Джоэл ХаррингтонПраведный палач: жизнь, смерть, честь и позор в XVI веке
Однажды профессор истории Университета Вандербильда Джоэл Харрингтон на пыльных полках букинистического магазина в Германии обнаружил дневники Мейстера Франца Шмидта, написанные в XVI веке в городе Нюрнберге. В течение 45 лет господин Шмидт убил и искалечил сотни людей. Он работал палачом. Уникальный исторический документ не должен был просто пропасть. Так родилась эта книга о глубоко религиозном человеке, мечтавшем о медицинской практике, прекрасном семьянине и настоящем серийном убийце по профессии. Эта книга серьезно выделяется из целого ряда работ по Средним векам, обрушившегося на нас в последние пару лет. Здесь не просто интереснейшая история своего времени, но и очень современные вопросы — нравственность применения смертной казни, человеческая жестокость и возмездие. Искренние и подробные дневники палача отражают мучительные попытки Франца Шмидта примирить ремесло с верой, рассказывают о понимании справедливости, наказания и человечности в XVI веке и параллельно показывают, как недалеко ушли от Средневековья наши представления.
Прекрасный образец исторического научпопа, ещё и на такую неоднозначную тему. Во время чтения иной раз чувствуешь себя неуютно от от уровня жестокости (смертная казнь за воровство, тюрем почти не было!) и невысокой цены человеческой жизни того времени. При этом не оторваться. Тем более основной посыл книги на самом деле гуманистический, и автор в конце правильно говорит, что ужасы средневековья это все да, но почему-то самым смертоносным пока остаётся ХХ-й век.
Отличный исторический нонфикшн, интересно и понятно написанный, при этом основанный на глубоком анализе источников. Очень частная история жизни одного нюрбергского палача вписана в контекст своей эпохи и даёт пищу для размышлений не только о пытках и казнях, но и о природе государства и правосудия, о закономерностях развития общества, о сострадание и эмпатии. О том, как хрупок гуманизм и как легко человеческое общество может снова вернуться к самым архаичным и бесчеловечным практикам. Короче, маст рид!
Шмидт и его коллеги, как члены магистрата, так и капелланы, ожидали от осужденных преступников одного — признания вины и подчинения власти Бога и государства. В свою очередь, как мирские, так и религиозные судьи обещали отпущение грехов, а значит, искупление. По этой причине в представлениях людей раннего Нового времени понятие «милосердие» могло быть эквивалентно понятию «наказание».
По всей видимости, Франц считал, что все эти люди сами сделали свой выбор и их судьба, таким образом, была для него результатом их собственного замысла. Каждому человеку предначертано грешить; искать или даровать милость — личный выбор каждого.
Каким бы ни было влияние природы и воспитания на преступников, старый палач твердо придерживался фундаментального принципа самоопределения. Да и мог ли считать иначе человек, который сделал себя сам, который столь дистанцировался от своего проклятого происхождения? Судьба творится человеком, а не наследуется им. Весьма иронично, что пресловутый «распутник и искусный предатель» Симон Шиллер избежал забивания камнями разъяренной толпой, «прыгнув в воду [и] укрывшись под бревнами», лишь затем, чтобы год спустя на том же месте быть забитым камнями до смерти, но именно распутство предопределило его конец, а вовсе не звезды, как часто утверждали сами преступники. Вера Шмидта в лютеранский догмат о первородном грехе и Божественном провидении никоим образом не освобождала для него грешника от личной ответственности за принятие или отвержение благодати.