Оглавление

Вместо предисловия

Часто ли люди встречают монету номиналом в 19 рублей? Скорее всего, нет. Но те, кто всё же находят её — круто меняют свою жизнь. Жаль, что в основном это печальные перемены.

Мне часто встречались рассказы, героям которых попадалась необычная монета. Она одна, и таких в нашей стране больше нет. Откуда она появилась, кто её создал и зачем — никто об этом не знает. Первые рассказы зародились в начале 2000-х. Кто-то находил её на просёлочной дороге, кто-то — в поле на уборке пшеницы, был даже рыбак, которому попалась она в сетях. На неё натыкались в шахте, на шпиле Останкинской башни, в подводной лодке, на кладбище. Но были и истории, где люди специально проигрывали её, подкидывали или передавали.

Неизвестно, как, но её встречали в разных городах России — от дальнего Востока до Мурманска. Но я точно уверен, что она в своём роде одна, и после того, как несчастный владелец в Мурманске расстался с ней, она через пару дней оказалась на Дальнем Востоке у другого человека.

В историях, что я встречал, обладатели монеты всегда расстаются с ней. И нет, это не всегда добровольное расставание или утеря. Некоторые «проклятые» лишаются жизни из-за неё, кто-то бесследно пропадает. Были и те, кто спустя месяцы или годы находился, но они рассказывали совсем уж фантастичные истории о других мирах, вселенных, преисподней.

Конечно, ты можешь подумать, что у нас хватает сумасшедших и выдумщиков. Но нет, я точно знаю — они были обладателями 19-рублёвой монеты, которая изменила их судьбы раз и навсегда. Кто-то стал богаче, кто-то беднее, у кого-то сбылась мечта всей жизни. Но все они, без исключения, стали несчастнее. Это проклятая монета, и она заражает человека. Я точно это знаю!

Ты подумаешь, почему я так уверен?

Наверное, уже догадываешься.

Она у меня. 19 рублей. Монета это, или трактирный жетон, или что-то ещё? Кто знает… Я верчу её сейчас в руках и вижу много рубцов и шрамов на бронзовом тельце. Думаю, что в ней таятся души тех, кто обладал ею. Я добровольно принял её, хотел изучить, убедиться, поверить. Проверить.

А сейчас я молю Бога, чтобы он избавил меня от этого проклятья. Я пытался её разрубить, распилить, расплавить, но всё тщетно. Её невозможно уничтожить.

Боюсь, что она злится. Она хочет мне отомстить. В кошмарных снах она постоянно преследует меня, самодовольно скалясь. А когда я просыпаюсь, мокрый от страха, то вижу её на тумбочке рядом с кроватью. Днём и ночью она высасывает из меня жизнь, и сейчас я пишу эти строки, чувствуя, как в коридор входит смерть. Мне осталось немного.

Если ты читаешь это, то, скорее всего, ты нашёл сборник историй, которые я собирал всю жизнь. Прочитай каждую из них.

Ты должен быть готов, потому что скоро она найдёт тебя.

ЛАЙФСТОРИ

Андрей Волохович

Солёный утренний бриз лениво трепал меня по щеке, путался в длинных волосах, изредка сбрасывая пряди на лоб. Тогда я дёргал головой, возвращал свою гриву в надлежащий вид, и плечи тут же оказывались засыпаны чешуйками перхоти, будто снегом. Пошла вторая неделя без воды, кожа зудела, запах пота и грязи не могла скрыть даже свежая одежда. Если с чисткой зубов в портовом туалете я ещё хоть как-то справлялся, то экспериментировать с мытьём уже не хотелось. Ничего, пара дней — и выплачу все задолженности. Вот тогда залезу в ванну и буду отмокать несколько часов.

Не то чтобы у меня совсем не было денег — просто такой период. Обычно я перебивался разными подработками в порту: докер, уборщик, реже охранник или вахтёр, но после недавнего громкого скандала с вскрывшимся гнездом нелегалов — несколько семей жили в одном из грузовых контейнеров — желающих связываться с такими «халтурщиками», как я, заметно поубавилось. В итоге денег хватало только на аренду квартиры-студии в трёхэтажной развалюхе почти на территории порта, без отопления, с тараканами и потёками на стенах.

Выйдя из порта, я обогнул несколько административных зданий и оказался лицом к лицу с маленькой местной достопримечательностью: круглосуточным дешёвым кафе «Кругло с уток». Примечательным было, конечно, название — удивительно безвкусная попытка обыграть собственный график. Впрочем, хозяин заведения, добродушный армянин и по совместительству мой хороший друг Рубен, наотрез отказывался признать свои креативные потуги провальными.

Само помещение открывалось ближе к десяти утра, а закрывалось в полночь, и тем, кто выбивался из графика, приходилось есть на улице, за неказистым трёхногим столом. На удивление, не припомню, чтобы стол или хоть один из окружающих его стульев пропадали хотя бы раз. В асфальт он их ввинтил, что ли?

Спустя минуту беспрерывного стука, тяжёлая металлическая дверь с неряшливой надписью «дабро пожаловать!» приоткрылась и в щель просунулась взъерошенная голова.

— Да, чего вам?

Я развёл руками.

— Рубен, привет, это ж я!

Облепленное щетиной, словно мхом, лицо скривилось в натянутой улыбке:

— А, Петя, дорогой, ну здравствуй, здравствуй. Никак, долг отдать пришёл?

— Не совсем, — я немного замялся. — Скорее, даже немного наоборот. Рубен, будь другом, у тебя, может, какие остатки, объедки завалялись? Отдай, а? А долг я верну, ты ж меня знаешь. Хоть раз тебя обманывал?

Он зажмурился и глубоко вздохнул.

— Петя, если бы я считал каждый раз, когда ты меня обманывал, то я бы уже досчитал как минимум до пяти. Ничего нету для тебя, объедки собаке скормил, — словно в подтверждение этому, из глубины помещения донеслось радостное повизгивание. — Вот, как соберёшься с долгами расплатиться, тогда и приходи. Всё, бывай.

И захлопнул дверь прямо перед носом. Послышались удаляющиеся шаги.

— Музыку хоть включи! — я ударил кулаком по шершавому металлу. — Всё веселее помирать от голода будет.

Небольшой динамик над головой хрюкнул, кашлянул и выплюнул одно утопленное в помехах слово:

— Нет.

Я присел на бордюр. В голове и в желудке царил одинаковый вакуум. Если без электричества и воды протянуть ещё неделю-другую не составляло особого труда, то без еды попросту не будет сил работать, для того, чтобы покрыть долги и купить себе еды… Круг замыкался, и по всему выходило, что только высшие силы могут решить хотя бы часть моих проблем.

— Приветик! — окликнули меня сзади.

Вздрогнув от неожиданности, я обернулся. Мне улыбался опрятный рыжий парень в деловом костюме не из дешёвых, с портфелем в одной руке и кошельком в другой. Я молча кивнул, не зная, как реагировать.

— Прошу прощения, я тут немного подслушал, ваш разговор с уважаемым Рубеном, и, выходит, вы, Пётр, в довольно затруднительном положении?

— Допустим. А ты-то кто?

— Ой, меня Максим зовут, — он протянул руку, и я пожал её. Рукопожатие вышло вялым, ровно таким, какое ожидалось от гнилого офисного зомби. Ещё и айтишник, небось.

— Макс, стало быть. Я Петя. Ну, ты уже знаешь. Более-менее приятно познакомиться. И что же тебе, Макс, нужно?

— Ну, есть один вариант, как вам помочь, но я даже не знаю, если вас не затруднит…

— Макс, — оборвал я его на полуслове. — Кончай с витиеватостями. Чего конкретно тебе нужно от меня?

Он поднял руки в защитном жесте и смешно выпучил казавшиеся маленькими за толстыми стёклами очков глазки. На миг мне показалось, что у него вместо глаз стальные импланты.

— Короче, давай так: я куплю нам обоим пожрать и выпить, в обмен на, скажем, интересную историю. Ты же в порту работаешь, да? У тебя должно происходить много всякого треша.

— Откуда ты…

— Да брось, девяносто процентов местных работают в порту. И девяносто девять процентов местных, выглядящих так, как ты, уж извини.

Я хмыкнул. Это становилось интересным.

— А давай. Согласен.

Спустя десять минут мы сидели за столиком, я жадно заглатывал печёные половинки картофелин одну за другой, а Макс неспешно потягивал пиво. Отхлебнув особенно громко, он, как бы невзначай, поинтересовался:

— Так чего там насчёт истории? Я, конечно, не буду отбирать у тебя еду, но как-то нечестно выходит.

Его серые глазки снова блеснули холодом стали.

— Ладно-ладно, не кипишуй, — пробурчал я недовольно. — Ща всё будет.

Вдалеке загудела, отбывая, баржа; гудок напомнил мне победный рёв горна. Так или иначе, кажется, всё будет хорошо.

— Короче, слушай, летом…

***

Летом меня обычно сплавляли в деревню. В общем-то, инициатива всегда исходила от отца.

— Ребёнок должен дышать свежим воздухом!

На что мама резонно возражала:

— Так запиши его в лагерь, нечего ему с этим алкашом водиться.

— Ты охренела, Маш, моего отца алкашом называть? Да он войну прошёл!

— Сидел он всю войну!

— Да насрать! Уж он-то Петра воспитает. Мужиком воспитает! Не педиком каким-нибудь.

— А ты чего не воспитаешь? Что это вообще значит — «мужиком»?

Разумеется, в итоге мама сдавалась — она всегда была на вторых ролях — и гордый очередной победой отец заглядывал в комнату, где я усердно делал вид, будто сплю. Он садился на краешек кровати, обнимал меня терпким запахом «Примы», ласково тормошил за плечо и шептал:

— Ну что, Пётр, решено: на лето едешь к деду.

Я тут же «просыпался» и радостно начинал скакать по кровати, пока лёгкий подзатыльник не утихомиривал меня. После этого ежегодный ритуал считался исполненным и можно было лечь спать уже по-настоящему.

Не то чтобы я был сильно рад поездке в деревню, просто… Почему бы и нет? Всё лучше, чем дома торчать. Летом, как назло, разъезжались все друзья, и во дворе оставалась лишь малышня да старшие пацаны, которые смеялись надо мной и обзывали «девкой». За слишком высокий и тонкий голосок, за слишком изящное телосложение, за то, что не брезговал играть с младшими девчонками в «дочки-матери», за то, что однажды примерил мамино платье у открытого окна первого этажа. В общем, деревня была спасением, если и не от скуки, то от насмешек уж точно. А ещё в там был дед.

Дед был маленьким, чуть выше того, мелкого меня ростом, немного прихрамывал на одну ногу и отличался скверным характером. Даже не скверным, а, скорее, непредсказуемым. Никогда заранее не знаешь, что он выкинет в следующую минуту: обматерит с ног до головы или же рассмеётся. Кажется, он так ни разу и не вышел встретить машину — вечно сидел на крыльце дома, мусолил вонючую сигарету, ждал, пока мы сами зайдём, занесём первые вещи, и только тогда приветственно кивал, не говоря ни слова, и на коричневом, выдубленном лице не появлялось ни единой эмоции. Бабушка же напротив — суетилась, бегала туда-сюда, очень хотела помочь и вечно путалась под ногами. Жалостливо охала, видя, как я вытянулся и похудел за очередной год.

Кажется, папа был немного недоволен таким поведением дедушки, но вида не подавал. Только иногда отворачивался и шептал, когда думал, что я не слышу:

— Козёл старый.

Родители заносили вещи, благодарили бабушку с дедом за гостеприимство, давали мне наставления, мгновенно загружались обратно в машину и уезжали. И только когда машина растворялась миражом на горизонте, дед неспешно докуривал, впечатывал бычок в испещренную маленькими круглыми ожогами доску и подмигивал мне.

— Тише едешь — хер уедешь, да ведь, малой?

Я кивал, не понимая, о чём он. А дед засовывал пятерню в карман засаленных треников и доставал несколько смятых бумажек.

— А ну, малой, газани-ка за водярой для дедушки. На сдачу купи себе херни какой-нибудь.

И я с трепетом вытягивал деньги из тисков каменных пальцев, после чего мчался в лавку на другом конце деревни, стараясь по пути не попасться на глаза сумасшедшей собаке Бздуньке, сумасшедшей бабке Соне и сумасшедшему пареньку-сироте Володьке. Иногда пытались приставать местные, но, услышав имя деда, тут же грустно ретировались. Отчего-то его знала и не то уважала, не то боялась вся деревня.

— Ну, дружок, чего тебе?

Толстая продавщица, тёть Надя, снисходительно глядела сквозь толстенные стёкла очков. Она всех называла «дружками» и на всех глядела снисходительно. А может, и не снисходительно, а очень даже обычно, и снисходительность просто додумывалась из-за очков.

— Водки дайте пузырь, да мороженого.

Почему-то я каждый раз краснел, хотя тёть Надю ни разу не смутила эта фраза. Напротив — она понимающе кивала, ныряла куда-то под прилавок, чем-то гремела, и доставала стеклянную бутылку без этикетки. Затем уходила вглубь магазина и возвращалась с влажным стаканчиком пломбира. Тёть Надя выписывала чек, протягивала его мне вместе с товаром, а я в ответ протягивал деньги, зажатые в маленьком детском кулачке. Там всегда было больше, чем нужно, иногда даже сильно больше, но ни разу мне в голову не пришло потратить сверх необходимого: рука у деда была тяжёлой, и задница даже после мелких проступков болела долго.

Когда я возвращался домой, по дороге, разумеется, съев всё мороженое, дед приветственно вскидывал руки и вскакивал, наконец, со своего насеста. Подходил ко мне, обнимал крепко, обдавал рыбно-спиртовым душком, выхватывал из рук бутылку и поднимал её над головой, как рыцари в книжках поднимали над головой мечи после очередной славной победы. Кричал, обернувшись к дому:

— Ленка! Готовь ужин! Мне тут внучара поляну накрыл!

Разумеется, я не знал, что за поляна, и чем я её накрывал, но от искренней радости в голосе деда внутри становилось теплее, чем от пятёрки по математике. Я возвращал деньги, получал уважительное похлопывание крепкой ладони по плечу — непременно после тщательного пересчёта сдачи — и затем, наконец, отдых начинался всерьёз.

С утра до вечера я пропадал на улице, приходя домой только поесть и поспать, и то не всегда. Местные ребята принимали меня в свои игры не то чтобы с радостью, но и без особых вопросов, а те, кто знал моего деда, почему-то вечно пытались набиться в друзья. Мы купались, строили шалаши, гонялись с палками за Бздунькой и за Володькой, швырялись камнями в окна бабки Сони, и однажды лично я попал в какой-то горшок, стоявший на подоконнике, и расколотил его вдребезги, и в тот же вечер мне показали секретное рыбацкое место. Толку, правда, от этого было никакого, рыбачить я не умел, но жест оценил.

Изредка на песчаную косу, служившую нам пляжем, выходил дед. Он никогда не купался, предпочитая уснуть на целый день с газетой на лице, а вечером ковылять домой, красный, как помидор, матерясь сквозь зубы на каждом шагу. Мы же в такие дни тоже прекращали всякую деятельность, собирались вокруг деда и рассматривали его сине-чёрные, расплывшиеся уже татуировки. Каких у него только не было! И по звезде на каждом плече, и большущая церковь на груди, и змейка, обвившаяся вокруг шеи. И множество других, помельче, на руках и ногах, и даже зачем-то портрет Ленина, но плохой, совсем стёртый и почти неразличимый.

Пацаны завистливо вздыхали, а я не понимал: не очень ведь татухи! Круто, конечно, что так много, но скучные все какие-то — нет бы горящие черепа или волчьи пасти, как в кино. Объяснять мне, конечно, никто ничего собирался.

По вечерам, когда я наконец добирался до дома и еды, баб Лена выходила на полив и прополку. Я сидел за грубым, массивным столом у открытого окна, наяривал домашнего приготовления пельмени и смотрел, как она ползает по грядкам, выискивая чуть ли не с лупой малейшие сорнячки. С улицы задувал приятный лёгкий ветерок, доносил возбуждающие и без того непомерный аппетит запахи животных и травы.

Дед в такие моменты находился, разумеется, «на посту» — попыхивал сигаретой, сидя на крыльце, и тоже внимательно наблюдал за корячившейся женой. Периодически выдавал что-то вроде:

— Лучше Ленка кверху жопой, чем хороший сбор укропа!

Или:

— В квасе выступила пена — раком ползает Елена!

Баб Лена, на удивление, вовсе на него не сердилась, а даже наоборот — смущённо хихикала, будто школьница, хотя, если б что-то такое попробовал вытворить я, неделю сидеть не смог бы.

В общем-то, сочинение присказок на все случаи жизни было почти что самой любимой дедовской забавой. Разумеется, после курения и безудержного пьянства. Что бы ни происходило, у него всегда выискивался едкий комментарий.

— Чё, Петруш, коленку сбил? Нехер лазить там, дебил!

— Наступил в навоз — не страшно, мы всю жизнь говно тут пашем.

— Ох, орал сосед с утра… Белка, нахер, все дела.

Но любимой у него была переделанная на свой лад фраза про ключи и замки. Раз в неделю или две, когда объём спирта в жилистом организме превышал объём крови, дед сажал меня рядом с собой на ступеньки и заплетающимся языком произносил:

— Запомни, Петруха, для каждой копилочки своя монетка найдётся. Только одна, — он вытягивал указательный палец и какое-то время очень внимательно его разглядывал, явно пытаясь понять, точно ли показал всего один. — Ты скажешь, мол, в копилку может дохера чего вместиться, и даже не только монетки, а там бумажки всякие, картонки, монетки, но не те, а, например, какие-нибудь коллекционные, которые не потратить потом, и вообще, короче… А, да! Так вот, не слушай этих дебилов, только одна монетка для одной копилки и одной прорези. Вот так должно быть, а не вся херня. И, кстати, насчёт мулов и пакетов со снегом в жопе принцип тот же.

Пока я пытался представить себе невинного ослика, которому зачем-то в задницу запихивают наполненный свежим, хрустящим снегом пакет, дед пускался в пространные рассуждения о женщинах. Точнее, о «бабах», об их коварстве, об их глупости, и об их глупом коварстве, и — важно не забывать — об их коварной глупости. А я кивал с умным видом и поддакивал, разумеется, ничего не понимая, и думая о предстоящем походе с деревенскими на речку.

Именно эту фразу он выкрикивал в тот вечер. Я тогда вернулся домой пораньше — договорились с парнями встретиться на рассвете, и ещё только подходя к калитке понял: что-то не так. Из дома доносился какой-то шум, возня, сдавленные крики. Я прибавил шаг, почти бегом добрался до двери, потянул на себя и застыл.

Дед сидел сверху на хрипящей баб Лене и лупил её по щекам, сильно, не жалея, с каждым ударом голова баб Лены моталась в сторону, и красная роса изо рта окропляла пол. Левый глаз у неё посинел и заплыл, нос смотрел вбок, откуда-то изнутри тела доносились жуткие хрипы. Ножки раскиданных стульев указывали на виновника, на стене растеклось масляное пятно супа. Дед сипел сорванным от крика голосом:

— Тварь! Я сколько раз говорил: одна копилка, одна прорезь, одна монета. Нет, решила у меня за спиной ещё десяток монет принять в свою копилку! А, может, и сотню? Чё, оленя из меня захотела сделать на глазах всего села, шалава? Получай!

После очередного удара голова бабушки вывернулась совсем неестественно, тело её вдруг дёрнулось, словно от электрического разряда, и застыло. Именно это вывело меня из оцепенения, и я завизжал, громко и тонко, как девчонка. По ногам потекло горячее.

Дед встряхнулся, будто очнулся от сна, посмотрел вокруг, что-то пробормотал. Кряхтя, поднялся и поковылял ко мне. Руки его бессильно висели вдоль тела, с пальцев капала кровь, оставляя на полу следы почти как в кино. Он присел рядом со мной на корточки, обнял и зашептал:

— Ну-ну, тихо, тебя-то не обижу, тише, это всё вот эта коза, вишь, до чего довела…

Я вырвался и побежал к соседям.

Через час приехала милиция, скорая. Дед не сопротивлялся, как и обычно, сидел на крыльце с сигаретой в зубах. Незажженной.

Ночью примчались родители, забрали меня, дрожащего в двадцать пять градусов тепла, словно в лютый мороз, домой.

Больше у деда я не гостил.

О смерти деда я узнал совершенно случайно. Планета к тому моменту разменяла третье тысячелетие со дня рождения еврейского плотника, а я разменял третий десяток, оставив за плечами брошенный институт, несколько административок за хулиганство и бесконечное количество ссор с родителями. Не то чтобы я был совсем безнадёжным — скорее попросту не придавал значения ничему, кроме сиюминутных желаний. Кочевал по сборищам маргиналов, зарабатывал, чем придётся. Поесть хватало — и то хорошо.

Заявился на похороны в надежде чего-нибудь прикарманить. Не из дома, конечно, формально я тоже там жил, но мало ли, что принесут с собой гости. Открытый гроб стоял в квартире, в моей бывшей спальне. Народу было немного, но никого, кроме демонстративно игнорировавших меня родителей, я не знал. Из подслушанного стало ясно, что от убийства бабушки деду каким-то чудом удалось отмазаться и получить только условный срок. Может, помогли старые связи — теперь-то я понимал, кем он был на самом деле, а может всего лишь невероятный фарт. Как бы то ни было, пару месяцев его помурыжили по судам, да отпустили, и остаток жизни он провёл всё в том же селе, в окружении ненависти и страха соседей. А умер мирно, во сне, даже как-то скучно.

Поживиться оказалось решительно нечем. Сумки стариков и старух пустовали, а людей, хотя бы близких ко мне по возрасту, не наблюдалось. От нечего делать я подошёл к гробу. Дед вполне походил на себя, гримёр хорошо постарался, разве что, кожа была куда более жёлтая, чем при жизни. Он бы, наверное, дразнил сам себя китаезой. Я улыбнулся собственной шутке и вдруг заметил что-то необычное.

Правый глаз деда был полностью закрыт, всё как надо, а вот веки левого почему-то оказались чуть разомкнуты, словно он не умер, а на самом деле притворяется, следит сейчас за всеми сквозь прищур глаз и ехидно хихикает, когда все покидают комнату. Я присмотрелся. Верхнее веко приняло какую-то странную форму, немного растянулось и приподнялось ещё сильнее.

Убедившись, что никто не смотрит, я оттянул веко, и мои брови поползли от удивления вверх. Вместо левого глазного яблока у деда была… Монета.

Монета в глазу. Монета вместо глаза. Монета вместо глаза мертвеца. Чушь какая. Ох уж эти шутнички из морга, слыхал я все эти истории о том, как в тела умерших зашивали всякий мусор, кроссовки, футбольные мячи. Но монета в глазу? О таком слышать не приходилось.

Немного подумав, я решил её вытащить. Чего добру пропадать? Аккуратно подцепив ногтями, потянул на себя. Она вышла без малейшего сопротивления, а значит, точно кто-то просто вставил её туда, а не…

— А не что? — шепотом спросил я себя.

Не проросла она там, в пустой глазнице, как ячмень? Я тряхнул головой, отгоняя бредовые мысли. Самая обычная десятирублё… Стоп. Я сощурился, фокусируя зрение. Номинал монеты оказался почему-то не десять рублей, а девятнадцать. Может, старинная какая, дореволюционная? Хотя, скорее просто брак.

— Ну ладно, хоть что-то, — хмыкнул я разочарованно, и тут же о ней забыл.

А через неделю случилось странное.

Точнее, начиналось-то всё супер обыкновенно: я пошёл в магазин, набрал продуктов на несколько сотен, и уже только на кассе вспомнил, что переложил кошелёк в другие штаны. Моя очередь подошла слишком быстро, чтобы успеть ретироваться, молоденькая кассирша мило поприветствовала меня, и я уже приготовился было неловко оправдываться, как вдруг нащупал в кармане ту самую девятнадцатирублёвую монету.

Повинуясь странному порыву, я протянул её кассирше, и та, ещё раз мило улыбнувшись, кивнула и… пробила мне чек. Это был какой-то абсурд. Я сделал шаг к выходу, держа на виду у всех свои продукты, за которые я не заплатил. Второй шаг, третий. Никто не пытался меня остановить, кассирша, как ни в чём не бывало, обслуживала следующего покупателя. Тогда я развернулся и быстро-быстро пошёл к дому, одновременно пытаясь как-то уложить в голове произошедшее.

Верить в мистику откровенно не хотелось, всякое бывает, человек запросто мог заработаться и не заметить, а я не упустил свою выгоду. Но на следующее утро я уже был готов поверить хоть в бога, хоть в чёрта, хоть в собственное безумие.

Разбудил меня нестерпимый зуд в груди, между соском и ключицей. Самые жестокие почёсывания ничего не давали, казалось, чешется что-то внутри, сами мышцы, или нечто, ползущее сейчас сквозь рёбра, аккуратно раздвигающее мышечные волокна, чтобы ничего не повредить. По спине пробежали мурашки.

На пару секунд меня отвлёк сработавший будильник, а когда я вновь опустил взгляд на грудь, то чуть не заорал. Теперь зудевшее место вспухло, раздулось, как при сильной аллергии, и продолжало увеличиваться в размерах. Что-то явно толкалось изнутри, пыталось покинуть моё тело и выбраться на свободу. Тем временем опухоль набрякла ещё сильнее, приобрела мерзкий фиолетовый оттенок, и, чавкнув, треснула. Брызнуло тёмно-красным, блеснул на утреннем солнце ребристый бок, и из раны выпала окровавленная монета номиналом девятнадцать рублей. Мои дрожащие пальцы машинально подхватили её. Кровь быстро всасывалась в металлическую поверхность. Из горла вырвалось какое-то жалкое всхлипывание.

Но не успел я по-нормальному испугаться, как рана мгновенно затянулась, осталась лишь коричневая полоса свежего шрама. Монета валялась рядом на подушке.

— Так, — пробормотал я. — Надо разобраться…

Я стоял и смотрел на себя в зеркало. Вот же он — свежий рубец под ключицей, вот она — девятнадцатирублёвая монета, в холодильнике лежат полученные на халяву продукты. Мне думалось, что я, скорее всего, просто свихнулся. И как во всё этом разбираться?

А потом случился джек-пот.

Через неделю я от скуки зарулил в казино — грязное помещение, забитое однорукими бандитами — где уже бывал раньше и неизменно оставлял хорошую сумму. Монета сама прыгнула в руку прежде, чем я успел что-то понять, и тут же звякнула в прорезь ближайшего автомата. Закрутились барабаны. Джек-пот. Во рту мгновенно пересохло.

Меня приняли на выходе. Трясущиеся коленки, крепко прижатый к груди выигрыш и безумный, мечущийся по стенам взгляд — тут волей-неволей заподозришь неладное.

— А ну, стоять, молодой!

Я замер. Сердце отбивало чечётку. Ко мне подошёл мужик в спортивной форме, с сигаретой в зубах, и положил на плечо свою ладонь, в которую без особых проблем могла бы поместиться вся моя голова целиком.

— Ну ты и везучий, пацан. С первого жетона — да сразу джек-пот. Ты тут не темнишь ли, часом? — он выпустил мне в лицо порцию дыма.

— Н-нет, — заикаясь от страха пискнул я.

И тут случилось чудо: нависающий надо мной бугай, который наверняка мог и должен был одним движением сломать меня пополам, вдруг смягчился и проворчал:

— Ладно, пацан, сейчас свободен, но чтобы больше тебя здесь не видели, понял?

Я судорожно кивнул и побежал домой. Монета вышла на следующее утро над правым соском.

После долгих размышлений я пришёл к очевидному выводу, что монета приносит удачу в начинаниях. Но каковы пределы? Необходимо их нащупать, а заодно убедиться, что я не спятил. Так, чтобы это невозможно было списать на совпадение. Решение нашлось достаточно быстро.

У одного приятеля, Димана, на работе была невероятно стервозная начальница. Звали её Светлана Евгеньевна. Светка-Между-Ног-Конфетка. Добраться до той самой конфетки мечтал весь офис — дамой Светлана Евгеньевна была статной, но она ненавидела чернейшей ненавистью три вещи: фамильярности, своё прозвище и подкаты от коллег. Ходили слухи, будто она вообще по девочкам. В общем, идеальный кандидат.

В назначенный день я поднялся в офис, Диман впустил меня на этаж. Удача: Светлана Евгеньевна как раз наливала кофе. Я глубоко вдохнул… И крикнул:

— Слышь, Светка-Конфетка!

Она медленно обернулась. Её лицо никак не могло выбрать между гримасой недоумения и маской холодной ярости. Остальные работники замерли. В полной тишине я подошёл к Светлане Евгеньевне и поцеловал её в засос. Несколько секунд ничего не происходило, а затем она ответила мне взаимностью, постанывая, впилась в мои губы. Тогда я окончательно понял, какая сила оказалась у меня в руках.

Удавалось всё: любые аферы, любые авантюры, каждая вершина покорялась мне без труда. Ради эксперимента сделал крупную ставку на футбольную команду, проигравшую больше двадцати матчей подряд. Она победила.

Шли месяцы, благосостояние неизменно росло вместе с числом шрамов. Кажется, их было уже почти два десятка, со стороны выглядело, будто на моей груди выросли огромные жабры. Впрочем, даже это мне удалось обернуть себе на пользу: фриковатые неформальные девчонки обожали эти шрамы, а я обожал фриковатых неформальных девчонок. Однажды у меня даже была молоденькая немка-готка, которая до крови искусала эти отметины во время бурной ночи. До утра под скрип кровати она кричала «Нуль! Драй! Цвай!» и прочую немецкую брань.

Богатая жизнь затягивала, роскошь подсаживала на себя не хуже наркотиков, а уж в комбинации с ними…

Кончилось всё резко и как-то нелепо. На очередной вечеринке в очередном клубе к моей очередной девушке стал подкатывать какой-то нелепый тощий очкарик. Мне надо было плюнуть ей в рожу, увидев, как она отвечает ему взаимностью. Но в тот момент мой разум, затуманенный алкоголем и не только, воспринял это, как вызов, как повод доказать всем, что я мужик. Доказал. Свалил оппонента первым же ударом, а он упал на лестницу и сломал шею о ступеньку. Мгновенная смерть. Самым жутким оказалось то, что я сначала этого даже не понял, и ещё добрую минуту продолжал мутузить бездыханное тело.

Конечно, это было убийство. Конечно, я ударил первым. Я сразу же всё признал, но адвокат посоветовал отказаться от своих слов. Несколько бесконечно-долгих месяцев судов, подписка о невыезде, затем СИЗО, всё воспринималось, будто сквозь полупрозрачную звукоизолирующую плёнку, казалось, что это происходит не со мной. Слушание, решётка, слушание, нары, слушание, новость о разводе родителей, слушание… И вдруг — о, чудо! — невероятным образом статью меняют на Превышение самообороны, судья озвучивает щадящий срок: восемь месяцев колонии общего режима. Я плачу на скамье подсудимых, и не знаю, кого благодарить: адвоката, монету, бога?

На третий день в столовой ко мне подсел интеллигентного вида старичок, расписанный, однако, татуировками похлеще даже, чем дед. Все мои соседи по столу тут же как-то незаметно испарились. Он долго смотрел на меня нежно-голубыми глазами, в которых умерла сама жизнь, наблюдал, как я ем, как начинаю кидать на него нервные взгляды и озираться. Наконец разлепил потрескавшиеся губы и тихо произнёс:

— Меня звать Витя Щипач, а ты теперь подо мной ходить будешь. Имей в виду, если где накосячишь — мигом в петухи определим, личико у тебя чисто бабье, спросом будешь пользоваться нешуточным. Понял?

С тех пор это стало моим главным страхом. Витя Щипач не раз ещё подсаживался ко мне, вёл пространные беседы, а скорее, монологи о боге, о политике, о чём-то спрашивал, что-то рассказывал, каждый раз мне казалось, будто судьба моя на волоске. Он наслаждался бессилием и страхом своего слушателя. Нередко я просыпался с криком посреди ночи из-за кошмара, в котором добродушный старичок с мёртвыми глазами врывался в хату с ножом в руке и тут же принимался меня резать.

Однако время шло, Щипач переключился на новеньких, и никто не пришел ему на смену. Всем было плевать на меня, а мне было плевать на всех. Потянулись длинные, скучные, одинаково серые дни. Раз на свидание пришла мама. Сказала, мол, любит меня несмотря ни на что, винит во всём отцовское недовоспитание и ждёт моего возвращения. Я плакал.

Вышла монета за пару недель до окончания срока, как всегда, из груди. А накануне умер Витя Щипач. Поговаривали, что он сильно повздорил с администрацией колонии, и вертухаи избивали его почти сутки без перерыва — переломали руки и ноги, отбили почки, порвали жопу черенком швабры, да и бросили в неотапливаемый карцер. Там Щипач и скончался: замёрз насмерть, тихо скуля и сочась кровью из всех отверстий.

Пожалуй, покривлю душой, если скажу, что хоть минуту горевал о нём.

Домой приехал ни свет ни заря. После ночи тряски на плацкарте болела спина, в голове всё ещё отражалось эхо постукивающих по рельсам колёс. За полтора года двор почти не изменился: доломали дышавшие на ладан качели, спилили нависавший над парковкой дуб. Куда-то подевался деревянный ящик с котятами.

Все замки остались прежними, и, спустя несколько минут, я уже разувался в прихожей. Дома было тихо и душно. В полумраке коридора я вдыхал запахи пыли и яблок, сладкой сдобы, жареной курицы, духов. Пытался вспомнить: что из этого мне должно быть знакомо, а что в новинку?

Дверь в спальню тихо скрипнула, но мама не проснулась. Чёрные с сединой волосы разметались по подушке, искусанные губы были приоткрыты, пальцы подрагивали, будто пытаясь что-то схватить. Она постарела. Лицо окунулось в сетку морщин, уже медленно и неотвратимо переползавших на шею. Всё её тело как-то истончилось и теперь выглядело совсем невесомым и хрупким, словно хрустальная снежинка — прикоснись, и разлетится на сотню осколков. И как же я раньше этого не замечал? Мама спала прямо в одежде, видимо, ждала меня в любую минуту, но в какой-то момент усталость взяла своё.

Прежде, чем я успел её разбудить, что-то обожгло грудь. Я зашипел от боли, полез неловкими пальцами в нагрудный карман. Монета. Она раскалилась докрасна, чтобы привлечь моё внимание, но мгновенно остыла, стоило только достать её. От монеты воняло тухлым мясом, ребристая поверхность скользила, будто смазанная жиром, поблёскивала зеленовато-гнилым оттенком. Хотелось избавиться от неё поскорее, и она, видимо, желала того же.

— Что же мне с тобой делать? — прошептал я.

Ответ пришёл мгновенно. Прорезь — глубокий чёрный провал длиной не больше пары сантиметров, — перечеркнула мамино горло. Наружу толкнулась кровь, заляпала бледную кожу и нежно-салатовую наволочку.

Отчего-то страха не было. По телу не растёкся лёд, панические мысли не разбегались в стороны крысиной стаей. В голове всплыла дедова поговорка: «для всякой копилочки своя монетка найдётся», и всё сразу стало ясно. Руки механически сделали то, что было необходимо. Монета идеально заткнула рану, погрузившись в трепещущую плоть больше, чем наполовину. Кровь остановилась. Казалось, маме всё это не доставило ни малейших неудобств, она так и не проснулась — только всхрапнула и перевернулась на другой бок.

Не знаю, сколько я стоял там, в комнате, наблюдая, как она спит, и прислушиваясь к себе. Связь с монетой исчезла, теперь я был свободен во всех смыслах, и мог попытаться вернуться к обычной жизни: пойти на работу куда возьмут, помогать маме, мучительно день за днём встраиваться в социум, адаптироваться, снова, снова и снова доказывая окружающим, что я не хуже их, не отброс, не грязь, не слякоть. Или же…

***

— И ты вот так просто взял и ушёл? — брови Макса поползли вверх.

Отхлебнув ещё пива, я пожал плечами.

— Ну да. Ты, может, сочтёшь меня мудаком…

— Довольно-таки мудацкий поступок.

— …и даже, наверное, будешь прав, но, давай начистоту: если бы я остался, это был бы правильный поступок. Правильный, да. Но этим я бы сделал хуже и себе, и ей. А так, посмотри, я сам себе хозяин, свободен, как ветер. Могу поспорить, свободнее, чем ты. У меня даже мобильника нет — вот насколько.

— То есть, ты практически бомж, — осторожно заметил Макс, внимательно глядя на меня поверх очков.

В груди начала закипать злость. Да что ему нужно? Поиздеваться?

— Пусть так, но это мой выбор! А мама живёт себе спокойно, без стресса, без мыслей о том, куда бы пристроить сына уголовника, без стыда перед подругами и знакомыми, без лишних стрессов. Да, может, временами ей бывает грустно, но в целом всё к лучшему, как по мне.

Мы молча допили пиво. Макс подвинул свою тарелку ко мне — сам он к еде не притронулся. Я благодарно кивнул.

— Ну, ладно, пожалуй, мне пора, — он подхватил портфель и начал собираться.

— Погоди! — я решил испытать удачу. — Слушай, мы можем встретиться, например, завтра, и я расскажу тебе, что было потом. За завтраком, разумеется. У меня ещё полно диких историй.

Он покачал головой. В стальных глазах мелькнула брезгливость.

— Пожалуй, откажусь. Видишь ли, Петруша, мне от тебя нужна была именно информация о монете. Спасибо, весьма интересно и познавательно, теперь я буду знать, что нужно использовать её весьма осторожно.

Я замер от неожиданности.

— О чём ты? — онемевшие губы не желали двигаться. — Она у тебя?

Макс жестом фокусника извлёк из внутреннего кармана пиджака до боли знакомый металлический кругляш с цифрами 1 и 9.

— Да, кстати, твоя мать звала тебя всё время, пока я искал эту чёртову монету. Она кричала и кричала от боли и страха. А монетка такая мелкая, зараза, еле нашёл её. Ни под кожей, ни в желудке, ни в кишках не было. Знаешь, где обнаружилась? В правом лёгком. Правда, к этому моменту Мария Ивановна, конечно, уже умерла.

Он подмигнул мне. По телу растекался лёд. Мысли разбегались во все стороны паникующей крысиной стаей.

— Как знать, возможно, если бы ты остался, то мог бы попытаться её спасти.

Макс пружинисто зашагал прочь и вскоре растворился в толпе спешащих на работу людей. Я остался сидеть. Вдалеке загудела, отбывая, баржа; гудок напомнил мне протяжный, безнадёжный вой смертельно раненного животного. Хозяин круглосуточного кафе «Кругло с уток», добродушный армянин Рубен, включил музыку. Сквозь хрип динамиков пробился задорный голос Верки Сердючки.

«Ха-ра-шо! Всё будет ха-ра-шо! Всё будет ха-ра-шо, я это знаю!»

Каждое слово падало на мои плечи скалой, разрывая плоть, дробя кости, мысли, бытие. И вскоре не осталось ничего.

ЧУРИНГА

Sivka Burka

«Ахтунг! 0 3 2 4 7 3 — 5 0 1 3 8 2 — 9 0 0 6 3 1».

Задорно по немецки отрапортовал звонкий девичий голосок.

— С Днём Рождения, милая. — Сашок перекатился на бок, — Прости, я кажется заснул.

Рука нырнула в леденящую пустоту второй половины двуспальной кровати. Стон, а точнее рваный захлебывающийся вой слетел с губ. Врут, суки, время не лечит, лишь загоняет боль глубже, где нервные окончания уже ничего не значат, превращаясь в скопления пульсирующих звёзд вечности, Где агония подобна галактике, сжимающейся от ужаса бесконечного одиночества.

«нуль, драй, цвай, фи: а, зибэн, драй» — нетерпеливо подпрыгивал на столе механический карлик с жадно раззявленной пастью. Щелкунчик-копилка-будильник с голосом Леры. Таким знакомым, звонким и… живым.

***

— Ну Сааанёк, Сашенька, Сашулечка, давай купим, это же Nussknacker und Mausekönig — девушка не сводила влюблённого взгляда с уродца на ярмарочном развале. Тот гордо попирал ногой многоглавую мышь в короне. Точно Георгий Победоносец змея. Длиннющий, скрученный в кольца хвост мыши заканчивался штепселем.

— Купи-и, порадуй свою маленькую Ленору, — канючила девушка, — Прикинь, как славно — будешь просыпаться под мой нежный голосок и… — она бросила взгляд из под длинных густых ресниц — о моём девятнадцатом дне рождения, уж точно не забудешь!

Контрольный выстрел. Покраснев, как глазки крысы под пятой Щелкунчика, Сашок полез за кошельком. Лерка захлопала в ладоши. Её увлечение готическими и оккультными приблудами обходилось недешёво. Но Сашок не роптал, подрабатывал сторожем, да и сама Лерка брала дополнительные ночные смены в больнице. В конце концов именно это увлечение и свело их. Сашок писал фанфики и диплом по эпохе романтизма. Лерка воображала себя ведьмой и тусовалась с готами. Идеальная пара.

— Не надо его покупать. — проскрежетал старик из-за соседнего прилавка с книгами. Несмотря на удушливый зной он оставался в поношенном пальто и вязаной шапке. И вообще сильно смахивал на постаревшего Леона из одноимённого фильма. Или Кота Базилио из Приключений Буратино. В любом случае не самая приятная ассоциация.

— С чего это? — вызывающе поинтересовалась девушка.

— Сколько тебе лет, малая?

— Восемнадцать и…?

— Хочешь, чтоб девятнадцать стукнуло — не бери. Впрочем, твой выбор. Я предупредил, помни — глаза старика недобро окинули взглядом Леркин наряд — узкое чёрное платье в пол из бархата и кружев, кожаный корсет, чокер с серебряной цепочкой — Себя губишь, парня хоть пожалей. Он же, дурак, тебя любит.

— А ты? — длинные смоляные волосы Лерки взметнулись тёмным облаком, когда она повернулась к торговцу книгами. Видимо Леона она не смотрела. — Ты что любишь? Оргии? Молодых девчонок в рогатых масках, распластанных в звезде Исиды? Или мальчиков? Раз, мой так приглянулся. Не отводи глаз, старик, ты же сказал, что видишь меня насквозь. А если это обоюдно? Und wenn du lange in einen Abgrund blickst, blickt der Abgrund auch in dich hinein.

В груди у Сашка неприятно кольнуло. Он не любил спорить со старшими, но и выглядеть соплёй в глазах Лерки не хотелось. Та редко переходила на немецкий и добром это никогда не заканчивалось.

Сашок взглянул на названия книг и поморщился. Понял слова подруги и её цитату из Ницше. Она всегда была глазастой и острой на язык. На прилавке навязчивого книготорговца красовались Кроули, Лавей, Папюс, Блаватская — попсовый набор, приправленный чуть более интересным Оккультизмом и магией Тухолки и Оккультной философией Джоунса.

— Пойдём, Лер — Сашок потянул девушку за рукав, подальше от неприятного чудика — видишь же человек в своём мире живёт.

— Скоро и ты в нём окажешься парень, — прокаркал старик им в спину. — Гони ведьму. И не зови никогда назад, слышишь! Сдохни, но не зови! От мёртвой не убежать, от живой ещё сможешь. Я сумел, глядишь, и у тебя получится.

***

Не получилось… Сашка смахнул слёзы и сунул десятирублёвую монету в щербатый рот уродца. Будильник затих. Светящиеся глаза сверкнули цифрами 19.19. Всё, как всегда. Сашок не помнил, что заснул. Врачи поставили диагноз нарколепсии, хотя толком ничего и не сказали. Триггер сомнений не вызывал. Нервное потрясение, только легче от этого не становилось. Во второй половине дня он проваливался в сон, даже не в сон, в коктейль из снов, реальности и глюков, и просыпался ровно в 19.19.

Врачи, уверяли, что это нормально, есть внутренние часы и организм ориентируется на них, мозг улавливает сигналы и реагирует. Всё правильно, Сашок даже знал какие.

«нуль, драй, цвай, фи: а, зибэн, драй»

Девятнадцать. Теперь навсегда. Прошёл уже год. Кошмары не отпускали. Не отпускала Лерка. Единственно чему научился Сашок — проснувшись не ставить сон на репит, хотя воспроизвести мог без труда.

Обжигающе-ледяной ветер колышет туманную рвань штор на тёмных окнах комнаты Леры. Кровь. Повсюду, на полу, на опрокинутом шкафу. Разодранных книгах По, Гофмана, Майринка. С обложки баллад Бюргера зловеще скалится из-под забрала мёртвый Вильгельм. Изляпанные ржаво-бурыми пятнами страницы застыли в вязком мареве кошмара.

А на полу алые капли перемешиваются серебристыми. Осколки зеркала, разбитого по краям и абсолютно целого внутри, и в нём — она. Ленора… Медленно оборачивается… Вечность взглянула на мир. Сам Хаос. Девушка протягивает тонкую руку, то ли манит, то ли просит:

— Иди ко мне… Верни чурингу… Позови меня…

И белая до черноты, ослепляющая вспышка света…

Ахтунг! 0 3 2 4 7 3 — 5 0 1 3 8 2 — 9 0 0 6 3 1

Саша рывком сел на постели.

Красные глазки крыс пятнали столешницу отблесками кровавого пиршества. 19.19.

Сашок, много раз мечтал разбить ненавистную куклу, продать квартиру, уехать, куда ворон костей не донесёт… и воспоминаний. Только… Только ведь это всё, что осталось от Лерки: её комната, её вещи и её голос в утробе мерзкого карлика. И ещё странная монета, с которой всё и началось. Чуринга, как звала её Лерка.

— Са-аш, в нём гремит что-то, слышь? — девушка потрясла копилкой над ухом.

— Вернуть хочешь?

— Нее, узнать. Вдруг там сокровище? Золото? Или бриллиантик даже?

— Вскрыть? — хмыкнул Сашок, — М-да, вариант не дурён. Попрактикуйся, ведьмочка. Главное, потом выброси.

— Зануда ты, Сашка, неужели не интересно? — Лерка крутила фигурку, заглядывая мышиному королю под хвост.

— Во, правильно, входит через рот, значит выходит… Я ж говорю — образование — сила! Не зря год в меде проучилась.

— Фу на тебя, — прыснула Лерка, — дурак, Ну серьёзно, это ж копилка — должна быть какая-то затычка.

От совета, где её искать, Сашок удержался. Но Лерка уже торжествующе взвыла и, отодвинув подошву на ботфортах Щелкунчика, нещадно затрясла бедного солдатика.

Издевательски звякнув, на стол выкатилась десятирублёвая монета.

— О! Сокровище! — заржал Сашка, но услыхав разочарованный вздох Лерки, тут же прекратил, — Ну чего ты, Лер? Брось. Копейка рубль бережёт, в нашем случае десятик… Ого! Блин, дичь какая-то. Глянь!

На реверсе монеты рядом с единицей вместо ноля красовалась девятка.

— Да! — восторженно взвизгнула Лерка! — Сокровище! Я знала! 19 рублей! Я родилась 19 числа и в этом году мне исполнится 19! Вау! — и она, повиснув на шее у Сашки, жарко поцеловала его в губы.

Да, так всё и началось. Или закончилось? Короче, понеслось в тартарары. Лерка пропадала ночами. Иногда неделями не возвращалась домой. На возмущённые расспросы Сашка отвечала отборной немецкой бранью или слезами и страстным, диким порой, казалось, оргаистическим сексом. В своих готических играх Лера заходила всё дальше, вернее её уносило куда-то на тёмную сторону БДСМ — наручники, кляпы, цепи, ножи, маски, словно боль, позволяла ей почувствовать себя… живой? Шёлк и бархат сменился на кожу и латекс, чокер на туго затянутый шипастый ошейник. Юбка становилась всё короче, декольте глубже, а каблуки выше. На запястье появилась татуировка — цифры 1 и 9 увитые то ли змеями, то ли плющом.

Сашок понимал, что теряет Лерку, но поделать ничего не мог. У неё даже родителей не было. Уйти и бросить подругу одну с полоумными готами и садистами– разве не предательство? Так всё и тянулось до дня рождения. А под утро она ушла и больше не вернулась, оставив после себя запертую комнату, свою чурингу и полуобгоревшую жуткую куклу, притащенную то ли с кладбища, то ли с помойки. Её Сашок выбросил сразу, остальное не смог.

…а следовало. Мозг уже не выдерживал. Чем ближе Леркина днюха, тем хуже становилось. Сашка вздохнул, встал и побрёл в ванную. На светлых обоях, как всегда, зашевелились тени и поползли вслед за человеком. Иногда казалось, они пытались дотянуться до него щупальцами тумана. Но каждый раз отшатывались, словно страшась чего-то. Чувствовали, что Сашок принадлежит не им. Нее, такие мысли — вон из головы! Саня прекрасно знал — это всего лишь колышутся шторы. Но мозг упорно выдавал другое. Придётся опять закинуться таблетками.

— Верни чурингу…

Сашок замер на полушаге, как раз напротив комнаты Леры. Снова глюки? Его предупреждали о возможности гипнопомпических галлюцинаций. Может он ещё не проснулся? Сашок потряс головой. Мир качнулся, вздыбился и оплыл огарком свечи.

Реальность стекает с карниза ручейками дождевой воды перемешиваясь с фантазиями безумца в водовороты чистого сознания и абсолютного бреда. Никакого постоянства, хаос, дикая пляска теней на огненном поле воспалённого разума. Умирающий мир, исходящий гноем реальности. Вселенная, сжавшаяся до нити накаливания в лампе и коридор, свернувшийся бутылкой Клейна. Ни пола, ни потолка, одно перетекает в другое. Безумный вальс языков пламени и струй воды… и чёрное разверзающееся ничто, поглощающее всё, обволакивающее тьмой.

— Иди ко мне… Позови меня…

Сашок оборачивается и кричит от ужаса. Но тишина срывает его голос, как небрежная рука цветок. Белёсый туман клубится во тьме, принимая очертания… Леры? Белая, точно саван, кожа с багровыми струпьями ожогов… нет — прозрачная. Сашок видит, как бьётся сердце, сжимаются и расширяются лёгкие, качая воздух.

— Верни чурингу, — Лера тянет к нему руку, — Ты убил меня, своей любовью… Теперь позови.

Жуткий взгляд чёрных озёр, что заменяют ей глаза, заставляет Сашу отшатнуться.

— Нет, — шепчет он, — Нет! Нет!!! — срывается на крик, пятится и… упирается лопатками в обычную стену коридора напротив запертой двери.

Ахтунг! 0 3 2 4 7 3 — 5 0 1 3 8 2 — 9 0 0 6 3 1

Саша рывком сел на постели.

Крик всё ещё рвался с пересохших губ. Нет! Не может так больше продолжаться! Он просто не выдержит. Сашок соскочил с кровати и торопливо влез в джинсы. Прочь, прочь из этого дома, и не важно куда. «А нет, важно!», — уже натягивая куртку понял Сашка. Тот книжник с ярмарки. Он что-то знает! Окрылённый надеждой Сашок, перепрыгивая ступеньки сбежал по лестнице в холод декабрьского вечера.

Но ведь безумие надеяться, что через полтора года торговец оккультными книгами будет сидеть на том же месте? Да ещё в такую погоду? Ветер швырял в лицо даже не снег, какие-то белёсые липкие выделения, забирался за шиворот, обжигал глаза, превращая навернувшиеся слезинки в стеклянные осколки. Да, надежда и есть безумие, но менее страшное, чем то, которое преследовала Сашку во снах.

Чудеса случаются редко. Никакой барахолки в сквере не было. Да и не сквер это уже — пустырь с мёртвыми деревьями — опрокинутые разбитые столы и загаженные скамейки. Но… на одной из них разложены книги. Кроули, Блаватская, Кастанеда… Сашок чуть не разрыдался от облегчения, заметив неподалёку фигуру в стареньком поношенном пальто и вязаной шапке киношного киллера. Он бросился вперёд.

— Вы… вы помните меня? Мы тут в позапрошлом году, с девушкой… А вы ещё…

— Жив, покамест, — хмыкнул Леон-Базилио. Но к кому относилась фраза, было не понятно. — А девка твоя?

— Ушла.

— Ушла или… — книжник выразительно мотнул головой. Слов тут не требовалось.

— Не знаю, — вдруг всхлипнул Сашок, — Не могу я так больше, Ни сна, ни реальности. С ума схожу. Таблетки горстями глотаю. Не помогают.

— Помогают, раз живой. По себе знаю. Ладно, садись, коль пришёл. Чаю может? А то трясёшься, как цуцик, — старик наклонился к рюкзаку за скамьёй, — Достаёт тебя?

— Достаёт.

— А я говорил. Ну, глотни, полегче станет — «Леон» достал термос и, открутив металлическую крышку, плеснул туда дымящейся заварки. От аромата трав у Сашки закружилась голова, словно вырвавшийся пар окутал мозг, а не растворился в морозном воздухе Североуральска.

«Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою», — продекламировал старик. — Да, пей, пей, не бойся. Тебе терять всё равно уже нечего, даже если травану. Как ведьму-то твою звать?

— Спасибо, — Сашок благодарно принял чашку. — Лера… Ленора, то есть. Ленора Викторовна Рутц.

— Поганое имя.

— Знаю.

Старик хохотнул:

— Созрел, выходит, что ж… Сживёт она тебя со свету, если не выдюжишь. Я не помогу, но рассказывай, всё полегче станет.

И Сашка словно прорвало. Слова лились из него безостановочным потоком. Вряд ли старик уловил хоть треть из сказанного, да и было ли это важно? Сашок рассказывал всё и про закидоны Лерки, и про проклятую монету, и про оргии, и про день рождения со сгоревшей куклой. Когда он пришёл из универа с букетом и застал голую, измазанную кровью Лерку со своей чурингой на шее, в круге из девятнадцати чёрных свечей. Она обнимала уродливую, наполовину обгоревшую куклу и рыдала. Рассказал, как отнёс её в ванну и что за долгое время это был единственный раз, когда они занимались любовью, а не сексом. И как на утро Лерка исчезла.

Старик слушал не перебивая. Только иногда кивал, да подливал чай.

— Выходит, послушалась меня твоя девка, — наконец, произнёс он. — Ушла и даже гамагей свой оставила. Не думал. Сильна малая оказалась.

— Что оставила?

— Ну амулет, который силу ей давал. Что ушла — хорошо. А что удавилась на какой-нибудь заброшке — плохо. С мёртвой не сладить уже.

Сашок выплюнув жидкость, зашёлся в кашле:

— Нет! Не могла она. Она — сильная.

— Сильная. О том и говорю. Не знала она, что так будет. Поняла, что жизнь из тебя сосёт и выбрала. Тело умертвить — дело не хитрое. С этим она справилась, а дальше… Застряла деваха меж миров. Не выбраться ей без тебя.

— И как теперь? Что это за чуринга-то проклятая?

— Хм, чуринга, говоришь. А не такая глупая твоя девочка, как я думал, — книготорговец уставился в пасмурное небо, провожая взглядом чёрную галку птицы, казалось, мысли его унеслись в такую же даль прошлого. — Может и так, — прошептал он, — да, дух ведьмы мог кто-то знающий и в эту печать заключить. Мог, да. — старик сокрушённо вздохнул, — А тут девка твоя подвернулась, да и на шею себе эту удавку накинула. Той и осталось только затянуть… Но я предупреждал! Предупреждал ведь, да?! — почти истерично воскликнул он, так что Сашок, чуть чаем не поперхнулся.

— Да, конечно, предупреждали, — поспешил заверить он чудаковатого книжника.

Тот сразу успокоился.

— Эх, всё же дурёха она у тебя. Монета проклятая по рукам ходит, к ладоням липнет, а избавиться не каждому под силу. Почитала бы хоть про свои числа заветные. Единица да девятка. Начало и конец, а вкупе девятнадцать — перерождение даёт. Единица — атма — чистый дух, истина, мудрость. Девятка — руна — плоть, тело да органы. А с куклой-то что? — неожиданно сменил тему старик.

— Вы… выбросил, — сознался Сашка, — стрёмная была.

— Стрё-ё-ёмная, — усмехнулся книжник и потёр озябшие руки. — вот уж словечко верное. Повезло тебе, паря. Девка твоя, похоже, её сжечь пыталась, да не смогла до конца. Видать боль скрутила. Срослась уже. Симпатическая магия, чтоб её.

— Си… симпатичная? — выдавил из себя Сашок, — Кто? Лера?

— Да уж… — старик покачал головой. — И чему вас нынче в школах учат? Симильная магия, говорю, имитативная.

— А?

— Бэ! Болван ты, паря! Магия подобия. Подобное порождает подобное. Деревяшка тут, — он неожиданно щёлкнул Сашка по лбу, — равна деревяшке тут, — постучал пальцами по скамейке. Про кукол вуду слыхал? Василису Прекрасную читал? Крошечку-Хаврошечку? А, ладно, — старик досадливо махнул рукой, — Теперь тебе одно важно — её день обращения переждать. Потом на год отпустит, ну и так по кругу. Пока не сдашься.

— А когда этот день обращения?

— Без-на-дё-жно… — протянул книжник и отхлебнул из термоса.

— А, — понял Сашок, — День Рождения? 19? Это через месяц будет. Но, если не сдюжу?

— Ну, тогда всё по классике, — старик пожал плечами, — Инанна и Думузи.

— Что?

— М-да, Гёте был прав, мир хоть и двигается вперед, но молодежи приходится всякий раз начинать сначала. — «Леон» натянул шапку поглубже на уши, заодно почесав затылок. — Паря, ты Восставших из ада видел? Про читал — даже не спрашиваю. Там ещё мужик с иголками в башке ходил?

— И смотрел и читал! — нелепо, но Саше стало обидно. — И не только Баркера, но и По. Лигейю, например.

— Во! Уже что-то, — уважительно кивнул торговец. — Значит, про обмен знаешь. Тело на тело. Вкратце фабула: ты её зовёшь, она возвращается — ты умираешь. Точка. Она остаётся молодой, высасывает силы из мужиков, а у твоей девки это ох и славно получаться будет. В общем, заживает чужой век. Обычная ведьма.

— И что мне делать? — в отчаянии прошептал Сашок.

— Не знаю, малой, прости. Нет тут рецепта. Одно повторю — не зови её. У них всё по правилам устроено, хоть и рулит Князь лжи. Согласие нужно, подпись, договор, приглашение. Купля — продажа в общем, — старик отвернулся, — Нечего мне больше тебе сказать. И так наболтал всего. Вспоминай книжки о вампирах тех же. Не зови её и к ней не иди. В дурку попробуй попасть, что ли. Как я в своё время… Мне ведь когда-то в ломбард принесли эту чёртову монету. Мужик её от брата получил, хотел мне всучить, а я отказался. Только вот он у меня в подъезде помер, а я монету всё же решил прибрать, — книготорговец горько усмехнулся, — В общем, в психушку надо. Там она тебя не достанет, да и под присмотром будешь, руки на себя не наложишь. Ну и нейролептики чуток помогут. Может это глюки всё.

Старик замолчал. Ветер лениво гнал газету по пустому скверу. Отчего-то стало страшно. Похоже, всё действительно сказано, да и что спросить Сашок тоже не знал. Вопросов тьма, но в эту тьму лучше не соваться. Фамилии на корешках книг кричали об этом в голос.

— Спасибо, — наконец выдавил из себя Саша. — И за чай тоже.

Старик молчал. Заснул что ли?

— Простите, — Сашок потряс торговца за плечо. Ледяное, одеревеневшие тело медленно повалилось на скамью. Сашок заорал и скатился с лавки, уставившись в невидящие глаза мертвеца. Посиневшие губы старика шевельнулись, показался распухший язык, облепленный червями.

— Иди ко мне… Позови меня…

Сашка вырвало. кровью, стеклом, нет льдинками, осколками зеркала. Он взвыл, вскочил на ноги и бросился бежать. Врезался в стену дома, и она с грохотом опрокинулась, оказавшись раскрашенной фанерой. Сашок оглянулся. Город исчезал, растворялся в наползающей тьме. Оставался только снег. Нет не снег. Ослепительно яркие обжигающие звёзды. И Сашок, вдруг понял — это Леркины слёзы, и она тут, совсем рядом.

— Иди ко мне…

Сашок обернулся. Никакой прозрачной кожи. Лерка почти такая же, как всегда. Только платья из лоскутьев чёрного дыма, не из кружевной дымчатой ткани. Полупрозрачное, оно обвивало, сладострастно струилось по её дивному телу, иногда обнажая белоснежную кожу… Сашок сглотнул.

— Иди ко мне… времени почти нет, — Лера протянула к нему обе руки, на одном запястье поблёскивала монета, вторая сжимала песочные часы. Песок в них почти закончился.

Сашок сделал шаг. И в этот момент с Леркиных рук начала слезать кожа, как перчатки. Обнажая окровавленные мышцы, она словно плавилась в невидимом пламени. Ладони, предплечья. Грудь, шея. Обугленная плоть отслаивалась лоскутами, падала к ногам, растапливая снег, обнажая кости. Вскипели чёрные озёра глаз.

Лера молчала. Сашок кричал. Кричал, пока не отказали связки, пока…

Ахтунг! 0 3 2 4 7 3 — 5 0 1 3 8 2 — 9 0 0 6 3 1

Саша рывком сел на постели.

***

— Андрей Сергеевич, каковы ваши прогнозы? Саша вернётся?

— Конечно, Леночка, — главврач энергично кивает, отчего его бородка забавно подёргивается, как у Щелкунчика на столе пациента. — Сашенька у вас умница. Метод перманентной гипнотерапии, конечно, пока экспериментален, но вкупе с моей идеей кодового импульса-раздражителя очень обнадёживает. К сожалению, фантазия увела его в мир грёз, вызвав сомнолентность. Но вернём мы вашего Сашеньку, обещаю. Ну бросьте, не краснейте, и спасибо огромное за помощь. У вас чарующий голос и прекрасное знание немецкого.

— Danke schön, Herr Doktor — смеётся девушка, — Но почему именно немецкий?

— Ну хотя бы, как дань уважения Сизизмунду, нашему, Фройду, — усмехается профессор, — Хотя, надо признаться, используем мы эриксоновский сомнамбулический транс. То есть задействуем ресурсы самого пациента. Мы посылаем сигнал мозгу, и он уже дорисовывает картину. Вы же говорили, что Сашенька студент филфака. Диплом писал по романтизму. Немецкому, в том числе. В частности, по творчеству Готфрида Бюргера, и его «Леноре».

— Да, — печально и чуть задумчиво кивает девушка, — так мы и познакомились. Это баллада была его любимой.

— Не удивлён, — смеётся профессор и подмигивает. Но тут же становится серьёзным. — Простите, Леночка, я никогда не спрашивал, вы с Сашенькой давно знакомы?

— Несколько лет уже, до этой проклятой ярмарки и монеты. Саша всегда диковинками увлекался, а тут монета в 19 рублей и — как сглазили. Я понимала, что за филолога выхожу, но тут совсем зарылся в книги. Мистика, нумерология. Ведьму во мне увидел. Ну а потом пожар и… вы сами знаете, — девушка непроизвольно одёрнула рукав медицинского халата на запястье, увитом шрамами ожогов.

— Да-да, — Андрей Сергеевич сочувственно касается её плеча. — Но хорошо, что Сашенька сам к нам обратился. Это, надо признать, большого мужества требует и что на эксперимент согласился, тоже славно. Как только мы научимся контролировать сомнамбулический мир Сашеньки, мы сможем вывести его из сопора. Он уже постоянно реагирует на будильник, отключает сам. Рано или поздно сомлентность отступит, и он вернётся к нам из мира снов. И во многом благодаря вам. Это чудо, что вы решили перевестись к нам их краевой больницы и быть рядом с Сашей. Кстати, прекрасная идея звать его. Это ваше «иди ко мне» зачаровывает. Никакое угнетённое сознание не устоит. И песня Танечки Снежиной такая трогательная. Включайте её почаще. Надеюсь, Сашенька знает, как вы его любите! Ему с вами очень повезло. Он не представляет как!

— Представляет, — улыбается девушка, — я в этом уверена.

— Ну и славно! — кивает главврач, — Кстати, и вы, Леночка, выглядеть стали гораздо лучше, уж извините старика за откровенность, похорошели, посвежели, красавицей стали, а перевелись к нам худенькой, слабенькой. Хоть в отделение к анорексичным отправляй…

— Спасибо Андрей Сергеевич, просто косметика — сегодня мой день рождения. Особый день.

— Не знал, не знал, мои сердечные поздравления. Оставайтесь всегда такой же прекрасной.

— Обязательно, Андрей Сергеевич.

— Простите, а сколько вам стукнуло-то?

— Девятнадцать, Андрей Сергеевич. Как всегда.

— А-ха-ха, так держать, Ленора Викторовна. Так держать!

***

— Иди ко мне… — её голос. Снова и снова из пустой, запертой комнаты. Саша знал, что больше не выдержит. Пальцы легли на дверную ручку, как сотни раз до этого, но в этот раз всё иначе — он её повернул. Раздался щелчок и… ничего. Дверь осталась запертой. Сашок толкнул сильнее…

— Иди ко мне…

…ударил плечом…

— Иди ко мне…

…взвыл, заскрёб ногтями по дереву. Сопротивляться больше не было сил. Пусть всё кончится. Она всё равно его найдёт, зачем прятаться, оттягивать неизбежное? Он… он хочет быть с ней. Взгляд метнулся к ванной. Нет, самоубийство не путь. Не так всё просто. Да и откуда-то Саша знал, что не сможет его совершить. Лера не позволит. Но, как бы то ни было, сегодня девятнадцатое — её день рождения.

Ахтунг!

Нет, не сейчас! Нельзя просыпаться! Саша прыгнул к столику, схватил несчастного уродца и со всей силы швырнул в стену.

Невероятно, но будильник не разлетелся, а отскочил и запрыгал по полу, подобно настоящем Щелкунчику.

«нуль, драй, цвай, фи: а, зибэн, драй»

Саша бросился к столу. Ни одной десятирублёвки!

фи: а, зибэн, драй»

Уже автоматом Саша складывает цифры — 19!

— Иди ко мне…

Боль, казалось, выдавила глаза, перед которыми сверкнула белая до черноты вспышка — оскал мертвеца, и Саша вспомнил. Как носорог, сметая всё на своём пути, бросился к книжной полке… Пальцы судорожно шарили, рвали корешки, расшвыривая вокруг книги.

«фюнф, нуль, айнс…

Новая вспышка, заставила рухнуть на колени. И хорошо. Вот она прямо под рукой. Обложка. Орас Верне, Вильгельм, уносящий Ленору. Саша тряхнул томик Бюргера.

…драй, ахт, цвай»

19!

Торжествующе звякнув, освобождённая монета покатилась по полу. Девятнадцать рублей. Безумный, странный, нереальный талисманчик Леры. Так точно отражающий её суть.

Саша торопливо накрыл монету рукой и боль, расплавляя кости, прожгла предплечье до самого локтя.

— О да! Иди ко мне!

…нойн, нуль, нуль…

Сдерживая вопль, подавляя приступ, скручивающий жилы, Саша полз к столу…

…зэкс…

Немеющие пальцы нащупали копилку. Проклятый механический карлик словно сжал челюсти.

— Давай же, сука! Открой рот! — отчаянно выл Сашка, запихивая пальцы с монетой в пасть уродцу. — Ну же!

Словно маньяк-стоматолог из старого ужастика о разрывал Щелкунчику рот, а вместо криков вылетел дразнящий девичий голосок:

…драй…

Монета скользнула внутрь. Жадность победила и крысиные глазки потухли. За спиной скрипнула дверь в комнату Леры.

Лерка. Она протягивает тонкую руку увитую золотой лозой, Саша успевает разглядеть на её ладони знакомый талисман-монетку. Он вернулся к хозяйке.

За спиной девушки, словно в дыму незримого пожара, трепещет воздух — переливаются, нетерпеливо дрожат тонкие хрустальные крылья. Чёрные волосы развевает леденящий ветер пустоты межмирья.

Взгляд Сашка лишь на миг выхватывает бледность лица и срывается в маняще-тёмную бездну глаз.

— Ты пришёл! Теперь — позови меня!

Это уже приказ. На алых губах — торжествующая полуулыбка.

Стены начинают оплывать, словно кто-то плеснул растворителем на картину. Краски бледнеют, смешиваются стекают в мрак небытия. Вместе с мебелью, дверями и окнами, полом и потолком, пока не остаётся одно зеркало, разбитое по краям, осколки которого, кружась, складываются в созвездия на чёрном холсте иного неба. Дикая круговерть теней, осколков, льда, пламени, дыхания и смерти.

Поверхность зеркала подрагивает, как озёрная гладь, в такт дыханию Леры, трепету хрустальных крыльев. Саша не сразу понимает, что они — миллиарды тех же самых зеркал, переливающихся отражений, каждый осколок — мир, и в каждом — Лера тянет к нему руку с монетой. Словно приглашая на танец. Танец созвездий и мертвецов.

Только она и остаётся неизменной в бушующем хаосе миров.

— Позови меня…

Вторая ладонь касается зеркала, быть может, не давая порталу закрыться. Сашок делает шаг, ещё один. Картины проносятся в сознании, обретая реальность в отражениях на крыльях Леры. В скалящийся череп рыцаря проступают знакомые черты. Нет! Это не он! Лишь кривое зеркало и только! Ленора, Лигейя. Светлана, Людмила, Ольга сливаются в одну… Гекату. Леру.

— Иди ко мне! — Теперь уже выкрикивает Сашок въевшиеся в мозг слова и протягивает руку. С хрустальным звоном лопнувшей струны зеркало рассыпается на миллиард осколков.

Лера смеётся и делает шаг в несуществующую комнату.

Её кожа такая прохладная и… почему-то совсем не страшно.

Саша ощущает монету в соединенных ладонях и его ослепляет белая до черноты вспышка.

***

Ахтунг! 0 3 2 4 7 3 — 5 0 1 3 8 2 — 9 0 0 6 3 1

Ахтунг! 0 3 2 4 7 3 — 5 0 1 3 8 2 — 9 0 0 6 3 1

Ахтунг! 0 3 2 4 7 3 — 5 0 1 3 8 2 — 9 0 0 6 3 1

РЕВЕРС

Ангелина Ковалева

Это был последний автомат на сегодня. Опустошу его, и дальше гулять все выходные.

Здание с темными стеклянными стенами мне нравилось больше остальных точек. И дело даже не в том, что оно находится близко от моего дома. И не в том, что на первом этаже лучшая пекарня на районе. Причина заключалась в забившем все верхние этажи офисном планктоне, состоящего из менеджеров низшего и среднего звена. Они приезжают сюда на маршрутках, так как на свои машины еще не заработали, и в их карманах бряцают железные монетки. Это моя добыча!

Планктон скидывает металлические рублики в кофейный автомат, а я их забираю. Выручку нужно сдать утром, потому вечерами я просиживаю за своим столом с лупой и высматриваю редкие монетки, которые продаю задорого коллекционерам-нумизматам. Эти за бракованный рублик, или пятачок с ограниченным выпуском отваливают тысячи, а то и десятки тысяч. Я на вырученные деньги маме новую мебель в квартиру купил. Теперь свою жилплощадь обставляю, что от дедушки досталась.

Приятели спрашивают:

— Санек, где бабло берешь? Шефа обкрадываешь?

А я отвечаю, мол, лотерейки покупаю. Если всем расскажу про монеточный бизнес, меня быстренько подвинут. Все думают, что я только аппараты для кофе мою и обслуживаю.

Вот и последний кофе-автомат. Я заменил все расходники, поставил новые бутылки с водой и открыл отсеки купюро- и монетоприемников. Бумажек было мало, а вот мелочь из карманов менеджеры добросовестно выгребли. Я высыпал все монетки в мешочек… По утрам планктон жалуется, что у автомата сдачи нет, но это не моя проблема. Главное, чтобы начальница Светлана Евгеньевна не спалила, иначе быстро уволит или в полицию сдаст.

По пятницам я всегда в местной пекарне закупаюсь: на выходных о готовке думать почти не надо. Пироги, пирожки, сочники, шарлотка. Вкусно. А еще там за прилавком Вика стоит. Мы в параллельных классах учились. Фигуристая деваха.

Складывая покупки в фирменный пакет с нарисованными румяными крендельками, я спросил:

— Викуль, сегодня в «Пепел» придешь? Мы с Пашкой собираемся.

Это у нас модный ночной клуб так называется, а мой друг Паша на Вику запал. Ухаживать пытается.

— Может, и приду, — кокетливо ответила девушка и томно закатила глаза, — а может, и не приду.

«Ну и дура», — подумал я и поехал домой.

Пашка — хороший парень, третий месяц за ней бегает, а она флиртует не только со мной, но и с половиной здешних работников. Вертихвостка — культурно выражаясь.

На выходе из здания, прямо на опорном столбе крыльца висело объявление о пропавшем человеке. Кудрявый патлатый парень с синей прядью в волосах смотрел на меня с фотографии. Айтишник из одного местного офиса. Странно, в нашем городе в основном старички теряются, когда забывают, где живут. Но их быстро находят.

Добравшись домой, я вскипятил чайник и принялся за выпечку. Съев добрую четверть обалденного пирога с картошкой и курицей, я занялся своей тайной работой. Высыпал монеты из мешочка в эмалированную кухонную миску и начал сортировать по номиналу.

Если делать по уму, то мне надо с собой четыре мешочка возить: в один рубли складывать, в другой двушки, пятаки в третий, а четвертый для десяток определить. Но таскать несколько кульков, когда руки и так заняты… Нафиг. За пять-семь минут всю кучку раскидаю.

Мелочь и пятачки я быстро закончил отсматривать. Сегодня повезло, нашел двухрублевку ограниченной чеканки. Не самая редкая, но тысяч за девять продать можно.

Перебирая десятунчики, я наткнулся на подделку! Бывало, что умельцы на слесарных станках вытачивали кругляши, по размеру монет, но чтобы так заморочиться… Аверс и реверс были одинаковые. Четкая штамповка «19 рублей» и растительные завитушки, как на нормальных деньгах. Интересная находка.

В этот момент зазвонил мобильник. Номер был незнаком, но я с такими общаюсь. Нумизматы сами ко мне иногда обращаются. Проведя пальцем по зеленой кнопке на экране, я произнес:

— Слушаю.

— Бери пропуск и ключ. Вытаскивай меня отсюда! — сказали сорванным голосом на той стороне.

— Чего? Вы куда звоните? — я ничего не понял, а в трубке раздались короткие гудки. — Балбесы, — утвердительно произнес я.

Электронные часы на стене и экране мобильника показывали «19:19». Пора собираться и двигать за Пашкой, он, как красна девица, будет кучу времени перед зеркалом крутиться, для Вики прихорашиваться. В клуб лучше не опаздывать, свободных девчонок быстро разберут, а проводить ночь в одиночестве я не планировал.

Перед выходом из дома я навел порядок в монетах: нормальные в мешочек, дорогую двухрублевку спрятал в шкатулку, а занятную подделку к остальным изделиям народных умельцев. Для этого у меня хрустальная вазочка в серванте приспособлена. Когда-нибудь продам коллекцию фальшивых монет.

***

В клубе грохотала музыка. Мы с Пашкой протолкались к бару и взяли себе по пиву.

Вскоре вокруг меня начала нарезать круги симпатичная тёмноволосая незнакомка, а Пашка увидел в толпе Вику. Алкоголь, музыка и новая подружка активно поднимали настроение, и вечер обещал быть жарким. Уже после полуночи я в очередной раз отправился в мужскую комнату — пиво просилось на выход.

В дверях в меня неожиданно впечатался какой-то мужик. Это было, как лобовое столкновение на дороге. Быстро и сильно. Хорошо еще, что он на полголовы ниже меня ростом, а то бы лбами сшиблись. Незнакомец с разгона врезался носом в мое плечо. При этом у него из левой глазницы вылетел глаз. С таким чмокающим звуком, будто возле моего уха раздался смачный поцелуй.

Протез, дзынькнув, упал на пол и покатился. Мужик начал растерянно оглядываться, а я быстро подхватил стеклянный глаз и протянул незнакомцу. На обратной стороне протеза была напечатана цифра «19».

— Извините, — смущённо пробормотал я.

Что еще говорить в подобных случаях — непонятно. Но ситуация создавалась нелепейшая. Вроде и неудобно, ведь человек-калека из-за меня протез потерял, а с другой стороны — все как в мультике: так врезались, что глаза повылетали. Алкогольное опьянение сделало свое дело, и я захихикал.

— Весело тебе? — недобро усмехнулся незнакомец. — Тогда смотри.

Он высунул изо рта блестящий от слюны язык и смачно облизнул стеклянный глаз, потом оттянул веко и вставил протез на место.

От этой картины желудок взбунтовался, к горлу начала подкатывать тошнота. Я зажал рот рукой и побежал к туалету… В спину мне несся хохот незнакомца и странные слова:

— Поздравляю с получением пропуска! Теперь твоя очередь!

Спустя время я вернулся на танцполе порядком протрезвевший. Пашку с Викой нигде не было видно, зато моя новая подружка сразу же подскочила ко мне и начала что-то болтать. Говорила она быстро и с каким-то немецким акцентом. Я ее не слушал, а вставая на цыпочки, выискивал взглядом друга. Хотел его предупредить, что иду домой. Я до сих пор не мог забыть, как тот мужик свой искусственный глаз облизывает. Сразу становилось тошно.

Неожиданно в толпе мелькнула патлатая голова с синей прядью. Парень шел к двери. Это же тот айтишник, который пропал!

Я вырвался из объятий подружки и начал пробираться к выходу. Танцующие пьяные тела толкали меня со всех сторон, я тоже их расталкивал. Пару раз получил по ребрам, но вскоре вырвался из душного зала на прохладный весенний воздух. Айтишника нигде не было.

— Показалось, — резюмировал я вслух, — пора домой и больше не пить.

На входе в клуб я столкнулся со своей подружкой. Забрав одежду в гардеробе, мы отправились ко мне. Всю дорогу я пытался вспомнить, как ее зовут: то ли Маша, то ли Даша, или вообще Наташа. Чтобы не показаться негодяем, забывшим даже имя, решил пойти лёгким путем и стал называть девушку просто — Зая…

Под утро мы уснули. Мне снился сон, в котором я открывал железную дверь и входил в странную комнату со светящимися голубыми стенами. В этой камере сидел патлатый айтишник и говорил мне:

— Возьми пропуск и ключ. Тут замок с внутренней стороны есть, заменишь меня и сам выйдешь.

Этот сон гонялся по кругу, словно мелодия на поцарапанной виниловой пластинке, но проснуться не получалось. Иногда я выбирался из камеры патлатого и открывал глаза. Тогда мой взгляд упирался в лицо Маши-Даши-Наташи с размазанной косметикой, и я снова вырубался.

В очередной раз открыв глаза, я понял, что лежу в кровати один. Голова болела, во рту было погано и адски хотелось пить. Прошлепав на кухню, я набрал воды из-под крана и залпом выпил полный стакан. Вторым я запил две таблетки анальгина. Обойдя квартиру, выяснил, что Зая свинтила. А у меня деньги из автоматов дома хранятся, я их утром в понедельник в кассу везти собрался.

В панике кинулся проверять тайники. Все было на месте, кроме вчерашней фальшивки. Прикольная монета «19 рублей» исчезла из вазочки.

— Вот гадюка немецкая! — выругался я в адрес Заи. — Экспонат уперла.

В этот момент раздался звонок. Мама.

— Саша, — с ходу начала тараторить родительница, — я тебя к обеду ждала с соленьями, а уже ужин на носу. Ты придешь?

Тут я вспомнил, что обещал принести маме ее консервации, которые хранились в погребе гаража, а она хотела накормить меня домашним обедом. Я глянул на часы: «17:55». Вот это я поспал!

— Мам, я к ужину приду, — забормотал я в трубку и приврал, — по работе с утра помотаться пришлось, забыл предупредить. Извини.

Я быстро вскипятил чайник и слопал холодный пирожок с грибами. Голова после таблеток прошла и жутко захотелось есть. До ужина я бы не дотерпел. Потом еле нашел авоську, которую мама сшила из старых джинсов, чтобы таскать в ней тяжелые банки. В седьмом часу вечера я выбежал из квартиры.

Гаражный комплекс был недалеко. В советские времена именно так и строили наш город: скопление домов, сопровождаемое рядами кирпичных гаражей. Автомобилистов тогда было мало и помещений для машин всем хватало. Мой дед приобрел и квартиру, и гараж благодаря своей профессии: ветеран войны, ветеран труда…

Дедушки уже пять лет как нет, а его старенькую волжанку продали еще раньше. Не мог старик самостоятельно машину водить, а та от своей древности ездить уже отказывалась. Теперь сам гараж пустовал, зато вместительный погреб хранил в холодке все закрутки, которые мама делала летом на даче. Она периодически составляла мне список, что ей принести, и я топал сюда с джинсовой авоськой.

Подходя к кирпичным рядам, я снова увидел айтишника. Он выскочил из-за дерева и припустил к нашему гаражу. Резко распахнул металлическую створку и скрылся в помещении.

— Что за?! — выругался я и припустил к гаражу.

Взявшись за ручку, я потянул ворота на себя, но тщетно. Створки оставались плотно закрытыми. Я стал искать в кармане ключ от замка гаража и наткнулся на монету. Вот только деньги я ношу в кошельке. Вытащив руку, я уставился на свою ладонь. Девятнадцать рублей.

— Что за?..

Фальшивка была в вазочке, потом ее уперла Зая, а теперь она в кармане моей куртки. И пропавший айтишник заперся в моем гараже… Бред.

Я, наконец, нащупал ключ и открыл замок. Патлатого в гараже не оказалось, в погребе тоже. Кто бы сомневался! А вот я, кажется, отравился клубным пивом. Сначала тошнило, теперь глюки.

Я закончил складывать банки в сумку, когда в кармане затренькал телефон. Наверно, мама волнуется. Я достал мобилу. Неизвестный номер и время «19:19». Бесят меня уже эти «19»! Я нажал кнопку ответа и молча прислонил трубку к уху. Сначала там была тишина, а потом раздался робкий голос:

— Эй, ты там? Я только в это время могу дозвониться. Вытащи у меня отсюда! У тебя пропуск и ключ есть! Я в окошко видел!

— Ты кто? Ты где? — начал спрашивать я, но в трубке раздались короткие гудки.

На экране высветилось «19:20». Время его звонка вышло. Я набрал ответный вызов, но механический голос сообщил, что такого номера не существует.

Я схватил авоську и отправился к маме, ее пугать не нужно. А вот завтра схожу к Пашке, он у нас зачетный хакер. Пусть выяснит, откуда эти странные звонки. Заодно надо про «19 рублей» инфу поискать.

***

До поздней ночи я мучил интернет запросами про странную монету, и то, что я нашел, мне не понравилось. Ходила легенда, якобы она людей крадет. Но куда — никто не знает, а специально избавиться от нее не получается, всегда возвращается. На своего владельца она насылает странные видения и галлюцинации. Теперь ясно, откуда в моем гараже взялся айтишник, а в клубе мерзкий мужик с девятнадцатым глазом.

Я вертел в руках странную находку, и мне было страшно. Исчезать не хотелось, тем более что у мамы кроме меня никого нет.

На следующий день я отправился к Пашке и рассказал ему о проклятой монете и загадочных звонках. Тот долго колдовал с кодами и биллингами одновременно в трех компьютерах, а потом уверенно заявил:

— Звонили тебе из «стекляхи», где офисы и Вика работает. Только такого номера там нет. Но звонили точно оттуда!

— С мобильника? — не понял я.

— Там такая фигня, — почесал затылок Пашка, — что сигнал через электросеть прошел, как аналоговый. Точно с первого этажа. Только привязки к этому номеру нет. Я сам не понимаю, как это получилось.

— Давай сходим туда, посмотрим, — предложил я.

— Так воскресенье же.

— В выходные офисы закрыты, — пояснил я, — а магазины первого этажа работают. Я заодно в монетоприемник мелочи закину, чтобы планктон завтра утром не гундел, что сдачи нет.

***

Вскоре мы были в «стекляхе». Пашка пялился в монитор планшета, а я названивал на странный номер.

Охранник изумленно уставился на нас. Он знал меня, но не мог понять, почему я здесь в свой выходной день. Я потряс в воздухе мешочком с мелочью, и он понимающе кивнул. Видимо, решил, что меня припахали по воскресеньям монетоприемники заполнять.

Перестав обращать на нас внимание, охранник отправился в двери пекарни. Сегодня снова была смена Вики. Пашка тоже заметил маневр сторожа и нахмурился:

— Санек, ты пока со своим автоматом разбирайся. Позже еще позвоним. Я пока с Викусей пообщаюсь, а то там это хмырь к ней вяжется.

Пашка резко развернулся и направился в пекарню, а я подошел к кофе машине и открыл корпус своим ключом. Торопиться было некуда, и я неспеша закидывал мелочевку в щель монетоприемника. Они со звоном скатывались в свои ячейки и ложились ровными столбиками. Мешочек опустел, я замкнул корпус и сунул руку в карман. «19 рублей» неприятно холодили пальцы.

— А что, если… — с этими словами я быстро сунул проклятую деньгу в щель автомата.

Раздался дребезжащий звук — монетка проваливалась в монетоприемник, замок аппарата щелкнул, и тяжелая дверца приоткрылась. Из внутренностей корпуса лился голубой свет.

Я оглянулся по сторонам, но в холле этажа никого не было. Продавцы сидели по своим магазинчикам, а Пашка и охранник обхаживали Вику.

Дверца сильнее приоткрылась, и я заглянул внутрь. Вдаль уходил коридор со светящимися стенами, и прямо по нему на меня бежал айтишник! Волосы парня стояли дыбом, а глаза были вытаращены в ужасе.

— Не закрывай дверь! Держи ее! — кричал он.

В полном шоке я распахнул створку автомата и отошёл в сторону. Как только нога айтишника переступила порог странного прохода, меня с силой потянуло внутрь. В мгновение ока моё тело крутануло и швырнуло в голубой коридор. Я попытался ухватиться за край проёма, но пальцы сжали только воздух. Я приземлился на руку, едва не сломав ее.

Дверь захлопнулась, и я остался в окружении светящихся стен. Чертова монета! Теперь понятно, как пропал айтишник. Я подскочил к двери и заколотил в нее руками и ногами. В маленькое окошко экрана я видел, как Пашка и охранник подбежали к автомату. Они пытались оттащить от него айтишника, а тот что-то кричал и тыкал в дверь пальцем. Сюда звуки не проникали. Видимо, там меня тоже не слышали. Проклятая монета обменяла местного программиста на меня. А кто захочет занять мое место?

Тут я увидел, что айтишник что-то объясняет Пашке, а тот шарит по своим карманам. Мой друг вытащил связку ключей и, подскочив к кофеавтомату, начал их показывать в окошко, а потом тыкать пальцем вниз. Тут-то я и вспомнил странные звонки: «У тебя есть ключ. Ты выйдешь обратно».

Достав свою связку, я выбрал ключик от дверцы автомата и вставил его в скважину с внутренней стороны. Сначала личинка не хотела проворачиваться, но после нескольких попыток что-то в замке щелкнуло, и дверца распахнулась.

Я вывалился прямо Пашке под ноги. Тот схватил меня и оттащил подальше от автомата. Я оглянулся. Бутыли с водой, емкости с кофе, молоком, сливками и мусорный пакет. Никакого коридора.

— Санек, ты зачем туда залез? Как ты вообще там поместился? — шокированный друг сыпал вопросами.

А я подполз к сидящему на полу айтишнику и спросил:

— Ты как мне дозвонился?

— Там на внутренней стене бумажка приклеена, что если автомат сломается, то звонить на этот номер. А я проводки из панели заказа выдрал и соединил, как в телефоне. Но сигнал только в «19:19» проходил.

— Вот ты голова! — восхитился Пашка. — А проклятую монету откуда взял?

— У меня на рабочем столе копилка от прежнего сотрудника осталась, только она там и была. Я ее в автомат сунул, хотел латте взять, а тут дверца открылась и меня затянуло.

Охранник стоял в изумлении, разинув рот. Он понял только одно: надо звонить в полицию и сообщать, что потеряшка нашелся. В кофейном аппарате прятался.

— Нужно эту деньгу от людей изолировать, — уверенно произнес айтишник. — Открывай шарманку и забирай ее, а мы подстрахуем.

Я осторожно приблизился к автомату и вставил ключ в замочную скважину. Щелчок, дверца распахнулась… Стандартное наполнение кофейного аппарата. Никакого светящегося коридора. Я полез открывать монетоприемник. Сначала перерыл все десятунчики — нет проклятой монеты! Залез в пятерки, двушки, рубли… Страшных «19 рублей» нигде не было. Отправились искать новых жертв.

В этом автомате опасной монете больше ничего не светит, у меня же есть ключ.

***

В местной газете опубликовали радостную новость — нашелся пропавший десять дней назад айтишник. Парень сказал, что влюбился по переписке в интернете и сломя голову помчался навстречу счастью. Однако любимая оказалась фейком. Вот он и вернулся.

Охранник никому ничего не сказал, но кофе в автомате покупать перестал. Даже близко к опасному агрегату не подходил.

Пашка подружился с айтишником, они нашли много общих тем для общения. А тот познакомил его со своей сестрой. Так что Вика больше моим другом не крутит.

Ко мне на днях зашла Зая. Только зовут ее, оказывается, Ленора.

СМЕЮЩИЙСЯ БОГ

Павел Гарм

Вагон гипнотически покачивался, ровно стуча колёсными парами. Стрелки часов ушли далеко за полночь, но Владимир продолжал сверлить клубящуюся тьму по ту сторону окна, лишь иногда отвлекаясь на собственное отражение. Проносящийся пейзаж напоминал чёрную кипящую массу, из которой то и дело возникали мелкие лапки алтайских пихт. Чирик и Лёха давно спали. Хотелось кричать, но не было сил.

За последние несколько месяцев произошло слишком много всего. Владимир раз за разом перебирал события в голове, но убеждался в одном — что сходит с ума.

Апрель выдался тёплым — родная Москва, кажется, по-настоящему улыбалась, встречая только что вернувшегося из командировки в Китай Владимира. Глаза, привыкшие к затейливым иероглифам, постоянно цеплялись за русские буквы на пыльных вывесках. С аэропорта он заказал такси, назвал адрес сестры, ощущая неясную пустоту внутри. Жены у Владимира не было, да и когда заводить отношения, если либо в офисе занят бумажками, либо в командировках. Из живых родственников осталась только сестра.

Молчаливый короткостриженый дядька вёз переговорщика по знакомым улицам, которые привычным серым видом успокаивали, нагоняли сон. Погладив аккуратную бородку, он прикрыл глаза. По машине плыл аромат синтетического освежителя и пластика. Да, сестра единственный человек, который способен понять его одиночество. Три года назад Ангелина разошлась с мужем, оставшись одна с двумя детьми. Она всегда хотела казаться сильной, но Владимир чувствовал, что трещина в душе заживала медленно, и старался помочь разными путями. Эмоциональные разговоры давались тяжело, поэтому он помогал деньгами, решал бытовые проблемы, да и просто проводил тёплые вечера с семьёй, надеясь сделать ситуацию лучше. И, конечно, радовал детей разными подарками из командировок.

У подъезда Владимир немного помялся, перебирая тяжёлые сумки. Почему-то в подобные моменты часто возникал необъяснимый мандраж. Наконец он собрался с силами и открыл железную дверь, охраняемую стареньким домофоном. В подъезде сделали ремонт — новые деревянные перила смотрелись неплохо, в отличие от табличек с этажами, выделявшихся грязно-бронзовым цветом на фоне выкрашенной в нежно-розовой стены. Стоял удушливый запах свежей краски.

Ангелина вышла слегка заспанной, не сразу поняв, кто перед ней.

— Блин, Вовка! Что ты за человек такой… — она крепко вцепилась в расплывшегося в улыбке брата, — ну хоть бы предупредил, еды бы наготовила…

— В Китае говорят…

— Что встреча двух людей подобна поспевающей хурме. Или что-то такое. Короче, сладко должно быть! Да-да, не помню, как там точно, ты же их по тонне в день выдаёшь!

Он рассмеялся, крепко обнимая сестру.

— Эх, как же мы соскучились, Вов…

— Всё, я дома… — тихо ответил Владимир, ощущая, как возвращается тепло жизни, а проблемы отступают на второй план.

Дети проснулись и нанесли дяде целое сокрушительное комбо из объятий. Вскоре на кухне зашкворчала картошка, пуская клубы аромата подсолнечного масла, которые быстро смешались с приятной резкостью репчатого лука и чеснока. Родные, знакомые с детства запахи укутывали в мягкое одеяло, заменяя приевшиеся вкусы азиатских специй. За столом сели вчетвером. От детей сразу посыпался ворох вопросов. Хотя младший, Матвей, просто-напросто мечтал поскорее увидеть подарки.

— Дядь Вов, а правда, что китайцы собак едят? — внешне Аня оставалась спокойной, но в карих глазах плескалась ребяческая хитрость.

— Ну чего лезешь с глупыми вопросами! Видишь, человек голодный, с дороги, а ты тут про собак, блин… — Ангелина устало посмотрела на дочь, картинно нахмурившись.

— А чё, интересно же!

— У азиатов есть специфические рестораны, да, — Владимир проглотил порцию горячей пищи, — но я туда старался не попадать. Всегда вежливо отказывал партнёрам…

На последней фразе тон невольно стал грустным. Ангелина решила отложить расспросы о работе, уловив настроение брата.

Матвейка сидел беспокойно, вертелся во все стороны, как флюгер, и постоянно спрашивал: «А какие падарки привёс?». Мальчуган сильно подрос за эти несколько месяцев. Анна же, напротив, выглядела спокойной. Для четвероклашки она была слишком умной, чему Владимир искренне радовался, и даже иногда почитывал информацию о престижных ВУЗах, грезя получше определить племянницу. А теперь мечты рассыпались в прах. Мысли о провале китайской сделки догоняли переговорщика ревущим поездом, и как он ни бежал, всё было бесполезно. Постепенно потерялся вкус еды.

Раздача подарков происходила торжественно — при свечах и благовониях. В конце концов, по образованию он востоковед, дань традициям, все дела. Да и дети любят представления. Вытащив последнюю коробку с разнообразной брендовой фигнёй, Владимир тупо уставился на дно сумки, где покоилась блестящая монета, аккуратно извлёк её на свет и осмотрел. На лицевой стороне номинал — девятнадцать рублей, на обратной двуглавый орёл.

— Ого, да ты никак нумизматом хочешь заделаться, — Ангелина ловко перехватила монетку тонкими изящными пальцами, — так, а чего тут? Для розыгрышей что ли?

— Э-э-э… наверное, на рынке в Тяньцзинь подсунули вместе с остальной мишурой…

— Забавная штучка. Держи, будет как талисман, приносящий удачу!

— И деньги? — он устало вздохнул, поднимаясь с кровати и вдыхая сладкий запах сандала.

— И деньги!

Новоиспечённый обладатель талисмана немного потоптался в дверях, удерживая баул с личными вещами.

— Иди ложись, завтра… завтра будет лучше, — Ангелина мягко улыбнулась, — поспи, отложи проблемы.

— Да… Надеюсь, это поможет, — Владимир развернулся и медленно побрёл в свободную комнату.

Засыпалось тяжело. Плохие мысли не желали отступать, то и дело кусая человека, нервно ворочавшегося на белой простыне. Беспокойный сон принёс образ набирающего силу хлипкого деревца, слабо колышущего цветными лентами, завязанными на тоненьких ветках.

Утро началось с тошноты. Так подступает осознание, что хорошее закончилось. Город перестал сиять и теперь норовил сожрать нерадивого переговорщика. Стеклянное здание офиса, знакомые кабинеты с запахом бумаги, лака и дамского парфюма. Перед дверью шефа Владимир замер, прислушиваясь к собственному дыханию. Прикрыл глаза и сжал «счастливую» монетку в кармане.

— Ну-у-у, понеслась… — вполголоса сказал он и постучал.

С той стороны послышалось властное: «Входи уже!».

Шеф, напоминающий толстого ворона из-за чёрного шерстяного пиджака, вальяжно восседал на удобном кожаном кресле. На столе, рядом с «яблочным» планшетом, высилась початая бутылка текилы.

— Садись, — коротко приказал он, указывая пухлой ладонью на кресло поскромнее, напротив массивного дубового слэба.

Владимир приземлился и хмуро уставился на начальника. Пальцы то и дело перебирали монетку, стресс не спешил уходить и начинал долбить по вискам. В какой-то момент Владимир поймал себя на мысли, что хочет просто удавить жирного гада. Металлический кругляшок постепенно нагревался, перекатываясь в тёплых пальцах.

— Ну, что хочу сказать… — неторопливо начал Сергей Павлович, — наделал делов, прохвост чёртов! Как удалось-то, а?

— Что удалось? — Владимир непонимающе смотрел на шефа, ощущая нарастающую тошноту.

— Чё шлангом прикидываешься? Ладно, слушай расклад. Уж не знаю, что произошло, но узкоглазые вдруг сменили гнев на милость, — Сергей Павлович поперхнулся и расслабил галстук, — сказали, мол, Владимир изменил представление о сотрудничестве. Ушлёпки дешёвые…

Шеф громко закашлялся, пытаясь опрокинуть кабальитос текилы. Утопая в кресле, переговорщик чувствовал, как сверху давит невидимый пресс. Он не мог поверить в услышанное. Все звуки слились в один монотонный писк, вибрирующий в ушных каналах и забивающий осознание момента. С дубового стола полетели планшет и бутылка. Отрезвляющий звон стекла вышиб из обуявшего оцепенения. Согнувшись в три погибели, начальник одной рукой лупил по столу, а второй судорожно разминал жирное горло, силясь избавиться от невидимой кости, вставшей поперёк. Лицо налилось нездоровым красным оттенком, бешеные глаза, отражающие только предсмертный ужас, казалось, готовы были выкатиться из привычных мест.

Владимир вскочил с кресла и заорал от боли, уронив монетку. Пальцы как будто прижгло калёным железом. Баюкая ладонь, он стал звать на помощь, но Сергей Павлович уже упал на начищенный до блеска пол кабинета. Прибежали секретарши. Началась паника, крики, так что Владимир нервным движением подобрал девятнадцатирублёвый талисман и вихрем вылетел из помещения, в котором разливался запах мексиканского спирта.

Из здания переговорщик выходил в смятении. На парковку, оглушая сиреной, ворвалась машина частной скорой помощи. Такую важную шишку как Сергей Павлович будут откачивать на совесть. Украдкой глянув на пальцы, Владимир заметил небольшие ожоги. Сквозь хмурое небесное месиво наконец-то стали пробиваться лучи солнца.

Дома он встретился с пустотой лицом к лицу. Дети на учёбе, сестра на работе. Сев на заправленную кровать, Владимир в очередной раз принялся разглядывать монету. Мысли текли куда-то вдаль. Он и сам не понял, как погрузился в лёгкий транс. Тёплыми волнами накатывало умиротворение. Неясно откуда струящийся свет обволакивал, проникал в каждую клетку, принося чувство опьяняющего счастья. Очнулся лишь через час, осознавая, насколько странно, так долго пялиться на китайскую безделушку. Потопал на кухню, чтобы сварить кофе, но вместо этого, задержав взгляд на пузатой бутылке виски, решил всё-таки выпить. Густой спиртовой жар и слабое танинное послевкусие возвращали в мир людей — то, что доктор прописал. Хлопнув по столу, Владимир сумел выдавить странную теорию, для верности рассуждая вслух.

— Ладно, допустим, штука работает. Китайцы так легко не прощают неосторожные высказывания, тем более, от иностранцев. Чёрт! Хреновый ты переговорщик, Володя… А ведь Палыч-то реально удушился, стоило лишь вообразить… Как ни крути, бредятиной попахивает… Да нет, блин, конкретно несёт!

Он достал телефон и начал искать хороших, но недорогих психологов в столице. Неизвестно, что в голову взбредёт шефу и какая премия упадёт на карту. Угрожающим роем гудел запутанный клубок мыслей. Из огромного списка одинаковых лиц и имён, разительно выделялся мужчина в солнечной кашае. Решив, что востоковеда может понять только человек знакомый с подобной философией, Владимир набрал номер приёмной.

— Намасте, чем могу помочь? — голос молодой секретарши сквозил приторным чувством гармонии.

— На приём можно записаться?

— Конечно. Мастер Сонам готов принять вас сегодня вечером, после занятий с основной группой. Подойдёт?

— Э-э-э… Да.

— Точно придёте? — в милом тоне девушки послышались лёгкие нотки недовольства.

— Да, буду в восемь.

— Будду в восемь, до встречи, Владимир!

Через секунду пиликнуло сообщение — неизвестный номер прислал адрес и ещё раз заострил внимание на времени. Следующая порция виски отправилась в желудок. Алкоголь снова всё расставил по местам. Да, звонок вышел немного странным. Да, психолог нетрадиционный. Но ведь этого-то он и искал на самом деле! Просто не мог поднять это желание на условную поверхность допустимых норм.

— Может, взять и попробовать… — вертя металлический кружок, Владимир снова чувствовал, как тот странным образом становится горячее.

Желания упорно не лезли в голову. Кажется, у него слишком многое есть, и этого «есть» явно больше, чем у простого человека. Но он продолжал тужиться, чтобы убедиться в том, что с шефом вышло совпадение. В итоге пережитый стресс и алкоголь навеяли желание спать. Проваливаясь в глубину сна, Владимиру почудилось, что монета прожигает сквозную дыру в ладони, обнажая склизкое мясо и серые кости.

Тёплый ветер трепал каштановые волосы переговорщика, залезая под воротник рубашки, скользя по затылку, принося уличный запах, мешающийся с ароматом мяса и кориандра. Еле разлепив веки, Владимир обнаружил, что сидит в незнакомой машине. Пробуждение давалось тяжело. На улице уже давно стемнело. Мимо проносились старенькие здания и рынки, кое-где ещё горел мягкий свет. На часах семь сорок восемь.

— Думал уж придётся будить, — усатый таксист, чуть повернув голову, слабо улыбнулся.

— Куда едем? — глупо спросил Владимир.

— Ну, как. Куда-м сказали, туда-м и едем-с. Адрес на телефоне обозначили. Думал, что пьяный опять! Шатается, под нос бормочет, в экран пальцем чего-то тычет, а потом дошло! — водитель хлопнул ладонью по рулю. — Ну, дурак, думаю! Человек с ног валится от усталости, а я…

— Да, наверное, переработал…

— Вы в своей Москве совсем покой потеряли! Ну да, после смерти отдохнём, как же… А там, гляди, тоже впахивать надо, да ещё похлеще… Вот я, например…

Владимир перестал слушать разговорчивого усатого дядьку, что усердно жестикулировал и умудрялся выполнять манёвры на дороге. Отгоняя усталость, он продолжал плыть по течению, посчитав приступ «лунатизма» ничем иным, как смесью нервного напряжения и выпитого спиртного. Да и сочащийся в квартиру запах краски сыграл не последнюю роль.

— Всё деньги считают! Ну, а что им ещё остаётся? Зелёные ж не только счастье приносят, они и того… требуют!

— Вот и у меня с монетой проблема… — до востоковеда долетели остатки слов.

— Да, с мелочью всегда так! Я говорю — надо две, а они либо вообще шиш, либо одну суют… Народ пошёл какой… Хорошо ещё если в пиджачке заваляется, а так… и чего, работать-то всё равно приходится! — водитель сбавил ход и остановил машину у непримечательного здания из красного кирпича. — Приехали, командир.

Расплатившись, Владимир выполз из удобного автомобиля, окинув взглядом улицу. Вывески здесь будто бы остались ещё с девяностых годов — большие и нелепые. Серая постройка неподалёку подмигивала табличкой «Ломбард», в этом же ряду зеленел аптечный крест. Оглянувшись, Владимир наткнулся на небольшой чёрный вход с тусклой надписью «Путь к себе».

Внутри пахло влажностью и чистотой. Неловко шагая по блестящему кафелю и оставляя позади грязноватые разводы, он шёл по узкому коридору в поисках нужной двери. Где-то с краю слышались крики людей — видимо, тут располагалась ещё и секция восточных единоборств. Стрелочки привели к кабинету, на котором висел приклеенный скотчем файлик с надписью «Доктор Сонам. Стучаться». Он постучался.

— Проходите, Владимир, только, пожалуйста, снимите обувь сразу, — с той стороны донёсся приглушённый мужской голос, — и носки.

Пожав плечами, он послушно выполнил просьбу.

— Вот так. Теперь входите.

Кабинет смахивал на огромный дзен-сад. В центре важно расположился здоровенный гладкий валун, от которого во все стороны по песку проходили «волны». Слева от камня, у стены, имелись бамбуковые заросли и маленький журчащий водопад, с выходящей через один из полых стеблей водой. За низким столиком, прямо на песке, сидел лысый человечек в той самой оранжевой кашае. Рядом лежали деревянные грабли, на которых Владимир невольно задержал взгляд.

— Правильный инструмент. Дело в балансе. Располагайтесь, где удобно, — доктор тепло улыбнулся, глядя на растерянного гостя.

Садовый инструмент, обработанный с одной стороны, на другой сохранил даже кору с сучками на черенке. Недолго думая, Владимир сел напротив собеседника.

— Вам хорошо?

— А что в данном случае хорошо? — переговорщик немного поёжился.

— Правильный вопрос. А это — правильный ответ. Но где же проблема?

— Показать?

— Если нужно.

Монетка бережно легла на морщинистую ладонь мастера.

— Да уж.

— Вы вообще… ну… терапевт? Просто всё это как-то странно, и не похоже, что здесь получают психологическую помощь, — Владимир окинул ладонью кабинет.

По саду плыл нежный аромат цветов яблони, навевающий сладостную тоску по далёкому детству, проведённому в деревне, название которой Владимир уже и не помнил. Тёплый песок приятно согревал стопы.

— Что же, я оказываю помощь. А вы пациент?

— Вероятно. Можете объяснить, способна ли данная… м-м-м… финансовая единица управлять судьбой?

Сонам тихо рассмеялся, набрал горсть песка в руку и неспешно выпустил обратно.

— Или вы сходите с ума?

— Или так.

— Монета никого ещё не сделала счастливым. Но желаемое приносит исправно. Стоит ли желать в таком случае? — учитель вернул предмет в ладонь ученика.

— Вот так просто?

— Всё всегда просто. Что делать после решайте сами. И отвечая на основной вопрос — нет, судьбой не управляет.

— Ага… — в голове вспыхивали, но тут же угасали новые предположения, отчего концентрироваться становилось значительно сложнее.

Мастер с понимающим сочувствием посмотрел на человека перед собой. Тихо журчала вода.

— А ожоги? Вот в легендах же… джинн всегда исполняет желания как бы в насмешку. Тут такой же трюк?

— Владимир, это монета, а не джинн. Ожоги так уж страшны для того, кто решил желать?

— Не знаю. Ну, а вдруг, надоест? Выкинуть?

Сонам вздохнул и посмотрел куда-то сквозь пол, опустив грустные глаза. Только сейчас стало ясно, что он старее, чем кажется.

— Владимир, это монета, а не мусор. Вы же не специалист, отнесите хотя бы тому, кто разбирается.

Некоторое время в комнате не прозвучало ни одного слова. Мастер рисовал пальцами на песке. Неторопливо поднявшись, востоковед низко поклонился Сонаму и направился к выходу. В последний момент прозвучали тихие слова лысого человека, оставшегося на песке.

— Беседа была хорошей. Вы не глупец, не думайте. Просто поймите, даже почувствуйте — грёзы так или иначе возьмут своё… Желайте хотя бы чего-то благого.

— Спасибо, попробую, — Владимир натянул носки и ботинки, закрыв дверь странного кабинета.

— Оплата сеанса на кассе! Расскажите обо мне друзьям! — из сада донёсся радостный голос доктора.

На улице начинался дождь. Воздух стал резким, чистым, разряженным. Вызвав такси, Владимир пожелал быстрее оказаться дома. Девятнадцать рублей вновь обожгли мягкую кожу.

Следующие несколько недель прошли в напряжении. Сергея Павловича выписали. Он, как и предполагалось, в приступе удушья никого не обвинял, и тем более не грешил на верного сотрудника, позвавшего помощь. Во время недолгого разговора по телефону, оказалось, что начальник даже очень доволен проделанной работой. Значительная сумма денег поступила на карту. У компании открылись новые контракты, которые дали хороший рост прибыли. Первое время Владимир старался как можно меньше использовать талисман, до конца не веря в происходящее. Необычная встреча с психологом и вовсе казалась сном.

Но постепенно, решив не думать о принципе работы, он втянулся. Сначала пошли простые вещи — проскочить пробку, выпить кофе с красивой девушкой. Вскоре, Владимир почувствовал, что слишком мелко мыслит и нужно пробовать больше. Ладони постепенно покрывались сеткой ожогов, пропорциональному этому росло благосостояние. Новые знакомства, связи, конференции в Европе — всё сыпалось как из рога изобилия.

Благодаря находчивости и удаче, Владимир смог зацепить двух важных столичных шишек в сфере услуг. Жигунов и Касьянов имели репутацию жёстких и влиятельных людей, способных легко преступить закон ради своих целей, однако, они могли позволить фирме Сергея Павловича войти в новый сегмент рынка. Но самое важное — могли сделать Владимира, по сути, совладельцем компании. Палыч остался доволен, ведь прибыль потекла рекой. Конечно, в тайне начальник волновался за личную безопасность. При желании двое гигантов могли положить лапу на бизнес, а там и несчастные случаи не за горами. Владимир же с головой ушёл в работу, мечтая скинуть опасную парочку через несколько удачных ходов. Незаметно у востоковеда появился собственный штат сотрудников. Хотя самые жирные сделки Владимир заключал самостоятельно, в целом оставаясь всё тем же переговорщиком. Только чертовски удачливым.

В конце мая возникла необходимость лететь в Швейцарию. Тайные движения, предпринятые против Касьянова с Жигуновым наконец дали плоды. Первые неприятности начались, когда он пробудился от тревожного сна, истекая потом на роскошных простынях из египетского хлопка в швейцарском гранд-отеле Кроненхоф. В сне, граничащим с явью, он видел, как из монеты, лежащей рядом, вырастала гибкая металлическая игла, похожая на длинный хоботок комара, усеянный пульсирующими присосками. С тихим чваканьем, отросток вошёл в вену. Тёмная кровь толчками отправлялась в бездонное чрево монеты. От испуга он заорал, дёрнувшись в сторону, игла вылетела и, расплескав капли крови, втянулась на место. Кажется, небольшой рот на затёртой поверхности девятнадцати рублей улыбался. Остатки сна как ветром сдуло, поэтому Владимир лишь мелко и часто дышал, безумно таращась на мирно лежащий демонический предмет. Приступ сонного паралича, что же ещё. Логичное объяснение помогло, наваждение мало-помалу отступало, однако последние часы ночи он провёл нервно собирая вещи. Россыпь маленьких чёрных пятнышек на одеяле осталась незамеченной в спешке.

По прилёту из Цюриха ждал неприятный сюрприз. В аэропорту Шереметьево несколько мужчин в строгих костюмах очень настойчиво сопроводили Владимира в машину. Махинации вскрылись. Тут он впервые за долгое время почувствовал беспомощность. События развивались совсем не по плану, а заветная монета валялась на дне чемодана с вещами, спрятанная от греха подальше после кошмарного сна в отеле. За тонированными стёклами мелькал осиновый лес. Трепещущиеся на ветру листочки весело играли в закатных лучах.

Его привезли на какую-то заброшенную фабрику у чёрта на куличиках. Дороги заросли низкими кустами полыни, выделяющими лёгкий камфорный запах. От кирпичного здания тянуло холодом и сырым бетоном. Казалось, что внутри выбитых оконных проёмов тьма становилась живой шевелящейся массой, глядящей изо всех щелей на скопление людей. Рукоять пистолета сильно ударила по спине, и Владимир рухнул на землю. Тут же с размаху прилетело ногой в грудь, выбив остатки воздуха. Барахтаясь в грязи и беззвучно хлопая ртом, как пойманная рыба, он стал молиться. К ворочающемуся телу подступили пара сапог из крокодиловой кожи.

— Вова-Вова… Зря начал эту байду. Хорошо же работали… — голос, отзывающийся звоном в ушах, принадлежал Касьянову, — через годик-другой отжали бы контору у баклана Палыча, стал бы рулевым. А так… эх… Жадность и амбиции губят дурака. Чё молчишь?

Дуло вороного пистолета хищно смотрело прямо в лоб. Бандитов умолять не было смысла. Поэтому он умолял того, кто приносил удачу. Звал на помощь, угрожал, требовал, обещал всё на свете, мыслимое и немыслимое.

— Давай заканчивай, нехрен драму разводить, — Жигунов стоял чуть поодаль, наслаждаясь сигаретным дымом.

Через секунду раздался взрыв, сопровождаемый нечеловеческим воем. Лицо переговорщика обдало чем-то горячим. В воздухе пахло порохом и гарью. Тряся обрубком руки из которого, хлестала кровь, Касьянов продолжал орать во всё горло, пока не свалился.

— Это чё? — только и успел сказать здоровенный амбал позади прежде, чем его живот скрутило в тугой узел, а из раскрытого рта полилась кровь.

Медленно поднявшись, Владимир наблюдал, как бандиты падают один за другим. Заброшенный завод накрыло куполом из криков. В агонии орал Жигунов, держась за лицо, с которого сползали лоскуты кожи. Голова телохранителя лопнула, как перезрелая ягода на жаре, украсив кашемировое пальто босса мозгами и осколками черепа. Спустя минуту все, кто приехал на заброшку были мертвы. Кровь медленно текла по перекошенной физиономии переговорщика. Выйдя из оцепенения, он решил — от монеты пора избавляться. Пальцы сами набрали необходимый номер.

Михаил Воробьёв, он же Чирик, представлял из себя человека, с которым не хочется пересекаться лишний раз, но который мог решить проблемы. К тому же, Чирик не боялся мёртвых и вида крови. Ещё бы. За годы, что Владимир не заходил к другу, многое поменялось. Например, в зале появился алтарь Святой Смерти, застеленный чёрным полотном.

Выйдя из душа, Владимир нашёл приятеля на маленькой кухне, где тот молча разливал какое-то зелье, по запаху отдалённо напоминающее чай со множеством специй.

— Давай, садись, блин. Чёрт, полы угваздал дичью, — впалые глаза на смуглом лице светились интересом, — ладно, извиняй.

В углу, на столике, притаилась фигурка Иисуса Мальверде, рядом с керамической аромалампой в восточном стиле. Отхлебнув отвар, сильно отдающий мускатным орехом, переговорщик уставился на Чирика. Не особо поменялся. Такой же худощавый, с хитрым казахским прищуром и жиденькими усами, которые, кажется, носил ещё со времён учёбы на факультете. Вместе с антуражем друг походил на настоящего латиноса.

— Говори.

— Да что тут скажешь… — Владимир уткнулся в ладони.

— Реально, блин! Ты, наверное, просто грибы в лесу собирал, вышел, а там люди заживо перевариваются! Давай-ка, прекращай эту херню.

— В общем, я вроде того… заключил сделку, чтобы не убили… и вот результат…

— Какая, нахрен, сделка?! — на секунду брови Чирика почти встретились. — Ага-а-а. На тех трупаках ни одного пулевого. Неужели что-то… потустороннее?

— Поэтому и позвонил…

Наступила тишина. Чирик допил остатки чая. Тихонько тикали часы с гавайским этническим узором. Удивительным образом советский интерьер квартиры хорошо сочетался с целой кучей экзотических элементов. Со стен кухни пустыми глазницами глядели традиционные африканские маски. Внутри грязных вещей в ванной зазвонил телефон, и Владимир метнулся на звук. На экране светился входящий вызов от сестры.

— Привет, прости, что долго не появлялся…

— Вов… — полный тоски голос Ангелины остановил поток сознания, — я в больнице… у Аньки…

— Что случилось?

— Глаз… несколько часов назад… — послышались слабые всхлипы, быстро перерастающие в рыдания.

— Всё-всё… Успокойся. Может… подъеду сейчас?

— Утром как обычно… а потом… сильные боли в правом глазу и… зрение пропало…

Внутри Владимира что-то схлопнулось. Плотный ком подступил к горлу.

— А врачи?

— Да ни черта, козлы, не говорят! Но я же вижу, что девчонка мучается там… болит очень сильно… Тот госпиталь, где Антошке операцию делали ещё…

— Просто дождись, скоро приеду.

Чирик выдал чистую одежду и ключи от машины. Перед тем, как тронуться, Владимир сказал:

— Нужно место, чтобы скинуть долги. В этом не разбираюсь, и, похоже, Миша, что надежда только на твои познания. Свяжемся позже.

Друг коротко кивнул. Талисман начал забирать обещанное.

Время утекало. В больнице никто не понимал, что творится с ребёнком. Врачи с холодным цинизмом отфутболивали попытки Владимира достучаться. Для специалистов это был не более, чем висяк в практике, максимум — любопытный случай, который принесёт немного дохода с научных статей. Через пару дней у Антошки отнялась нога. Ангелина всё больше погружалась в пучину отчаяния: пила антидепрессанты, помогающие лишь на короткой дистанции, и целыми днями дежурила возле ослабевших детей, из которых неведомая сила высасывала жизнь. Теперь до Владимира дошли почти забытые слова странного дзен-психолога. Чувство вины медленно перемалывало когда-то позитивного и несгибаемого человека. Призрачный шанс исправить положение замаячил на третий день, во время полуночного звонка от Чирика.

— Есть то, что нужно. Забытое святилище Лю Хая. Деревня Канкуй, Алтайский край.

— Миш… Я же толком не говорил про ситуацию…

— Без разницы, — спокойный и собранный голос почему-то вызывал холодок в душе, — источник сообщил, что идол рабочий, отвечает за сферу денег. Может, конечно, байки… Тогда нихрена и не выйдет… Хотя информатор надёжный, да и про тот алтарь никто кроме кучки местных не в курсе, значит, не для вытягивания кошельков у богатых придурков создан. Попробовать надо…

— Хорошо. Утром вылетаем, билеты сейчас пробью.

— Три бери. С нами Лёха поедет. И никаких самолётов. Жертва сил и времени одно из ключевых условий для молитвы.

— Понял, значит, будет поезд. А Лёха… как там… Лапшин что ли?

— Именно. У бедолаги совсем плохо… С работы попёрли из-за кризиса, жена ушла. Пусть, типа… ну, попытает удачу. Ему больше психологически нужно.

— Чёрт… — Владимир глубоко вздохнул, — затея выглядит плохенько…

— Да насрать. Знаю-знаю, внутренний скептик говорит, что в жизни не бывает необъяснимых с точки зрения науки вещей. В задницу можешь его засунуть. Все так думают. Пока однажды не сталкиваются лицом к лицу с тем, отчего либо с ума сходишь, либо начнёшь как минимум сомневаться в не иллюзорности привычного мира, — голос Чирика вибрировал несвойственными жёсткими интонациями.

— Наверное… В любом случае, спасибо.

— Забей. Главное отзвонись, когда по билетам будет ясно.

Детали Чирик не раскрывал до прибытия в Горно-Алтайск. После поезда нутро потряхивало, а автобус окончательно добил замученного Владимира. Время поджимало. Всю дорогу до Барнаула он прокручивал в голове прошедшие события, пытаясь найти необходимую зацепку, но ничего путного не вышло. Только слова мастера Сонама оставляли маленькую надежду, что от проклятия можно избавиться. «Отнести монету тому, кто разбирается». Следуя китайским поверьям, Лю Хай отвечает именно за сферу денег. Но ведь не предполагалось, что Алладин и джинн поменяются местами, и Владимиру придётся отдавать, а не брать! Помимо прочего, в дороге постоянно пропадала связь, поэтому дозвониться до сестры становилось труднее обычного. Необходимую поддержку оказать не получилось, ведь он не мог упустить даже призрачный шанс на спасение детей. Пришлось врать про вынужденный отъезд по работе, солгать, что отказаться ну совсем не нельзя, и давиться виной, видя, как и без того серое лицо родного человека теряет последние краски. Когда Анька и Матвей поправятся, наносное будет не важно, даже если останется горечь обиды за вынужденное расставание.

Возле здания автовокзала троица ожидала, когда приедет машина человека, который забросит их в Канкуй. По дороге особо не разговаривали. Лапшин бледный как мертвец, и такой же молчаливый, а у Владимира просто не осталось сил, чтобы что-то обсуждать.

— Пободрее, ребята. Чёрт, почти добрались! Как всё закончится — обязательно напьёмся, — Чирик решил хоть немного ободрить товарищей, — это святилище особенное… Его оставили странствующие китайские паломники, с тех пор оно сохранилось нетронутым, можете вообразить?

— Да ладно, брось. Нет больше на Земле девственных мест, — вклинился Лёха, поправив жиденькие белые волосы на стремительно лысеющей голове.

— Если не веришь, что алтарь обладает мистической силой, зачем поехал тогда?

Лапшин потупил взгляд.

— Лучше, чем сидеть в квартире. Там напоминания везде… о Лерке.

— Если идол настолько хорош, почему те монахи не остались? — Владимир разглядывал унылое здание вокзала. Лёхин скулёж сейчас вызывал сильное раздражение.

— Кто разберёт. Вроде, Лю Хай помогает один раз. Соответственно, нет смысла сидеть и намаливать дальше.

Через час за погнутым металлическим забором появился буро-зелёный УАЗик. Из машины медленно вылез толстоватый мужчина в оранжевой жилетке с потёртыми светоотражающими полосками. Он приветливо помахал рукой, и под жалобы Лапшина о том, как неохота трястись в старой калымаге, троица направилась к транспорту.

Внутри салона пахло бензином. Сиденья, обшитые искусственной кожей, противно скрипели при движениях. Вскоре за окном замелькал истинный Горно-Алтайск — красивый, ухоженный, с обилием зелени на городских улицах и огромными изумрудными лесами, растущими на крутоватых склонах. Между собой смешивались новые торговые центры, немного обшарпанные, но сохранившие приятный шарм хрущёвки, частные сектора с размашистыми коттеджами, отделанными на европейский манер, а местами попадались и обычные крашенные деревенские домики, купающиеся в солнечных лучах. Город, словно законсервированный в далёких прекрасных временах, полный разношёрстных, но по-домашнему уютных вещей, обволакивал Владимира, погружая в томное ожидание чего-то хорошего.

Водитель оказался молчалив, поэтому всю дорогу до села, переговорщик наслаждался видами, стараясь загнать душевную тревогу поглубже. Тянуло речным воздухом — вдоль Чуйского тракта, скрываясь за холмами, стремительно бежала Катунь. Иногда всплывали одинокие обветшалые заправки, где рабочие в пыльной форме обслуживали туристов, спешащих покорять местные горные вершины. Встречались чабаны, быстро погоняющие стада овец на новые пастбища. С каждым километром алтайская природа, истинная владычица этого края, забирала больше территорий. Один раз им повстречался заброшенный посёлок, где вид почерневших разваливающихся домов и гниющих крестов старого кладбища, чуть не довёл Лапшина до истерики, а во Владимире пробудил задремавшее предчувствие беды. В поле, посреди зарослей дикой малины, одиноко стоял старый дуб, шевелящий ветвями, в которых на ветру играла разноцветная дьялама.

К середине дня добрались до Семинского перевала, где возле подножия горы Сарлык находилась нужная деревня со святилищем. Когда въезжали по каменистой грунтовой дороге в Канкуй, казалось, будто воздух загустел. Больше не было слышно перекрикивания птиц, пропали звуки машин с трассы. Посёлок выглядел вымершим. Владимир насчитал всего восемь домов, да и жалкий вид тех говорил о не слишком активной внутренней жизни. Расплатились с водителем. Перед тем как отъехать, тот бросил:

— Заберу через день, в это же время. Не шатайтесь по округе лишний раз, тут хищники бродят.

— Ну и что теперь? — сказал Лапшин, опустив сумку с вещами на землю.

— Ничего. Пойдём местных поищем, попросимся на постой, — Чирик оставался невозмутим, — заодно узнаем, где святилище.

За деревней начинался горный склон с чернеющим провалом пещеры. Дорога обрастала разнотравьем, но видно, что местные время от времени всё же окашивают. Дома стояли друг напротив друга, образуя одну единственную улицу. На всех окнах плотные шторы, скрывающие нутро. Из-за угла предпоследнего жилища вывернул человек. Он был довольно высокий, с хорошим телосложением.

— Здравствуйте! — крикнул Лёха. — Мы туристы, приехали почтить святилище Лю Хая!

Перепрыгнув через повалившийся деревянный забор, мужчина подошёл ближе. В старом вязаном свитере виднелось несколько дыр. Похоже, хозяин редко менял одежду.

— И вам здравия, ребятки, — незнакомец поздоровался с группой за руку, попутно заглядывая в лица, — Толунай, здешний староста.

Морщинки вокруг глаз алтайца собрались в добродушной улыбке.

— Вы никак паломничество затеяли? Эт видали, да. Сейчас редёхонько в эти края заезжают, но случается.

— Да вроде того. Слышали про алтарь чудотворный, вот решили… Нам бы только переночевать… — Чирик замялся, глядя на бедного местного.

— Можете у меня встать, гостям рад буду. Остальные не в силах, здоровье не то, из домов носа не кажут. День и нощь молюсь, значит… Ну, чтобы послал процветание небесный дедушка.

— И как, помогает? — со скептической усмешкой спросил Лапшин, оглядывая дома, приходящие в упадок.

— Конечно! По-тихоньку, по-малоньку… и наберётся. Вас вот послал, гостей дорогих, подарок-то какой! — Толунай засмеялся, жестом увлекая за собой.

Электричество сюда и не думали провести, поэтому ужинали при свечах. Тени лихо гуляли по грубо сколоченному деревянному столу. Хозяин угощал хлебом с кровяной колбасой, чаем и овечьим молоком. В избе стоял аромат воска, сушеных трав и влажного дерева.

— А правда, что Лю Хай исполняет всего одну просьбу человека? — спросил Владимир, нарушив общую тишину за столом.

— Не совсем так, — ответил Толунай, дожёвывая хлеб, — говорят как — одно желание, но самое важное. А поди узнай, как избирается. Станется может, что из вас троих, только один и имеет такое. Взамен надобно монетку оставить, это как… покровителю деньжат причитающиеся, получается. Пещеру видали? То святилище. Туда и хожу много лет уже почитай.

Слова старика подтвердили догадки. Лю Хай покровитель денег, должен и проклятую монету взять. Очевидный вариант.

Хозяин избы отказался ночевать внутри, уступив место гостям. Сам же Толунай отправился спать на летней лежанке где-то в огороде. Стояла душная лунная ночь. Яркий свет пробивался сквозь окно, мешая Владимиру заснуть. В сознании гурьбой копошились вопросы. Почему информация про чудотворное святилище не пошла в народ? И зачем алтаец сказал, будто только один исполнит задуманное? Что-то не сходится. Решив освежить голову, он тихо поднялся с кровати, но не успел выйти из дверей, как тут же получил удар откуда-то из темноты. Из онемевшего носа потекла струйка крови.

— Вот же сука, не мог спокойно спать! — Лёха вышел из тени дверного проёма. В руках блестело лезвие складного ножа.

Как оказалось, Чирик тоже не спал и сейчас двигался, аккуратно огибая Лапшина вне поля зрения, держа наизготове нож-бабочку.

— Ты сдурел что ли?! — заорал Владимир, тщетно пытаясь остановить кровь.

— Иди нахер! Старый придурок сказал — одно желание, самое важное. И оно моё!

Лёха бросился с ножом вперёд, прыгая как сумасшедший. Чирик со всей силы врезался плечом в нападавшего, отшвыривая того в сторону, но было поздно. Владимир заорал от боли, чувствуя, как холодное лезвие входит в левый бок, скребанув по ребру. Двое покатились по полу. С дребезгом разлетелась глиняная посуда, задетая дракой. Бабочка Чирика успела только полоснуть руку Лапшина, прежде чем он выбил её. На деревянный пол закапала кровь. Крича, Владимир вывалился из избы и зажав рану, стал звать Толуная. Никто не ответил. Тогда придерживаясь за брёвна, переговорщик направился к соседнему дому. Стуча в окна и оставляя на стёклах кровавые разводы, он не верил, что кто-то ответит. Последней отчаянной попыткой Владимир разбил окно, подобрав камень с земли. Пыхтя, отодвинул тяжелую штору. Пахнуло плесенью и разложением. Луна осветила скромное убранство кухни. Большой скелет важно сидел за столом, а напротив, уронив голову на хрупкую грудь, расположились останки ребёнка. Пустые глазницы подёрнуты паутиной, которую трепал ворвавшийся ветерок.

Не помня себя, корчась от боли, Владимир направился в пещеру, откуда шло слабое свечение. В голове стучало «Вернуть, как было». Позади, в избе Толуная, продолжалось сражение. Нет, живых в селе не осталось. В каждом доме, скорее всего, покоятся останки прежних хозяев. Алтаец, должно быть, поехал крышей, раз до сих пор создаёт иллюзию. Но для кого? Силы утекали, рана на боку, казалось, расползлась шире. Кончики колосков ковыля окрашивались в алый, когда из тяжело бредущего по полю человека падали капли. Мягкий свет живого огня обещал надежду.

Внутри святилища пахло ладаном, тлеющем в курильнице у ног идола. Повсюду горели самодельные восковые свечи, коптя потолок пещеры. Выбиваясь из сил, Владимир рухнул на колени. «Лю Хай из ночных кошмаров» — вот какое описание пришло на ум, когда он увидел, что идол — это огромный наплыв сталагмита, по форме напоминающего толстого, плотоядно улыбающегося бога, сидящего на камне. Условные руки Лю Хая увивали бесконечные вереницы нанизанных на нити человеческих костей. Кто-то подошёл сзади, но от боли и усталости, Владимир не мог обернуться. Поэтому он сказал словно в пустоту:

— Это не Лю Хай.

— Он-он. Просто лик другой. Лю Хай Пожиратель Человечины, — отозвался голос Толуная, — в качестве монет собирает кости. Видишь, сколько тут этих богатств!

Старик рассмеялся.

— Те китайские монахи из легенды не привозили идол. Он здесь возник! Глупцы испугались… И многие другие тоже… Но не я.

— Психопат сраный… Мне бы просто… Монету отдать… — Владимир чувствовал, как утекает жизнь, дыхание давалось с трудом.

— Вы с друзьями зачем приехали? Проблемы решить? Скоты! Наворотят дел, тащатся сюда, от грешков спасение вымаливать. Сами виноваты, а поди мнятся святыми! Надо было раньше думать о поступках… Эй-эх, ищете лишь бы переложить на кого горести, нажитые по глупости, да от жадности… Из-за мелочных желаний друг друга сожрать готовы, как звери сцепились! Ну ничего, скоро кости ваши окажутся в руках небесного дедушки. Пожирающий Лю Хай примет и такие монеты…

Почти отключившийся Владимир почувствовал ужасную жгучую боль в груди, издав последний, предсмертный крик. Там, где должно быть сердце, торчал грубый наконечник железного копья. Из порванного остриём кармана рубашки выпало девятнадцать рублей.

— А это чего тут… — Толунай наклонился и поднял небольшой металлический кругляшок с каменного пола, залитого кровью.

Бряцая друг о друга пели косточки. Ветер, уносил душу переговорщика прочь от пещеры, где смеясь и размазывая чужую кровь по коже, бился в экстазе жрец чудовищного лика Лю Хая. Что-то невидимое потрепало дьялама у старого дуба, растущего в зарослях дикой малины.

Где-то в московской больнице случилось сразу два чуда — дети, страдающие от неизвестной болезни, пошли на поправку.

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

Александр Лещенко

«Человек» напротив меня

…криво усмехнулся. Накопившаяся за несколько дней усталость не позволила придумать достойный ответ. Неудобный стул, неудобное положение рук, неудобные белые стены мешали сосредоточиться.

— Ну-с, приступим, — проговорил «он» и достал два блокнота — один синий, другой красный — из ящика стола.

Кажется, я уже неоднократно видел этого типчика. Белый халат — он что, «врач»? Эта ехидная ухмылочка намертво врезалась в память. «Психолог»? «Психиатр»? Только представители этих профессий имеют манеру так гаденько улыбаться.

Неужели это всё уже было? Очередное дежавю?

Очки врача блеснули, и мне показалось, что таинственный мастер заменил линзы в них двумя монетами. В центре каждой число.

«19».

Вспомнился один обычай: монеты клали покойнику на глаза, в качестве платы за проезд на тот свет. Значит, мужчина перед мной возможно и не человек? Мертвец? Или хуже — сама Смерть?

Резко закружилась голова. Я помотал ею из стороны в стороны, поморгал, несколько раз глубоко вздохнул.

— Что с вами? — участливо спросил «мертвец».

Я посмотрел на него: обычные очки с обычными линзами. Никаких монет. Доктор, правда, напялил очки в золотой оправе. Монета тоже была золотой… Перед взглядом все заново поплыло. Зажмурившись, я снова глубоко вдохнул, задержал дыхание и досчитал до трёх, потом открыл глаза.

Мужчина смотрел с сочувствием, но мне показалось, что оно было фальшивым, как и все, что окружало меня сейчас.

— Всё в порядке, — ответил я, взяв себя в руки. — Просто почудилось.

— Бывает, — кивнул «он» и сделал какую-то пометку в красном блокноте. — А теперь продолжим нашу терапию, но сначала нужно кое-что проверить, — «Мертвец» (образ всё никак не хотел уходить из головы) открыл синий блокнот, стал листать.

Волей-неволей я начал считать листы.

Шесть, семь…

Десять, одиннадцать, двенадцать…

19.

Врач быстро взглянул на меня: в глазах мелькнула хитринка, но почти сразу исчезла, уступив место притворно-сочувственному выражению лица.

— Ага! Вот, нашёл. Я хочу проверить, скажете ли вы мне сейчас то, что сказали в прошлый раз.

— Я не помню прошлого раза.

— Неудивительно, — ухмыльнулся доктор.

— Что, простите?

— Я сказал, что это необязательно. Память — штука ненадежная, бывает с ней всякое. Удивляться нечему! — ухмылка на лице врача стала шире.

Да уж!

Психолог лжет своему пациенту. Не секрет, что все душеведы врут, но этот добрый доктор особо не скрывает свое вранье. А может быть он хочет, чтобы я всё понял? Может быть, он не хочет меня обманывать? Или хочет, чтобы я не обманывал себя сам?

— Монета.

— Что, простите?

— Вы повторяетесь.

— Изви…

— Не надо извиняться, — отмахнулся он. — Вы здесь оказались из-за монеты. — Психиатр сцепил руки в замок, подался вперёд и пристально посмотрел на меня, словно хотел заглянуть прямо в душу. — Попытайтесь вспомнить.

— Девятнадцать… — выдавил я.

Мужчина кивнул.

— Да, продолжайте.

— Монета номиналом в девятнадцать рублей. Но такой же…

— Не существует, — закончил врач, бросив взгляд на синий блокнот. — Но вы сказали, что вам попалась именно такая. Расскажите, как она к вам попала.

Меня захлестнули воспоминания.

Монета

…пришла ко мне в «Магните». Кассирша, тварь, высыпала гору монет в качестве сдачи с «пятисотки». Мол, не хватает мелочёвки, мужик? Давай я тебе окажу маленькую услугу! Я возмутился, но скандал устроить не удалось: заволновались стоящие за мной люди в очереди, раздались недовольные голоса. Тварь за кассой уставилась на меня и мерзенько так ухмыльнулась.

Монету номиналом в девятнадцать рублей я обнаружил, когда вытряхнул мелочь из карманов. Надо говорить, что никогда такую не видел? Я ещё тогда, дурак, обрадовался: думал, редкая, загоню в ломбард, получу миллион или больше. Это потом я не пожалел бы миллиард, лишь бы избавиться от неё.

Врач глянул в синий блокнот.

— Потом вам стали сниться кошмары?

— Да, — я поёжился.

— Про парня-маньяка?

— Нет, сначала… — тут я глубоко вздохнул, собираясь с духом. — Мне кажется, что сначала Монета хотела сделать маньяка из меня. — Я отвернулся от психиатра, не хотел смотреть на очередную расплывшуюся на его лице ухмылку. — Но у неё ничего не вышло.

Парень-маньяк

…сначала мне только снился. Он убивал девушек и женщин кухонным ножом. Бил в лицо. Каждая сцена с убийствами замедлялась как в кино, позволяя мне подробно рассмотреть каждую рану и каждое движение. Зачем? Чтобы я мог сосчитать количество ударов. 19. Парень всегда наносил их ровно девятнадцать.

Сны становились всё более ужасными. Однажды я проснулся и обнаружил себя на кухне. А в следующий раз в прихожей: одетым, с большим ножом в хозяйственной сумке. Я понял, что после очередного кошмара есть риск проснуться в чужой крови.

Я пытался контролировать сны: мешал убийце, спасал жертв. И клянусь, у меня получалось! Думаю, что именно тогда я и связал кошмары с монетой — 19 на ней; 19 ударов жертвам. Жуткие сновидения, правда, не исчезли.

Одним утром я просто взял монету, вышел из дома и побрел по городу. Возможно, меня вёл какой-то инстинкт, самосохранения или типа того, а может я находился под влиянием Монеты, и все мои удачные попытки помешать убийце во сне — иллюзия, обман — часть игры, которую затеяла со мной она.

Не помню, сколько шастал по городу пока не заметил того парня. Широкоплечий высокий брюнет с короткой стрижкой «под бокс», в чёрной джинсовой куртке, склонив голову, перся по другой стороне дороги. В мозгу что-то щелкнуло. Не понимая толком что делаю, я выхватил монету из кармана и метнул ее в спину парню. Он развернулся, со злостью осмотрел прохожих, его взгляд остановился на мне. Я отвернулся и сделал вид, что заинтересовался содержимым урны у лавочки. Сплюнув и выматерившись, парень ушёл.

А позже, 19 дней спустя, начались зверские убийства.

Кто-то убивал женщин и уродовал им лица. Орудовал маньяк, в основном, в Ленинском районе города, поэтому журналюги окрестили его «Ленинским ножом». Ударов в лицо всегда было 19. Я прочитал об этом в одной статье, а потом проклятое число больше нигде не упоминалось. Словно тому журналисту дали команду заткнуться. Хотя, казалось бы, какая разница?

Скоро маньяк изменил привычную схему, и, начиная с девятой жертвы принялся отрезать несчастным груди, за что и получил в народе кличку «Сиськорез».

Менты его вычислили довольно скоро: застали рядом с окровавленной жертвой у ног. Говорили что Сиськорез пытался сопротивляться и его пришили на месте. По слухам в его жирную тушу выпустили 19 пуль.

В этот раз число 19 журналистам упомянуть разрешили.

***

— Значит, вы считаете себя ответственным за появление серийного убийцы по прозвищу «Ленинский Нож» или «Сиськорез»?

— Это не я. Это всё Монета.

— Как удобно.

— Что?

— Я сказал: понятно, — сказал доктор с довольной улыбкой и снова обратился к синему блокноту. — Так, здесь мы практически закончили. В прошлый раз добрались до девушки, когда нам, э-э, пришлось прерваться. Мы ещё к ней вернёмся. А теперь хочу спросить вот о чём.

ВЫ ПЫТАЛИСЬ ИЗБАВИТЬСЯ ОТ МОНЕТЫ?

— Естественно, — я ядовито усмехнулся, надеясь, что усмешка получилась не хуже, чем у доктора. — Чего я только не делал: выбрасывал в мусоропровод, смывал в туалете, закапывал в парке, просто кидал где попало на улице.

Однажды, совсем отчаявшись, я положил Монету на трамвайные рельсы, и ждал на остановке. Трамвай наехал на нее, сошёл с путей и даже перевернулся, но, слава богу, никто не пострадал. Монета исчезла, но, позже я нашел ее дома на столе. Блестела, как новенькая, тварь… Ни царапины…

— А теперь расскажите о девушке, — врач взял ручку на изготовку.

— Хорошо.

Девушка-самоубийца

…появилась в моей жизни не сразу, ее первое появление предваряла серия кошмаров. В них я то вены вскрывал в ванной, то таблетки глотал горстями, то вешался, то прыгал с моста — трудно назвать такие сны радостными и позитивными. После одного особенно бурного пробуждения утром, я решил что ситуацию надо исправлять, и в мозгу билось одно решение: проклятье надо передать другому. Не знаю как я пришел к этой мысли, подвела ли меня к ней Монета, но я незамедлительно начал свои поиски. Однако на сей раз я не бродил по улицам, а ездил: в троллейбусах, трамваях, автобусах.

В одном троллейбусе я увидел её: симпатичную шатенку со стройными ногами, напомнившую мне мою школьную любовь. Девушка носила на спине рюкзак с лисенком. Подобравшись сзади, я подбросил Монету в кармашек на нем.

Незнакомка покончила с собой.

Но не сразу, конечно же, нет; Монета не дала бы ей умереть просто так, не помучив перед смертью. Она резала вены в ванной: 19 глубоких порезов бритвой, но пришла мать и вызвала скорую. Шатенка пробовала травиться: 19 таблеток из 19 коробочек, блистеров и флакончиков — сестра вызвала медиков, откачали. Захотела повеситься, но из петли вытащили друзья.

Много чего ещё пыталась сделать и только 19-я попытка оказалась успешной. Девушка прыгнула с моста, переломала все кости, но выжила. Довершил все грузовик, размазавший ее по шоссе.

***

— А как вы видели все эти попытки самоубийств? — спросил психолог продолжая писать в блокноте.

— Как обычно, — я усмехнулся. — Через сны. Но кроме снов у меня стали случаться видения и днём. Словно выпадаешь из реальности, смотришь короткий видеоролик, возвращаешься назад.

— Любопытно, — бросил он, не поднимая головы.

— А девушку, если я не ошибаюсь, звали Ксюша.

— Ксюша-Ксюша-Ксюша, юбочка из плюша, — пропел врач.

— Какая ещё юбочка? — опешил я.

— А не обращайте внимания, — он слегка улыбнулся, отложил ручку в сторону и помахал в воздухе синим блокнотом. — Закончился. — Он убрал его в ящик стола и взял красный блокнот. — Но вернёмся к вам. Монета опять появилась у вас дома?

— Да.

— Так-с. И ей опять нужна была новая жертва?

— Что-то типа того. Только теперь не парень и не девушка. Кот.

— Кот? — брови психолога поползли вверх от удивления, но он вовремя совладал с собой и усмехнулся. — Кот-киллер?

— Ну пусть будет так, — хмыкнул я.

— Продолжайте, — ручка зависла над красным блокнотом.

Кот-киллер

…появился так же, как и предыдущие персонажи.

Сначала снился один дурацкий и повторяющийся сон: я забираюсь на высокое дерево, срываюсь, падаю, разбиваюсь насмерть. Такое впечатление, что у Монеты закончилась фантазия, и она решила задолбать меня этим кошмаром.

Однажды я вышел за продуктами в «Магнит» и купил батон докторской колбасы, а на выходе из магазина увидел кота. Он не был похож на уличного: красивый, с гладкой серой шерстью и белым пятном на груди в форме неровного сердца. Я достал колбасу, вырезал ножом сердцевину — зачем его вообще захватил? — запихал внутрь Монету, и бросил Серому, — так я назвал кота. Он налетел на еду, а я, не оглядываясь, пошёл прочь.

Сны и видения теперь предсказуемо были про Серого — то мышку поймает, то воробушка. Честно, в какой-то момент я прекратил считать жертв кота, но не удивлюсь, если их набралось восемнадцать к моменту, когда он полез за вороной на то дерево с большими, раскидистыми ветвями.

А вот их я посчитал.

19.

Серый полез наверх, а ворона дразнила его, перелетая с ветки на ветку, поднимаясь всё выше и выше. Кот прыгнул, но в последний момент птица отлетела в сторону, а он, ухватив лапой воздух, сорвался вниз и расшибся. Умер он мгновенно.

***

— Странно, — доктор отложил ручку и нахмурился. — Причём тут кот?

— Не знаю? — я пожал плечами. — Спросите у Монеты. Наверное, она, таким образом, решила дать мне передышку.

— Вы уже не в первый раз говорите о предмете, как о живом человеке.

— Возможно, что в ней скрыта какая-то злая сила. Может, призрак или демон. Или она, как лампа, в которой сидит джинн.

— Вы в самом деле в это верите? — мужчина сделал пометку в блокноте, а потом отпил чай из чашки, стоявшей на столе.

— Всего лишь предположение.

Я смотрел как врач смакует чай и захотел пить. Неплохо бы в довесок к питью, еще бы пожрать — всего и побольше. Заодно сбежать отсюда, не забыв предварительно перегрызть доброму доктору глотку. Наверняка я предпринимал такие попытки, иначе бы не меня не заковали в смирительную рубашку и не пристегнули к креслу.

Психиатр допил чай, причмокнул, грустно вздохнул, достал платочек, промокнул глаза и высморкался.

— Я вас расстроил? Простите, — извинился я.

— Да не то чтобы расстроили, — помахав рукой, он спрятал платок. — Просто котика жалко.

— Мне тоже.

— Что было дальше? — он снова приготовился записывать.

— Ничего хорошего, — хмыкнул я. — К смертям добавились сексуальные извращения.

— Нетрадиционные предпочтения?

— Ну да, — с неохотой протянул я.

— Мальчик плюс мальчик?

— Нет, — я с силой замотал головой. — Ну может и были намёки на это, но до реальных, м-м, «взаимодействий» дело не дошло.

— Девочка плюс девочка?

— А вот этого было с избытком. Причём девочек иногда присутствовало больше, чем две. Помню как-то в одном из снов, там дело было в парке, так вот, там целых три девушки друг друга…

Врач поднял руку, прерывая меня.

— Не стоит углубляться в подробности.

— Почему?

Он кивнул на дверь и приложил ладонь к уху — похоже, нас подслушивали. Затем указал большим пальцем в верхний правый угол — там висела видеокамера, ещё одну поставили в противоположном углу.

— Если будете углубляться в подробности, забавный, кстати, выходит каламбур, — доктор хохотнул, — то это могут посчитать пропагандой нетрадиционных ценностей. И меня могут не только понизить в должности, меня из врача могут сделать пациентом.

— А разве, когда кто-то говорит о каких-то ненормальностях или извращениях, пусть и подробно, он их пропагандирует?

— Нет, конечно, — мотнул головой мужчина. — Но не я придумываю правила. Лично я считаю, что навязывать другим свои представления о мире, да ещё и оформлять их как-то, например, в виде законов, и есть самое большое извращение. Но не будем обо мне. Давайте лучше про вас, про ваши сны и что за ними последовало, но без подробностей.

— Хорошо. Обо мне так обо мне. Про сны. Последствия. Но без подробностей.

Психи-убийцы

…появились, когда какое-то время мне совершенно ничего не снилось. Да и Монета куда-то подевалась. Я уж было обрадовался, что проклятая дрянь от меня отстала.

Ага! Как же!

Она будто взяла отпуск, чтобы придумать новый дьявольский сюжет. Стала сниться абсолютная чернота, из которой на меня смотрело множество глаз. После этих снов я всегда просыпался в холодном поту, а Монета лежала у меня или на груди, или на лбу.

Однажды я проходил рядом с одной кафешкой: гремела музыка, толпился народ в разной степени подпития. Отмечали какой-то праздник, судя по всему день рождения — в середине большого и длинного стола покоилось блюдо с недоеденным гигантским тортом.

Не раздумывая, я достал монету и бросил её на стол. Она покатилась к торту, по пути задевая бокалы, тарелки, ножи, касалась рук сидящих людей — не спрашивайте как я это разглядел, сам не знаю. Монета докатилась до торта и словно вросла в него. Мне кажется, что она «заразила» празднующих в кафешке людей. Особенно тех, кто потом доедал торт.

Превратила их в психов-убийц.

Что же касается придуманного Монетой «сюжета», — прямо стишок, блин получился — то можно провести аналогию с писательством. Она набиралась опыта, пробуя себя в разных жанрах.

1) Хоррор (парень-маньяк).

2) Драма/триллер (девушка-самоубийца).

3) Рассказы о животных или что-то типа того (кот-киллер). С котом, забыл упомянуть, ещё и веселые моменты были, которые бы отлично вписались в какую-нибудь передачу вроде «Сам себе режиссёр». Так что там и юмор присутствовал.

(думаю, что количество жанров вполне могло бы дойти и до девятнадцати)

…а потом объединила эти жанры вместе, чтобы конкретно вынести мне мозг. В сюжете было всё: и убийства, и извращения, и садисткой юморок, а иногда включались не очень уместные лирические сцены, А вот, что мне запомнилось из увиденного:

Кошка, «почищенная» в стиральной машине. Тварюга выжила, но зато с ней потом такое сделали… Не буду вдаваться в подробности, чтобы это не сочли «пропагандой жестокого обращения с животными».

Дядька и две девушки трахались и в процессе резали друг друга. Надеюсь, что они успели кончить, прежде чем пришили друг дружку. Ещё один каламбур, или что-то близкое к нему.

Женщина. На неё напала стая бродячих собак. Её рвали на куски, а она мастурбировала. Впрочем, и псинам досталось — дамочка таскала в сумке гранату. Оргазм, взрыв, самоубийство и массовое убийство — в одном флаконе!

Я стал свидетелем самых разных сцен. Например, как грузовик, влетает на игровую площадку. Детей на ней резвилось более чем достаточно.

Однажды видел, как бандиты пытались мужика в деловом костюме в лесу грохнуть, так у них ни с того, ни с сего головы повзрывались. Весь лес был в крови, а мужик остался живой. Потом, правда, его всё равно расчленил какой-то псих, поклоняющийся камню в пещере.

Не буду вдаваться в подробности, целый роман можно написать — короче: секс, насилие и рок-н-ролл.

Но хочу ещё финальную сцену упомянуть. Видимо, Монета решила всё закольцевать; она же и сама круглая. Последний оставшийся в живых человек — мужчина средних лет — пришёл в кафешку, где всё и началось. Опять бухала куча народу, возможно, отмечали ещё один день рождения.

Был он не с пустыми руками, а с автоматом и гранатами. Большинство людей расстрелял; рискнувших удрать на машинах подорвал. Я думаю, что его бы тоже «застрелили при попытке к бегству» — не вышло. Психа ранили, но он, не будь дураком, притворился мёртвым. Полицейские зашли в кафешку, а мужчина подорвал оставшиеся гранаты.

19

— Фух! — выдохнул врач и откинулся на спинку стула.

— Что, слишком много жести и извращений?

— Много? — он рассмеялся. — Я бы сказал не просто много, а через край! — психолог снова помахал рукой в воздухе. — Рука уже чуть не отваливается за вами записывать, с такой фантазией, как у вас, стоит книги писать. — Он кивнул на красный блокнот. — Листы закончились.

Встав со стула, доктор убрал красный блокнот в ящик стола, подошёл к окну, открыл. В комнату влетел свежий ветерок, до меня донеслись чириканье птиц, смех, разговоры, звуки музыки.

— Свобода, — невольно вырвалось у меня.

— Да, — понимающе кивнул доктор. — И вы будете там, если всё пройдёт успешно. Мы ведь сегодня очень далеко продвинулись.

— Ага, вы вон целых два блокнота на меня израсходовали.

— Ах это, честно говоря, я больше делал вид, что записываю. Фиксировал только самое интересное.

— Значит, я тут зря перед вами распинался? — разозлился я.

— Нет-нет, что вы, — он поднял обе руки в успокаивающем жесте. — Вот эти камеры действительно работают, всё записали. К тому же в столе у меня встроен диктофон, я включил его, перед тем как вас привели.

— Тогда зачем притворялись, что прямо-таки всё записываете?

— Это позволяет установить более тесный контакт с пациентом, показать, что тебе действительно интересен и он, и его история, — «психиатр» широко улыбнулся. — Коллеги меня всегда критикуют за это — люблю, знаете ли, сказать пациентам больше, чем нужно. Иногда, даже почти всю правду. Но сейчас мне действительно было интересно. Вы действительно необычный экземпляр, который выделяется из толпы. — Улыбка сползла с его лица. — Вот только котиков было действительно жалко.

— Мне тоже.

— Да я вас и не виню. Всё эта ваша монета. Это ваше — «19».

Врач вернулся к столу, сел и скрестив руки на груди, глянул на меня, опять улыбнулся. Наверняка, эта улыбка растапливала не только сердца пациентов-женщин, но и сердца хорошеньких медсестёр.

— Помните, когда я показал вам камеры и сказал про правила?

Я кивнул.

— Так вот, никаких правил нет. И цензуры у нас никакой тут нет. Вы могли продолжать говорить то, что считаете нужным и, м-м, углубляться в разные сцены настолько, насколько вы этого хотите. Но вы приняли условия игры, показали, что можете стать частью системы, а не идти против неё. Ещё одно очко в вашу пользу.

— Системы? Вы мне сейчас напомнили Морфеуса из фильма «Матрица».

— А-а-а-а, хороший фильм, — протянул «психолог» и развёл руки в стороны. — Кто знает, может это всё тоже на самом деле матрица?

А может вы на самом деле тот парень-маньяк?

Вы окончательно рехнулись, полностью сошли с ума. Вас не убили полицейские, а только тяжело ранили. Физически вы пришли в себя, но психически — всё стало хуже, и вы проходите курс интенсивной терапии в психушке.

Или вы та девушка-самоубийца.

Вы в Чистилище. У душ, кстати, нет половых признаков, и они не обязательно должны быть привязаны к телу, в котором находились раньше. И сейчас решается, куда же, собственно, вас отправить: в Ад, или в Рай, или ещё тут подольше подержать, чтобы «почистить».

Так, с котом-киллером параллели проводить не хочу.

А если сделать акцент на «финальном сюжете монеты», на психах-убийцах, то там уже расщепление личности.

Однако всё может быть ещё интереснее, если представить, что внутри монеты живёт некое демоническое существо. Вы ведь упоминали джинна и лампу. А вдруг оно затащило вас внутрь и теперь манипулирует вами? Издевается?

А возможно вашей монеты, вашей «любимой» 19, вообще не существует, и никогда не существовало.

Внутри всё сжалось, на глаза навернулись слёзы, мне захотелось закричать. Задрожав, я заозирался по сторонам, пока психиатр с гаденькой улыбочкой наблюдал за мной.

— Значит, это всё не настоящее?

— Ой, да ладно, успокойтесь, — он махнул рукой и рассмеялся. — Всё нормально, всё настоящее. Это мой второй пунктик, который не нравится моим коллегам, однако я планирую его даже запатентовать. Мой личный метод, часть моей терапии. Я показываю пациентам, что их, скажем так, мир ещё не такой плохой и запутанный. Что на самом деле всё ещё хуже и запутанней. Я называю метод — «Выбить почву из-под ног». До вас у меня были и другие пациенты, которые однажды столкнулись с феноменом этой монеты. Один даже вырезал всю деревню и поклонялся сталактиту. Или сталагмиту? Всегда их путаю. Он, кстати, тоже расчленил какого-то мужика и его кости повесил на этот сталак… ну, вы поняли. Может это один и тот же человек, а?

Он резко подался вперёд.

— А теперь быстро скажите мне, что было после психов-убийц?

— Я не знаю, — начал я. — Надо подумать…

— Не думайте! — отмахнулся он. — Говорите первое, что приходит в голову.

Я сосредоточился на своих мыслях. Всё поплыло перед глазами, пространство исказилось, размылось, звуки сделались приглушенными. Я как будто нырнул и погружался глубже и глубже в бездну. А потом меня накрыло одно из видений наяву, о которых я рассказывал врачу. Всё прояснилось. Я заговорил, однако мой голос будто принадлежал другому человеку.

— Прошло где-то 19 то ли недель, то ли месяцев с «последнего сюжета Монеты», с психов-убийц. Проклятая дрянь исчезла, я думал, что навсегда. Но это оказалось не так. В один не прекрасный день я услышал звяканье и увидел на столе 19 монет, каждая номиналом в 19 рублей. Они поднялись в воздух. Засверкали. Закружились. Я думал, что ослепну, но тут всё прекратилось, монеты успокоились, улеглись обратно на стол. Но теперь их было не 19, а 18. И я понял, что не сделал и половины того, что нужно сделать.

Я шумно выдохнул, часто заморгал, глаза заливал пот. «Доктор» смотрел на меня, чуть приоткрыв рот: уж не знаю от удивления или от возбуждения.

— Поздравляю, — в его голосе слышалось удовлетворение, он медленно кивнул. — Мы подобрались близко к сути вашей проблемы. И я не думаю, что нам придётся вникать в подробности, связанные с каждой из оставшихся 18 монет.

Он достал бланк с гербовой печатью, что-то написал.

— Я отметил наш большой прогресс. Рекомендовал прогулки, пока под присмотром. В смирительной рубашке тоже ещё придётся походить, но думаю, что уже на нашей следующей встрече вас не нужно будет пристёгивать к креслу, — врач широко улыбнулся, нажал кнопку на вмонтированном в стол пульте — в комнату вошли дюжие санитары.

— Мальчики, — обратился к ним психиатр. — отведите нашего пациента в палату. — Он пристально глянул на меня. — До скорой встречи.

Я сглотнул подступивший к горлу комок и кивнул.

Меня отстегнули, подняли на ноги, повели к двери.

— Палата №19, — донеслось мне в спину уже на пороге.

Оглянувшись, я увидел истинный облик доктора. Глаз не было — вместо них две огромные золотые монеты, по центру каждой сияло число 19. Врач оскалился в ужасной ухмылке. Вместо зубов — монеты: какие-то аверсом, какие-то ребром.

Санитары вывели меня прочь.

Дверь захлопнулась, но цифра 19 продолжала стоять перед глазами.