Оглавление

ГЛАВА 1

«Минздрав предупреждал…»

— Известный социальный слоган

Потолок был старым другом. Пожалуй, единственным, кто видел меня в любом состоянии и молчал. Он был испещрен трещинами, похожими на речную дельту на старой карте. Где-то там, в желтых разводах от давнего потопа, можно было разглядеть Африку, если достаточно долго вглядываться. Я вглядывался. Делать было больше нечего.

Четыре утра. Или уже пять. Какая, к черту, разница, если сон — это роскошь, доступная тем, у кого есть завтра. А мое «завтра» уже лет пять как было точной копией «вчера». Съемная однушка в Залесье, на последнем этаже хрущевки, где летом дышать можно было только в противогазе, а зимой стены плакали конденсатом, словно сочувствуя моему существованию.

Сигарета «Camel Compact» тлела между пальцами. Пепел длинным, серым столбиком держался из последних сил, как и я. Я смотрел на него, и мы играли в игру: кто сдастся первым. Он победил. Пепел посыпался на старую футболку с выцветшим принтом какой-то группы, которую я уже и не слушал. Плевать.

В этой комнате пахло мной. Смесью табачного дыма, вчерашнего отчаяния и дешевого кофе. На стуле валялась гора одежды. На столе — ноутбук, который не открывался уже неделю. Зачем? Чтобы снова увидеть провальные графики какой-то криптовалюты, в которую я вложил последние деньги? Или открыть вордовский файл с недописанным рассказом про… я уже и забыл, про что. Все мои начинания имели одну общую черту — они заканчивались, так и не начавшись. Блогерство, веб-проекты, попытки «заняться спортом». Все это превращалось в пыль, оседающую на подоконнике.

Я поднял руку и провел по лицу. Пальцы наткнулись на привычную кривизну носа — память о драке в училище, где мне пытались доказать, что читать книги — это «не по-пацански». Потом — на сплюснутое правое ухо, сувенир с тех же времен. И шрам на указательном пальце, от разбитой бутылки «Балтики», когда мы в пятнадцать лет отмечали что-то очень важное. Наверное, пятницу. Весь я был коллекцией таких вот отметин. Карта моих поражений, выгравированная на теле.

В голове всплыл образ Юли.

Ее смех. То, как она морщила нос, когда я закуривал очередную сигарету.

Как говорила: «Денис, у тебя все получится, я верю, у тебя талант». Она верила. А потом устала. Или лгала. Женщинам нужен результат, а не вечный потенциал. Она ушла к парню на белой «Toyota Camry». Он не читал умных книг и не рассуждал о философии, зато у него был свой бизнес по установке кондиционеров. Все честно. Кондиционеры приносят прохладу и деньги. А мои мысли приносили только головную боль. Сначала мне, потом ей.

Телефон на столе завибрировал. Я даже не посмотрел. Скорее всего, Рустем. Спросит, жив ли я, и предложит поехать на море. Рустем вроде был хорошим другом. Настолько хорошим, что его прагматизм и вера в лучшее иногда вызывали у меня физическую боль. Он не понимал, что море не лечит. Оно лишь подчеркивает твою ничтожность на фоне его величия.

Пачка «Camel» была пуста. Это стало проблемой. Единственной реальной проблемой, которую нужно было решить прямо сейчас. Ночные магазины — островки цивилизации в океане провинциальной тьмы. Ближайший был на Залесской, возле «ПУДа». Туда — минут двадцать пешком, обратно — столько же. Идти не хотелось. Тело, обмякшее от безделья и самокопания, протестовало. Но никотиновая жажда была сильнее апатии.

Я с трудом поднялся. Ноги затекли. В зеркале в прихожей на меня смотрел сутулый парень с голубыми глазами, в которых давно потух свет. Двадцать два года. Возраст, когда одни покоряют мир, а другие — пытаются не проиграть войну с потолком в съемной квартире. Груднев Денис Антонович. Звучит солидно, как будто это имя человека, у которого есть план. У меня же был только маршрут до круглосуточного магазина.

Натянув старые джинсы и толстовку, я сунул в карман последние мятые сто рублей и вышел в подъезд. Запах кошачьей мочи и вчерашнего борща ударил в нос. Стандартный ароматизатор любой хрущевки.

Ночь в Симферополе была прохладной. Октябрь в Крыму — это обманщик. Днем он еще пытается притворяться летом, а ночью сбрасывает маску, и ты чувствуешь ледяное дыхание приближающейся зимы. Я шел по пустой улице Залесья. Это даже не микрорайон, а так, аппендикс города. Село с парой улиц, и вросшие хрущёвки. За заборами лаяли собаки. В окнах горел редкий свет — такие же бессонные души, как я, или те, кто встает на первую смену на завод «Фиолент».

Дорога до Залесской была привычной. Я прошел мимо школы, где меня травили. Каждый угол здесь был якорем, тянущим на дно воспоминаний. Вот здесь мы впервые поцеловались с Юлей. А вот здесь меня избили за то, что заступился за какого-то первоклассника. Город — это не дома и улицы. Город — это слои твоей собственной боли.

На Залесской жизнь была чуть активнее. Проезжали такси, у магазина толпилась молодежь. Я купил пачку «Chesterfield Compact», потому что «Camel» не было, и банку дешевого энергетика. Обратный путь лежал через Ак-Мечеть. Через неё пришёл, через неё возвращаться.

Ак-Мечеть жила своей жизнью. Другой ритм, другие звуки. Из открытых окон кафе доносилась крымскотатарская музыка. Возле мечети стояли мужчины в тюбетейках. Воздух пах самсой и крепким кофе. Я всегда чувствовал себя здесь чужим, туристом в собственном городе. Прошел мимо рынка, мимо шиномонтажек и маленьких магазинчиков. Цивилизация. Шумная, живая, настоящая.

Но была одна проблема. Между Залесской и Ак-Мечетью до моего Залесья лежал разрыв. Метров двести, может, триста. Участок трассы, где город внезапно заканчивался. По бокам — густой, неосвещенный лес, сквозь который, словно скелеты доисторических чудовищ, торчали опоры ЛЭП. Днем это была просто дорога. Ночью она превращалась в портал в какое-то другое измерение. В детстве нас пугали, что в этом лесу живут маньяки. Мы, конечно, смеялись. Но никто из нас не ходил здесь по ночам в одиночку.

Я остановился на краю этого разрыва. Сзади гудела Залесская, впереди, далеко, мерцали огни Ак-Мечети и где-то за горизонтом моё Залесье. А между ними — этот черный, звенящий тишиной коридор. Машины проезжали, но редко. Их фары на секунду выхватывали из тьмы кусок асфальта и стволы деревьев, а потом снова проваливались в никуда, оставляя за собой еще более густую темноту.

Я достал сигарету, закурил и шагнул в темноту.

Первые пятьдесят метров было почти нормально. Свет от Залесской улицы еще падал на спину. Но потом я вошел в зону полного мрака. Единственным источником света был красный огонек моей сигареты. Уши, привыкшие к городскому шуму, начало закладывать от тишины. Тишина была неправильной. Не спокойной, а напряженной, звенящей. Слышно было только, как гудят под напряжением провода на столбах ЛЭП. Низкий, монотонный, вибрирующий гул, который проникал прямо в череп.

Я ускорил шаг. Сердце забилось чаще. Это просто нервы, Денис, говорил я себе. Просто самовнушение. Тысячу раз здесь ходил. Днем.

В лесу справа что-то хрустнуло.

Я замер. Прислушался. Ветер. Наверное, просто ветер качнул ветку. Я сделал еще шаг. Снова хруст. Уже ближе. И громче. Это был не звук ломающейся под ветром ветки. Это был звук чего-то тяжелого, наступающего на сухие листья.

Я остановился и вгляделся в темноту. Ничего. Просто черная стена деревьев. И этот гул ЛЭП. Может, белка? Или еж? Бред. Какие, к черту, ежи. Звук был таким, будто кто-то большой и неуклюжий ломился через кусты.

Я выбросил сигарету и почти побежал. Адреналин ударил в кровь, прогоняя остатки апатии. Страх. Первобытный, липкий, животный страх. Я не оглядывался. Я просто бежал, глядя на далекие огни Ак-Мечети, как на спасительный маяк.

Шум сбоку стал громче, он двигался параллельно мне. Рычание. Низкое, утробное, от которого волосы на затылке встали дыбом. Это был не лай собаки. Собаки так не рычат. В этом звуке была ненависть, голод и что-то древнее, чего мой мозг просто не мог обработать.

И тут оно выскочило.

Я не успел его рассмотреть. Это была просто тень, огромная, черная масса, которая сбила меня с ног с силой товарного поезда. Я ударился головой об асфальт, и мир на секунду погас. Когда сознание вернулось, я лежал на спине, а оно нависало надо мной.

Вонь. Удушающая вонь мокрой псины, гниющего мяса и озона, как после грозы. Я видел только силуэт на фоне ночного неба. Огромный. Не человек и не зверь. Два глаза горели тусклым, желтым огнем. Из пасти, полной чего-то, что казалось игольчатыми зубами, капала слюна.

Оно не рычало. Оно хрипело. Звук шел откуда-то из глубины грудной клетки, и от этого звука у меня свело все внутренности. Я попытался закричать, но из горла вырвался лишь жалкий сип. Тело парализовало от ужаса. Я мог только смотреть в эти желтые глаза и ждать.

Оно опустило голову к моему плечу. Я почувствовал горячее, зловонное дыхание на своей шее. Потом — острую, невыносимую боль. Клыки вошли в мою плоть, как раскаленные ножи. Я задергался, захрипел, чувствуя, как рвется кожа и мышцы. Мир сузился до этой боли и вони. Это конец, пронеслось в голове. Вот так глупо. Не от алкоголя, не от несчастной любви, а в пасти какой-то твари на ночной трассе под Симферополем.

И в этот момент, когда я уже прощался с жизнью, мир взорвался светом и звуком.

Резкий визг тормозов. Яркий свет фар, ударивший прямо в глаза чудовищу. И оглушительная музыка. Что-то из русского рэпа, с басами, от которых дрожит асфальт.

Из-за поворота, со стороны заправки «ATAN», боком, в управляемом заносе, вылетела старая ВАЗ-2109 вишневого цвета. Машина, выравниваясь, чуть не врезалась в нас. Тварь, ослепленная и напуганная, отскочила от меня. Она издала визгливый, яростный вой и одним прыжком скрылась в лесу.

Двери «девятки» распахнулись. Оттуда, шатаясь, вывалились трое. Молодые крымские татары, лет по восемнадцать. Пьяные в дым.

— Э, ты видел? Видел?! — кричал один, самый высокий, обращаясь к водителю.

— Что это за шайтан был? Собака, что ли? — вторил ему второй.

Водитель, парень с глупой улыбкой на лице, подошел ко мне. Это был Шукри. Мы не были друзьями, так, шапочно знакомы по району.

— Э, братишка, ты живой? — он склонился надо мной. Его лицо расплывалось. — Что за хуйня тут была? Мы думали, собака на лошадь напала.

Я ничего не мог сказать. Я лежал в луже собственной крови, смотрел на их пьяные, недоумевающие лица и ничего не понимал. Боль в плече была адской. Кровь заливала толстовку. Мир плыл.

— Надо его в больницу! — крикнул кто-то из них.

— Ты с ума сошел? А мусора? Мы же бухие, без прав, с травой в крайнем случае бля! — ответил Шукри.

— Ну да, пусть копыта откинет тут, а нас потом пусть совесть мучает!

Они спорили над моим телом, а я проваливался в темноту. Последнее, что я помнил — это как они, кряхтя, затаскивают мое обмякшее тело на заднее сиденье старой «девятки». Вонь бензина и дешевого ароматизатора-«елочки» смешалась с запахом моей крови. Дверь захлопнулась. Мотор взревел. И мир окончательно погас. Потолок в съемной квартире казался сейчас самым безопасным местом во вселенной.

Сознание возвращалось урывками, как плохой сигнал Wi-Fi. То вспышка света, то обрывок фразы, то волна тошноты. Я лежал на чем-то липком и твердом. Заднее сиденье «девятки» было продавлено до пружин и пахло так, будто на нем прожило несколько поколений собак. Музыка все еще орала, но теперь казалась далекой и искаженной, словно доносилась из-под воды. Басы вибрировали сквозь мое тело, отдаваясь тупой болью в каждом ушибе.

— Куда мы его везем? Я тебе говорил, надо было его там оставить! — это говорит один из тех, что сидели спереди. Голос у него был панический.

— Завали ебало, Эмир! — рявкнул Шукри. Его пьяная удаль испарилась, сменившись испуганной злостью. — Оставишь его, а он сдохнет. И что потом? Нас же первых найдут. Скажут, мы его сбили и бросили. Сядем, как пить дать.

— А если в Семашко привезем, тоже сядем! От нас же несет за километр! И права у тебя батя забрал.

— Та остынь ты, я знаю одного человека. Он поможет. У нас на Каменке.

— Кого? Дядю Рефата? Он же ветеринар! Максимум у лошади роды примет, и лапку собачке перевяжет.

— Он раньше в Афгане служил, в медсанбате. Людей тоже штопал. И лишних вопросов не задает, в отличие от тебя. Ему главное, чтобы заплатили, кому сейчас легко? Некому.

Каменка. Ветеринар. Афган. Слова путались в голове в какой-то сюрреалистический салат. Я попытался пошевелиться, но плечо пронзила такая боль, что из глаз посыпались искры. Я снова отключился.

Следующее пробуждение было от холода. Машина остановилась. Дверь открылась, и в салон ворвался ночной воздух, пахнущий дымом и сырой землей. Мы были где-то в глубине частного сектора. Узкая, неасфальтированная улочка, глухие заборы. Шукри и Эмир вытащили меня наружу. Я почти не мог стоять на ногах, они подкашивались. Они вдвоем, как мешок с картошкой, потащили меня к низкой калитке.

Дом был старый, обложенный белым кирпичом. В окне горел тусклый желтый свет. Шукри несколько раз неуверенно постучал. Через минуту дверь со скрипом отворилась. На пороге стоял пожилой, совершенно седой мужчина в застиранной майке и трениках. Лицо у него было морщинистое, как печеное яблоко, а глаза — маленькие, колючие, смотрели устало и без всякого интереса. От него пахло спиртом и табаком.

— Чего вам? — прохрипел он.

— Дядя Рефат, салам алейкум, — пролепетал Шукри. — Помощь ваша нужна. Человеку плохо.

Старик перевел взгляд на меня. Его глаза на секунду задержались на моем окровавленном плече. Он ничего не спросил. Просто кивнул в сторону дома.

— Заносите. На кухню. И не следите мне тут.

Кухня была маленькой и до тошноты стерильной. Старый деревянный стол был накрыт медицинской клеенкой. В воздухе висел тяжелый запах йода и чего-то сладковатого, похожего на формалин. Рефат жестом приказал усадить меня на табуретку. Эмир и второй парень, имени которого я так и не узнал, остались топтаться у порога, боясь войти дальше.

— Сними с него это, — Рефат кивнул на мою толстовку.

Шукри с трудом стянул с меня пропитанную кровью одежду. Когда он это сделал, все ахнули. Даже старик нахмурился. Рана была страшной. Не просто укус. Это были четыре глубоких, рваных отверстия от клыков, и кожа вокруг была разорвана, словно ее провернули в мясорубке.

— Медведь? — спросил Рефат, надевая резиновые перчатки. Его голос был спокоен, как у механика, осматривающего сломанный двигатель.

— Собака… большая, та и какой медведь, они же здесь не водятся, — промямлил Шукри.

— Не ври мне, — отрезал старик. — Я видел, что делают собаки. И что делают медведи. И что делают люди. Это ни на что не похоже. Вы, сопляки, влезли в какое-то дерьмо. Мне плевать, в какое. Но если сюда приедут менты, я скажу, что вижу вас впервые. Ясно?

Шукри судорожно закивал.

— Дай ему водки, — приказал Рефат. — Полстакана. Чтобы не дергался.

Эмир принес из машины початую бутылку.

— Пить? — сказал Шукри.

— Нет дурачок, обработать. — рявкнул Рефат.

И тут начался ад.

Рефат взял пинцет и начал промывать рану перекисью. Боль была такой, что я вцепился в края табуретки, ломая ногти. Перекись шипела, выталкивая из раны грязь и сгустки крови. Потом он взял какую-то изогнутую иглу и толстую, похожую на леску, нить.

— Держать его, — бросил он Шукри.

Шукри и Эмир вцепились в мои руки. Я смотрел, как игла входит в мою кожу. Каждый стежок был как удар током. Я скрипел зубами, чтобы не закричать. В глазах потемнело, пот заливал лицо. Мир снова сузился до этой маленькой, стерильной кухни, запаха спирта и лица старика, который методично, без всяких эмоций, сшивал куски моей плоти. Он работал молча, сосредоточенно. В его движениях не было сочувствия, но была уверенность человека, который делал это сотни раз.

Через вечность, которая на самом деле длилась минут двадцать, он закончил. На плече красовался уродливый, грубый шов. Он залил все это йодом и наложил тугую повязку из бинта.

— Две тысячи, — сказал он, снимая перчатки. — И чтоб я вас больше не видел. Антибиотики купите в аптеке, самые сильные. И скажи ему, — он кивнул на меня, — чтобы не пил неделю. Минимум.

Шукри вытащил из кармана мятые купюры и протянул старику. Его руки дрожали.

Обратная дорога прошла в полной тишине. Музыку никто не включал. Эмир и второй парень молчали, уставившись в окно. Шукри вел машину аккуратно, словно трезвенник со стажем. Весь их пьяный кураж испарился без следа. Его место занял страх. Они столкнулись с чем-то, чего не было в их картине мира, где самые страшные вещи — это менты и злой отец.

Они высадили меня у моего подъезда. Шукри вышел из машины вместе со мной.

— Слышь, Дэнчик… — он замялся, не глядя мне в глаза. — Ты это… никому ничего не говори. Скажи, упал. Или подрался. С собаками сцепился, в конце концов. Но про то, что ты видел… молчи. Понял? Люди не поймут. Подумают, мы обдолбались.

— Что это было, Шукри? — прохрипел я. Голос был чужим.

— Я не знаю, — он вздрогнул. — Шайтан какой-то. Я ничего не видел. И ты ничего не видел. Вот деньги, на лекарства. — Он сунул мне в руку несколько купюр и быстро сел в машину.

«Девятка» рванула с места и скрылась за углом. Я остался один. Ночь уже начинала светлеть, на востоке небо стало серым. Я, шатаясь, поднялся на свой этаж. Ключ в замке повернулся с трудом.

Я вошел в квартиру и рухнул на пол в прихожей. Мой мир. Моя вонючая, безопасная берлога. Я лежал на холодном линолеуме, смотрел на пыльные плинтуса, и в голове была абсолютная пустота. Не было мыслей о Юле, о деньгах, о проваленных проектах. Все это стало мелким и незначительным.

Мозг отчаянно пытался найти рациональное объяснение. Бешеная собака. Очень большая. Может, алабай, сбежавший с боев. Или волк, забредший в город из гор. Но я помнил глаза. Желтые, осмысленные. Помнил рост. Силуэт. Это был не волк и не собака.

Боль в плече пульсировала в такт сердцу. Я медленно, превозмогая боль, встал, дошел до кровати и упал на нее, даже не сняв окровавленные джинсы. Тело трясло в ознобе. Веки были свинцовыми.

И я уснул.

Но это был не сон. Это было падение в горячечный бред. Мне снился лес. Не тот, у трассы, а другой. Древний, темный. Я бежал сквозь него. Не на двух ногах. На четырех. Я чувствовал, как мышцы перекатываются под шкурой, как лапы впиваются в мокрую землю. Запахи. Тысячи запахов, которые сливались в одну симфонию. Запах прелых листьев, запах страха маленького зверька, затаившегося в норе, запах лунного света на поляне. Я видел в темноте так же ясно, как днем. Каждый лист, каждую травинку.

Потом картинка сменилась. Желтые глаза, смотрящие на меня. Но теперь в них не было ненависти. Было узнавание. Признание. Словно я встретил кого-то из своего вида. И снова боль. Но уже другая. Не рвущая, а ломающая. Я чувствовал, как трещат мои кости, меняя форму, как растягивается кожа. Я хотел закричать, но из глотки вырвался только вой. Протяжный, тоскливый вой, полный боли и одиночества.

Я резко проснулся.

В комнате было светло. Солнце било в окно. Я лежал в той же позе, в которой уснул. Все тело ломило, как при сильном гриппе. Во рту был привкус крови и железа. Я сел на кровати. Плечо все еще болело, но боль была… другой. Не острой, а тупой, ноющей. Словно рана была не вчерашней, а недельной давности.

Я встал и подошел к зеркалу в прихожей. На меня смотрел тот же Груднев Денис Антонович. Бледный, с кругами под глазами. Но что-то изменилось. Взгляд. Он стал более пристальным, сфокусированным. Я присмотрелся к своим голубым глазам. Вокруг зрачка, по самому краю радужки, проступил едва заметный желтый ободок.

Я моргнул. Наваждение. Просто от недосыпа и стресса.

Я осторожно размотал повязку. Шов, наложенный ветеринаром, выглядел отвратительно. Кожа вокруг него была воспаленной, красной. Но сами края раны… они словно стягивались. Затягивались прямо на глазах. Я провел пальцем рядом с раной. Кожа была горячей.

В животе заурчало. Дикий, животный голод, какого я не испытывал никогда в жизни. Я открыл холодильник. Там стояла вчерашняя кастрюля с борщом. Я взял ее, сел за стол и начал есть. Прямо из кастрюли, холодной. Ложка двигалась с бешеной скоростью. Я не чувствовал вкуса. Я просто закидывал в себя еду, пытаясь утолить этот пожар в желудке.

И в этот момент зазвонил телефон. На экране высветилось: «Рустем».

Реальный мир настойчиво стучался в дверь. Но я уже не был уверен, что нахожусь по эту ее сторону. Я посмотрел на свое отражение в темном экране телефона. И мне показалось, что оттуда на меня смотрят два тусклых, желтых огонька. Я сбросил вызов. Разговаривать не хотелось. Хотелось есть. И бежать. Куда-то в лес.

Глава 2

«Лучший способ справиться с искушением — поддаться ему».

— Оскар Уайльд

Телефон продолжал вибрировать на столе, настойчиво высвечивая имя «Рустем». Я сбросил вызов. Здравый смысл был последним, с кем я хотел сейчас разговаривать. Здравый смысл не объяснил бы, почему рана на моем плече, которая вчера была кровавым месивом, сегодня утром ощущалась как старый, ноющий ушиб.

Я стоял посреди комнаты. Голый. Разбитый. Но собранный. Мое тело, вчера еще бывшее тюрьмой для моих амбиций, теперь ощущалось как оружие, инструкцию к которому я потерял. Каждый мускул был натянут, каждый нерв — оголенный провод. Я слышал, как за стеной у соседки-бабушки тикают ходики, и этот звук был громким, как бой курантов. Я чувствовал запах сырой земли под фундаментом дома.

Мир больше не был фоном. Он стал информацией.

Я подошел к зеркалу. Глаза. Они были все еще голубыми, но в их глубине, вокруг зрачков, проступил едва заметный, болезненно-желтый ободок. Как кольца у Сатурна. Как метка.

И тут в дверь постучали.

Это был не стук Рустема. Это был требовательный, тревожный, почти истеричный стук, который я знал с детства. Стук, который означал: «Денис, ты опять что-то натворил, и я пришла тебя спасать, даже если ты этого не хочешь».

Мать.

Я накинул старую футболку, стараясь прикрыть плечо, и открыл дверь.

На пороге стояла Ирина Петровна. В одной руке — сумка, из которой торчал лук и пахло домашними котлетами. В другой — вся тяжесть мира и разочарование в собственном сыне.

— Почему ты не отвечаешь на звонки?! — начала она вместо «привет». — Я тебе с семи утра звоню! Я что, должна умереть от беспокойства?!

Она вошла, не дожидаясь приглашения, и тут же замерла. Ее нос дернулся. Она почувствовала его. Запах. Запах вчерашней крови, пота, страха и чего-то еще. Дикого. Звериного.

— Чем у тебя тут воняет? — она оглядела комнату с брезгливостью санитарного инспектора. — Ты что, опять не убирался? Господи, Денис, ты живешь как…

Ее взгляд упал на мое плечо. На футболке, в месте раны, проступило темное пятно.

Она замолчала. Ее лицо изменилось. Тревога сменилась ужасом.

— Что это? — прошептала она, указывая на пятно. — Это кровь?

— Я… поранился, мам. Упал.

— Покажи. — ее голос стал стальным.

Я молчал. Она подошла и сама, резким, материнским движением, задрала край моей футболки.

Увидела. Грубые, черные стежки на воспаленной коже. Рваные края.

Сумка с котлетами выпала из ее рук. Банка с огурцами, которую она везла с Пневматики, разбилась. Запах уксуса ударил мне в нос, и я поморщился.

— Боже мой… Денис… — она отшатнулась, прижимая руки ко рту. — Кто… кто это с тобой сделал? Это… это ведь не ножом тебя ранили.

Я видел, как в ее голове проносятся варианты, один страшнее другого. Коллекторы. Бандиты. Менты.

— Мама, все нормально. Это…

— Не ври мне! — заорала она. — Я вижу твои глаза! Они как у бешеной собаки! Ты что, подсел на наркотики?! Это из-за них?! Тебя за дозу так порезали?! Говори!

Вот он. Ее самый страшный кошмар. Не то, что ее сына могли убить. А то, что он мог стать позором. Наркоманом. Социальным трупом.

— Нет, мама! Это не наркотики!

— Тогда что?! — она подошла вплотную, ее лицо было в сантиметре от моего. Я чувствовал запах ее страха, он был кислым, как прокисшее молоко. — Что ты натворил, что тебя так изуродовали?! Ты влез в какую-то секту?! Ты связался с этими… с ваххабитами из Старого города?!

Ее фантазия была безгранична. Она была готова поверить во что угодно, кроме правды, потому что правда была немыслима.

— Меня покусала собака! — крикнул я, первое, что пришло в голову. — Огромная, бешеная собака! Я шел ночью, и она на меня напала!

Она смотрела на меня. Долго. Изучающе. Она видела, что я лгу. Но моя ложь была более приемлемой, чем ее страшные догадки.

— Собака… — повторила она, как эхо. — Какая собака? Где? Мы должны написать заявление! Сделать уколы от бешенства!

— Я уже все сделал, мам. Все под контролем.

Она покачала головой.

— Нет, Денис. Ничего у тебя не под контролем. — Она посмотрела на меня, и в ее глазах я увидел не жалость, а что-то похожее на отвращение. — Ты живешь в грязи. Ты не работаешь. Ты связался с какими-то уродами. А теперь на тебя еще и собаки кидаются. Ты катишься на дно.

Она наклонилась, начала собирать осколки банки.

— Я привезла тебе поесть. Думала, ты голодаешь. А ты…

Она не договорила. Взяла свою сумку. Посмотрела на меня в последний раз.

— Отец был прав. Тебя нужно было отправить в армию. Может, там бы из тебя человека сделали. А сейчас… я не знаю, кто ты. Бытовой инвалид.

Она ушла. Хлопнула дверь.

Я остался стоять посреди комнаты. На полу — лужа рассола и осколки ее разбитой веры в меня.

Она не поверила в собаку. Она просто выбрала ту ложь, с которой ей было легче жить.

А я… я остался со своей правдой. Горькой, как полынь. И голодной, как волк. Я посмотрел на разбросанные по полу котлеты. И впервые за много лет почувствовал настоящий, дикий голод. Не по-человечески. По-звериному.

Я стоял посреди комнаты, и тишина давила на уши. На полу — лужа рассола, осколки и котлеты. Ее котлеты. Символ ее удушающей, тревожной заботы.

Я посмотрел на них. Обычные домашние котлеты, щедро сдобренные луком и хлебом. Раньше я бы съел их, запивая чаем, и чувствовал бы себя виноватым за то, что снова разочаровал ее.

Но сейчас…

Голод, который до этого был просто сильным, превратился в агонию. Желудок скрутило спазмом, таким сильным, что я согнулся пополам. Изо рта потекла слюна. Я смотрел на эти куски жареного мяса, лежащие на грязном линолеуме, и мой мозг отключился. Инстинкт взял верх.

Я рухнул на колени. Руками сгреб одну котлету, вторую. И начал есть. Прямо с пола. Грязь, осколки, рассол — мне было плевать. Я впивался в них зубами, рвал, глотал, почти не жуя. Это было не утоление голода. Это было поглощение. Язык ощущал не вкус еды, а вкус мяса, вкус крови, которая еще оставалась в нем, вкус жизни.

Мои человеческие манеры, моя брезгливость, мое воспитание — все это сгорело в топке этого первобытного, животного желания. Я был хищником, который добрался до падали. И мне было не стыдно. Мне было хорошо. Я чувствовал, как энергия вливается в меня, как затягивается рана на плече, как гудит кровь в венах.

Я был настолько поглощен этим процессом, что не услышал, как повернулся ключ в замке.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Рустем.

У него был свой ключ — на случай, если я напьюсь и не смогу открыть, или если со мной случится очередной приступ «экзистенциальной тоски», как он это называл.

Он замер. На его лице, обычно спокойном и прагматичном, отразилось чистое, незамутненное охуевание.

Он увидел картину: его лучший друг, Денис, стоит на коленях посреди комнаты, в луже какой-то дряни, и, как дикое животное, пожирает с пола котлеты. Мое лицо, руки, футболка — все было измазано жиром и подливкой.

— Денис?.. — его голос был тихим, растерянным. Он сделал шаг вперед, хрустнув ботинком по осколку. — Ты… ты что делаешь?

Я медленно поднял голову. Мои глаза встретились с его. Я не чувствовал смущения. Я чувствовал только досаду от того, что меня прервали. Я облизал жирные пальцы.

— Ем, — мой голос был низким и глухим.

Рустем смотрел на меня. Не на рану, не на бардак. Он смотрел мне в глаза. И я видел, как в его голове логика отчаянно пытается построить хоть какое-то объяснение этому абсурду.

— Ты… ты пьяный? Или… или ты под чем-то? — он все еще пытался вписать увиденное в привычные рамки: алкоголь, наркотики.

— Я голодный, Рустем.

Он медленно прошел в комнату, обходя лужу. Опустился на корточки рядом со мной. Не слишком близко. Как сапер, который подходит к неразорвавшейся бомбе.

— Денис, послушай меня. — он говорил тихо, как с сумасшедшим. — Вчера ночью… что случилось на самом деле? Шукри звонил. Он в истерике. Он несет какой-то бред про «шайтана», про то, как тебя рвали на части.

Я усмехнулся. Кусочек котлеты застрял в зубах.

— Он не врет.

Рустем поморщился.

— Хорошо. Давай так. Ты сейчас встанешь. Пойдешь в душ. А я уберу здесь все это… — он неопределенно махнул рукой. — А потом мы поговорим. Как нормальные люди. Ладно?

Он пытался вернуть контроль. Вернуть меня в матрицу «нормальности».

Я встал. Медленно. Я чувствовал себя выше него. Сильнее. Я посмотрел на него сверху вниз.

— А если я больше не «нормальный человек», Рустем? Что тогда?

Он тоже встал. В его глазах не было страха. Было упрямство. Стальное упрямство друга, который не собирается сдаваться.

— Тогда, Денис, — он посмотрел прямо на мое плечо, на темное пятно на футболке. — Тогда у тебя очень большие проблемы. И я, видимо, единственный идиот, который попытается тебя из них вытащить. А теперь иди, отмойся. От тебя несет, как от скунса, который сдох в мусорном баке.

Я пошел в ванную. Включил воду. И пока она шумела, я слышал, как он, матерясь сквозь зубы, собирает веником осколки и выбрасывает остатки моей трапезы. Он убирал улики. Улики того, что его друг перестал быть человеком. Он еще не верил в это. Но он уже начал заметать следы.

Горячая вода смывала с меня не только грязь и жир, но и остатки прежнего Дениса. Я смотрел, как в слив уходит кровавая пена. Мое тело под струями воды казалось чужим — слишком упругим, слишком сильным. Швы на плече пульсировали в такт сердцу, но это была не боль, а жизнь.

Я вышел из ванной, обмотанный старым полотенцем. Рустем уже закончил уборку. Осколки были сметены, лужа вытерта. На столе стояли две чашки с дымящимся кофе, который он, видимо, нашел у меня в шкафу. Он сидел на диване, ссутулившись, и смотрел на старый телевизор «LG», который я включал чисто для фона.

— Ну что, полегчало, неардерталец? — спросил он, не оборачиваясь. Его голос был ровным, но в нем чувствовалась сталь.

Я сел напротив. Взял чашку. Кофе пах омерзительно.

— Спасибо, что убрал.

— Та не за что. Я просто не хочу, чтобы твоя хозяйка вызвала санэпидемстанцию, — он наконец повернулся ко мне. — А теперь Дэнчик, давай серьезно. Без этого твоего цирка. Я ведь видел твою рану. Это не нож и не арматура. Что это было?

Я пожал плечами.

— Я же сказал. Собака.

— Хватит! — он ударил кулаком по столу. Чашки подпрыгнули. — Я твой друг, Денис, а не твоя мать! Мне ты можешь не врать! Шукри боиться чего-то! Ты жрешь с пола! Что, твою мать, произошло на той трассе?!

Я молчал, глядя в свою чашку. Как ему объяснить то, во что я сам едва верил?

— Ты в дерьме, Денис. — Рустем откинулся на спинку дивана. — В каком-то очень глубоком и темном дерьме. В какафонии. Я не знаю, что это — наркотики, долги, сектанты… Но я как друг вытащу тебя. Даже если мне придется сломать тебе ноги и привязать тебя к батарее.

Его упрямство было единственным, что еще связывало меня с прежним миром.

В этот момент наш разговор прервал голос из телевизора. Там шел выпуск новостей на телеканале «Крым 24». Молодая репортерша с напряженным лицом стояла на фоне леса, того самого, у трассы. За ее спиной мелькали полицейские машины и люди в форме.

— …трагическая находка потрясла сегодня утром жителей Симферополя, — вещала она с профессиональной скорбью. — В лесополосе, прилегающей к микрорайону Залесская, было обнаружено тело молодой женщины. По предварительной информации, это 20-летняя студентка КФУ Диляра Аметова. По словам родителей, вчера вечером она отправилась на свидание, после чего перестала выходить на связь…

Мы с Рустемом замерли, уставившись в экран.

— …особую тревогу у следствия вызывает характер травм, нанесенных жертве, — продолжала репортерша, и ее голос дрогнул. — Тело было буквально растерзано. Источник в правоохранительных органах сообщил нашему каналу, что подобные повреждения мог нанести только очень крупный и агрессивный хищник, например, медведь. В настоящее время полиция прочесывает лес. Судьба молодого человека, с которым, предположительно, была девушка, остается неизвестной…

Картинка сменилась. Показали фотографию улыбающейся темноволосой девушки. Диляра.

Я медленно повернул голову к Рустему. Его лицо было белым, как мел. Он смотрел то на экран, то на меня. На мое плечо.

— Вот, — сказал я тихо, и мой голос прозвучал в тишине комнаты, как выстрел. — Вот, Рустем. Ты видишь? Не зря Шукрик боиться.

Он молчал. Его мозг, его прагматичный, логичный мозг отчаянно пытался сложить два плюс два. Я начал говорить.

— Это… это оно. — Я ткнул пальцем в сторону экрана. — То, что напало на меня. Оно убило ее. А меня… меня чуть не убило. Я тебе не врал. Я не сумасшедший. Я просто пострадавший, и тот самый человек, который жалеет о том что пошёл по сигареты, курение оказывается может убить.

Рустем медленно перевел взгляд с экрана на меня. В его глазах больше не было упрямства или снисхождения. Там был холодный, первобытный страх. Он смотрел на мою рану, и я видел, как в его голове рушится стена логики.

— Медведь… — прошептал он, но это прозвучало как вопрос. — В Симферополе? Откуда здесь, нахрен, медведь?

— Это был не медведь, Рустем, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. Я видел, как в них отражается желтый свет от старой лампы, и мне казалось, что это светятся мои собственные зрачки. — Это было хуже. Гораздо хуже. Тот самый страх, который не передать словами, понимаешь?

Он сглотнул. В комнате повисла тишина, нарушаемая только гудением старого телевизора. Он больше не считал меня психом. Теперь он смотрел на меня, как на единственного выжившего в авиакатастрофе. Как на свидетеля чего-то невозможного. И как на человека, который, возможно, принес частичку этого невозможного с собой.

Рустем молчал, его взгляд был прикован к экрану, где уже показывали прогноз погоды, будто никакого растерзанного тела и не было. Я встал, прошел к подоконнику, нашел смятую пачку «Camel» и закурил. Прямо в комнате. Мне было плевать на запах, на пепел, на правила. Старые правила умерли вчера ночью на той трассе.

Дым заполнил легкие, но не принес успокоения. Наоборот, он обострил чувства. Я чувствовал, как никотин ударяет в кровь, ускоряя и без того бешеный метаболизм.

— Это было там, — сказал я, выпуская струю дыма в сторону окна. Голос был ровным, без эмоций, как у человека, дающего показания. — На том самом участке. Между Залесской и Ак-Мечетью.

Рустем медленно повернул голову. Он все еще не мог собрать мысли в кучу.

— Ты… ты ну типа видел это? Ты был там, когда…

— Нет. — Я покачал головой. — Оно напало на меня до. Может быть, за час. Может быть, за полчаса. Хрен его знает. Я шел после покупки сигарет. И я почувствовал… запах. Как от мокрой псины, только в сто раз сильнее. И кровь. Я испугался, Рустем. Реально, блядь, испугался, как пацан. Решил, что маньяк какой-то в кустах сидит.

Я затянулся. Каждая деталь всплывала в памяти с фотографической четкостью.

— Я побежал. Просто побежал, как трус. И оно выскочило. Не из-за спины. Оно бежало рядом, в лесу, ломая ветки, а потом просто… вылетело на дорогу. Это не было похоже на бег. Это было похоже на прыжок хищника.

Рустем слушал, не перебивая. Его лицо было напряженным, он ловил каждое слово.

— Я не успел ничего сделать. Оно просто снесло меня. Удар был такой, будто в меня машина въехала. Я лежал на асфальте, еле приходя в сознание и оно нависло надо мной. — Я посмотрел на своего друга. — Рустем, это не был медведь. И не собака! Оно стояло на двух ногах. Кривых, как у зверя, но на двух. Оно было огромное, выше тебя, и все в какой-то жесткой, темной шерсти. И глаза… Они горели. Не как у кошки, не отражали свет. Они, сука, светились изнутри. Желтым.

Я затушил сигарету о край блюдца, стоявшего на столе.

— А потом я увидел его морду. Это была не морда животного. Это была… физиономия. Искаженная, полная клыков, но в ней было что-то человеческое. Злое. Разумное. Оно не просто хотело меня убить. Оно ненавидело меня.

Я коснулся плеча.

— Оно вцепилось в меня. Я думал, все, конец. Чувствовал, как зубы рвут мясо, как хрустит кость. А потом… потом появилась та «девятка». Фары, музыка, крики. Оно испугалось. Не машины. Оно испугалось шума. Света. Этого пьяного, идиотского хаоса. Оно отпустило меня и просто исчезло. Растворилось в темноте.

Я замолчал. В комнате снова повисла тишина. Я рассказал все. Всю правду, какой бы безумной она ни была.

Рустем смотрел на меня долго, потом потер лицо руками.

— Пиздец… — выдохнул он. — Просто, блядь, пиздец.

Он встал, подошел к окну, посмотрел на улицу.

— Значит… значит, та девушка которую нашли убитой… оно напало на тебя, а потом… потом на них.

— Похоже на то. — Я чувствовал, как внутри поднимается холодная, липкая волна. Не страха. Вины. Если бы не Шукри с друзьями, на месте той Диляры мог быть я. А может, я просто отвлек его, и оно нашло жертву полегче.

Рустем резко обернулся.

— Денис. Ты понимаешь, во что ты влип? Если ты хоть слово об этом скажешь ментам…

— Я знаю. — Я перебил его. — Меня закроют. Либо как психа, либо как соучастника.

Он кивнул.

— Вот именно. Значит, мы молчим. Официальная версия — на тебя напала очень большая собака. Или стая собак. И точка.

Он снова сел. Выглядел он так, будто постарел на десять лет.

— Ну его нахуй, мне нужно выпить, — сказал он.

Я усмехнулся. Впервые за эти сутки.

— А вот с этого места, друг мой, у меня к тебе предложение. Поехали в бар, а, Рустик? Я тоже хочу выпить. Мне тяжко от всего этого. — Я наклонился вперед, понизив голос. — И дело не только в этом. Я… я чувствую себя по-другому. Я чувствую запахи за километр. Слышу до двух. И, походу, у меня теперь огромная сила.

Рустем недоверчиво посмотрел на меня.

— О чем ты?

— Я хочу проверить. В «Сове». — Я посмотрел ему прямо в глаза, и он увидел в них холодный, злой блеск. — Там вечно ошивается тот амбал, который увел у меня Юлю. Помнишь? Тот качок на белой «Камри». Я хочу просто… подойти к нему. Поговорить. Посмотреть, что будет.

Рустем вскочил.

— Ты с ума сошел?! Какая драка?! Тебя убьют! Или покалечат, а с твоей раной…

— Ничего со мной не будет, — сказал я спокойно, чувствуя, как по венам разливается ледяная уверенность. — Я просто хочу понять. Понять, кто я теперь. Тварь дрожащая или…

Я не закончил. Рустем смотрел на меня, и в его глазах боролись страх за меня и жуткое, нездоровое любопытство. Он видел, что я не шучу. И что я уже не тот Денис, которого можно было отговорить.

— Ладно, — наконец, выдохнул он. — Поехали. Но если ты начнешь эту драку, я просто уйду. Я не буду сидеть с тобой в одной камере.

— Договорились, — улыбнулся я.

Я встал и начал одеваться. Впервые за долгое время у меня была цель. Не выжить. А проверить. Проверить границы своей новой, чудовищной природы.

Глава 3

«Никогда не спорьте с идиотами. Вы опуститесь до их уровня, где они вас задавят своим опытом».

— Марк Твен

Старая «Славута» Рустема катила по ночному Симферополю. Город, который еще вчера казался мне серым и безнадежным, теперь был похож на хищный, дышащий организм. Неоновые вывески аптек и букмекерских контор истекали ядовитым светом, фары машин были глазами ночных зверей, а гул города — их утробным рычанием. Я сидел на пассажирском сиденье и впитывал этот хаос. Мои новые чувства работали на полную. Я слышал обрывки разговоров из проезжающих мимо машин, чувствовал запах шаурмы с Центрального рынка и дешевых духов от женщин, стоявших на остановке. Мир больше не был размытым пятном. Он стал детальной, объемной картой, и я чувствовал себя на ней не заблудившимся туристом, а охотником.

— Ты уверен, что это хорошая идея? — Рустем вцепился в руль так, будто боялся, что я выпрыгну на ходу. — «SOVA» — это не то место, где решают проблемы разговорами. Особенно с тем хмырем. Его, же вроде, Артур зовут. Он же полубандит. Хмырь.

— Я не собираюсь с ним драться, Рустик, — соврал я, глядя в окно. — Я просто хочу посмотреть ему в глаза. Почувствовать. У меня такое ощущение, будто я теперь… ну… вижу людей насквозь. Вижу их страх.

Рустем тяжело вздохнул.

— Ты не видишь страх, Денис. Ты сам его излучаешь. От тебя несет так, будто ты готов убивать. Я серьезно. Может, вернемся? Возьмем водки, засядем у тебя, и ты мне все еще раз расскажешь.

— Нет. — Мой голос был твердым. — Мне нужно понять, что это за сила. Иначе я сойду с ума. Или хуже — однажды ночью не сдержусь и сделаю что-то страшное. Мне нужно проверить себя в контролируемой среде.

— «SOVA» — это, блядь, контролируемая среда? — он нервно рассмеялся. — Это аквариум с пираньями, а ты туда собрался окунуть свой пораненный палец.

— Именно. Если я выживу, значит, я теперь тоже пиранья.

Он замолчал, поняв, что спорить бесполезно. Мы свернули на улицу Карла Маркса. Центр города. Здесь жизнь кипела. Дорогие машины, разодетые люди, громкая музыка из каждого кафе. Мир, который всегда был для меня чужим. Мир, в котором я был неудачником. Но сегодня я ехал сюда не просить, а брать.

Мы припарковались в темном переулке недалеко от клуба. Вышли из машины. Ночной воздух ударил в лицо. Он был наполнен запахами — духи, алкоголь, выхлопные газы, жареное мясо и… похоть. Этот запах я теперь чувствовал особенно остро.

— Выглядишь паршиво, — констатировал Рустем, оглядывая меня. На мне были старые джинсы и черная толстовка с капюшоном, который я накинул, чтобы скрыть бледность и дикий блеск в глазах. — Как будто сбежал с реабилитации.

— Отлично. Меньше внимания.

Мы подошли к клубу.

«SOVA» была пафосным местом по симферопольским меркам. Неоновая вывеска, два огромных охранника у входа, похожих на шкафы, и гулкий бит, который проникал сквозь стены и вибрировал в грудной клетке. У входа курила толпа. Девушки в коротких платьях, смеющиеся слишком громко, и парни с дорогими часами и пустыми глазами.

Я почувствовал себя неуютно. Старые комплексы на секунду вернулись. Но потом я сделал глубокий вдох. Я почувствовал их запахи. Запах дешевого алкоголя, который они пытались скрыть мятной жвачкой. Запах пота под слоем дорогого парфюма. И главный запах — запах отчаяния. Они все пришли сюда, чтобы забыться, чтобы доказать себе и другим, что они чего-то стоят. Они были такими же, как я. Просто их клетка была позолоченной.

И тут они нас заметили. Точнее, не нас. А меня.

Две девушки, стоявшие чуть в стороне, отделились от своей компании и пошли прямо к нам. Одна — высокая блондинка в обтягивающем красном платье. Вторая — пониже, брюнетка, с наглым, вызывающим взглядом. Они были красивы той хищной, клубной красотой, которая всегда меня пугала.

— Мальчики, огоньку не найдется? — спросила блондинка, обращаясь ко мне. Ее голос был сладким, как сироп, но я слышал в нем фальшь. Она смотрела не на меня. Она смотрела на мою ауру, на ту опасность, которую я теперь излучал.

Я молча достал зажигалку. Рука не дрогнула.

Брюнетка подошла ближе. Слишком близко. Я почувствовал запах ее духов — что-то приторно-сладкое. И запах алкоголя в ее дыхании.

— А что такие серьезные? — она провела пальцем по рукаву моей толстовки. — Проблемы?

Рустем напрягся. Он шагнул вперед, пытаясь взять ситуацию под контроль.

— Девушки, мы торопимся, нет никаких проблем.

Но они его проигнорировали. Их внимание было приковано ко мне. Женщины, как и животные, чувствуют силу. И опасность. А я сейчас был ходячим сгустком того и другого.

— Незнаю, а я люблю проблемы, — сказала брюнетка, глядя мне прямо в глаза. — Особенно тех, кто их создает. Меня Карина зовут. А это Света.

— Денис, — сказал я ровно.

Блондинка, Света, улыбнулась.

— Редкое имя. Ты не местный?

— Местнее некуда, — ответил я.

Я чувствовал их интерес. Это было ново. Раньше девушки такого типа смотрели сквозь меня. Теперь они смотрели на меня, как на экзотического зверя в клетке, гадая, укусит он или нет. Мой шрам на носу, моя сутулость, которая теперь превратилась в напряженную позу хищника, — все это вдруг стало не недостатками, а атрибутами. Атрибутами опасности.

— Может, угостите нас коктейлчиком внутри? — предложила Карина, прикусывая губу. — Мы знаем короткий путь мимо фейс-контроля.

Рустем уже хотел отказаться, но я его опередил.

— Почему бы и нет? — я посмотрел на него, и в моем взгляде был приказ. Он понял. Это было частью эксперимента.

Я улыбнулся девушкам. Моя улыбка получилась кривой, хищной. И, судя по тому, как блеснули их глаза, им это понравилось. Они не искали «хорошего парня». Они искали приключений.

И я был готов им эти приключения устроить.

Карина и Света провели нас внутрь через какой-то боковой вход, мимо охранников, которые, увидев их, лишь лениво кивнули. Видимо, девушки были здесь завсегдатаями. Едва мы оказались внутри, мир взорвался.

Гулкий, пульсирующий бит ударил по телу, заставляя внутренности вибрировать. Сотни тел двигались в полумраке под вспышками стробоскопа. Воздух был густым и липким — смесь пота, алкоголя, сладких духов и дыма от кальянов. Для обычного человека это был просто клуб. Для моих обостренных чувств это был ад.

Каждый запах был отдельным, режущим сигналом. Я чувствовал дешевое пиво на одном столике и дорогую текилу на другом. Я слышал не просто музыку, а каждую отдельную звуковую дорожку, каждый фальшивый смешок, каждый пьяный шепот в радиусе десяти метров. Информация лилась в мой мозг непрерывным, мучительным потоком. Я на секунду прикрыл глаза, пытаясь сфокусироваться, чтобы не сойти с ума от этой сенсорной перегрузки.

— Ну что, красавчик, идешь к бару? — Карина перекрикивала музыку, ее губы были почти у моего уха. Я чувствовал тепло ее дыхания и легкое головокружение от ее духов.

Рустем шел рядом, выглядя так, будто его привели на казнь. Он озирался по сторонам, его лицо было напряженным.

— Дэнчик, может, ну его? — проорал он мне. — Тут народу, как в муравейнике. Мы его даже не найдем.

Но я уже нашел.

Мой нюх, пробившись сквозь какофонию запахов, уловил один, знакомый. Дорогой одеколон с нотками табака и сандала. Тот самый, который я однажды почувствовал на шарфе Юли, когда она вернулась после «встречи с подругой». Запах успеха. Запах предательства.

Я повернул голову. Там, в VIP-зоне, на мягких кожаных диванах, за столиком, уставленным бутылками, сидел он.

Артур.

Он был именно таким, каким я его помнил из рассказов Юли и по фотографиям в соцсетях. Крупный, мускулистый, с короткой стрижкой и самодовольной ухмылкой, которая не сходила с его холеного лица. На нем была дорогая рубашка, на запястье блестели часы. И рядом с ним, прижимаясь к его мощному плечу и смеясь над какой-то его шуткой, сидела она.

Юля.

Мое сердце, которое, как я думал, превратилось в кусок льда, пропустило удар. Она была красивой. Еще красивее, чем я помнил. Счастливая. Расслабленная. Она смотрела на него так, как когда-то смотрела на меня — с обожанием и надеждой.

Внутри меня что-то оборвалось. Нет, не боль. Не ревность. А что-то другое. Холодное. Тяжелое. Как будто зверь, который до этого просто рычал, проснулся окончательно и теперь требовал крови. Мои кулаки сжались сами собой, с такой силой, что хрустнули костяшки.

— Вот он, — сказал я Рустему так тихо, что он едва расслышал сквозь музыку. Но он понял. Он проследил за моим взглядом.

— Блядь… — выдохнул Рустем, увидев их. — Денис, нет. Слышишь меня? Нет. Она сделала свой выбор. Пошли отсюда. Сейчас же. Нахуй она тебе надо.

Но я его уже не слушал.

Карина и Света, заметив наше напряжение, тоже посмотрели в ту сторону.

— О, так вы Артура знаете? — протянула Света с легкой усмешкой. — Хозяин жизни. Говорят, весь центр под ним ходит.

— А девка его — бывшая моя, — сказал я ровно, не отрывая взгляда от Юли.

Девушки переглянулись. В их глазах вспыхнул нездоровый, азартный огонек. Они почувствовали запах драмы.

— Ого. Вот это уже интересно, — прошептала Карина. — И что ты собираешься делать?

Я повернулся к ней. Посмотрел ей прямо в глаза.

— Угощать вас коктейлями. Вы же этого хотели?

Я повел их к бару, который находился как раз напротив VIP-зоны. Рустем поплелся за мной, как на буксире, его лицо было мрачнее тучи. Он понимал, что эксперимент вышел из-под контроля. Это была уже не проверка силы. Это было столкновение.

Мы сели за стойку. Я заказал четыре текилы. Бармен, здоровенный татуированный мужик, смерил меня оценивающим взглядом, но молча налил шоты.

Я взял свой. Соль. Текила. Лайм. Алкоголь обжег горло, но не принес расслабления. Он лишь подлил масла в огонь, который разгорался у меня внутри. Я чувствовал на себе взгляд Артура. Он заметил нас. Он смотрел на меня с ленивым, пренебрежительным любопытством, как смотрят на назойливую муху. Он еще не узнал меня.

Юля тоже посмотрела в нашу сторону. Наши взгляды встретились на долю секунды. Я увидел, как ее улыбка гаснет, а в глазах появляется удивление, смешанное с тревогой. Она меня узнала.

Я медленно поставил шот на стойку. Поднял руку и помахал ей. Просто. Дружелюбно. И улыбнулся.

И в этой улыбке было все. Вся моя боль. Вся моя ярость. И все мое новое, чудовищное обещание.

Артур нахмурился, что-то спросил у нее. Она испуганно покачала головой.

Игра началась.

Мой приветственный жест был как камень, брошенный в тихое болото их VIP-зоны. Расслабленная атмосфера за их столиком мгновенно испарилась. Юля что-то быстро зашептала Артуру на ухо, бросая на меня испуганные, затравленные взгляды. Она явно не ожидала увидеть своего «бывшего неудачника» здесь, в самом центре его нового мира, да еще и в компании двух хищных девиц.

Артур выслушал ее, и его самодовольная ухмылка сменилась выражением ленивого раздражения. Он медленно повернул свою бычью голову в мою сторону. Теперь он смотрел на меня не как на муху, а как на таракана, который выполз на его чистый стол. В его взгляде читалось презрение и вопрос: «Ты кто такой, черт возьми, чтобы портить мне вечер?»

Я выдержал его взгляд. Спокойно. Даже с легким любопытством. Мои новые чувства работали безотказно. Я слышал, как учащенно забилось сердце Юли. Я чувствовал запах ее страха — он был легким, с нотками дорогих духов и шампанского. А от Артура пахло не страхом. От него пахло агрессией. Сдерживаемой, уверенной в себе агрессией альфа-самца, который привык, что его территория неприкосновенна.

— Ну ты даешь, — прошептала мне Карина, ее глаза блестели от возбуждения. — Он же тебя сейчас сожрет.

— Пусть попробует, — ответил я, не отрывая взгляда от Артура.

Рустем сидел рядом, напряженный, как струна. Он не смотрел в их сторону. Он смотрел на меня.

— Дэнчик, я тебя прошу, — прошипел он. — Не надо. Просто допьем и уйдем. Это не твоя война.

— Уже моя, — сказал я тихо.

Артур что-то лениво сказал двум своим друзьям, сидевшим за столом. Они усмехнулись и, как по команде, встали. Два одинаковых качка в черных футболках, две копии своего босса, только подешевле. Они направились к нашему бару. Не к нам. А к девушкам.

Это был классический ход. Унизить не меня напрямую, а показать, что даже девицы, с которыми я пришел, принадлежат ему.

Они подошли к Свете и Карине. Один из них, с татуировкой на шее, вальяжно облокотился на стойку рядом с Кариной.

— Девчонки, что вы тут с этим… — он смерил меня презрительным взглядом, — …засохшим товарищем сидите? Артур приглашает вас за свой столик. Там весело. И выпивка не кончается.

Света и Карина переглянулись. На их лицах была смесь лести и нерешительности. Приглашение от «хозяина жизни» было статусом. Но я… я был интригой. Неизвестностью.

Карина кокетливо улыбнулась качку.

— Спасибо за приглашение, но нам и здесь хорошо. У нас своя компания.

Татуированный хмыкнул.

— Компания? — он снова посмотрел на меня, потом на Рустема. — Я вижу одного дрища и одного испуганного татарина. Несерьезно. Давайте, не ломайтесь. Артур не любит, когда ему отказывают.

Он протянул руку и нагло положил ее Карине на талию.

Это был сигнал.

Я медленно повернулся на стуле. Посмотрел на его руку. Потом на его лицо.

— Убери, — сказал я. Голос был тихим, почти вежливым, но в нем была такая ледяная нота, что музыка вокруг, казалось, стала тише.

Качок удивленно моргнул. Он не ожидал сопротивления.

— Ты что-то сказал, дохлый?

Я не ответил. Я просто смотрел на него. Прямо в глаза. Мой зрачок, с этим едва заметным желтым ободком, сфокусировался на нем. Я не угрожал. Я просто… смотрел. Как хищник смотрит на добычу перед прыжком. Я видел, как расширились его зрачки. Я чувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он не понял, что происходит, но его животный инстинкт заорал об опасности.

— Слышь, ты, — вмешался его напарник, делая шаг ко мне. — Ты на кого пасть открыл?

Рустем вскочил.

— Парни, спокойно, давайте без этого. Мы сейчас уйдем.

Но было поздно.

Татуированный, пытаясь скрыть свой внезапный мандраж, сжал руку на талии Карины сильнее.

— Я, кажется, с тобой не разговаривал, — процедил он, глядя на меня.

Я медленно поднялся со стула. Я был ниже его на полголовы, но сейчас это не имело значения.

— Я сказал. Убери. Свою. Лапу.

Я не кричал. Я говорил так, чтобы слышал только он. И в этот момент я сделал то, что хотел проверить. Я сконцентрировался. Я вложил в свой взгляд всю свою новую, дикую волю. Всю ненависть. Всю ярость зверя, которого вчера чуть не убили.

Он отдернул руку, как от огня. И отступил на шаг. На его лице было написано чистое недоумение. Он, двухметровый шкаф, который привык решать проблемы одним взглядом, сейчас испугался тощего парня в толстовке.

Вся VIP-зона наблюдала за этой сценой. Артур поднялся со своего места. Его лицо больше не было ленивым. Оно было злым. Он не мог позволить, чтобы его псов унизил какой-то ноунейм.

— У вас проблемы, парни? — его голос, низкий и властный, прорезался сквозь музыку. Он пошел к нам.

Рустем схватил меня за руку.

— Дэнчик, валим! Сейчас же! Ты понимаешь в какую залупу влазишь?

Но я стоял на месте. Я ждал. Эксперимент вступал в свою главную фазу. Я посмотрел на Артура. И улыбнулся.

— Никаких проблем, — сказал я громко, чтобы слышали все. — Просто твой щенок забыл, что трогать девушек без их разрешения — нехорошо.

В клубе повисла звенящая тишина. Музыка, казалось, затихла. Все смотрели на нас. На меня. На парня, который только что публично назвал «хозяина жизни» хозяином щенка.

Артур остановился в двух метрах от меня. Его глаза сузились.

— Ты. — прорычал он. — Ты труп. Конкретный труп.

Угроза Артура повисла в воздухе, плотная и реальная, как запах перегара у барной стойки. Толпа вокруг нас расступилась, образуя импровизированный ринг. Музыка все еще играла, но теперь она была лишь фоном для назревающей бойни. Девушки, Карина и Света, испуганно отскочили в сторону. Юля, стоявшая позади Артура, закрыла лицо руками, но смотрела сквозь пальцы с ужасом и каким-то болезненным любопытством.

Рустем дергал меня за рукав, его лицо было бледным.

— Денис, ты идиот! Он тебя убьет! Пошли!

Но я его не слушал. Все мое внимание было сконцентрировано на Артуре. Я смотрел на него, и мир вокруг сузился до этого пространства в два метра между нами. Мои чувства работали на пределе. Я слышал, как бьется его сердце — ровно, мощно, без страха. Я чувствовал запах его адреналина — он был чистым, не смешанным с паникой, как у его шестерок. Он был настоящим хищником. Уверенным в себе. Опасным.

— Я дам тебе пять секунд, чтобы ты извинился и уполз отсюда, — сказал Артур медленно, растягивая слова. Он наслаждался моментом, своей властью, публичным унижением очередного выскочки.

— А я тебе не дам ни одной, — ответил я так же спокойно.

И он ударил.

Это был не уличный замах. Это был короткий, профессионально поставленный удар правой в челюсть. Быстрый, точный, рассчитанный на то, чтобы сразу вырубить. Обычный Денис, тот, что был вчера, даже не успел бы моргнуть.

Но я был уже не обычным Денисом.

Моя реакция была нечеловеческой. Я не просто увидел удар. Я увидел, как напряглись его плечевые мышцы за долю секунды до движения, как сместился его вес, как сжался кулак. Время для меня замедлилось. Я не думал. Тело среагировало само.

Я не уклонился. Я просто сделал короткий, почти незаметный шаг назад и чуть качнул головой. Его кулак, в который он вложил всю свою силу, пролетел в сантиметре от моего подбородка, обдав меня ветром.

В клубе пронесся удивленный вздох. Артур замер на секунду, его глаза расширились от шока. Он промахнулся. Он, чемпион города по боксу, промахнулся по какому-то дрищу.

Этой секунды мне хватило.

Я не стал бить в ответ. Я сделал то, чего он ожидал меньше всего. Я шагнул вперед, сократив дистанцию до минимума, и схватил его бьющую руку. Не за кулак, а за запястье.

Мои пальцы, наполненные новой, чудовищной силой, сжались.

Артур взревел. Не от боли. От удивления. Он попытался вырвать руку, но не смог. Я держал его, как в тисках. Его мощные, тренированные мышцы были бессильны против моих сухожилий, которые, казалось, превратились в стальные тросы.

— Что… — прохрипел он, пытаясь сохранить лицо, но на его лбу выступил пот.

— Я же говорил, — прошептал я ему, чтобы слышал только он. — Ни одной секунды.

И я сжал сильнее.

Хруст. Сухой, тихий, похожий на звук ломающейся ветки. Но в наступившей тишине он прозвучал, как выстрел.

Артур взвыл. На этот раз от боли. Настоящей, острой, шокирующей боли. Его лицо исказилось. Уверенность альфа-самца испарилась, сменившись выражением чистого, животного страдания.

Я отпустил его. Он отшатнулся назад, прижимая к себе руку. Его запястье неестественно выгнулось. Сломано. Или как минимум вывихнуто.

Его два дружка, оправившись от шока, с ревом кинулись на меня. Но Рустем, который до этого стоял как вкопанный, вдруг ожил. Он не был бойцом, но он был другом. Он со всей силы толкнул одного из них, тот потерял равновесие и врезался в другого.

— Денис, бежим! — заорал он.

Охранники, наконец, среагировали и ринулись к нам, расталкивая толпу.

Но бежать уже не было нужды. Я не собирался.

Я посмотрел на Юлю. Она стояла с открытым ртом, ее лицо было маской ужаса и… чего-то еще. Изумления. Она смотрела не на своего поверженного чемпиона. Она смотрела на меня. На того, кого она бросила, потому что он был «никем».

Я повернулся и спокойно пошел к выходу. Не побежал. Просто пошел. Рустем — за мной. Толпа расступалась передо мной, как вода перед ледоколом. Люди смотрели на меня с суеверным страхом. Они не поняли, что произошло. Они просто увидели, как непобедимый Артур был сломлен одним движением.

Когда мы вышли на улицу, в холодный ночной воздух, Рустем схватил меня за плечо.

— Что это было, Денис?! Что это, твою мать, было?! Как ты это сделал?!

Я остановился. Посмотрел на свои руки. Они не дрожали.

— Я же тебе говорил, — сказал я, и мой голос был спокоен до жути. — Я просто хотел проверить.

Эксперимент был окончен. И результат превзошел все мои ожидания. Я был не просто сильнее. Я был другим.

И в этот момент я понял две вещи.

Первая: дар, который я получил, был страшным и реальным.

Вторая: теперь Артур и все, кто за ним стоит, не успокоятся, пока не найдут меня.

Я выиграл бой. Но только что развязал войну.

Глава 4

«Следуй за своим сердцем, но возьми с собой мозг».

— Альфред Адлер

Следующий день прошел в тумане. Я провалялся на диване, пытаясь переварить произошедшее. Тело гудело, но не от усталости, а от избытка энергии. Я был похож на заряженную батарею, которую некуда подключить. Мысли о сломанном запястье Артура, о взгляде Юли, о страхе в глазах Рустема — все это крутилось в голове, как заезженная пластинка. Я был напуган и опьянен своей новой силой одновременно.

Я не выходил из дома. Ел остатки материнских котлет, запивая их холодной водой. Мир за окном казался чужим и опасным.

Ближе к вечеру, когда солнце начало красить небо в кроваво-оранжевые тона, зазвонил телефон. Незнакомый номер. Я напрягся, думал, что это уже люди Артура. Но голос в трубке был до боли знакомым, хоть и дрожащим.

— Алло… Дэнчик? Это Шукрик.

Я замер. Шукри. Свидетель моего рождения. Или моей смерти, смотря с какой стороны посмотреть. Я не слышал его с той самой ночи.

— Да, Салам Шукрик. Чо хотел? — мой голос был ровным, безэмоциональным.

В трубке повисло неловкое молчание. Было слышно, как он нервно дышит.

— Слушай… э-э-э… я тут подумал… — он явно подбирал слова. — Как ты вообще там? Плечо… зажило?

— Заживает, — ответил я.

— Это… это хорошо братан. — Снова пауза. Он явно боялся меня, боялся даже этого разговора. — Короче. Я чего звоню. Может, это… проветримся, а? Я на «девятке». Посидим, пивка выпьем. Поговорим. А то я тут с ума схожу один.

Предложение было диким. Человек, который видел, как меня чуть не разорвал монстр, теперь предлагает попить пивка, как будто ничего не было.

— Зачем? — спросил я прямо.

— Да просто, блядь! — в его голосе прорвалась истерика. — Мне поговорить надо! Я спать не могу! Мне эта хуйня везде мерещится! Может, мы просто нажремся, и все пройдет? Ну, как обычно братан, будто ты не знаешь.

Он пытался вернуться в « как обычно». Залить ужас алкоголем, забить его привычными ритуалами.

— Ладно, давай, — согласился я. Мне тоже нужно было отвлечься. И мне было интересно посмотреть на него. На человека, который заглянул за грань и теперь отчаянно пытался сделать вид, что там ничего нет.

— Отлично братиш! — он обрадовался, как ребенок. — Я через полчаса у твоего подъезда буду. Только оденься поприличнее, а то ты выглядил, как будто тебя мамка из дома выгнала, мало ли опять такой же.

Шукри в итоге подъехал ровно через тридцать минут. «Девятка» была вымыта, в салоне висела новая вонючка-«елочка». Он пытался создать иллюзию нормальности. Сам он был в свежей футболке, но под глазами залегли темные круги, а руки, лежавшие на руле, слегка подрагивали.

— Салам, братишка! — он попытался улыбнуться, но вышло криво. — Выглядишь уже лучше