу у нескольких групп одного потока. И маленькими, как это, где сегодня занимаемся только мы. – Поправляюсь: – Только наша группа.

Указываю на кабинет. Чем ближе мы подходим к нему, тем медленнее Джастин передвигает ноги.

– Ну вот, пришли.

Кто-то, очевидно, залил американцу бетон в толстовку, потому что он застыл и не достает рук из карманов. Даже не моргает, смотрит на меня сосредоточенно, отчего ярко-синие глаза кажутся огромными, почти безграничными.

– Вау, – усмехаюсь. – Такой большой мальчик, а струсил.

– Я?! – наконец оттаивает он, и его руки выбираются из плена кофты. – Это не страх, – проводит ладонью по лицу. – Я просто в ужасе…

Его лицо так напряжено, что мне хочется взять его за руку и успокоить. Но не могу. Для меня это кажется несправедливым по отношению к Славе. Я и так (нужно это признать) думаю о Джастине слишком часто. Намного чаще, чем полагается девушке, у которой есть парень.

– А где тот крутой спортсмен, который приехал к нам два дня назад, а? Который тушил сигареты в горшке с цветами и смотрел на меня… – гляжу на него исподлобья, насколько это вообще возможно с позиции моего роста. – Вот так!

Его губы растягиваются в невольной улыбке.

– Вот. Вижу, – кладу ладонь на ручку двери и тяну на себя. – Такой Джастин как раз подойдет.

Открываю дверь и заглядываю внутрь. Нам повезло – препода еще нет. Ребята оживленно болтают о своем.

– Нет уж, – громко говорит Вика, усаживаясь на подоконник, – я туда больше ни ногой. Что там делать? Комаров кормить? Или ногти ломать на канатном мосту? Пусть ботаники едут, им полезно, спорт и все такое.

– Поддерживаю, – соглашается Диана. – Я на турслет в этом году ни ногой.

Открываю дверь шире, выдыхаю и делаю первый шаг. Оборачиваюсь и показываю жестом Джастину, чтобы входил. Он медлит. Замечаю: как по мановению волшебной палочки его лицо опять становится суровым – парень напускает на себя жесткий, неприступный вид. А мне-то казалось, сейчас он включит улыбчивого американца с их привычным «how are you» или «what’s up», но не тут-то было.

– Всем привет! – говорю, взглянув на собравшихся одногруппников.

И мой подопечный делает первый, несмелый шаг в аудиторию.

– Знакомьтесь, это Джастин. Он из Сан-Диего и будет учиться с нами ближайшие несколько месяцев.

Все взгляды устремляются на новичка.

Американец молча входит и окидывает группу взглядом. Не спешит занять свободное место, видимо, ждет от меня хоть каких-то инструкций. Ребята смотрят на него во все глаза, кто-то приглушенно охает.

– Привет, – вдруг бросает он самоуверенно.

По-английски.

– Привет. Привет. Привет! – раздается в ответ хор голосов.

Все улыбаются. Девчонки начинают шептаться. Бьюсь об заклад – каждой из них кажется, что он поздоровался именно с ней.

– Джастин не понимает по-русски, – обвожу взглядом в первую очередь парней, – так что прошу проявить понимание и помочь.

Аудитория взрывается гулом голосов. Первым к незнакомцу спешит Дима. Крепко жмет ему руку:

– Добро пожаловать! – Хлопает по плечу.

– Спасибо. – Джастин удостаивает его сдержанной улыбки.

И тут Калинин начинает задавать ему вопросы с такой скоростью, что я почти перестаю понимать, о чем они ведут беседу. Три года в Нью-Йорке не прошли даром, английским Дима владеет в совершенстве. По лицу американца становится заметно, как это его поражает.

– Совсем-совсем не понимает? – интересуется Танька, подойдя ко мне ближе.

Довольно киваю, наблюдая, как парни начинают подтягивать вперед, чтобы познакомиться с новичком.

– Совсем.

– Ни словечка? – Глаза девушки расширяются.

Ее подружки уже окружили меня кольцом.

– «Привет», «пока», «спасибо», – пожимаю плечами. – Это все, что мы успели вчера выучить.

А еще «задница», «зайка» и прочее, но об этом умолчим.

Диана, поправляя розовые локоны, громко и радостно взвизгивает:

– Ой, а хорошенький какой! Губастенький!

– Высокий, – мечтательно подхватывает Танька.

– Слушай, Градова, – подходит ко мне Вика, но ощущение такое, что ко мне только что подползла королевская кобра, – он что… у тебя дома живет?

Она неотрывно смотрит на американца.

– Да, – говорю я. – Джастин – брат Челси Реннер, приехал вместо нее.

Кобре больше не интересно, что я ей скажу. Она медленно двигается в сторону будущей жертвы. Мне на секунду даже показалось, что слышно ее шипение, и по спине пробежали мурашки.

– Привет, как дела? – Королева группы протягивает ему руку. Парни расступаются, и ее губ касается довольная улыбка. Она любит эффектные появления.

У них с Джастином не такая большая разница в росте. Хорошо смотрятся. К тому же парень явно заинтересован. Жмет ей руку, и я вижу, как в его глазах автоматически включается режим «охмурителя».

– Привет, все прекрасно.

– Меня зовут Вика. – Она кокетливо поводит плечом, изображая смущение.

– Я – Джастин, очень приятно.

Их контакт глазами слишком затягивается.

– Ого, – шепчет Машка, подлетая ко мне сбоку.

– Угу, – соглашаюсь я.

Мне уже ясно видится, как змеюка вонзает острые зубы и умерщвляет свою жертву, впрыскивая под кожу сильнейший токсин. Не отпускает, удерживает, прикусывает снова и снова.

– Он… интересный, – качая головой, выдает Сурикова.

– А? Кто? – спрашиваю я, с трудом оторвав взгляд от Джастина, окруженного толпой страждущих пообщаться.

– Кто-кто? Твой новый жилец.

– Я одного только понять не могу, – вклинивается Никита Медведев, который уже успел поздороваться с новичком и отошел подальше, чтобы не мешать остальным, – почему в параллельной группе три тренажера, а нам только одного выделили?

– Это иностранный студент, болван, а не тренажер, – злюсь я.

И пусть он имеет в виду английский, на ум мне сразу приходит вчерашнее приключение американца. Хорошо на нем потренировались, на губе вон до сих пор след виден.

– Да я ж по-доброму, – смеется Никита, бросая сумку на стол.

Прислушиваюсь к разговору.

– Тебе у нас понравится, – уверяет Вика, строя глазки Джастину. – Вот увидишь. Здесь нет феминисток, харасмента и прочих вещей, к которым вы привыкли. Здесь можно свободно ухаживать за девушками, подавать им руку, чтобы помочь выйти из машины, оказывать знаки внимания и…

– Ты правда думаешь, это первое, что нужно знать иностранцу, который приезжает в Россию? – насмешливо спрашивает ее Дима, переходя на русский.

Вика продолжает натужно улыбаться – этим ее не смутить. Даже бровью не повела. Смотрит на Джастина как ни в чем не бывало:

– Мы все тебе поможем с учебой. Обращайся. Я вот могу заниматься с тобой русским языком после учебы.

«Языком она может. Ну, это не новость», – думаю я, сжимая зубы.

– Давай мы сами как-нибудь разберемся, ладно? – настойчиво отодвигает ее Дима. – Парню нужно освоиться. – Переходит на английский: – Пойдем, подыщем тебе местечко, Джастин.

Тот радостно кивает и следует за ним.

– А через две недели у нас выезд на природу всей группой! – не унимается Вика. Видимо, ей нравится орать им в спину. – Специальное мероприятие для иностранных и наших студентов под названием «Межкультурный диалог». – Растерянно оборачивается к подружкам: – Девочки, кто знает, как перевести на английский «Молодежный форум»?

– Давай потом? – устало выдыхает Дима, оборачиваясь к ней.

Вика злобно прищуривается. Не привыкла, чтобы ее отшивали, тем более прилюдно. Поправляет светлые локоны, садится на свое место и разворачивается так, чтобы видеть новенького.

– Здесь тебе будет удобно, – говорит Калинин, указывая иностранцу на парту в конце возле стены.

– А Зоя? – оглядывается американец и, увидев меня, машет рукой, подзывая.

Надо же, вспомнил обо мне…

– Вспомнил про свои костыли, – ворчит Вика, – теперь, пока русский не выучит, от Зойки не отстанет.

У меня внутри все обрывается. Так и есть, я просто помощница, без которой Джастину ни учителя понять, ни обед в столовке купить не получится. Только почему вдруг так обидно это осознавать?

– Так мы и поможем ему, – упирая подбородок в раскрытые ладони, усмехается Диана, – позанимаемся…

Смотрю на них и качаю головой. Курицы.

Вика улыбается, заметив мой взгляд:

– Поможем ему провести эти полгода весело и с пользой, чтоб не заскучал там, у Градовой в гостях.

– Ты бы прикусила уже свой язык, Старыгина, – вмешивается Никита, поворачиваясь к ней. – Вон и твои костыли уже прибыли, – кивает на дверь, в которую заходят Игорь, ее бывший, с приятелем. Макс Данилов – обладатель шикарной кучерявой шевелюры, по кличке Лысый.

– Привет, – сухо здоровается Вика и тут же напускает на себя скучающий, отстраненный вид.

Между этими двумя еще не все решено. До сих пор друг на друга зуб точат.

– Привет, Зой, – игнорируя бывшую, бросает мне Игорь и следует к своему месту. Останавливается. – Опа. А это у нас кто?

Удивленно вскидывает брови, глядя на американца, окруженного толпой ребят, пробующих себя в английском.

– А это у нас Джастин, иностранный студент.

– Круто, – говорит он, и они с Максом идут знакомиться с новеньким.

Неторопливо плетусь к своему месту, наблюдая за ними. Мой подопечный выглядит довольным, улыбается, ему, похоже, нравится, что все присутствующие здесь его понимают. Подхожу ближе, останавливаюсь и нерешительно топчусь на месте, слушая, как Дима обещает американцу провести завтра экскурсию по городу.

– Всем добрый день! – раздается мужской голос.

В кабинет вошел Станислав Вячеславович – наш преподаватель грамматики перевода.

Все тут же дружно подрываются и начинают занимать свои места. С облегчением замечаю, что рядом с Джастином стул пустует. Сажусь и чувствую, как он смотрит на меня, чего-то ожидая.

Достаю из сумки тетрадки, ручки, кладу на стол. Шум постепенно стихает. Поднимаю глаза и вижу, что Вика сидит вполоборота и смотрит на нас, но, заметив мой взгляд, неохотно отворачивается.

– Ну, что? Как ты? – спрашиваю шепотом у Джастина. Он смотрит пристально, будто в душу заглядывает. Между нами всего несколько десятков сантиметров, поэтому я непроизвольно съеживаюсь. Сердце начинает грохотать от волнения.

– Русские… доброжелательны, – выдает он, наклонившись к моему уху.

Я перестаю дышать, а он как ни в чем не бывало сканирует взглядом аудиторию.

Все сидящие вокруг пялятся на него, как стадо баранов, и даже Маша с Димой, сидящие теперь перед нами, устроились вполоборота, чтобы было удобней смотреть на Джастина.

– О, я смотрю, у нас новенький, – замечает Станислав Вячеславович, складывая руки в замок.

– Да, – произношу еле слышно, – это Дж… Джастин. Прошу любить… – «Любить. Любить. Любить», – стучит в висках. Прочищаю горло: – И жаловать…

Джастин

Старался быть сильным и не паниковать. Днем, на занятиях, и после, когда мы с Зоей получали мои новые учебники и тащили их домой, и за ужином, когда меня по третьему разу спрашивали, нравится ли мне здесь.

Нравится? Да. Да так нравится, что с утра хочется петь, а к вечеру застрелиться.

Меня пугает буквально все, но я, конечно, никогда открыто в этом не признаюсь. Пугают их дома, улицы, люди, обычаи. С ума сводит их язык, который кажется просто изощренной пыткой – в нем все сложное, начиная от букв и заканчивая произношением слов. Любых. Потому что все они, кажется, созданы именно для того, чтобы вывернуть или завязать узлом мой язык.

Лежу в темноте на своей кровати – большой, здоровый парень, которому хочется выть от безысходности и усталости. Меня будто тихоокеанская волна пришибла со всей дури. Хочется встать, послать их всех подальше, собрать вещи и свалить, но что-то держит, не отпускает. Какой-то невидимый якорь, тяжелый и крепкий.

Зоя вечером предлагала помощь в изучении алфавита. Отказался. Захлопнул дверь прямо у нее перед носом. В моем поступке мало приятного, но я злился, мне так хотелось побыть одному. Знал ведь, что будет трудно, что не раз захочется опустить руки, все бросить… и все равно ввязался в эту авантюру!

А она… Она, кажется, переживала даже больше меня. На занятиях пыталась переводить мне шепотом, писала на бумажке слова-подсказки, ободряла. Хотя преподаватели у них – понимающие, старались объяснять все так, чтобы и мне было понятно, много говорили на английском.

Вот черт…

Ударяю кулаком в подушку и встаю. Иду на кухню, завариваю кофе. Она так старалась. На каждом шагу пыталась меня уберечь от ситуаций, где бы я ничего не понял. Все показывала, рассказывала, объясняла, а я вместо того, чтобы принять ее помощь в выполнении самостоятельного задания, просто захлопнул дверь.

Идиот.

Нужно все исправить.

В доме тихо, все уже легли спать. Беру кофе, поднимаюсь с ним наверх. Закрываю дверь в комнате на замок. Открываю окно, выкидываю на крышу плед, лежащий на кровати, беру кружку с дымящимся напитком и вылезаю вместе с ней наружу. Осторожно прикрываю за собой створку.

На улице ветрено. Луна светит высоко над домом. Крадусь на цыпочках к окну Зои, свет не горит. Голые пятки прилипают к поверхности крыши – вечером моросил дождь. Холодно.

Наклоняюсь, встаю на колени и долго всматриваюсь в черный прямоугольник, пытаясь выхватить из темноты ее очертания, свет мобильника или хоть что-то, но похоже, Зоя спит.

Вот черт. Черт. И уже вслух и по-русски: «Черт!»

А на их языке мне даже больше нравится ругаться. Русский словно для этого и создан: получается хлестко, ярко и звучно.

С досады шумно выдыхаю, как вдруг в окне появляется ее силуэт. Узкие плечики с рассыпанными по ним светлыми волосами, распахнутые от удивления глаза, тонкая талия, которую так аккуратно подчеркивает маечка на бретельках. И губы. Бледные и припухшие, будто она спала или ревела, но такие притягательные…

– Что? – спрашивает Зоя одними глазами.

От моего дыхания по стеклу расползается белая дымка.

– Выходи, – прошу, состроив свое самое виноватое лицо.

Поднимаю вверх кружку с кофе.

Мне хочется сказать dinner date[2], но это было бы слишком. Хотя выглядит это как свидание, и, если честно, мне хотелось бы, чтобы так оно и было. Но нет. Нужно выбросить эту дурь из головы.

Зоя что-то берет со стола, накидывает легкую кофточку, распахивает окно и вылезает. Подаю ей руку, она хватается за нее и спрыгивает. От вида ее голых ножек в шортиках моя мужская природа просыпается, поэтому, едва девчонка оказывается рядом со мной, передаю ей кофе и отворачиваюсь.

– Пойдем, – говорю, а сам уже спешу к ветке яблони, где валяется плед.

«С ума сойти можно, у нас с ней уже есть свое собственное тайное место».

– Не спится? – спрашивает она едва слышно.

– Да, – поднимаю плед, несу его к дощечке, служащей сиденьем, кладу поверх и жду, когда Зоя подойдет, – садись.

Держу плед так, чтобы она села и еще хватило длины накрыть ее плечи. Мог бы согреть и своим телом, но эта девочка не из таких. Она вообще другая. Только с ней, впервые за последние месяцы, я не чувствую себя неудачником и не вспоминаю о Фло или об отце.

– Спасибо за кофе, – тихо благодарит Зоя, и я вижу, как ее щеки розовеют в отблесках лунного света.

– Не стоит.

Сажусь рядом и укрываюсь другим концом пледа.

Молчим. Мне впервые ужасно неловко наедине с девушкой. Это очень интимный момент, вот так сидеть вдвоем, в опасной близости под теплым пледом, вдыхать свежий, почти морозный воздух, любоваться только появляющимися на небосводе звездами и чувствовать рядом ее горячее плечо.

– Прости, что… – начинаю неуклюже.

– Не надо, – отвечает она, касаясь губами края кружки, – все в порядке.

– Мне просто стыдно было признаться самому себе, что я нуждаюсь в твоей помощи. Без тебя я вообще вряд ли здесь выживу.

– Это тебе. – Зоя наконец достает то, что прятала все это время под мышкой.

Это маленькая баночка колы.

– О… – восклицаю я, – вау… спасибо…

Беру банку, открываю и жадно пью. Напиток прохладный, вкус мало похож на колу со льдом, которая продается у нас, но я этого почти не замечаю. На пару секунд оказываюсь на берегу океана с доской для серфа. Мне хорошо. Я слышу плеск волн, щурюсь от лучей обжигающего солнца и улыбаюсь. Широко и искренне улыбаюсь.

Еще глоток, я снова рядом с ней – в России, и мне почему-то все еще хорошо.

– Вот, – она протягивает мне что-то маленькое и черное, – тоже тебе.

– Что это? – разглядываю штуковину, кручу в руках и вдруг понимаю: – Адаптер для моего смартфона? Но как…

– Пока ты был на занятиях по русскому, сходила и купила. Подумала, тебе пригодится.

Мне очень хочется ее поцеловать, но я опять сдерживаюсь. Зоя отворачивается и смотрит на небо, будто тоже боится, что я могу это сделать.

– Спасибо, Зоя. – Продолжаю разглядывать ее кожу, белую от лунного света, и колышущиеся на ветру пряди волос.

– Пожалуйста.

Сидим. Пьем каждый свой напиток. Молчим.

– Зоя, а что такое «yopani nasos»? – решаюсь спросить.

И зря. Кофе сразу идет у нее носом. Она трясется, не в силах сдержать смех, и вытирает руки и лицо пледом.

– Что? – спрашивает, хихикая.

– Дима велел у тебя это спросить вечером, когда мы останемся вдвоем.

– Он такой, он может, – кивает она и продолжает смеяться.

– Прикольный чувак, – соглашаюсь.

И мы хохочем вместе.

Наконец Зоя признается:

– Это непереводимое выражение. Нецензурное. Вроде того, что, по-вашему «черт, как это могло произойти» или «вау, вот это да»… не знаю… Русский мат можно перевести десятью разными способами, но в то же время практически невозможно передать весь смысл.

– Зачем он просил меня сказать это тебе?

Она так резко поворачивается и смотрит мне в глаза, что сердце перестает биться.

– Наверное, хотел, чтобы я посмеялась. Ты ведь сохранил интонацию, поэтому вышло очень забавно.

– Рад, что все получилось, – выдыхаю с трудом, – и что ты… улыбаешься.

Она, конечно же, прячет взгляд, а я думаю о ее парне. Что еще за парень? Меня совершенно не волнует наличие какого-то там парня, кем бы он ни был.

– Я сегодня разрезал банковскую карту отца, – признаюсь.

– Ого, – произносит Зоя, – тогда у тебя нет обратного пути.

– Да. Теперь мне придется подрабатывать на руднике или валить лес.

– Ну… это вряд ли. Здесь для тебя все бесплатно, – высоко поднимает кружку, – в том числе и кофе.

– А если я захочу пригласить тебя в кафе, например?

Она не успевает скрыть удивление, ее брови взлетают вверх.

– Тогда рудник, другого выхода нет, – отшучивается, быстро взяв себя в руки.

Но я уже видел в ее глазах то, что хотел: она не против, даже если станет это отрицать.

– Зоя, а что такое… ту…т… – тщетно пытаюсь воспроизвести услышанное утром слово, – этот выезд на природу, о котором все говорят.

– А-а-а, – она легко произносит его и затем пожимает плечами: – Это такое мероприятие, вроде тимбилдинга, чтобы студенты сплотились, пообщались. Мы выезжаем на природу, живем сутки в маленьких деревянных домиках, участвуем в конкурсах: полоса препятствий, армрестлинг, ориентирование и прочее. Поем песни, жарим мясо на костре, много гуляем. Не переживай, это весело.

– Скаутинг? Что-то вроде, да?

– Хм, – Зоя хихикает, – лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

– Наверное.

– Меня беспокоит другой вопрос. – Она потягивается, выгибая спину совсем как кошка, и зевает. – Во что мы тебя оденем? Нужно что-то похуже, и явно не эти твои белые сникерсы. Точно испачкаются.

– Да, я уже думал, что мне нужна новая одежда, у вас тут становится холодно.

– Да погоди ты с новой. – Зоя встает. – Можно взять что-то у Стёпы, у него полно… – подбирает слово, – барахла. Пошли!

Она идет к моему окну. Я заворачиваюсь в плед и думаю только об одном: «Эта девушка хочет зайти ночью в мою комнату. Как не наброситься на нее? Связать, что ли, себе руки за спиной?»

Через полминуты мы стоим посреди комнаты. Горит свет, и Зое уже не так комфортно. Быстро осознав, что предстает передо мной полураздетой, в пикантной пижамке, она выхватывает из моих рук плед и накидывает сверху.

– Так, посмотрим, – говорит шепотом, открывая шкаф. Слева висят мои вещи, справа – ее брата. Зоя быстро перебирает одежду и выносит приговор: – Не то. – Садится на корточки и выдвигает ящик. – Вот здесь была куртка. Держи, – подает мне. – Сейчас поищем еще.

Бросаю куртку на кровать.

– В другом шкафу я видел обувь, может, там что найдется? – Иду к противоположной стене, открываю створки шкафа и вытаскиваю несколько коробок.

– Черт, – доносится вдруг со спины.

Но я уже снял крышку с нижней коробки и в недоумении уставился на ее содержимое.

-6-

Зоя

Вцепляюсь пальцами в плед, который прикрывает мои плечи.

«Стёпа, Стёпа…»

Я тоже та еще балда. Нужно было проникнуть в комнату, пока никого не было, перепрятать вещи, как просил брат, а еще лучше – сжечь их. Эти волнения из-за Славы, который не берет трубку, из-за учебы и, что уж тут скрывать, из-за парня, который поселился у нас, заставили забыть о его просьбе.

Джастин садится на пол, складывает ноги по-турецки и продолжает рассматривать содержимое коробки одними глазами, не прикасаясь и ничего не говоря. Опускаюсь рядом на колени, и улыбка испаряется с моего лица, как огонек свечи, задутый ветром.

Не то чтобы было стыдно. Понятное дело, у каждого имеются свои скелеты в шкафу, но меня начинают накрывать с головой неприятные воспоминания прошлых лет. Съеживаюсь и с трудом выдыхаю. Мой брат – такой, какой он есть. Его ничто не оправдывает. Так что Джастин может реагировать на увиденное так, как сочтет нужным. Но я не хочу, чтобы родители наткнулись однажды на эти штуки и скандал разгорелся с новой силой.

– Это… принадлежит твоему брату? – хмурится американец.

– Да, – признаюсь.

И мне хочется закрыть коробку крышкой, чтобы больше не видеть ее содержимого.

– Полагаю, он не играет в бейсбол… – надломленно говорит он, косясь на шкаф.

Слежу за его взглядом и с огорчением замечаю в глубине, за коробками, длинную деревянную рукоять. Это Стёпкина бита… Та самая…

У паники неприятный, металлический привкус. Мне становится плохо, в висках пульсирует, дыхание перехватывает.

– А это… – Джастин снова смотрит внутрь коробки.

Слышу, как он сглатывает. Мужчин обычно не пугают такие вещи, и держится он ровно, но кричащие в глазах непонимание и смятение заставляют меня чувствовать себя виноватой, хотя я тут совершенно ни при чем.

– Это… в прошлом, – говорю и сама себе не верю. Мне страшно, что этот ужас может повториться, вернуться в нашу жизнь, как непрошеный гость. От этих мыслей по спине пробегает холодок. – И мама с папой не должны этого видеть. Не знаю, зачем Стёпа это все хранит… – бормочу себе под нос.

– Можно? – парень протягивает руку к коробке.

Его глаза излучают спокойствие, и мне даже удается медленно и осторожно выдохнуть. Киваю.

Джастин перебирает вещи, которые лежат внутри. Не торопясь, внимательно разглядывает и негромко хмыкает.

Одежда с символикой футбольного клуба, с тщательно замытыми бурыми пятнами, шарф болельщика, армейские ботинки на толстой подошве, массивный кастет и балаклава с изображенным на ней оскалом черепа.

– Ультрас… – тихо говорит парень. – Да?

И это слово режет меня, как острое стекло. Кажется, что, произнесенное почти шепотом, оно вдруг разрывает тишину дома, словно взрыв. Судорожно прислушиваюсь, и мне уже мерещится топот ног по коридору, а перед глазами встает взбешенный отец, который, задыхаясь от бессилия, снова и снова орет на брата. И мама рядом – плачет, и ее слезам, таким горьким и безнадежным, нет ни конца ни края.

Невольно оглядываюсь на дверь. Там никого, она плотно закрыта. Но кровь все равно отливает от моего лица. Мне страшно, неприятно и мерзко.

– В первый раз мы услышали об этом два года назад… – гляжу, как Джастин примеряет кастет, и замираю, – я услышала, – понижаю голос до еле слышного шепота. – Стёпа пришел домой поздно, весь в синяках, лицо было разбито. Я зашла, чтобы что-то спросить у него, и увидела, как он в спешке раздевается и прячет испачканную одежду в шкаф. Думала, случилось что-то серьезное, но он был так весел… энергичен…

Парень сжимает руку в кулак, а ладонью другой руки гладит неровную поверхность кастета, ударяет легонько, потом сильнее. Останавливается, смотрит на меня виновато, снимает железяку и бросает обратно в коробку.

– Прости.

– И это стало повторяться все чаще. – Кутаюсь в плед, меня знобит. – Родители начали что-то подозревать, но брат каждый раз отвечал, что просто подрался. Правду знала только я. Он говорил мне, что в их группировке нет хулиганов, все участники взрослые, образованные люди. Студентов хватало, но были среди них и юристы, и инженеры, и даже предприниматели. Уверял, что они не бьют витрин, никого не провоцируют, просто поддерживают свою команду, посещают все матчи, устраивают перформансы на трибунах. И даже о драках с другими группировками они якобы договариваются заранее, придерживаясь правила – никакого оружия, только кулаки.

– Я уже видел эту символику. – Джастин крутит в руках шарф. – На стадионе. На форме тех парней, с которыми играл в футбол.

– Да. Это наша команда, – киваю и указываю на вещи, – а такая вот у них «группа поддержки». – Едва шарф возвращается на место, беру крышку и закрываю злосчастную коробку. – Старый порт Марселя. Чемпионат Европы по футболу. Массовые беспорядки и драка российских болельщиков с английскими.

– Две тысячи шестнадцатый. Помню.

– Да, – смотрю на Джастина пристально, – Стёпа тоже там был. Чудом не попал в лапы полицейских, а когда вернулся, радостно рассказывал, что жители Европы благодарили их за усмирение британских ультрас, которые каждый год громят магазины, и никто не может найти на них управу. Они вроде как смогли. Герои. Думаю, именно тогда он и вошел во вкус.

Оглядываюсь, пытаясь придумать, куда деть коробку, чтобы завтра вынести из дома и уничтожить.

– Полгода назад, – говорю монотонно, будто выпуск новостей пересказываю, – он пришел домой весь в крови. Бледный, оглушенный. Помню, папа рвал на себе волосы и все отчитывал его, отчитывал. Мама чуть с ума не сошла. Стёпа закрылся в ванной и долго не открывал, а я слышала, как он там тихонько всхлипывает. Как трет мылом одежду снова и снова, шоркает, а потом разбивает стаканчик для щеток о кафельный пол и тихо стонет, собирая осколки. Я ждала почти до утра, чтобы поговорить с ним и узнать, что произошло. В ту ночь… убили его лучшего друга. Никто до сих пор не знает, кто это сделал и как именно.

Закрываю дверцы шкафа, наваливаюсь на них спиной и продолжаю:

– Парень получил удар по голове и умер. Когда поднялась паника, лидер их группировки не позволил Стёпе остаться рядом с телом. Они просто выволокли моего брата оттуда за шкирку, как щенка. Сбежали. Не хотели нести ответственности. А потом началось расследование. К нам приходили, допрашивали брата, родителей, меня. Снова и снова. Папа каждый раз повторял, что Стёпа был в этот день дома. Брат ненавидел себя за эту ложь. Он готов был искать виновных, но никто из его «братьев» не хотел поднимать шума. Ему пригрозили, чтобы держал язык за зубами, а после похорон он и вовсе замкнулся. Винил во всем себя. Отец, боясь, что сын возьмется за старое, велел вплотную заняться учебой, записал в программу по обмену…

– И его тоже отправили подальше от дома. – Джастин сжимает челюсти, на его шее, дергаясь, пульсирует вена. Два парня из разных стран. Он и Стёпа. Оба отправлены в ссылку вместо того, чтобы получить отеческое тепло, совет и психологическую помощь. – Так они его спасти хотели? Или наказать?

Он качает головой и шумно выдыхает.

– Стёпа выглядел довольным, – задумываюсь я, глядя на него, – кажется… – Собираюсь с мыслями, затем делаю предположение: – Возможно, он понял, что это может стать шансом отвлечься, решить, что на самом деле важно. Шансом… все забыть и попробовать начать сначала.

После того как я поделилась с кем-то этим грузом, мне стало намного легче. Я рада, что Джастин меня выслушал. Я благодарна ему за то, как спокойно он реагирует, за то, что он согревает своим вниманием мой вечер, прячет свои колючки и выглядит таким настоящим, таким искренним сейчас, в тишине этой комнаты.

Мы замолкаем, и вдруг слышим легкие шаги за дверью.

– Мама! – догадываюсь я.

Становится тихо.

– Джастин, – раздается снаружи, и она вежливо стучит несколько раз. – Мама… э-э… Тут твоя мама звонит… Телефон!

Трудно объясниться, когда вы говорите на разных языках, а под рукой нет даже словаря. Еще труднее сделать это через закрытую дверь.

Быстро перевожу парню ее слова, и Джастин подскакивает:

– Еще бы! У меня ведь телефон сутки выключен! – помогает мне подняться, забирает плед и подсказывает: – Окно.

Я не могу вылезти в окно, пока он на меня пялится. Только не это. Блин! Мои шортики такие короткие, что их и шортиками-то назвать стыдно. Но выхода нет – едва створка открывается, молча запрыгиваю на стол, перелезаю на подоконник и осторожно выпрыгиваю на крышу.

– Белые, – бормочет себе под нос американец.

– Что? – спрашиваю, обернувшись.

Стук в дверь повторяется.

– Ничего, – отмахивается он. – Спокойной ночи, Зоя.

И закрывает окно прямо перед моим носом. Еще секунду смотрю через стекло, убеждаясь, что Стёпина коробка надежно спрятана в шкафу, тогда делаю шаг в сторону и прячусь в темноте. Вижу, как Джастин открывает дверь и берет из рук моей матери телефон. Дольше не жду, крадусь по крыше и возвращаюсь в свою комнату. В ней прохладно. Поэтому, едва коснувшись подушки, я крепко засыпаю.

Мне снится… нет, не угадали.

Мне снится Слава.

– Ты меня любишь? – спрашивает он.

Его глаза недоверчиво сощурены, плечи заметно напряжены.

– Я… я… – кто-то лишает меня способности говорить, – я… – Натягиваю на лицо улыбку, беру его за руку. – Конечно, люблю…

Джастин

На часах 3 p.m.[3].

Наконец-то я перевел стрелки и теперь живу по местному времени. За окном светит солнце, его лучи жидким золотом отражаются от купола собора, расположенного на горе недалеко от университета. Мои пальцы немеют – никогда еще не приходилось столько записывать. Кажется, даже проступает мозоль.

Снова гипнотизирую циферблат. Скорее бы конец занятий. Монотонный голос преподавателя вгоняет в сон, а я и так не выспался – зарядил вчера телефон и долго не мог вылезти из соцсетей. Люди, которым на самом деле малоинтересно, что вообще со мной происходит, закидали меня сообщениями: «Где ты, чувак?», «Как там?», «Уже пробовал водку?», «Видел снег?», «Правда, что они ходят с каменными, злыми лицами?», «С медведем сфоткался?».

Первый раз в жизни не хотел отвечать. Никому.

Поразительно, но всего неделю назад я мог поржать вместе с друзьями на эту тему, а теперь все их вопросы о России казались мне такой чудовищной несуразностью – почти оскорблением, что мне становилось за них стыдно.

Никто не спрашивал, как я тут устроился, как себя чувствую, чем занят. Их больше интересовало, сколько русских цыпочек я успел отыметь за время пребывания в стране балалаек, матрешек, пьющих мужчин-коммунистов, целующихся друг с другом взасос, и женщин в меховых шапках, танцующих прямо на улице балет. А мой бывший партнер по команде Брайан даже умудрился спросить, не познакомился ли я с хакерами, которые повлияли на выборы в США. Вот же цирк.

Качаю головой и вспоминаю, что обнаружил на почте больше десятка писем от Фло. В одних она обвиняла меня в эгоизме, в других взывала к здравому смыслу. Все ее послания начинались с воспоминаний о наших лучших днях, продолжались признаниями в любви, а заканчивались попытками заставить меня одуматься и заключить с отцом мировую. Эта девушка маскировала свои угрозы под высокопарными фразами и в конце тирады официально и сухо подписывалась – «Флоренс». Эффектные выступления – ее фишка.

Жаль только, Фло не замечала, что все ее слова, как и она сама, были насквозь пропитаны фальшью. Я сам долгое время предпочитал не обращать внимания на это. Мы же так хорошо подходили друг другу! Наши семьи дружили, отцы были деловыми партнерами, родители тактично, но настойчиво подталкивали нас друг к другу чуть ли не с детства. Но только сейчас я почему-то начал осознавать, на что обрек бы себя, если бы связал свою жизнь с маленьким диктатором с идеальным маникюром по имени Флоренс – мастером психологической обработки и прирожденным манипулятором.

Нам было достаточно хорошо вместе. Так, как бывает удобно престарелым супругам, которые встречаются лишь три раза в день – за завтраком, обедом и ужином, чтобы обсудить погоду, политику и размер собственного трастового фонда.

Фло всегда заботилась обо мне – следила за тем, как я одет, что поел, где провожу свое время, и из вежливости даже интересовалась, как мне хотелось бы провести выходные.

Но она никогда не заглядывала мне в душу.

И меня это… устраивало.

В спорте я мог быть собой, на учебе – циничным, равнодушным негодяем, дома – трудным, проблемным сыном, а с ней – идеальным «Кеном» рядом с безупречной «Барби», с осанкой манекенщицы и достоинством богатой наследницы. Почему все время, что мы были вместе, я во всем ей потакал? Вероятно, чтобы не огорчать родителей, для которых с подросткового возраста я привык считаться сплошным разочарованием.

Не знаю.

Но только сейчас понимаю, что не чувствовал к Фло ничего больше дружеской привязанности. Мое сердце никогда прежде так не пело, мозг не взрывался, а внутренности не стягивало тугим узлом при виде девушки, как это происходило сейчас здесь, в России, с Зоей. Бледной, вечно краснеющей Зоей – маленькой занудой, рядом с которой хочется посидеть подольше, послушать ее забавный акцент, украдкой коснуться бархатной кожи или мягких волос и сделать вид, что это произошло случайно и совершенно ненамеренно.

Зоя. Не идеальная ни в чем.

Уникальная…

При одной только мысли о ней на лицо лезет идиотская улыбка. Уверен, что выгляжу совершенным недоумком, но ничего не могу с собой поделать. Думаю, думаю, думаю. Меня будто подменили, сломали, разобрали и собрали вновь – настолько я себя не узнаю.

Когда нас наконец отпускают с занятий, скручиваю тетрадку в трубочку, прячу карандаш в карман и встаю. Немногочисленные иностранные студенты, которые, в отличие от меня, кажутся не столь шокированными сложностью русского языка, подтягиваются к выходу, оживленно болтая друг с другом, а я, пользуясь возможностью, подхожу к окну и смотрю на город.

Современные высотки соседствуют со старинными деревянными зданиями, роскошные дома – с серыми блочными пятиэтажками. По улицам гоняют и красивые, дорогие тачки, и ржавые уродливые консервные банки. Магазины пестрят яркой рекламой, перетягивающей внимание с их облупившихся фасадов.

Чистота, уют, грязь, хаос… При взгляде на все это в голове рождается целый водоворот эмоций. Как в одном городе могут обитать модные хипстеры с айпадами и помятые мужички, уныло бредущие куда-то с банкой пива в руке? Как могут сочетаться милые кафе с вкусным кофе и прекрасным обслуживанием и урны, переполненные мусором и окурками на входе?

Россия – страна контрастов. Все здесь кажется удивительным.

У русских на лице такое выражение, будто они идут убивать. Хладнокровие, сила, суровость. Настоящая ледяная мощь. Но стоит спросить, как добраться куда-то, или сказать, что заблудился, они тотчас (все как один) расплываются в улыбке и бросаются помогать. Рассказывают, подсказывают, пытаются ободрить, даже если совсем не говорят по-английски.

– Чтобы понять Россию, нужно ее полюбить, – говорит пожилая преподаватель, собирая со стола бумаги и тетради.

Оборачиваюсь и понимаю, что это было сказано мне. В огромной аудитории больше никого, кроме нас, нет.

– Спасибо, – выдыхаю.

Женщина понимающе улыбается, берет в руки свой портфель и неторопливо идет к выходу.

– До завтра, Джастин, – говорит она, задержавшись у двери.

– Do svi-da-ny, – нерешительно произношу я.

Мне кажется, что звучит ужасно глупо. Хоть Зоя и хвалила меня утром, но чувствовать себя неуверенно, произнося русские слова, теперь моя работа.

– Ты готов? – спрашивает Дима, вваливаясь в кабинет.

Точно. Мы же с ним договаривались встретиться после учебы. Он и его девушка собирались показать мне город. Приветливо машу ему рукой.

– При-вет! – снова пробую себя в русском.

Парень одобрительно качает головой.

– Твой русский очарователен, – усмехается на чистейшем английском.

Интересный этот Дима. Худой, весь покрытый цветными рисунками, как здание Хортон Плаза в Сан-Диего. Стоит ему повернуться или случайно взмахнуть рукой, как я замечаю все новые и новые тату. И кажется, невозможно сосчитать, сколько их всего.

Хотя наверняка Маша знает. Тихая и сдержанная девушка на фоне своего бойфренда кажется невинным ребенком. Настолько она проста и свежа, насколько Дима экзотичен. Гармония, в которой пребывают эти двое, находясь вместе, просто поражает. Идеальный союз, точно вам говорю.

– Привет, – сдержанно улыбается Маша, хоть мы и виделись с ней утром.

– При-вет, – отзываюсь я.

– Можно еще говорить «zda-rО-va», – подсказывает Дима. Этот парень, кажется, балдеет от любой возможности чему-то меня научить. – Или вот так— «zda-rooo-va, chu-vaaaak!». – Он хитро подмигивает. – Придешь сегодня домой, обязательно скажи это отцу Зои. Ему понравится. Повтори-ка.

По тому, как Маша закатывает глаза, понимаю, что это очередная подстава.

– Дима-а-а, – просит она, хватая его за рукав, и что-то быстро говорит по-русски. Отчитывает.

Оглядываю шумный коридор в поисках Зои. С ребятами хорошо, но только с ней я могу чувствовать себя достаточно комфортно. Эта девчонка – мой спасательный круг в этой стране.

– Получила для тебя карту, – говорит она, вдруг появившись откуда-то со спины.

Зоя даже не представляет, как я рад ее видеть. Она улыбается, быстро-быстро хлопает ресницами и тяжело дышит. А я вспоминаю, как утром, заговорщически переглядываясь, мы вытаскивали коробку ее брата из дома, чтобы выкинуть потом в бак за магазином по пути в университет.

– Что за карта? – с трудом выдавливаю из себя слова, застрявшие внутри.

Зоя пришла, и солнечный свет, проникающий через окна, будто стал ярче.

– Это одновременно и пропуск, и читательский билет в библиотеку, и твой кошелек для столовой. Просто предъявляешь карту, и с баланса списываются деньги за обед, и… – Зоя облизывает губы, а я все думаю о том, как ей идут эта белая футболочка, рваные голубые джинсы, кеды на низкой подошве, розовая ветровка и по-детски милый хвостик, в который она убрала сегодня волосы, открыв тонкую шею.

Дима что-то говорит по-русски, что заставляет ее вдруг смутиться. Понимаю это по тому, как она отводит взгляд и укоризненно косится на него. Парень смеется, хлопает меня по плечу и подталкивает к выходу:

– Нам нужно перекусить, брат, сегодня будем много гулять пешком.

– Может, возьмем велосипеды? – тоненьким голоском предлагает Зоя, поспевая за нами.

– Ты даже не даешь мне напугать его как следует! – сетует Дима.

А я просто благодарен им за то, что они позволяют мне понимать все, о чем говорят. Потому что еще немного русской речи, и я стану мнительным неудачником, которому кажется, что все говорят за спиной: «Да, парню здесь не выжить, это точно, уж мы-то знаем, и не такие здесь пропадали».

Зоя

– Куда пойдем? – спрашивает Маша по-английски, когда мы все выходим на улицу.

– Может, к нам? – предлагает Дима.

Мы все общаемся так, чтобы Джастин мог понимать нас и не чувствовал себя в нашей компании неуютно, за что я, если честно, очень благодарна ребятам.

– К вам – это в «Десерт»? – интересуюсь.

Дело в том, что отец Димы владеет сетью кафе в нашем городе. Они с Машей так и сошлись: он приехал в «Кофейный кот», где она работала на кухне помощником повара, и пригласил ее на свидание. Находчивая девушка ответила, что примет предложение, только если парень отработает за нее смену.

Не знала тогда «золушка», что перед ней стоит сам сын владельца. Димка взял да и согласился – поработал на кухне, заслужил свидание и завоевал ее сердце. Марья сдалась. Теперь у ребят и любовь, и свое собственное кафе – «Десерт». Оно недавно открылось и активно развивается.

Я очень рада за них, но мне, конечно, до таких успехов далеко. Семья у меня простая: мама работает в офисе клининговой компании, папа – инженер на машиностроительном заводе. У них хороший по меркам города заработок, но мне не приходится рассчитывать на помощь со стартовым капиталом, если вдруг надумаю открыть свой бизнес. Поэтому еще несколько лет назад я для себя твердо решила, что стану переводчиком. Пойду экскурсоводом или гидом в музей, у нас их много.

А вот Джастин привык к роскоши. Он ведь из состоятельной семьи и наверняка каждый день удивляется, насколько просто и скромно все устроено у нас дома. Только вида не подает. Что, признаться, делает ему честь.

– Можно и к нам! – кивает Калинин.

Мы идем к дороге. Маша с Димой впереди – взялись за руки. Мы с Джастином позади, держимся в метре друг от друга.

– Бегом! – командует Дима, жестом показывая, что на проезжей части никого нет.

Они уже на дороге, когда я замечаю, что американец, остановившись на краю, в ужасе оглядывается по сторонам. Смотрит на светофор, потом на ребят, потом проверяет, правда ли нет машин поблизости.

– Пошли! – рявкает Калинин, поторапливая нас.

Джастин застывает в нерешительности, его брови медленно ползут вверх.

– Черт, – бормочу.

И необдуманно хватаю своего подопечного за руку. От этого прикосновения меня ударяет током. Боже мой, током!

Тяну его за собой. Если нас собьют, только я буду виновата. Только я. Ну, и еще Дима с Машей, которые хохочут, наблюдая за нами.

– Как… Почему… Вот черт… – произносит Джастин, глядя то на мою ладонь, обхватившую его кисть, то опасливо озираясь по сторонам.

Но все равно послушно следует за мной через дорогу.

– Одну минуту, – говорит он шокированно, когда мы достигаем противоположного конца улицы, – нельзя было подождать всего одну минуту? Зачем надо было бежать на красный свет?

– Мы – русские, – объясняет Дима, дружески хлопая его по плечу, – у нас в крови нарушать законы и не соблюдать любые существующие правила. Ты теперь тоже немножечко русский, поздравляю!

– О май гад, о май гад…

Американец качает головой, а я, пользуясь случаем, наконец-то отпускаю его руку. Мне нужно отвлечься, поэтому быстро отворачиваюсь, делаю вид, что разглядываю витрину, и как мантру повторяю про себя: «Слава, Слава, Слава».

Не помогает. Ладонь горит, а сердце отбивает безумную чечетку. Готова поклясться, лицо у меня сейчас свекольного оттенка.

– Невероятно… – слышится голос Джастина.

– Скоро ты сам перестанешь удивляться всему тому, что здесь видишь, – продолжает Дима, увлекая нас за собой по улице. – Тому, что в России дороги чинят в дождь, а теплосети ремонтируют только в мороз. Дорожная полиция прячется в кустах, чтобы в нужный момент выскочить и задержать нарушителей скоростного режима. Не каждый готов извиниться, если случайно задел тебя, и тому, что придется поработать локтями, если ты хочешь прокатиться на общественном транспорте.

– А… – Джастин прочищает горло. Он то и дело останавливается, чтобы рассмотреть ту или иную витрину. – Почему у вас столько цветочных магазинов? Уже третий встречаем по пути.

– Ну, – усмехается Дима, – наши женщины любят цветы. Когда я жил в Нью-Йорке, отметил для себя, что в США цветочный бум случается раз в году – на День святого Валентина. Букеты принято дарить не наедине, а прилюдно: посылать на работу, в офис, в школу, чтобы все видели, что девушка получила цветы. Так вот у нас таких дней в году сколько угодно может быть.

– Да?

– Да. Наши девчонки любят казаться слабыми, получать знаки внимания, ухаживания. В первую очередь им важно знать, что мужчина их любит, а потом уже, где он работает и насколько перспективен.

– Неправда, – смеется Маша.

– Да так и есть, – соглашаюсь я. – Только не нужно преувеличивать значение цветов. Одного букета на Международный женский день для меня вот вполне достаточно.

– А день рождения? – усмехается Дима. – А на свидание тоже можно без цветов прийти?

– Да ну тебя, – говорю по-русски.

Мне уже тоже стало смешно, потому что мы полностью отвлекли американца от созерцания витрин. Парень растерян, ему кажется, что мы дружно прикалываемся над ним, выдавая чушь за правду. Если бы он только знал, сколько всего еще свалится ему на голову в ближайшее время…

– Все, что нужно тебе сейчас знать о России, – подмигивает ему Калинин, – это то, что бухло у нас продают с восемнадцати лет.

– Дима-а-а-а! – стонем мы с Машкой.

Но это его только раззадоривает.

-7-

Джастин

Мы обедаем в кафе Маши и Димы. Здесь светло, красиво и уютно. Русская кухня в очередной раз приятно удивляет. Больше всего нравится мясо, которое они называют «kotletka» – ну очень вкусное и сочное. Еще порадовал фруктовый пунш, который зовется «kompot», и черный хлеб – тот вообще интересный: твердый, ароматный, и пекут его зачем-то в форме кирпича.

– Я бы хотел найти работу, – выдаю вдруг.

У кого, как не у новых друзей, узнать, где ее искать?

– Тебе ведь нужно учиться, – замечает Маша, лично подавая десерт и кофе за наш столик, – а еще учить русский язык. Это сложно.

Она садится к нам.

– Мне не хочется от кого-либо зависеть, – признаюсь, откидываясь на спинку кожаного диванчика. – Знаете, где можно подработать в свободное время? Или куда обратиться в поисках вакансии?

Ребята переглядываются.

– Да без проблем, – говорит Дима и закатывает рукава рубашки, обнажая загадочные надписи и рисунки на руках, – если уж тебе так хочется… У тебя, кстати, права международные?

– Да, вроде.

– Тогда несколько дней в неделю будешь помогать мне. Мне приходится много ездить по деревням за мясом – снабжаю предприятия отца.

– Оу, – радостно выдыхаю и жму его руку, – это замечательно. Я с радостью!

– И мне веселее будет, – улыбается он, – а так тебя вряд ли куда возьмут здесь. Студента, да еще и без владения языком, без медицинской книжки и прочего. У нас тут все «po blatu» – значит, через знакомых, родственников, друзей.

С любой темы ребята всякий раз перескакивают на обсуждение очередной жести, связанной с Россией. Предполагаю, что они шутят. Но… не уверен.

– Ясно. – Принимаюсь за кофе.

– А вообще, тебе сейчас нужно больше заниматься учебой. – Дима поворачивается к Зое, которая, покачивая ложечкой в руке, никак не решается приняться за десерт. – Нужно больше общаться с местными, выучить все буквы и начинать читать все вывески на улицах. Как, кстати, твои успехи?

Хороший вопрос. Меня от него в очередной раз бросает в пот.

– Русский алфавит – ужасно смешной и странный, – говорю откровенно. – Прочесть его – это одно, а произносить русские слова – совсем другое, – отставляю чашку с кофе в сторону. – Буквы похожи на наши, но значение совсем разное. И так много согласных! Для чего нужны звуки «Ш», «Щ» или «Ч»? Зачем вам три разных «Ш»? А мягкий знак? Что это вообще такое? Все, что я слышу в вашей речи, больше похоже на звуки больной, умирающей птицы – «чир», «тчир», «чик шр». Или будто кто-то быстро и часто произносит «Cash transaction». Круто, конечно, но очень сложно!

Они весело хохочут.

– О, ты еще не дошел до форм русских глаголов! – вытирает слезы Маша.

– И окончаний! – поддерживает ее Зоя хихиканьем.

Дима берет салфетку:

– Или выучишь один падеж, а потом оказывается, что есть еще пять!

– Или род слова! – от смеха у Зои яркий румянец. – Как объяснить иностранцу, что стол – мужского рода, ложка – женского, а кафе – среднего?

– А ударение в словах? – прерывает ее Маша.

– А ваши письменные буквы? – вздыхаю я. – Ваш курсив?

– Потому что это не ты учишь русский язык, а он учит тебя, – восклицает Дима, бросая на меня полный сожаления взгляд. – Великий и могучий!

– Сегодня нам объясняли про букву Ы, – качаю головой. – Это выше моих сил! Преподаватель попросила представить, что меня пнули в живот, – вот такой звук и получится.

Мои слова вызывают новую волну смеха. Мы сгибаемся пополам и хохочем вместе до тех пор, пока слезы полностью не застилают нам глаза.

Зоя успокаивается первой:

– Ты не прочтешь Достоевского или Толстого в оригинале через полгода, но то, что будешь меня понимать, – это я тебе обещаю. – Ее рука будто невзначай опускается на мое плечо, и мне тут же становится трудно дышать.

– Спасибо, – отвечаю и быстро перевожу взгляд на кофе.

– Смотри-смотри! – восклицает Дима. – Там наш Винни-Пух! – указывает пальцем на экран телевизора, где показывают какой-то мультфильм. – Поверь мне, брат, это медвежонок точно лучше вашего. Он поэт, гангста-рэпер и философ, да еще какой!

И мы, развернувшись, следим за экраном, а ребята, перебивая друг друга, рассказывают мне, что там происходит, и переводят речи героев, подражая интонациям. Они правы – мультфильм чудесный. Добрый, милый. А песни и шутки в нем – просто бомба!

Пообедав, мы идем в прокат, берем велосипеды и едем в центр города. Зоя была права: не везде их дороги предназначены даже для ходьбы, не то что для великов. Часто встречаются ямы, неровности, но я быстро привыкаю, принимаю правила игры и уже через полчаса мастерски объезжаю все препятствия.

Здесь красиво, но моему взгляду не хватает света, пальм и запаха океана, зато их с лихвой компенсируют старинные здания, величественные соборы и шапки из желто-красных листьев на ветвях деревьев. Ребята показывают мне памятники, мемориалы, почетные таблички и даже цитируют своих классиков, которыми очень гордятся.

Не понимаю ни слова, но чувствую ритм стихов и их плавное течение. Удивляюсь тому, что русские знают некоторые стихи наизусть и даже могут воспроизвести. Здесь вообще много людей с книгами, сидящих на лавочках или в автобусах, – их видно через стекло. Да, подростков с гаджетами тоже везде хватает, но среди них можно встретить и читающих книги – правда, электронные.

Мы едем дальше, и я фотографирую на смартфон все подряд. Щелкаю, щелкаю. Проезжаем мимо парка и спускаемся к реке. Дима рассказывает мне про СССР, и хотя они не застали ту эпоху, их родители отзываются о ней очень тепло. Великие научные открытия, экономический рост, добрые фильмы, всеобщее равенство – они реально любили то время.

Чем больше я слушаю его, тем больше понимаю, что несколько мировых войн, после которых долго приходилось восстанавливаться, суровая погода и морозы – все это наложило сильный отпечаток и выработало у русских особую силу характера. Они ценят общение с близкими и проявляют стойкость в борьбе со стрессом, вызванным окружающей действительностью.

Осознаю вдруг наше главное различие. С детства нас в США учат, что весь мир создан для того, чтобы помочь нам добиться успеха. Приди и возьми свое. Здесь же люди с ранних лет готовятся к тому, что вокруг их будут ждать препятствия, которые нужно преодолевать. Сомнение и скептицизм дают этим людям потрясающую способность приспосабливаться и побеждать.

Мы катаемся до тех пор, пока не становится темно. Везде зажигаются фонари. Вечерний город великолепен, и жизнь в нем не останавливается – машин на дорогах становится только больше, люди спешат по своим делам, работают все магазины. Шум, суета, огни витрин – все выглядит идеально.

Мы сдаем велосипеды и идем в какое-то маленькое уличное кафе. Из колонок играет музыка – похоже, какой-то русский речитатив. Звучит так, будто исполнитель гавкает под неторопливую мелодию.

– Мы в уборную, – говорит Маша, взяв Зою под руку, – возьмите пока нам кофе.

Мы с Димой делаем заказ и буквально падаем за столик. Внутри меня бурлят адреналин и хорошее настроение с примесью детского восторга. Я впечатлен увиденным, и даже вечерний холодный ветер не способен сейчас унять жар, разгорающийся у меня внутри.

Уже через пару минут нам приносят кофе, бургеры, колу и картошку. Едой заставлен весь стол. Вытягиваем ноги, закуриваем с Димой и молча наблюдаем, как на небольшой сцене рядом с кафе устраиваются музыканты. Наши девчонки уже стоят там и ждут начала выступления, показывая нам жестами, что сейчас подойдут.

Выпускаю дым и мысленно обещаю себе, что брошу курить, когда кончится эта пачка. Невольно наблюдаю за Зоей. С этим хвостиком она почти как школьница – маленькая, аккуратно сложенная, изящная. Когда смолкает рэп из колонок и музыканты зажигают пространство возле кафе первыми гитарными аккордами, ее бедра начинают покачиваться в ритм.

Меня завораживает это зрелище. На почерневшем асфальте мягко ступают ее ножки, плывет, как лодка на волнах, ее тело, а руки поднимаются и опускаются, очерчивая изгибы тонкой талии и длинной шеи. Она не позволяет себе полностью отдаться танцу, лишь немного заигрывает с ним, дразнит осторожными движениями и плавным колебанием плеч, но я вижу перед собой откровение – девушку, которая способна свести с ума любого мужчину. Девушку-мечту, иллюзию и чудо одновременно.

– Джаст, ты сигарету в кофе макаешь, – как бы между прочим замечает Дима. Многозначительно глядя на меня, он стряхивает пепел в стоящую на столе металлическую пепельницу, – а на лице у тебя блаженная, счастливая улыбочка.

Шумно выдыхаю:

– Черт…

«Вот что с тобой не так, Реннер?» – ругаю себя, напуская на лицо равнодушный вид. На хрена надо было так таращиться на Зою?

Девчонки хлопают в ладоши, разворачиваются и идут в нашу сторону. Мне после замечания Димы теперь кусок в рот не полезет, не говоря уже о том, как смотреть в глаза и ему, и Зое.

– Кто-то влип… – махая девушкам рукой, тихо произносит он.

– Нет, – сухо произношу я, вдавливая окурок в пепельницу.

– Влип, – настаивает Дима с видом знатока.

Со свистом выдыхаю «блин» – по-русски. Затем опять перехожу на родной язык.

– У нее есть бойфренд, – говорю шепотом, зная, что этой фразой обязательно выдам себя с головой.

Но терять-то нечего.

– Да, – подтверждает Дима, добавляя своему голосу обреченности.

– Без шансов, – цежу сквозь зубы, видя, что девчонки приближаются.

– Да, – снова кивает мне парень. Я поворачиваюсь и вижу на его лице довольную ухмылку. Дима откидывается на спинку стула и пристально смотрит на меня. Проходит пара секунд, прежде чем он вскидывает бровь, наклоняется на столешницу и тихо произносит: – Вот только он, – указывает большим пальцем через плечо, – там. А ты, – стучит указательным по столу, – здесь.

Меня будто ледяной водой окатывают. Мурашки расползаются по спине, шее и рукам. «Это все неправильно. Нельзя привязываться, позволять себе испытывать чувства к этой девушке, разрушать ее отношения. Ведь это дорога в никуда – мне все равно придется уехать, и я не могу оставить ее здесь с разбитым сердцем».

– И этот говнюк мне никогда не нравился, – добавляет Дима, скривившись, – он ей не пара.

– Слышали, как они сыграли? – восхищенно спрашивает Зоя, падая рядом со мной на стул. – Потрясающе!

Ее глаза горят, а мои переполнены тревогой, но я стараюсь улыбнуться, чтобы не показать этого.

– Как тебе? А? – Она двигает свой стул ко мне и игриво толкает плечом.

«В ее планы и не входит флиртовать. Зоя просто дружески настроена. Я все это придумал», – успокаиваю себя.

– Супер! – выдавливаю тихо и перевожу взгляд на Диму.

Тот подает Маше бургер, ставит рядом колу, втыкает соломинку и ничем в своем поведении не выдает того, о чем только что узнал. Лишь короткий его взгляд, брошенный в мою сторону, блестит озорным огоньком. Черт, да этот парень мне не сочувствует, он яростно призывает к действию!

А я… я… не уверен, имею ли право.

Зоя

Вечер был чудесный. Давно мы так весело не проводили время. Катались, смеялись, фотографировались. Домой вернулись еле живые. От еды мы с Джастином отказались, зато почитали учебники и обсудили домашку прямо в гостиной, пока родители готовили ужин на кухне.

Парень старается. И мне так приятно видеть это. А как он произносит русские слова – просто уморительно! Чего только его «добри дэн» стоит! Или «по-ша-луйс-та». Думаю, недельки через две постоянного повторения слова, чсато используемые в общении, будут произноситься идеально. Раз уж я за него взялась, то непременно добьюсь результата.

Или я буду не я.

– Очень скучаю, – говорю Славе, с которым мы разговариваем уже полчаса.

Слава богу, у нас все утряслось. Оказывается, он и не думал обижаться на меня – просто был занят. А рассказ Челси о том, каким невыносимым может быть ее брат, приглушил вспыхнувшую злость и примирил его немного с тем, что я живу теперь с американцем в соседних комнатах.

– Я тоже. – Слава зевает. У них сейчас семь утра. – Знаю, чем мы займемся, когда я вернусь.

Этот намек заставляет меня расплыться в улыбке. Он скучает, думает обо мне, хочет меня. Это мой прежний Слава – такой понятный, удобный, почти родной.

– Чем? – спрашиваю, делая наивное лицо.

– Сходим в мексиканский ресторан! У них потрясающие блюда, тебе понравятся!

Опускаю плечи.

– Угу, ладно. Сходим.

Почему-то эта фраза меня обижает. Провожу пальцем по экрану. Долго смотрю на сияющие глаза Славы и вижу, как загорела его кожа на жгучем солнце, как блестят теперь золотом волосы. Вот только взгляд у него такой скучающий, пресный, будто не рад меня видеть. Он все время смотрит на часы, словно торопится куда-то в такое время.

– Как учеба? – новый взгляд на часы.

– Как обычно, – пожимаю плечами. – А у тебя?

– Зой, ты уже спрашивала, – смотрит на меня, как на дурочку. – Все отлично, я говорил.

– И все?

– Ну, не рассказывать же тебе, о чем нам толкуют на лекциях, правда? – Привычным жестом он поправляет прическу. Вот только вместо светлых прядей у него теперь колючий ежик волос и выбритые под ноль виски.

А в остальном это все еще мой Слава. Вроде бы.

– Мне просто нравится слушать твой голос, – признаюсь.

Когда я его слышу, на время забываю того, о ком думать совершенно не должна. Забываю его смех, его шутки, то, как хорошо нам вместе, когда мы учимся, обложившись учебниками и словарями в гостиной. Забываю, как он два часа назад первый раз в жизни пробовал кефир и испачкал свою пухлую верхнюю губу, оставив над ней кефирные «усы», и как мы с родителями хохотали, сообщая ему об этом.

– А мне уже пора, – хмурится Слава, глядя на циферблат, – прости.

Выпрямляюсь.

– Давай прощаться, – предлагаю неохотно.

Он радостно наклоняется:

– Пока, Зоя. Люблю, целую, все дела, – и чмокает экран.

«Все дела»…

– И я. Люблю, целую, скучаю, жду твоего возвращения…

– Пока! – Еще три поцелуйчика на камеру, взмах рукой. – До связи, Зой!

И экран гаснет, а я так и сижу еще минут пять, таращась в него и пытаясь понять, что это было. Затем встаю и подхожу к окну. Настроения больше нет. Не хочется никого видеть или слышать. Ни Челси, ни Стёпку, которым обещала сегодня позвонить.

Приникаю к стеклу и смотрю вправо, туда, где растет яблоня. Из окна не видно этой части крыши. Отхожу, прикусываю костяшки пальцев, затем подхожу снова, открываю створку и выглядываю: никого. На крыше пусто, воет ветер, в комнате Джастина свет не горит. Выключаю лампу и ложусь на кровать. Лежу.

«Не думай, не думай, не думай о нем».

В эту секунду телефон на столе начинает вибрировать, я подскакиваю и хватаю его. Мигает голубой значок одной из соцсетей. Захожу и проверяю сообщения.

Justin Renner: Привет, Зайка.

Сердце начинает биться, как бабочка в закрытой банке.

Открываю его профиль. Он пуст, в нем нет фотографий, аватарки, а из информации указан лишь San Diego State University.

Я: Привет. Откуда ты здесь?

Отправляю и, с трудом дыша, жду ответа. Джастин не заставляет себя ждать.

Justin Renner: Дима сказал, что у вас это самая популярная социальная сеть. Решил найти тебя здесь.

Я: Поздравляю, нашел.

Justin Renner: Не хочешь подышать свежим воздухом?

«Да, да, да, да!»

Я: Не знаю…

Justin Renner: Одевайся теплее, жду.

Окутывающая меня радость какая-то дикая, безмерная. Начинаю метаться по комнате и лихорадочно натягивать на себя спортивный костюм, теплые носки, затем еще одну кофту сверху и набрасываю на голову капюшон. Можно было бы сбегать за курткой, но вероятность разоблачения перед мамой слишком высока, поэтому отметаю эту идею сразу.

Закрываю комнату на замок, залезаю на стол, открываю створку и… вижу Джастина. Его глаза блестят в лунном свете какой-то необыкновенной, почти сапфировой синевой, уголки губ приподняты в приветственной улыбке, обнажающей белоснежные зубы, а от тела доносится приятный, немного пряный аромат геля для душа.

У меня начинает кружиться голова. «Мамочки, что же со мной такое?..»

– А это становится хорошей традицией, да? – усмехается парень, подавая мне руку.

Опираюсь на нее и выпрыгиваю на крышу. С удовольствием отмечаю, что парень тоже одет как капуста. Не мне одной пугать его своим видом.

– Скоро настанет зима и выпадет снег, – с досадой замечаю я, – будет скользко и очень холодно.

Джастин отпускает мою руку и прикрывает окно.

– Придется вылепить из снега уютный домик, – вздыхает он.

Мы молча идем к яблоне и садимся на дощечку. Плечом к плечу, как и много раз до этого. Порыв ветра, налетая, сдирает с ветвей большую охапку листьев и заставляет нас поежиться. Прячу пальцы в рукава и крепче обхватываю руками колени, чтобы не закоченеть.

– Почему ты не спишь? – спрашиваю.

Джастин пожимает плечами:

– Звонил сестре.

– Правда? – удивляюсь я.

– Да, – он кажется довольным собой, улыбается, – мы хорошо поговорили, и я даже отправил ей фотографии, который сделал сегодня. У нас перемирие.

– Ты… скучаешь по дому?

Джастин опускает голову, упирается лбом в колени и долго молчит, а когда поднимает лицо, я вижу, что он выглядит серьезным, как никогда.

– Да, – признается парень, – очень.

Понимающе киваю. Иначе и быть не могло.

– Но здесь мне тоже хорошо, – добавляет он и пристально смотрит на меня.

Эти слова почему-то заставляют меня улыбнуться.

Джастин

Две с половиной недели пролетели как один день.

Мучаю русский язык, он в свою очередь истязает меня. Бой пока кажется неравным, но я не сдаюсь даже после того, как выясняется, что чтение русских слов, на которые у меня уходит по несколько минут, – это только начало. Оказывается, нужно запоминать каждое из них: как пишется, как читается и почему в разговоре произносится совершенно по-другому.

Утром я слушаю лекции, из которых понятны лишь рисунки и графики, выводимые проектором на доску, а вечером Зое приходится объяснять мне все, что нам рассказывали, заново. С опасением жду, когда ее начнет бесить необходимость делать это ежедневно – пока, к счастью, этого не происходит, – терпению девчонки можно только позавидовать. Она постоянно успокаивает меня тем, что, повторяя материал, лучше его запоминает.

Днем у меня проходят занятия на английском языке по некоторым основным предметам. По их окончании я и группка таких же несчастных иностранных студентов идем в пыточную – к преподавателю, который учит нас русскому языку. Стресс, причиненный учебой, снимаю в кафе Маши и Димы – это стало уже почти традицией.

Мне нравится сидеть за столиком у огромного, во всю стену, окна и обсуждать случившееся за день. С этой позиции можно наблюдать за людьми на улице, проезжающими машинами, бойкими голубями на тротуаре, подбирающими крошки и подсолнечное семя, и любоваться редкими солнечными лучами, скользящими вниз по металлическим крышам домов.

Все непривычно. Все удивительно и интересно. Ничто не вызывает отторжения, а это самое главное. Мы пьем чай, много говорим и еще больше прикалываемся. Ребята часто просят меня произносить те или иные русские слова. Они не смеются над моими неудачами, и каждый из них отзывчив и старается мне помочь. Я вижу искреннюю радость от моих успехов на их лицах, и тогда все сомнения о том, что я делаю что-то не так или иду неправильным путем, растворяются вмиг.

После кафе каждый из нас занимается своими делами. Три дня в неделю я езжу с Димой по деревням на небольшом пикапе и не устаю поражаться тому, как там у людей устроена жизнь: большие фермы, современное оборудование, хорошие дороги, модно одетые люди. Бок о бок со всем этим – старые деревянные бунгало, тщедушные бабушки в платках, вынужденные ходить за водой с ведрами к гидранту, стоящему в отдалении на улице, отсутствие больниц в пределах населенного пункта, какого-то элементарного освещения на улицах и даже интернета. Немыслимо…

А четыре дня в неделю у меня теперь тренировки на поле вместе с местной командой. Никита Медведев, один из моих новых однокурсников, оказался их вратарем и, узнав, что у меня есть желание заниматься, договорился, чтобы мне позволили тренироваться с ними.

Футболисты оказались веселыми ребятами и в качестве извинений за ту жесткую проверку на прочность в воротах попросили тренера выделить мне комплект формы, тренировочную кипу, гетры и новые бутсы. А еще каждый из них посчитал своим долгом обучить меня русским нецензурным выражениям, для этого игроки специально стали произносить грязные словечки на поле. (Ну не может же быть, чтобы они постоянно так матерились во время игры? Да?)

Вообще все студенты из моей группы оказались весьма приятными. Каждый с радостью предлагает свою помощь, подсказывает, если у меня возникают трудности, и помогает разобраться в предметах, особенно девчонки. В России они красивые, ухоженные и почти всегда при параде: в стильной одежде, на каблуках и пусть с легким, но макияжем. У нас такое редко встретишь – американки в основной своей массе предпочитают удобство и не заморачиваются с нарядами и прическами в повседневной жизни.

Они предпочитают делать все сами, а вот здешние женщины – наоборот. Им нравится немного притвориться слабыми, чтобы мужчина мог проявить себя, поухаживать, чтобы он почувствовал свою силу. Я не могу не замечать интереса к своей персоне у девочек в группе. Они строят мне глазки, улыбаются, зовут с собой на вечеринки. Некоторые из них, как, например, Вика, регулярно пишут в соцсетях, чтобы поинтересоваться моим самочувствием, делами и предложить помощь в учебе.

Но мне больше нравятся вечерние посиделки в доме у Зои. Ни на что бы их не променял. Мои родители – чрезвычайно занятые люди, и у нас редко выдается время для семейных ужинов с дружескими беседами, как когда-то в детстве. Все больше молчаливое ковыряние вилками под звук отцовских проповедей, а потом разбредаемся по своим комнатам, и так день за днем.

Здесь же эти традиции, несущие особое тепло общения, пока не утеряны. Хоть папа Зои, дя-дя Ми-ша (это легче произносить, чем Михаил Поликарпович), постоянно винит себя в том, что они с сыном отдалились, он все-таки осознает, что был прав не во всем, и пытается наладить контакт со Степаном ежедневной перепиской и видеозвонками, за которыми мы наблюдаем из гостиной. Я тоже успел познакомиться с братом Зои, и однажды мы даже немного пообщались вчетвером: он, я, его сестра и Челси.

Мама Зои тоже решила выучить английский, в знак солидарности. Теперь мы с ней тренируем друг друга. Утром говорим только на нем, а вечером – только на русском. Еще она частенько плачет от разлуки с сыном, скучает, поэтому вымещает на мне весь свой кулинарный энтузиазм. Вообще, я заметил, что русские всякий раз пытаются накормить тебя до смерти. Все, что есть в холодильнике, – всегда на столе. Таково их гостеприимство, но я уже привык и тайно радуюсь, что есть возможность тренироваться, иначе давно бы растолстел.

Хотя, к примеру, отец Зои достаточно хорошо выглядит для своих лет. Веселый мужчина, разговорчивый, с живым, острым умом. Правда, он постоянно вклинивается в процесс моего обучения и дает какие-то советы. Даже если кажется, что дядя Миша внимательно смотрит футбол и не обращает на нас никакого внимания, можно быть уверенным – все контролирует. Его зоркий глаз видит каждую букву в конспекте, даже если мы развалились с учебниками на ковре метрах в пяти от дивана, на котором он сидит с пультом в руке.

Этот мужчина – единственный, кому позволяется хохотать над моим русским. Посмеется вдоволь, потом поправит, расскажет какую-то байку из жизни и возвращается к домашним делам или просмотру матча. Я ему все прощаю, потому что он добрый и у него самая лучшая семья.

Вообще, вряд ли бы кто из моих приятелей узнал нового Джастина. Многие бы даже не поверили, что это я. Что могу быть таким. Что делаю все это по собственному желанию.

Я их понимаю, потому что сам себя не узнаю. Но впервые в жизни мне так легко и хорошо, что становится все равно, кто и что обо мне подумает. Виной тому – маленькая девчонка. Бледная, худенькая, с вечно горящим на щеках румянцем и смущенной улыбкой. Я чувствую себя окрыленным, когда она рядом. Мне хочется проводить с ней все свое свободное время.

Это так… необычно.

Наверное, между нами что-то есть. Наверное, я счастлив. Но мое счастье такое шаткое и хрупкое… Страшно, что пошевелюсь – и оно растает в воздухе, точно видение.

А еще мне приходится все чаще смотреть на календарь. Я в самом начале пути, и в моем распоряжении всего несколько месяцев. Всякий раз приходится возвращаться к мысли, что однажды все закончится. Пусть сейчас этот день кажется таким далеким, но он непременно настанет, и решить, с чем остаться к этому сроку, должен я сам.

Сделать первый шаг, разрушить ее жизнь и уехать в Штаты?

Или не сделать его и жалеть об этом всю оставшуюся жизнь?

Все очень сложно.

И пока я размышляю об этом, она каждый вечер после наших занятий поднимается к себе в комнату и звонит своему бойфренду. Долго разговаривает или переписывается, а я не могу найти себе место! Хожу из угла в угол, отжимаюсь, качаю пресс, крепко сжимаю челюсти. Даже звонки маме не помогают.

Приникая ухом к стене, почти слышу ее голос: мягкий, щебечущий, переливистый. И жду, жду, что он вот-вот утихнет. Смотрю на часы. Потом пишу сообщение, получаю ответ и как обезумевший собираюсь и несусь к ее окну, чтобы отнять еще пару часов у сна и посидеть рядом с ней, пряча замерзшие уши в капюшон худи, которая ни черта, если честно, не спасает от холода.

Зато Зоя спасает. Улыбнется, и вместо крови по венам у меня течет густой разогретый сироп, а в груди разгорается пожар.

Зоя – моя болезнь, она же – лекарство.

Не могу дождаться, чтобы принять дозу.

-8-

Зоя

Удивительно, но осень решила порадовать нас бабьим летом. Таким теплым и по-летнему душным, что я долго не могла решить, брать с собой куртку или купальник. Взяла и то и другое – в одном можно будет вечером погулять, в другом баню посетить. Главное, не перепутать.

Еще раз проверила все по списку и закрыла сумку на замок. Готово.

Джастин вообще не понял, что его ждет, поэтому собирался с воодушевлением. Старые джинсы Стёпки оказались ему коротки, поэтому он поехал в своих – чистеньких, светлых. Кроссовки чужие тоже надевать отказался, сказал, что грязь его не пугает. А вот старомодную куртку, которую достали из маминых запасников «на всякий пожарный случай», американец под строгим взглядом моего отца все же надел.

– Я иду, – показывает папа, топая и для наглядности высоко поднимая колени.

– Э… окей, – кивает Джастин. На нем та самая куртка с полосками на плечах и широкими рукавами – мама ее специально выстирала. Готова поспорить, что эта вещь навевает им с отцом воспоминания о далекой романтической молодости. Так и вижу, как они сидят у костра возле речки вдвоем и смеются над папиными шутками.

– Я… и-ду, – послушно повторяет американец за моим отцом.

– Ты, – папа указывает на него, – идешь.

Парень кивает.

– Я, – произносит он, изображая ходьбу, – идешь!

– Ладно, проехали, – хмурится папа. – Продолжим, как вернетесь.

Стою у лестницы, на плече спортивная сумка, смотрю на довольного Джастина и хихикаю. Вот вылитый же бард! Не хватает свитера с высоким горлом в ярко-оранжевый ромбик, старой гитары на ремне и приплюснутой кепки.

– Привет, как дела? – восклицает он, заметив меня.

– Прекрасно!

Качаю головой, гадая, когда же он наконец избавится от привычки спрашивать всех о делах, словно это интересует его больше всего на свете.

– Джастинушка, – подходит мама и оглядывает его со всех сторон, – you look good[4], сыночек.

– Спа-си-ба! – Американец расцветает, ведь его уроки английского начинают давать свои плоды.

Мама явно делает успехи, особенно в произношении. Теперь о ее «вэлкам ту Раша» мы вспоминаем только со смехом.

– Посидим на дорожку? – предлагает папа.

– Мы же недалеко уезжаем, – пытаюсь возразить я, – и ненадолго, пап.

Но все бесполезно. Он уже усаживает растерянного Джастина на диван и жестом приказывает нам опуститься рядом на стулья.

– Традиция, – объясняю я. – Перед путешествием положено присесть и помолчать немного.

– Оу… – понимающе тянет гость и делает серьезный вид, – посидим.

Мы молча переглядываемся, а американец наверняка гадает, чем же продолжится странный ритуал, но не проходит и пяти секунд, как папа вскакивает и громко восклицает:

– Все! – Радостно потирает ладони и улыбается. – А теперь дуйте на свои соревнования.

– Всьо, – повторяет за ним Джастин, поднимаясь с дивана, – дуй-ти.

И мы идем к двери, за которой нас ждут свобода, много свежего воздуха, лес, речка и комары.

Поправлюсь: американец также ждет встречи с медведями. Наверняка поэтому он и спрашивал у отца вчера про перцовый баллончик. Хорошо, что тот ни черта не понял, – русские на медведя только с голыми руками ходят.

Джастин

Похоже, я выгляжу просто прекрасно, потому что прохожие смотрят на меня с интересом. Эта винтажная ветровка приковывает взгляды, многие одобрительно улыбаются, другие даже смотрят вслед.

– Снял бы ты ее пока, – предлагает Зоя, когда мы сворачиваем к магазину.

– Ты права, сегодня реально как-то жарко. – Скидываю куртку, сворачиваю и убираю в рюкзак. – Тебе помочь?

– Да, спасибо. – Она передает мне свою сумку.

Та достаточно легкая, весит не больше пары килограммов.

– Может, лето все-таки передумает и вернется? – спрашиваю с надеждой.

В глазах Зои написано все, что она думает о моей наивности.

– А-а, – отрицательно качает головой, – это всего на пару дней. Женское лето. Ну, в смысле, так называют у нас этот период, когда природа дарит несколько теплых дней перед заморозками – Babye leta. У вас ведь тоже бывает такое – Indian summer, если не ошибаюсь?

– Да, – усмехаюсь. – Жаль… Прикольно будет посмотреть на вашу зиму.

– О, – протягивает Зоя, – это совсем не прикольно. Полгода снега, серости и мороза. Сама не понимаю, как мы выживаем такое количество дней без солнца.

– Без солнца… – повторяю за ней как во сне.

Нет, я все же ей не верю. Они, русские, такие шутники, что никогда не упустят случая надо мной подшутить.

Входим в супермаркет.

– Привет, как дела? – бросаю Диме.

Они стоят с Машей возле камер хранения в спортивной одежде, на головах бейсболки.

– Спасибо, хорошо, – отвечает Маша, улыбаясь.

– Привет! – коротко бросает Дима, принимает наши сумки и запихивает в железный ящик. Передает мне ключ от камеры. – Поторопимся? А то пропустим наш автобус.

– Окей, – иду за ним.

– Что нужно взять? У кого список? – интересуется Маша.

– У меня. – Зоя достает из кармана толстовки небольшой листочек. – Здесь все, кроме выпивки. Сколько ее брать, не знаю.

– Сколько дотащим. – Дима берет тележку и ведет нас за собой. Оборачивается ко мне: – Со спиртным у нас строго, если кого заметят пьяным или найдут в домике бутылки, сразу отчислят. У завкафедрой есть привычка: придет утром, пока все спят, и проверяет.

– Понимаю, – киваю, – у нас с этим тоже все серьезно.

– Поэтому пиво мы положим на дно сумки, а сверху вещи.

– Оу… – Надо признаться, хорошая идея. – А водка? – спрашиваю по-русски.

– Хм, – Дима косится на меня, придерживая тележку, – тебе для результата или для удовольствия? – пожимает плечами. – Можно ведь и то и другое устроить. Водку в России пьют, конечно, но редко и не все. Это такой напиток, чтобы согреться, отпраздновать что-то, поорать песни за столом. В остальных случаях – пиво, вино, шампанское.

– Поорать?

– Ага, вроде того. Ты еще не пил водку, как приехал?

– Нет, – признаюсь честно.

Мы идем вдоль продуктовых рядов. Маша, сверяясь со списком, кидает в тележку картошку, лук и растительное масло.

– Вообще ничего не пил? – Дима строго смотрит на Зою.

– А что? – спрашивает она, разводя руками.

Самое страшное, когда русские говорят свое «shto-o?», оно звучит особенно угрожающе.

– Нет, – усмехаюсь.

Мне и самому это удивительно.

– А чем вы тогда вечерами занимались?! – вопрос снова адресуется Зое.

– Учебой, можешь себе представить? – ворчит она и отворачивается к прилавку с молоком.

Знаю, о чем она сейчас думает – вспоминает наши посиделки на крыше.

– Люди, люди, – вздыхает Дима, – сколько ваших ошибок еще придется мне исправить…

Маша, смеясь, подталкивает его вперед.

– Раз, два, три, – считает Калинин по-русски, складывая пиво в тележку.

– Че-ты-ре, – помогаю я, – пьят.

– Шесть, семь. – Дима берет сразу упаковку, и я тоже, поэтому мы быстро сбиваемся со счета. – Нефильтрованное, живое – самое вкусное. – Он показывает мне большой палец.

– Это… не опасно? – интересуюсь.

– Вот молоко из-под коровы – опасно, а это… – проверяет срок годности на этикетке, – абсолютно безопасно.

Русские обожают рисковать, а я к такому еще не привык. Тоже смотрю на этикетку. Если оно быстро портится, есть шанс отравиться. «Срок годности семь суток»… О мой бог…

Сверяемся со списком, Маша добавляет в тележку какие-то консервы.

– Что это? – спрашиваю у Зои, потому что обычно она озвучивает мне русские названия продуктов в магазине, чтобы я их запомнил.

– «Too-shon-ka», – говорит она.

– Что это такое?

Все трое, перебивая друг друга, пытаются объяснить мне, что находится в банке:

– Тушеное мясо.

– Мясные консервы!

– Мясо со специями!

Вижу корову на этикетке и успокаиваюсь. Ну, окей, тогда, наверное, все в порядке.

Идем дальше. Зоя показывает на товары и озвучивает русские названия:

– «Tchаi», «kan-fe-ti», «ze-fir».

– Маршмэллоу? – переспрашиваю, хватая упаковку.

– Да. «Ze-fir», – смеется она.

– Мне не повторить. Какое сложное слово! – убираю сладости на полку.

Вечно у них все усложняется. Зачем говорить «tchаi», если есть такое легкое слово – «tea»? Или «flowers» – так красиво звучит, так нет же, они придумали слово «tsviti-i-i»?

– «Salo», – указывая пальцем на витрину, говорит Зоя.

– О, купим, купим? – радостно восклицает Маша.

Наклоняюсь и разглядываю маленькие брусочки жира, обтянутые пленкой.

– Бр-р-р, как это можно есть?

Дима ржет, складывая в корзину сразу пару штук.

– Это очень вкусно. Вы же едите обжаренный бекон?

– Ну да, – неохотно соглашаюсь, – но это же совсем другое!

– Хлеб! – вспоминает Зоя, не обращая внимания на то, как я морщусь при взгляде на их «вкусный жир». – Нужно взять побольше хлеба!

Да уж, куда без этого. У них все едят с хлебом. После того как я видел отца Зои, поедающего арбуз с хлебом, меня уже ничем не удивить. Даже несмотря на то, что меня убеждали, будто остальные русские так не делают, верится с трудом. Если увижу, как они хлеб с хлебом едят, даже бровью не поведу.

– А почему здесь десять касс, а работают всего две? – спрашиваю, когда мы застреваем в очереди.

– Это же Россия! – дружно говорят ребята.

– Мне все равно непонятно…

– Еще бы!

Расплатившись, распихиваем пиво по сумкам, маскируя его сверху вещами и продуктами. С трудом отрываем их от земли и тащимся к остановке.

Девочки освобождены от этой обязанности, они идут впереди и мило болтают. Не знаю почему, но я чувствую себя рыцарем, который готов на любые подвиги ради одного только благодарного взгляда своей прекрасной дамы и будущей (весьма сомнительной) возможности поцеловать ее руку.

– Ничего не забыли? – задумывается Маша, когда мы уже видим приближающийся автобус.

– Вроде нет. – Зоя поправляет волосы.

Дима подхватывает сумки и подходит к краю дороги:

– Закон сборов: если сборы идут нормально, значит, что-то здесь не так!

Девчонки смеются.

– Хуже, чем в прошлом году, уже не будет! – Маша первой прыгает на подножку остановившегося возле нас автобуса. – Забыть туалетную бумагу – это даже хуже, чем не взять соль.

Мы поднимаемся по ступеням и устраиваемся в салоне. Сидим – мальчики напротив девочек. Тихо переговариваемся и смеемся, в то время как остальные пассажиры хмуро глядят в окна, читают или дремлют с открытыми глазами.

Автобус, тихо покачиваясь, ползет куда-то за город. Высотки сменяются домами поменьше, а вскоре и вовсе уступают место заправкам, одиноко стоящим посреди поля. Вдалеке за полями на километры простираются густые зеленые леса. Я уже видел эти пейзажи, когда ездил с Димой по деревням на неделе, но все равно с интересом приникаю к стеклу – это так красиво и величественно, что даже дух захватывает. Хотя всего месяц назад мне и в голову не могло бы прийти, что может быть что-то красивее океана, пальм и жаркого солнца, плавящего ранним утром асфальт.

На одной из остановок в салон входят двое потрепанных молодых людей. Одежда мятая, будто они в ней спали, грязная обувь, сальные волосы, в руках бутылки с алкоголем. Шатаясь, они занимают места у выхода и начинают громко общаться и ржать. Некоторые слова мне знакомы: их произносят футболисты, когда на поле что-то не получается, – русский мат.

Пассажиры какое-то время стараются не обращать внимания на попутчиков, распивающих алкоголь прямо из горла. Но когда подошедшей женщине-кондуктору вдруг достается от них порция отборной брани, раздаются первые возмущенные голоса. Недовольство пассажиров вызывает у пьяного дуэта лишь новый взрыв смеха.

С интересом наблюдаю за происходящим. Начинается настоящая перебранка: насколько могу понять, они отказываются оплачивать проезд. Дима вдруг поворачивается и что-то спокойно говорит им по-русски. Тон его суров и строг. Парни смотрят оценивающе – явно взвешивают свои шансы против такого противника. Потом отвечают, судя по тону, что-то дерзкое, отчего Калинин молча встает с места, подходит к ним, резко хватает за воротники и волочет к выходу. Один из пассажиров, мужчина средних лет, вскакивает, чтобы помочь ему.

Автобус притормаживает, двери открываются, и двое хулиганов летят наружу. Вслед за ними – бутылки. Слышен звон стекла и брань. Водитель закрывает двери. Дима и его добровольный помощник отряхивают ладони и, будто ничего не произошло, усаживаются на свои места.

Представляю, какой у меня сейчас вид. Рот от удивления, наверное, до завтра не закроется. Заметив, что Зоя смущенно улыбается, говорю:

– У нас бы просто сделали замечание… В крайнем случае попросили бы вести себя тише.

– Но так ведь эффективнее, правда? – спрашивает Дима.

Кажется, ему доставило настоящее удовольствие вышвыривать этих хамов из автобуса.

Трясу головой в знак согласия.

Я тоже хочу так.

Зоя

– Закон стоянки: самая хорошая стоянка уже занята другой группой, – очередная мудрость Димы, и опять в точку, потому что домик, на который мы нацеливались, оказался занят: двери и окна открыты, внутри слышна музыка.

С автобусной остановки нам пришлось идти метров триста до базы отдыха, где предстояло обосноваться. Солнце палило нещадно, и к тому моменту, как мы доплелись до базы, мне хотелось раздеться и пойти загорать.

– Нужно поискать другой, – вздыхает Маша.

– Приве-е-ет! – Вика вдруг вываливается из окна домика, выставляя свои прелести третьего размера на всеобщее обозрение.

Вот кто занял наше жилище. Самое неприятное, что они вчера слышали от меня, что отсюда открывается отличный вид на речку, поэтому и приехали немного раньше, чтобы занять домик, в котором мы жили в прошлом году.

– Привет, – хмуро отзываемся мы, оглядываясь вокруг в поисках свободного жилища.

– Привет, как дела? – выдает Джастин по привычке и отворачивается, не дожидаясь ответа. – Вау, а здесь мило!

База отдыха на берегу реки, маленькие деревянные домики среди высоких сосен, свежий воздух и солнце – еще бы не мило. Чудесно!

– Вон, – указывает Маша вверх по дорожке, – кажется, там никого. Занимаем! – И стартует в указанном направлении.

– Только хотел попить… – Дима взваливает на спину сумку и послушно идет следом.

– Туда, – подсказываю Джастину.

Он подхватывает сумки, которые успел поставить на землю, пока рассматривал местность.

– Идем, – кивает он.

– Эй, Джастин! – раздается голосок Вики.

Американец поднимает на нее взгляд.

Девушка кокетливо поправляет прядь волос, выбившуюся из идеальной прически.

– Здесь место есть свободное, пойдешь к нам?

Он закидывает тяжелую сумку на плечо:

– Нет, спасибо. Я с ребятами.

Отворачиваюсь, будто мне нет никакого дела до них, и иду за Машей с Димой.

– Жаль, – ее голос кажется расстроенным, – но ты заходи в гости!

– Обязательно, – бросает американец.

Слышу за спиной его шаги и не могу сдержать довольной улыбки.

– Свободно! Ура! – визжит Маша. – Бросайте здесь вещи. Мы с Зоей их посторожим, а вы сходите получите постельное белье.

– Я понял, – говорит Джастин, складывая сумки у порога и оглядывая маленький одноэтажный домик. – Здесь что-то вроде… кемпинга.

– Пойдем, – Дима хлопает его по плечу, – а то белья не достанется. Еще нужно ключи получить.

– Хорошо.

Мы с Машей садимся на ступеньки, а парни отправляются к кладовщику базы.

– Вот здесь туалет, – слышится Димин голос. Он указывает на маленькое строение среди деревьев с яркими буквами «М» и «Ж» по бокам.

– Что? Ты серьезно? – интересуется американец.

– Крепись, брат.

Мы с Машей тихо хихикаем, радуясь тому, что оказались наконец в тени. Сосны гулко шумят в вышине над нашими головами, лесной воздух пьянит, неподалеку звонко плещется река. Замираем, наслаждаясь красотой момента, а потом одновременно выдыхаем.

– Что ей было нужно? – интересуется Маша, кивая на большой дом у дороги.

– Вике-то? – морщусь от неприязни. – Она перепутала базу с кварталом красных фонарей и зазывала Джастина к себе «на палку чая».

– Никак не угомонится, – хмурится она, – только от Димы отстала, тут же новую жертву себе выбрала. Пиявка.

– Змея, – подсказываю я.

– Мнит из себя королеву. Гордая вся, недоступная, а как приспичит, так за мужиками бегает, как собачонка.

Прыскаю со смеху.

– Когда речь идет о деньгах, можно забыть об имидже. Вон, Игорек – ухаживает за ней не первый год, состоятельный, но дела на фирме его отца идут неважно, это все знают, поэтому Вика и закрыла ему доступ к телу, – потягиваюсь и зеваю. – Дима был для нее выгодной партией, она и старалась, как могла, но ничего не вышло. А вот Джастин… ну, думаю, тут ставка на то, чтобы улететь с ним в Америку. Она же не знает, что он бросил бейсбол и что с отцом своим не ладит.

– Слушай… – Маша вытягивает ноги. – А у него там, в Штатах, девушка есть?

Краска бросается мне в лицо.

– Не знаю, не спрашивала…

Хотела узнать, если честно, но побоялась выдать себя. Даже в разговоре с Челси и так и сяк виляла вокруг этой темы, но в лоб спрашивать не стала. Сама она не сказала, он тоже молчит, не упоминает. Хотя правильно – это ведь его личное дело…

– Хм. Тогда попрошу Диму спросить.

– Зачем?! – вскрикиваю я, сама удивляясь такой реакции.

Подруга смотрит на меня с подозрением. Так и вижу, как пазл в ее голове медленно складывается в ясную картину.

– В смысле, какая нам разница? – говорю с серьезным видом и пожимаю плечами. – Есть она у него… или нет…

Опускаю взгляд на свои ноги. Сцепляю руки в тугой замок.

«Все пропало, пропало».

– Зой… – Голос Маши звучит будто издалека, а это очевидный признак того, что я могу рухнуть в обморок. – Зой.

– А?

– Он тебе что, нравится, да?

Мне стыдно смотреть ей в глаза.

– Нет, – вру.

Маша аккуратно придвигается и обнимает меня одной рукой, положив голову на плечо.

– Мне бы тоже понравился. Он очень клевый и… красивый.

– А. Угу. – Дышу тяжело, точно сама совесть сдавила мое горло ледяными руками. – Наверное.

Молчим.

– А как же Слава? – говорит она тихо и выпрямляется.

– Вот именно!

Мне хочется съежиться. Разреветься. Признаться, что думаю об этом каждый день. Что ненавижу себя, каждый раз говоря «люблю» парню с экрана ноутбука, потому что вру ему, глядя прямо в глаза. И еще больше ненавижу, когда слышу «люблю» в ответ. Потому что меня не за что любить. Я самая настоящая эгоистка и тварь, которая позволила себе чувствовать что-то к другому парню.

А самое поганое то (в чем признаться себя удалось с большим трудом), что я почувствовала это впервые еще там, на крыльце собственного дома. Он даже порог не переступил, бесил меня со страшной силой, раздражал, а я уже хотела быть с ним. Желала его, как никогда и никого. Всем сердцем, душой, телом – всем своим существом.

– Он никогда мне не нравился, Слава твой, – признается Машка и пугливо втягивает голову в плечи.

– Почему? – поворачиваюсь к ней.

– Не знаю, – прикусывает губу, – он так с тобой всегда разговаривал… неласково, как учитель с учеником. Смотрел как на пустое место, будто самый умный.

С трудом втягиваю воздух.

– Почему ты… ничего не говорила раньше?

Она часто моргает.

– Как такое скажешь? Не мое это дело. И… ты же его любила, – смотрит с надеждой в мои глаза. – Любила ведь?

Прикрываю веки на пару секунд, вдыхаю и выдыхаю, затем смотрю на нее и признаюсь с болью:

– Думала, что да, – сжимаю пальцы в кулаки, – но я же не знала, как это бывает на самом деле… Когда сердце замирает. Когда дышать больно. Когда понимаешь, что если не увидишь его сегодня, то умрешь. Когда каждая эмоция как взрыв. Хочется любоваться каждой черточкой, каждой долбаной родинкой! А тянет так, что обо всем готова забыть и все на свете отдать за возможность побыть рядом…

Отворачиваюсь, и мы молчим.

Дышу тяжело, стараюсь сдержать слезы. Маша мягко поглаживает меня по руке, ее дыхания почти не слышно. Смотрим вверх, на солнечные лучи, которые, пронзая макушки деревьев, просачиваются в лесную чащу сквозь ветви.

– Это оно, да, – тихонько говорит, Маша, – и когда это чувство приходит, его нельзя ни с чем перепутать…

– И как мне теперь быть?! – восклицаю я и боязливо оглядываюсь по сторонам.

Машка испуганно таращится на меня. У нее тоже нет ответа на этот вопрос.

– Подождать? – предлагает она виновато, зная, что для нас с Джастином это совсем не вариант. – Пока не поймешь, как он к тебе относится…

Она забывает, что у треугольника всегда три угла и есть еще Слава.

– Время ограничено, – вздыхаю я, – так что не стоит и начинать.

– Так же нельзя. Ты…

– Можно.

– Но ведь ты…

– Все нормально, – натягиваю на лицо улыбку, – переживу.

Маша смотрит на меня, затем на приближающихся парней с матрасами и постельным бельем в руках, потом снова на меня. В ее глазах беспокойство и тревога.

– Зоя…

– Все хорошо, Маш, – кладу свою ладонь на ее руку, пристально глядя в глаза, – это была пятиминутка отчаяния, но все уже прошло. Правда.

Улыбнувшись, встаю и иду навстречу Диме и Джастину.

– Парни, кому помочь?

– И я тоже помогу! – слышится голос справа.

Оборачиваемся и видим Никиту Медведева с его девушкой Ирой, в полном снаряжении. Они волокут гитару и тяжелые сумки в сторону нашего домика.

Отлично! Все шесть мест в нашем скромном жилище укомплектованы. Можно начинать веселиться.

-9-

Джастин

Воздух вокруг пропитан ароматом сосны. Вдыхая его, чувствуешь, что вдыхаешь саму жизнь. Небо высоко над верхушками деревьев сияет светлой бирюзой, а солнце искрится так ярко, что при взгляде на него болят глаза. Слышу, как лесные птицы приветствуют его своими звонкими голосами. Вижу, как зеленый ковер под ногами колышется от прикосновения игривого теплого ветерка. Улыбаюсь.

Я мог бы любоваться этой удивительной красотой бесконечно, и мои мысли уплывали бы за горизонт вслед за пушистыми облаками, но происходящее вокруг меня отвлекало, не давая зависнуть надолго. Парни и девчонки торопились привести домик в порядок, чтобы успеть к построению.

– Готово! – говорит Зоя.

Я закрываю окно и оборачиваюсь. Пока другие девушки разбирали продукты, она умудрилась застелить все постели.

– Отлично. Почти как в летнем лагере, – выдаю я очередную чушь, лишь бы что-то сказать.

Между нами растет стена смущения. Каждый шаг, каждое слово выходят до жути неловким. Особенно после того, как стал понятен расклад: в домике две комнаты (одна – для парней, другая – для девчонок) и крохотная кухонька. В каждой комнате по три кровати – всего шесть. Среди нас две парочки: Маша с Димой и Никита с Ирой. Они наверняка будут спать вместе, если вообще собираются спать.

Мне хотелось бы лечь на соседней с Зоей кровати, чтобы слышать ее дыхание ночью, а утром, открывая глаза, видеть ее спящую. Похоже на бред, знаю… но мне реально так бы хотелось. Правда, сейчас мы вынуждены притворяться хорошими и послушными молодыми людьми, которые намерены строго соблюдать правила общежития. Хотя (и это я знаю уже назубок) русский готов обойти любой закон, особенно если тот, по его мнению, не основан на справедливости.

– Выбрал себе кровать? – спрашивает Зоя.

– Да мне без разницы. – Подхожу к той, что стоит возле окна, смотрю на белое постельное белье в цветочек, а в голову лезут сумасшедшие мысли: светлые волосы, разметавшиеся по подушке, сладкий запах духов на ее коже, губы, с которых срывается неосторожный вздох… – Займу эту, – произношу тихо.

С кухни доносится смех парней и визг девчонок.

– Хорошо, – отвечает мне Зоя ровным, спокойным тоном, – располагайся.

Она даже не знает, как одним присутствием в этой комнате заставляет меня сходить с ума от желания. Хочется подойти, прижать ее к себе и поцеловать. Боюсь даже смотреть на нее, – кажется, у меня все мысли на лице написаны.

– Что-то случилось? – вдруг интересуется девушка.

Я слышу ее шаги за спиной. Подходит ко мне. Ближе, еще ближе.

– Нет. Все отлично, – прочищаю горло и оборачиваюсь к ней.

Стоит передо мной, маленькая, совсем крохотная. Смотрит снизу вверх. Глаза распахнуты, взгляд чист и наивен. А у меня крышу рвет начисто.

Это не похоже на все, что было со мной раньше. На отношения с Фло, когда я заводился от прикосновений и остывал, если она отстранялась, боясь испортить прическу или помять новое платье. Или с девчонками из клуба, имен которых я не запоминал, – тогда мне просто хотелось забыться после расставания со своей девушкой. В лицо им не заглядывал, спешил стянуть с них трусики и заняться сексом по-быстрому.

С Зои же хотелось сорвать всю одежду сразу. Чтобы, слыша судорожный девичий шепот и прерывистое легкое дыхание, сжимать пальцы на ее упругих бедрах, впиваться в горячие губы и терзать их с упоением. Я с ума схожу, натурально зверею, стоит только посмотреть на нее. Становится все труднее сдерживаться, скрывать это состояние.

– Показалось, что ты загрустил… – Дрожащие руки выдают ее волнение.

– Нет, что ты… – выдыхаю. Между нами всего полметра, усердно стараюсь выдержать ее взгляд. – Здесь просто очень kra-si-va…

– Да, – соглашается.

Во время неловкой паузы мне хочется добавить: «И ты kra-si-va», но вместо этого я облизываю пересохшие губы и продолжаю пожирать девчонку глазами, точно голодный волк.

Ее лицо вдруг озаряет улыбка, и у меня в джинсах проявляются первые признаки восстания.

«Только не это, не сейчас».

Молчим.

«Скажи, скажи, скажи ей», – требует сердце, видя, в каком волнительном ожидании Зоя смотрит на меня.

Между нами всего полметра. Всего. Мало и беспощадно много одновременно. Одно движение может все исправить, но у меня не хватает решимости сделать его.

– Зайка, знаешь, я… – произношу, склонив голову набок, глядя на нее с высоты своего роста и отчаянно пытаясь подобрать слова.

– Джаст, хэй, пойдем пробовать сало! – восклицает Никита, в самый неподходящий момент появляясь в дверях.

Мысли о поцелуе, признаниях и маленькой хрупкой Зое в моих объятиях тут же вылетают из головы и рассыпаются в прах.

Парень смотрит на нас выжидающе. Улыбается, даже не догадываясь, какой волшебный миг только что разрушил. Зоя по-прежнему не отрывает от меня взгляда, ждет.

– Хорошо, пошли, – сдаюсь я.

Нагло схватив ее ладонь и сжав в своей руке, веду девушку за собой на кухню – хоть какая-то компенсация за несостоявшееся признание. Она не сопротивляется, а я все больше обрастаю уверенностью: «Хочу быть с ней, хочу ее, хочу…»

– Не-е-ет! – морщусь, едва мы оказываемся в маленькой кухоньке, где еле помещаемся вшестером, и я вижу, что меня ждет.

На пластиковой тарелке лежат бутерброды с кусочками жира. Ребята смотрят на меня с нескрываемым интересом, Маша хлопает в ладоши, а Ира заливается смехом.

– Давай, брат, покажи, кто здесь мужик! – приободряет меня Дима. Затем, убедившись, что дверь в домик плотно закрыта, достает из-под стола бутылку с прозрачной жидкостью и наливает немного в пластиковый стаканчик. – Держи. С салом только так.

– Что? – перехожу на шепот. – Водка?! – отпускаю руку Зои, но не решаюсь сделать шаг назад. Я же не трус. – А… как же соревнования?

Дима протягивает стаканчик:

– Для смелости. Всего одну.

Маша подает бутерброд:

– Нужно быстро, Джаст. Это не виски со льдом. Выдохнул, проглотил залпом, вдохнул запах закуски, поморщился и потом уже закусил.

– Что? Как?

– Ой, Мань, – Дима кладет ей руку на голову, – он тебе девка, что ли? Неужели сам не сообразит?

Робко беру водку и бутерброд.

– Нужен тост? – интересуюсь. – Что вы обычно говорите?

– «Za lubov’». – Калинин зачем-то косится на Зою.

– А что это значит? – недоверчиво спрашиваю я, держа стаканчик подальше от себя.

– Значит, за любовь, – вмешивается Никита. – Вообще, можно пить за все что угодно: за здоровье, успех, учебу, маму, папу, погоду. Тосты никогда не кончаются.

– Окей, – пожимаю плечами, – ну, тогда za lubov’.

Поднимаю стаканчик и вижу на лицах ребят удивление, беспокойство, азарт. Девчонки заранее морщатся, сопереживая мне, Ира даже задерживает дыхание. Быстро отправляю водку прямо в рот. Глотаю и чувствую, как слезы начинают подступать к глазам. Адская гадость обжигает мой язык, горло и горячим сгустком спускается по пищеводу. Очень хочется кашлять, но я все-таки сдерживаюсь.

– Ешь, ешь, ешь! – командуют парни.

Мне дурно. Как я могу после этого съесть еще какую-то непонятную мерзость? Морщусь. Предполагаю, что мое лицо походит сейчас на куриную задницу, но ничего не могу с собой поделать.

– Кусай, Джастин, – сквозь гул прорывается тоненький голосок Зои.

Мне хочется ухватиться за него, как за спасательный круг. Не могу сопротивляться ей. Послушно подношу бутерброд к носу, втягиваю аромат черного хлеба, открываю рот.

– Смелее, – хихикает она, видя слезы, выступившие в уголках моих глаз.

«А, к черту!» – откусываю и жую. Зажмуриваюсь.

Водка устраивает в моей груди пожар. Или это близость Зои так действует? В любом случае мне горячо, хорошо и… вкусно. Что? Вкусно! Невероятно…

– Молодец! – подбадривают ребята.

– Мужик! – Дима пожимает мне руку. Пока я пытаюсь отдышаться, наливает мне еще столько же. – Есть такое правило: между первой и второй перерывчик небольшой.

– Что? – изумляюсь. – А как же соревнования? Ты же сказал, что только одну!

– Надо, Джастин, надо, – сурово говорит он. – Веселее будет!

Беру стаканчик и оглядываю их.

– А почему вы не пьете? Эксперимент надо мной ставите, да?

Никита хмурится:

– Джаст, считай, что это твоя инициация. Мы принимаем тебя в наше фратернити – большое русское братство!

– Окей, давай за компанию. – Дима наливает себе в стакан две капли и чокается со мной: – За «Межкультурный диалог»!

С ужасом смотрю, как он выпивает эти две капли, не запивая и не заедая. Правда, потом брезгливо морщится, убирая бутылку в сумку под стол, и выдает:

– Какая же дрянь…

С трудом заставляю себя выпить предложенное. Заедаю водку бутербродом и с удивлением отмечаю, что к жару в груди добавляется еще и особая, приятная расслабленность.

Потом мы дружно собираемся, выходим большой веселой компанией на свежий, пропитанный сосновой смолой воздух, закрываем домик и спускаемся к административным зданиям. Идем к большой асфальтированной площадке на берегу реки. Все это время я бесстыдно пялюсь на аккуратную вздернутую попку Зои, к которой так и хочется прикоснуться руками, губами, зубами… Все мои проблемы, кажется, отходят на задний план. Мне хорошо… Боже, да я пьян…

Зоя

Глубоко вдыхаю теплый осенний воздух. Птицы звонко щебечут над головой, солнышко играет яркими лучами, ласковый ветерок с каждым дуновением приносит запах реки и прелой травы. Хочется петь и улыбаться. Природа наполняет легкие не просто чистым воздухом, это кажется дыханием перемен.

– И зачем надо было вливать в американца водку? – спрашиваю Машу, когда мы подходим к месту построения. – Понятно, что эти две рюмки через пять минут выветрятся, а если кто-нибудь застукает его с перегаром?

– Зато смотри, как парень расслабился, – шепчет она.

Мы останавливаемся, и я оборачиваюсь назад. Парни что-то оживленно обсуждают. Джастин выглядит веселым, довольным и не устает фотографировать на смартфон все, что видит вокруг.

Напряженная морщинка на его лбу наконец разглаживается. На солнце его глаза светятся ультрамариновым синим – поистине волшебный цвет. Такими яркими и сочными бывают разве что сгущающиеся над городом сумерки – полуночные, густые, почти непроглядные.

Почему-то при взгляде на них у меня так сильно давит в груди. Это сродни той боли, когда понимаешь, что столь желанное может быть таким далеким и недоступным, даже если находится всего в метре от тебя. Но эти глаза – самые родные, самые дорогие. Только в них смотрелась бы до конца своих дней.

– И для смелости, – добавляет Дима, подходя ко мне вплотную и надевая белую кепку с эмблемой группы.

Его слова выдергивают меня из падения в бездну.

– Что? – бормочу будто во сне.

Но парень уже отвернулся. В руках у него целая стопка головных уборов, которые он раздает по очереди всем нашим одногруппникам.

– Полоса препятствий, болота, грязь, – подсказывает Маша, вставая на цыпочки, чтобы лучше разглядеть собирающихся возле столика жюри преподавателей. – Немного смелости Джастину определенно не помешает.

– Ага… – соглашаюсь. – А кто готовил речовки, песни, визитку?

Мой вопрос кажется неуместным, когда я замечаю, как над нами гордо реют флаги с изображением эмблемы команды – кто-то основательно подготовился. Не припоминаю, чтобы в прошлом году все было настолько серьезно.

– Ой, Градова, если бы вы с Суриковой больше интересовались жизнью группы, то не только получили бы слова речовки за пять минут до выступления, но и успели бы их выучить! – передо мной вырисовывается недовольное лицо Вики. Она в такой же белой кепке, как и у всех, в белой футболке, супероблегающих спортивных легинсах черного цвета и, конечно же, с неизменными аккуратными стрелочками на веках. – Держи!

Сует мне в руки листовку, затем подходит к Маше и дает еще одну. Не дожидаясь благодарности, спешит к парням:

– Никита, Дима, Игорь, Макс, Джа-а-а-аст! – Каждому по листовке.

Уверена, Машка тоже заметила, как она неосознанно повысила на несколько октав свой писклявый голос, называя имя Джастина.

– Спасибо, это что, надо выучить? – интересуется Дима.

– Не-е-ет, – успокаивает их Вика, одаривая всех по очереди ослепительной улыбкой, – достаточно будет просто прочесть. По моей команде.

– Уверена, у нее и сольный номер заготовлен на вечер, – хихикает Маша, разглядывая листовку.

– И даже два, – соглашаюсь я.

Вика с подружками занимают места в первом ряду. Они громко аплодируют появившемуся перед студентами Станиславу Вячеславовичу. Под мышкой у него зажата папка с бумагами, на голове ковбойская шляпа, в правой руке микрофон.

– Рад приветствовать вас на ежегодном туристическом слете… – начинается его речь.

– Ну что за мужчина! – вздыхает Вика на ухо Диане. – Такому бы свой бизнес иметь, а не тратить время на дебилов-студентов за зарплату в три копейки.

Делаю несколько шагов назад. Совсем не хочется их слушать. Да и за крепкими спинами наших парней можно прекрасно спрятаться. Никто и не заметит, что ты поешь невпопад или ошибаешься в кричалках. Подскакиваю, когда меня оглушает звук горна справа.

– Ой, прости, – смеется Никита и отворачивает от меня духовой инструмент.

И как я могла позабыть, что этот парень – звезда наших студенческих съездов: и капитан, и костровой, и трубач-заводила. Будь он неладен… Прикладываю ладонь к уху. Надеюсь, через пару минут слух вернется.

Веселье и соревновательный дух захватывают всех. Команды по очереди представляются, дружно кричат речовки, смеются. Вижу, что Джастин ничегошеньки не понимает, но это странное действо, похоже, ему нравится.

Когда очередь доходит до нас, слышится голос Вики – она рассказывает о нашей группе: какие мы дружные, смелые, задорные. По ее команде мы читаем стихи с листка, делая вид, что знаем их наизусть, а затем, ободряя самих же себя, громко топаем и кричим.

Я рада, что эта часть окончена. Все хлопают в ладоши и ждут объявления начала соревнований. Девушки-помощницы раздают карты местности.

Поправляю кепку, когда вдруг Джастин притягивает меня к себе:

– Зайка, – его сильная рука на моем предплечье обжигает мне кожу, – сделаем twosome?[5]

У нас еще нет фотографий на двоих, поэтому мое сердце замирает. Это так волнительно… Не знаю, куда смотреть: на его лицо, которое сейчас так близко от моего, или в объектив камеры. Сглатываю, едва до меня доносится терпкий, мужской запах парфюма. Ноги предательски подкашиваются.

– Давай, – отвечаю тихо.

– Usie![6] – кричит Вика, нападая на нас сзади. Она машет рукой, призывая ребят присоединиться. – Все фотографируемся! Бегом!

И за пару секунд вокруг нас уже собирается целая толпа из желающих попасть в кадр.

Вот стерва!

– Раз, – по-русски говорит Джастин.

Он вытягивает руку вверх, и все смотрят на смартфон, пытаясь втиснуть свои лица в прямоугольник изображения.

– Два-а! – предупреждает он.

Я чувствую, как его ладонь крепко обхватывает мою талию и резко притягивает к себе. Мы так близко, что мое бедро уже врезается в его ногу, а спина прислоняется к твердому животу.

Со всех сторон раздаются крики и визг тех, кто не теряет надежды попасть на снимок, но я уже не слышу ничего. Не ощущаю толчков в бок, чьих-то посторонних объятий сзади. Есть только его горячая грудь, в которую я упираюсь плечом, его сильная рука, плотно притянувшая меня, и его обжигающее дыхание на моей щеке.

Ни о чем не могу думать. Понимаю, что нужно улыбаться, казаться веселой и немного отстраненной, но все, чего мне хочется сейчас, – это закрыть глаза и насладиться прикосновением, на которое отзывается буквально каждая клеточка моего тела. Хочется представить, что, стоит повернуться, и он коснется моего рта своими идеально-пухлыми губами, поцелует так глубоко и страстно, что возникшая внизу живота тяжесть отзовется на его ласку нестерпимым желанием. Это будет так естественно и просто, будто в этом нет ничего преступного. Будто нам позволено делать это каждый день, сколько захочется…

Подумав об этом, улыбаюсь открыто и искренне.

– Три!

Вспышки на солнце не видно, поэтому я понимаю, что все кончено, по звуку затвора и выдыхаю, едва его рука мягко отпускает мою талию. Мы все еще стоим с ним рядом. Опасно близко и нестерпимо далеко.

Перед глазами плывут цветные круги, но мне все же удается заметить, что на фото позади нас Маша с Димой показывают языки, а Вика, прищурившись, улыбается, ее хищное личико покоится на левом плече Джастина.

Нет, ну точно стерва.

– Меня солнце ослепило, – отодвигая кепку со лба, смеется Джастин.

Кто-то из ребят ищет себя на фото, другие уже строятся обратно.

– Меня тоже, – часто моргаю, – так и не вижу себя на фото.

«Точнее, нас с тобой».

– Смотри, – он еще раз поворачивает ко мне экран.

Но вместо наших лиц я вижу только большой отпечаток солнечного диска.

– Дома гляну, хорошо?

– Как же тебе повезло, – щебечет Вика, отходя на шаг и улыбаясь. – С таким гостем, наверное, не соскучится! – Она дожидается, когда Джастин уберет телефон в карман и посмотрит на нее. Затем подмигивает ему и переводит взгляд на меня: – Слава тебя не ревнует?

Ее слова, как иголка, загнанная глубоко под ноготь. Убедившись по моему лицу, что попала точно в цель, Старыгина ехидно поджимает губы. Не дожидаясь ответа, девушка отворачивается, а я замечаю, как Джастин смотрит на меня. Выжидающе. Будто ему правда интересна моя реакция.

– Карта! Карта! – кричат ребята. – У кого компас?

Раздается сигнал, и все группы одновременно начинают стягиваться вокруг своих капитанов.

– Тут совсем нет сигнала, – нахмуривается Джастин и вытягивает вверх руку с телефоном, – хотел выложить фото.

Мне трудно так же быстро переключиться и сделать вид, что я не слышала той желчи, которой была пропитана фраза самопровозглашенной королевы нашей группы. Вика знала, куда бить. И мне необходимо было срочно выбросить всю эту дурь из головы и вспомнить о том, что у меня есть Слава.

– Зайка? – говорит Джастин.

И мне приходится поднять на него взгляд. Его голос восхитительно бархатистый, так что по моему телу пробегает новая горячая волна. И улыбается он так многообещающе и самоуверенно, словно и не слышал только что упоминания, что я вообще-то немножечко несвободна.

– Да? – отзываюсь.

Он переворачивает кепку козырьком назад, и на его лоб спадает темный локон. Господи… У меня в голове будто взрыв происходит…

Эти черные, слегка тронутые солнцем волосы. Роскошный калифорнийский загар. Идеально ровные зубы, точно из белого фарфора. Широкие плечи, узкие бедра. Мышцы, играющие под тонкой футболкой.

Я дрожу, и мне страшно находиться с ним рядом. Боюсь саму себя. Охвативший меня жар отключает мозги, плавит рассудок.

«Слава, Слава, Слава» – это имя, повторенное в голове многократно, теперь звучит не как спасение, а как проклятие. Слава растворяется, стирается из моей памяти. Меркнет при любом сравнении с парнем, в глазах которого, так гармонично сочетаясь, плещутся самоуверенность и нежность, сила и мягкость.

Мне жутко хочется вернуться в реальность. Туда, где с нами толпа других студентов. Но передо мной только он один. Я больше не вижу остальных. Они лишь тени. Есть только мы.

– Зайка, – повторяет он, улыбаясь.

Джастин протягивает руку и ждет, что я возьмусь за нее. Мне очень хочется, но я никак не могу решиться. Мне страшно. Обратной дороги не будет. Смотрю на его ладонь, и мой пульс ускоряется вдвое.

– Компас у тебя в руке, – вдруг говорит он. – Давай сюда, его все ищут.

И точно. Чувствую сжатый в ладони кружочек в железном корпусе.

– Да, – только и могу пробормотать я, – держи.

Кладу компас ему в руку и спешно отворачиваюсь, пока мои щеки не вспыхнули.