автордың кітабын онлайн тегін оқу  Том 1. Трактаты и наброски

Яков Друскин

ТОМ 1

ЯКОВ

ДРУСКИН  ТРАКТАТЫ

И НАБРОСКИ

Составление и примечания
Валерия Сажина

Ад Маргинем Пресс
2026

УДК 2-1

ББК 86.201

Д76

Яков Семёнович Друскин (1902–1980) — религиозный философ, литературовед, член кружка «чинарей» и друг обэриутов, чьи труды он спас от уничтожения во время войны. Его наследие включает более пятисот опубликованных посмертно эссе и трактатов, обширный корпус дневниковых заметок и писем. Ранние тексты Друскина стали результатом творческого общения с единомышленниками: Липавским, Хармсом, Олейниковым, Введенским, однако Яков Семёнович на несколько десятков лет пережил своих товарищей и продолжал развивать идеи, сформировавшиеся под влиянием «чинарей», уже как самостоятельный и оригинальный мыслитель. Через все его тексты красной нитью тянутся темы времени, мира, духа, материи, несуществования, пространства, вечности, бессмертия, страха и Бога.

В первый том настоящего собрания вошли основные религиозно-философские трактаты автора: «Видения невидения», «Разговоры вестников», «Звезда бессмыслицы», «Стадии понимания», «Исповедь, неудавшаяся, как и моя жизнь…» и др.; некоторые тексты, например «Ignavia» и «Ноуменальная любовь», публикуются впервые. Книга проиллюстрирована графическими работами Друскина и архивными фотографиями.

© Яков Друскин, наследники, 2026

© Валерий Сажин, составление, примечания, 2026

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

Когда на небо опустилась ночь и сумрак наступил на город, движения линий ослабели и устал я.

 

Яков Друскин. Первая пол. 1930-х

ЯКОВ
ДРУСКИН : СМЕРТЬ
И ЖИЗНЬ

Известный петербургский врач-невропатолог Г. И. Россолимо в 1906 году выпустил в свет «План исследования детской души: Пособие для родителей и педагогов» [1]. Это был универсальный аналитический дневник. На девяноста страницах родителям предлагалось последовательно, от года к году жизни ребенка (детей) и родителей, откровенно ответить на более чем триста вопросов о всесторонних обстоятельствах развития детей, семейной атмосфере, а также о свойствах психики, поведения самих родителей и видения ими разнообразных жизненных проблем.

В 1909 году Семён Львович Друскин, отец к тому времени двух сыновей — Якова и Михаила, купил такую книгу и в течение по крайней мере четырех лет педантично и добросовестно отвечал на всё обилие вопросов врача-невропатолога (разумеется, отвечал не врачу, а самому себе; объяснений, почему не мама, а отец вел этот дневник жизни детей и семьи, дать невозможно — лишь отметим запись С. Л. Друскина на соответствующий вопрос о характере каждого из родителей: «Мать раздражительно-нервная») [2].

Благодаря многочисленным и разнообразным, хоть и лапидарным, записям Друскина-отца «План исследования детской души» оказывается единственным достоверным источником сведений о повседневном быте, нравах, тех или иных взглядах всей многочисленной семьи Друскиных: папы, мамы и трех их последовательно появлявшихся на свет детей: Яши, Миши и Лиды [3].

Некоторые сообщения нуждаются в пояснениях (они, разумеется, отсутствуют). Например, на вопрос: ведет ли семья замкнутый образ жизни или нет, следует ответ: почти замкнутый. Это, кажется, не совсем обыкновенный образ жизни для энергичных политических деятелей, какими были Друскины-старшие. В молодости в Вильне они вступили в Бунд — еврейскую социалистическую партию, там Елена Савельевна, будущая супруга Семёна Львовича, бесстрашно выступала, например, на первомайском митинге; переехав в Казань, супруги продолжили активную партийную работу; в Вологде осенью 1917 года Елена Савельевна — энергичная политическая деятельница, а Семён Львович стал одним из лидеров местной бундовской организации.

Тут кстати и важно отметить, что сохранился перевод С. Л. Друскиным с немецкого языка обширного курса лекций (авторство неизвестно) о социализме и социальном движении в Европе, где проповедуется общеевропейское пролетарское движение (по Марксу) и утверждается, что христианство чуждо пролетариату [4]. Неудивительно поэтому, что в 1911 году он на соответствующий вопрос «Пособия…» отвечает, что о религии в семье не упоминается, а вместо нее воспитывается «добропорядочное» отношение к людям; в 1912-м: у детей отсутствуют религиозные чувства.

Каковы же некоторые содержательные характеристики, которые Друскин-отец давал на протяжении разных лет сыну Якову?

Как отмечено, «Пособие…» было приобретено и стало заполняться с 1909 года. Одна из первых записей того периода — свидетельство отца о том, что к этому времени сын страдает бессонницей и ночными страхами. Потом появятся записи о систематических головных болях Якова в 1912 году: по мнению отца, из-за слишком напряженных подготовительных домашних занятий; надеялись, что эти головные боли пройдут, когда сын поступит в училище (потом в школу). Но головные боли продолжались. И, наконец, через некоторое время отец записал, что Яша вспыльчив и даже временами злобен.

Важно теперь обратиться к тому, что известно со слов самого Якова Друскина о его детстве и юности.

В 1978 году, незадолго до кончины, он записал: «К Марксу я пришел против своей воли» [5]. Хотя на протяжении предшествовавших лет Друскин многократно давал своему увлечению марксизмом разнообразные мотивировки и интерпретации, вряд ли известное с его же слов заинтересованное штудирование им в четырнадцати–семнадцатилетнем возрасте «Капитала» К. Маркса, трудов А. Бебеля и другой околомарксистской литературы обошлось без влияния родителей.

К его двадцати годам марксистское наваждение рассеялось. Оно постепенно развеивалось показательной плотной чередой смен Друскиным мест, где он надеялся получить образование, которое подобало бы его интеллектуальным интересам: в 1919 году физико-математический факультет Петроградского университета, тогда же следом — отделение социально-исторических наук Педагогического института, в 1920 году — общественно-педагогическое (философское) отделение факультета общественных наук Петроградского университета.

В 1923 году с получением диплома эти метания наконец завершились. С тех пор и впредь Друскин — исключительно рядовой учитель русского языка и математики в школах фабрично-заводского ученичества и техникумах (начал преподавательскую деятельность в 1921 году). Случились только два исключения: окончание в 1929 году трехгодичного курса (экстерном) фортепианного отделения Ленинградской консерватории (настояли родители) и окончание в 1939 году — тоже экстерном — математического факультета Ленинградского университета (по месту работы понадобился диплом?).

В 1941 году Друскин мысленно вернулся на тридцать лет назад.

Запись, сделанную тогда в дневнике о произошедшем с ним весной-летом 1911 года, он с тех пор будет систематически, с небольшими вариациями, воспроизводить в дневниках чуть ли не до конца жизни.

Сначала на прогулке с отцом он был «осенен Богом» (один из вариантов описания посетившего его чувства), а через несколько месяцев вдруг осознал, что в мире присутствует смерть. (Потом он еще запишет в дневнике, что часто в детстве просыпался ночью от страха смерти.) Отрефлексировав эти детские воспоминания, Друскин станет впредь отсчитывать с тех событий начало своей эмоционально-интеллектуальной эволюции.

Нужно припомнить, как папа писал о том, что сын часто просыпается ночью от страха (только не конкретизировал, чего именно страшится Яша), и именно в том 1911 году (и в следующем) писал об отсутствии в семье, и в частности у детей, религиозных чувств. Можно, кажется, констатировать: отцу было неведомо содержание психологических тревог сына, и он ничего не знал о состоянии его духовного мира.

Наряду с этим неразъясненным (потому что не отрефлексированным Друскиным) остается некоторое противоречие между «задетостью Богом» (другая формулировка произошедшего с ним в 1911 году) и заинтересованным постижением марксизма. Читал ли Друскин, наряду с прочей марксистской литературой, работу «К критике гегелевской философии права», в которой Маркс провозгласил религию «вздохом угнетенной твари» и опиумом народа?

По крайней мере, очевидно, что вплоть до 1923 года Друскин пребывал в интенсивном и внутренне разноречивом поиске своего пути.

В двадцатиоднолетнем возрасте он, как можно судить, завершил тот период (поскольку Друскин был суеверен и осознавал магию чисел, стоит отметить, что число «двадцать один» в разных эзотерических и религиозных системах означает примерно схожее: завершение прежнего пути и начало нового — благого).

К тому времени судьба, от года к году, постепенно окружила его людьми, которые на полтора десятилетия впредь станут, каждый по-своему, его интеллектуальными и духовными единомышленниками: в 1918-м это окажется будущий писатель и философ Л. С. Липавский, в 1922 году — будущий писатель А. И. Введенский, потом, в 1925-м — Д. И. Хармс; вскоре тут же появятся Н. М. Олейников и Н. А. Заболоцкий.

Похоже, что литературное творчество Друскина было инициировано первыми литературными опытами его друзей. Очевидный пример: стихотворение Введенского «Галушка» (1925), в котором строчки «Хрипит наш мир 〈…〉 он сдох вы знаете он сдох» [так! без знаков препинания. — В. С.] откликаются в одном из ранних произведений Друскина, названного им «Сдох мир» (1927–1928).

Последующее творчество Друскина, Введенского, Хармса, Липавского — экстракт взаимных перекличек сюжетов, тем, мотивов, лексики, воплощавшихся в том числе в посвящениях своих текстов друг другу и прямых творческих диалогах. Чрезвычайное обилие соответствующих примеров достойно специального исследования, здесь неуместного. Достаточно лишь привести выборочный перечень общих для этих авторов мотивов, явленных в их произведениях: время, мир, мгновение, чудо, несуществование, пространство, вечность, бессмертие, страх, Бог…

В 1933 году продолжение интеллектуального и творческого общения Друскина и его друзей, происходившего на протяжение второй половины 1920-х и начала 1930-х годов, Липавский предложил запечатлеть в своеобразной «стенограмме», которая получила наименование «Разговоры» [6]. Этот текст, помимо разнообразия тем «разговоров» и реакции на чтение участниками друг другу своих произведений, дает представление и об эмоциональной атмосфере их дружеского общения.

Всё это рухнуло. Не в одночасье, но постепенно: расстрелян НКВД Олейников (1937), пропал без вести на фронте Липавский, умер на пересылке арестованный Введенский (1941), умер в тюремной больнице Хармс (1942).

Как отмечено выше, в 1941 году Друскин обратился памятью к 1911 году, в том числе к моменту, когда он впервые явственно ощутил: в мире присутствует смерть. Обращение к давно прошедшему времени (мотивы смерти и времени с тех пор во всю последующую жизнь Друскина станут в его дневниковых записях систематически сопутствовать друг другу [7]) стимулировало феномен своеобразного воскрешения им утраченных друзей (и родных: сначала отца, ушедшего в 1934 году; впоследствии — мамы, в 1963-м). Оно воплотилось в «неумолкаемых» мысленных (систематически фиксируемых в дневниках) разговорах-воспоминаниях о друзьях и родителях и во «встречах» с ними в чрезвычайном обилии снов — по существу, в параллельной жизни Друскина, которую, по пробуждении, он тотчас интерпретировал в присущих ему этических, философских, религиозных категориях.

В 1975 году, подытоживая результаты постоянно осмыслявшихся им в течение предшествовавших сорока лет утрат, Друскин сформулировал их, эти результаты, как — всякий раз — возрастание «радиуса жизни» [8]. Смерть, всегда вызывавшая поначалу естественные уныние и печаль, вскоре оказывалась побудителем интеллектуальной работы, интенсивной рефлексии, творческой жизни.

Схожее явление — в эссе и трактатах Друскина. Завершение очередного сочинения (так сказать, «кончина» = окончание текста) оживлялось им, иногда сразу или через некоторое время, переписыванием, переделкой — и не однажды, а по нескольку раз; эта работа оказывалась произведением хоть и несущим следы предшествовавшего, но всё же новорожденным.

Смерть следовала за Друскиным, но, парадоксальным образом, вела неотступно — до поры — к жизни.

Валерий Сажин

[1] Третье — последнее — издание вышло в 1922 году.

[2] Отдел рукописей Российской национальной библиотеки. Фонд 1232 (Друскин Я. С.). Опись 2. № 597; в дальнейшем сокращенно: РНБ, с указанием номера фонда, описи и единицы хранения.

[3] Есть еще три других источника: Друскин М. Каким его знаю // Я. Друскин. Дневники. СПб., 1999. С. 7–40; Друскина Л. Взгляд сестры: (вместо послесловия) // Я. Друскин. Перед принадлежностями чего-либо: Дневники: 1963–1979. СПб., 2001. С. 621–631; Друскина Л. Жизнь или житие? Штрихи к портрету Якова Друскина // Я. С. Друскин. Лестница Иакова: Эссе, трактаты, письма. СПб., 2004. С. 5–32. Некоторые сведения, сообщенные в первой из названных работ, использованы в «Хронике жизни и творчества Я. С. Друскина» (см. в наст. томе. С. 588–601). Но все они, как ожидаемо в подобных лицеприятных текстах, лишены надежной аналитики.

[4] РНБ. Ф. 1232. Оп. 2. № 598.

[5] См. наст. изд., том 2.

[6] Липавский Л. Разговоры // Л. Липавский. Исследование ужаса (2-е изд.). М.: Ад Маргинем Пресс, 2024. С. 323–446.

[7] Частота употребления того и другого слов — более тысячи раз; сравнима лишь с частотой употребления слова «Бог».

[8] См.: «Исповедь, неудавшаяся, как и моя жизнь и мои писания» (см. в наст. томе. С. 514).

ЯКОВ
ДРУСКИН  ТРАКТАТЫ
И НАБРОСКИ

1
СОСЕДНИЙ 〈МИР〉

И нет конца и нельзя остановиться / и всё выходит так что нет перерыва / и как вода течет и находя препятствие во льду / и небо серое / и отсюда трамваи на мосту идут медленнее / и самый мост удлинился и стал скучным / и на мосту по перилам идет мальчишка и если он упадет в Неву то разобьется о камень и лед и потонет в воде / и лед идет и стукнулся лед о лед и лед раскололся и на льду камни и кирпичи и от камня до камня и от кирпича до кирпича по бесконечности / и еще лед на лед нашел и пошел лед под лед и вышел из-под льда и пошел дальше / и течет Нева и нефть на Неве: / масло синее и узоры и лоскуты и голова кружится и можно свалиться в Неву вниз головой и разбить голову о камень и лед и потонуть в воде и кирпичи на льду и осколки кирпичей на льду и от кирпича до кирпича и от осколка до осколка — бесконечность и мост тянется и удлинился и трамваи идут медленнее и гранитные перила у Невы я лежу на перилах холодно небо серое больше ничего нет.

 

〈1927–1928〉