Оглавление

Посвящается моему старшему брату,

который не дожил до этого

важного для меня дня.

Пролог

Их останется двое. Двое против стужи, против несправедливости и суровости Севера, двое против целого мира, стремительно разваливающего у них под ногами. Двое, которые смогут все изменить. Двое, которые смогут все исправить. Разрушить, воскресить, воссоздать из праха, чтоб мир обрел новую жизнь. Как они поступят? С чего начнут? Смогут ли встать на ноги и дать отпор самому Холоду? Возможно, они лишатся жизни. Может, станут героями. Вероятно, потерпят провал, тем самым обрекая на ужасную участь все человечество. Но нелегкий выбор еще впереди, а пока этим двоим нужно научиться жить в мире друг с другом.

Кабинка, вздрогнув, останавливается на кусочке заснеженной земли. Протяжной скрип объявляет о прибытии, вот только туристы не спешат выходить наружу. По правде сказать, никто из них понятия не имеет, как работает этот странный механизм, отдаленно напоминающий горнолыжный подъемник. В далеком прошлом он двигался за счет электричества, опускаясь и поднимаясь на гору по бесконечному кругу, но те времена давно прошли. Не имея источников питания, сааллы не нашли ничего лучше, как использовать ручную рукоятку для подъема, которую каждый из представителей сильной половины группы крутил по очереди, чтоб приблизить их к вершине. Местный житель, отдышавшись, надавливает на рычаг и металлические створки со скрежетом разъезжаются в стороны.

— Мы на место, — объявляет Силкэ с присущим людям севера грубоватым акцентом.

— Какая красота!

Ивейнджин первой выбирается из проржавелого зверя. Впервые поднявшись на высоту четырех тысяч метров, юная фотогравщица теряет дар речи. Белые пески, изогнутая спина скал, клубы облаков, нависших над каменными шпилями бескрайним пылевым облаком: совершенно другой мир. Она словно ступила с земли прямиком в невесомость. Вот топталась у заснеженного подножия, а вот уже парит над небосклоном. Это не просто горный хребет. Это сердце Скандинавии. Жаль, не все члены группы разделяют ее восторг.

— Наконец-то, я уже задолбался крутить это гребаное колесо. — выпрыгивает из кабинки Акли, хлопая бесцветными ресницами. — Если б знал, что на острове нет нормального фуникулера, заказал бы нам вертолет. Пошевеливайтесь, сонные мухи. Мне еще предстоит выиграть гонку.

Его лишенная малейшего намека на румянец кожа гармонично сливается с белоснежным ландшафтом. Красоты скандинавских гор интересуют его меньше всего, впрочем, как и желания других. Единственное, что для него имеет значение — выиграть пари и сделать своего одногруппника Калеба в соревновании по спусковым лыжам.

— Мечте дурак радуется, — фыркает Калеб, бросая на землю чехол со снаряжением.

— Ты кого дураком обозвал?

— Это устойчивое выражение. Означает, радоваться нужно не мечтам, а результатам.

По лицу соперника Калеб понимает, что поговорки в борьбе с ним бесполезны, и решает добавить уточнение попроще.

— Рано торжествуешь. Я катаюсь на лыжах с одиннадцати лет, участвовал в сотнях конкурсов, в большинстве из которых одержал призовые места. Что-что, но гонку с выскочкой-любителем я уж точно не проиграю.

— Это мы еще поглядим! — растягивает бледные губы Ак. Его улыбка, как разряд тока по мокрой коже — такая же резкая, отдающаяся болезненным спазмом в горле. Калеб хочет ответить, но решает не спорить. Это все равно, что биться головой о стену. Если Акли Гудмен вбил себе что-то в голову, его не переубедить, а силы Калебу лучше поберечь для предстоящего заезда.

Вершина Сапмелас саалла встретила туристов ветреными порывами настолько сильными, что сами кости содрогнулись от пронизывающего их насквозь мороза. Калеба настораживает столь холодный прием, но абориген дает понять, что на такой высоте сквозной бора — дело привычное. Не то, чтоб он не верил незнакомцу (хотя он в принципе никому не доверяет), но ветер кажется ему слишком сильным для середины дня, а Силкэ — чересчур спокойным для человека, которому пришлось тащиться на гору в нерабочий сезон. Говоря по правде, местный сам вызвался стать их проводником, но юноша сомневается, что им правили благие намерения. Скорее всего, выгода — вечный двигатель человеческой души. Это место считается священным для сааллов — коренного народа Саарге. Поэтому, когда чужаки из Америки приплыли на их земли, намереваясь потревожить местное святилище, у коренного жителя не оставалось выбора. Отпускать иноземцев в одиночку то же самое, что четвертовать всех семерых собственными руками. По крайней мере, так сказал Силкэ.

Калеб знал, что, отправляясь на остров, который пользуется славой «Проклятого пятна» на лице Севера, они с друзьями немало рискуют. Эта местность обросла множеством легенд и историй. Якобы жители здесь исчезают, как снежинки на раскаленном камне, корабли близ берегов по неизвестным причинам тонут, а их останки, погребенные под весом глубины, так и не находят. Даже самолеты, курс которых пролегает через Саарге, исчезают с радаров бесследно, словно распадаются на мириады снежинок, оседая на остроконечных верхушках скал. Такой себе осколок Бермудского треугольника посреди Северного Ледовитого океана. И все это могло бы отпугнуть юношу от поездки, если бы не одно «но»: Калеб Колдвотер не верит в сказки, еще реже — в страшилки.

— Чилл, кунчики. — посылает им воздушный поцелуй Джаззи. — Вы как знайте, а я пошла селфиться. Кэт, го со мной?

Пока парни-дуэлянты подготавливают инвентарь, звезда ютюба Джаззи щелкает себя со всех ракурсов в объектив новенького айфона, в стремлении сделать идеальное селфи. Ее копна рыжих кудрей горит на фоне заснеженных просторов подобно раскаленным углям в печи. История острова, как и его малочисленных поселенцев интересует ее в последнюю очередь и то лишь для того, чтоб привлечь подписчиков в свой влог. А вот Кэт относится к традициям вымирающих скандинавских народов куда более почтительно. Как будущий писатель, которым она надеется стать после окончания Нью-Йоркского университета, брюнетка имеет неодолимую слабость ко всему, что окутано пеленой таинственности.

— А это что такое? — машет она рукой на деревянный домик вдали. Вопрос явно предназначается местному, но вместо него отвечает Элиот.

— Видать какая-то хибара для пахарей.

— Фальде! — подтверждает Силкэ. Из-за неожиданно поднявшегося шквала ему приходится почти что кричать.

— Зачем нужна эта хижина? — спрашивает Ивейн, поднимая камеру. С первых минут на вершине девушка старается поймать в объектив своего старенького Альтикса 40-годов как можно больше красот, будто это бабочки, а фотоаппарат — сачок, которым она лишает их свободы. Но из-за резкого ветра Силкэ не уловил суть ее вопроса.

— Говорю, она нужна для отдыха?

— Нет! Для хранить припасов!

Калеб выискивает взглядом силуэт дома, но тут же отворачивается от неожиданного броска снега в глаза. Кажется, метель становится все сильнее. Смена погоды все сильнее тревожит Аллестера.

— Вам не кажется, что погода слишком резко переменилась?!

— На вершина всегда сильне дуть. Так горный дух приветствовать или предупреждать гости!

— И как мы узнаем разницу?

— О, вы понять это без ошибок.

Аллестер опасливо осматривается по сторонам, боясь отойти от приятелей хоть на шаг. Упоминание сверхъестественного заставляет его руки стиснуть видеокамеру до боли в пальцах. Как студент журфака он заимел полезную, но жутко раздражающую привычку снимать все, что попадало в ореол его громоздких очков. Он с трудом пережил перелет, а ступив на палубу парома, едва не свалился в обморок от слабой качки. Всю дорогу до острова ему казалось, что судно сейчас развалится по частям, а они упадут в открытое море на съедение белым акулам, которые в окрестности Скандинавского полуострова даже не водятся. Ивейн прониклась симпатией к этим милым кудряшкам и темным, как бусинки глазам, перебегающим из стороны в сторону, словно две жемчужины на шелковой нити. Но на этом приязнь к нему в группе заканчивалась.

— Что за горный дух? — подключается к разговору Кэйтин. — Это какое-то здешнее божество?

— Нэй. — качает головой из стороны в сторону абориген. — Это Владыка Саарге. Все, что вы видеть — его земли. Мы всего лишь гость и служить он, чтоб иметь возможность здесь жить.

— Что? — подставляет ладонь к уху Ивейнджин. — Что он сказал?!

А вот сейчас приходится действительно кричать, чтоб быть услышанным. Внезапно поднявшаяся вьюга вздымает в воздух белые хлопья. Сугробы закручиваются в буйном вихре. Ветер дует настолько сильно, что не дает сделать вдох, словно порывистый мистраль выдувает из него весь кислород. Подобные изменения кажутся неестественными, будто кто-то нажал на рычаг «запустить ураган», и теперь он на всех парах мчится прямиком на вершину.

— Чё за дичь?! — хватается за голову Элиот, чтоб удержать шапку. — Гля, как резко небо затянуло! Ни фени не видно!

— Кажись твой дух не больно нам рад, белобрысый! — горлопанит Акли, хотя находится всего в шаге от местного.

— Может… — начинает было Ивейн, но бросок снега прерывает ее. Она прикрывает лицо ладонями, но заговорить так и не получается. Силкэ хватает ее за локоть и машет остальным.

— Нужен немедленно спускаться! Надвигаться скёрнинг! Снежный буря!

Его слова вызывают всплеск эмоций у Джаззи

— Хей! Чё за нафиг? Я только шестьдесят селфи успела сделать! Это просто горный винд! — говорит она, а у самой чуть шарф с шеи не срывает.

— Никто никуда не идет! Мы не для того сюда тащились, чтоб спускаться спустя час! У нас впереди большая гонка!

— Ты что, с ума сошел?! — чуть не задыхается от возмущения Калеб. — Кататься при таких условиях? Мы же разобьемся!

Такую реакцию Акли воспринимает, как личное оскорбление.

— Так и знал, что ты сдрейфишь!

— Я не бою…

— Чего?

— Говорю, — ураганный порыв бьет Калеба по лицу, словно плетью. Ему приходится натянуть капюшон, чтоб защититься, — дело не в сложности! Просто я не такой отбитый, чтоб рисковать своей жизнью!

— Ну уж нет, ты, мозгляк! Все студенты только и треплются, что о Колдвотере младшем — лучшем лыжнике Нью-Йоркского университета!

— Акли! — кричит Кэт при виде поднимающейся на горе снежной стены.

— Лучший ты только на словах? Так давай, отвоюй свой титул! Покажи, на что способен!

— Аааклии!

Парни поворачиваются и застывают на месте, наблюдая, как над головами закручивается водоворот снега. Отталкивая друг друга, они бросаются к подъемнику, стремясь как можно скорее покинуть эпицентр бури. Не успевают створки ржавой двери сомкнуться за спиной отстающего Аллестера, как Силкэ наваливается на рукоятку, и кабинка уносится в пропасть в поисках спасения. Ветер волком воет в щели, копны снега бьются о потемневшее стекло так яро, что Кэйтин кажется, будто оно вот-вот вылетит ей прямо в лицо. Она отодвигается от него так далеко, как только позволяет впившееся в шею плечо Калеба и притиснутая к предплечью рука Ивейн, когда неожиданный грохот выбивает из ее легких весь воздух.

— Что это было?!

— Кажется, механизм заклинить!

— Сейчас не подходящее время для поломки!

Местный дергает маховик, но тот словно в цемент окунули. Порыв ветра кулаком ударяет в окно, пошатнув конструкцию в сторону так резко, что ее скрип перекричал разрастающийся над головой буран. Стекольный хруст заставляет группу прижаться друг к другу.

— Сделай же что-то, Силкэ!

Мужчина наваливается на рычаг всем весом, но тот резко отцепляется и остается у него в руке. Стекло слева разбивается в дребезги. Металлический скрип эхом разносится по округе.

— Она не выдержит! — вопит Элиот.

Калеб с Аком с трудом раздвигают заледеневшие створки. Все одновременно устремляются к двери, борясь за право на жизнь, пока предостерегающий вой металла не подгоняет их в спину.

— Джаззи, быстрее!

Рыжеволосая едва успевает выпрыгнуть, как ледяная вьюга сметает в пропасть кусок заснеженной тверди прямо перед застывшей кабинкой. Если бы не Силкэ, вовремя оттащивший девушку со склона, Джаззи бы улетела в пропасть. Постепенно нарастающий шквал перерастает в бурю, а та в ураган — настоящий нордовый хаос на краю земли, с которой нет пути обратно. Снег впивается в глаза, забивается в щели. Ветер хлещет по коже до боли, до крови, до последнего беззвучного крика. Его вой перетекает в ярость, настоящую, остылую, неконтролируемую. Ярость, причина которой гостям острова неизвестна. Гнев, который они не в силах понять. Боль, которая выливается потоками стылой лавы. Отрезвляет, поучает, угрожает, скатываясь в сплошной снежный пласт, несущийся с вершины прямиком к восьмерым путникам.

Аллестер, снимающий происходящее на камеру, оторопело опускает объектив. Калеб прослеживает за его взглядом и замирает от ужаса при виде огромной лавины, несущейся прямиком на них.

— В хижину! — вопит он, на ходу хватая лыжи.

Акли порывается вперед, позабыв об остальных. Джаззи скачет по сугробам с крепко зажатым в руке смартфоном и только Иви не двигается с места. Вид белой стены вводит девушку в ступор и, если бы не Элиот, потянувший ее за собой, как куклу, она б даже не пискнула, когда снеговая волна смыла бы ее потоком.

— Сюда! Скорей!

Силкэ раскрывает дверь нараспашку и уже готовится ее захлопнуть, когда Ивейн подставляет ногу в дверной проем.

— Стойте, там еще Кэт!

Десять метров. Кэйтин мчится со всех сил, но ботинки грузнут в сугробах, тормозя движение. Белый поток стремительно пожирает склон.

— Кити, ты сможешь! — высовывается в щелку Джаззи.

Пять метров. Поток движущегося снега заглатывает лачугу, как акула мелкую рыбешку.

— Давай! — протягивает руку Иви.

— Прыгай!

Снежная река хватает брюнетку за щиколотки. Буря толкает ее в спину, когда она делает отчаянный рывок.

— КЭТ!

— Да спасти нас всех Акмелас!

Ледяное цунами сотрясает бревенчатые стены, как спичечный коробок, погребая лачугу под тонной белой мглы, а вместе с ней и всех, кому посчастливилось в ней оказаться.

Глава 1. Под брюхом небосвода

Oднажды в далеком-далеком прошлом, когда холод еще не смешался с воздухом, а густая растительность покрывала каждый сантиметр острова Саарге, юноша по имени Сирилланд решил бросить вызов Богу равноденствия Акмеласу — прародителю Истины и руководящей руке Справедливости. Это не было спланированным деянием или злым умыслом, всего лишь случайностью, которая чуть не разрушила весь мировой порядок. Один взгляд, одно решение, одна стрела, угодившая прямо в священного оленя разрушила природный устой, подвергнув все живое опасности. Спицы Мировой прялки, на которой по поверьям сааллов держалась вселенная, лопнули вместе с падением зверя, грани переместились, а колесо сошло с оси в момент, когда его дыхание оборвалось. Столь непростительное нарушение могло погубить и небеса, и землю, отдав их в руки всесветного Хаоса, если бы не вмешалась Троица Истинных Богов Севера. Три Силы, три высших Божества, правивших миром, сошли с Асгарда[1] на владения смертных, дабы придать суду того, кто осмелился нарушить вселенский порядок: Акмелас — повелитель льдов, Кутулус — покровитель морей и Орфлаг — владыка земной тверди.

Кутулус хотел отдать грешника на съедение рыбам, а его грешную оболочку обратить в морскую пену. Орфлаг предлагал упокоить негодяя в самых недрах планеты, чтоб под мощью ее тяжести и давления по истечении многих мучительных столетий его тело превратилось в камень. Но Акмелас был умнее и изобретательнее. Его неусыпное око видело то, что ускользало от зрения его собратьев. Виновник самого тяжкого из всевозможных преступлений не боялся умереть. Разделить участь океана или слиться с природой его не страшило. Лишь одна вещь во вселенной заставляла его грудь трепетать от страха: холод, который лишил его соплеменников всего. Стужа, обратившая родные края в обитель вечных льдов. Нескончаемая зима, отнявшая у его семьи пищу, обрекая ее на голодную гибель. И именно эту напасть и использовал Бог.

Он вынул из повинного кости, заменив льдом и использовал их для сотворения новых спиц Мировой прялки. Сердце нечестивца послужило осью для уравновешивания колеса. Его место в груди юноши заменил кусок горного хрусталя. Душа же, как вечная и священная субстанция, получила шанс на перерождение в другом смертном, безвинном и не испорченном грехом. Акмелас сумел найти наказание, которое принесло бы провинившемуся больше пыток, чем сама смерть, превратив его в то, что он больше всего ненавидел, что вызывало одновременно боязнь и отвращение, вожделение и ужас, трепет и тревогу. Объединив виновного со снегом и вьюгой, Акмелас сослал его на родной остров, запретив покидать пределы до тех пор, пока отнятая у него душа сама не отыщет его.

Верховный Бог был уверен, что сила хлада разрушит бренную плоть, поглотив ее без остатка, но Сирилланд оказался гораздо сильнее, чем тот полагал. Он сумел не только выжить, но и примериться с этой способностью, а со временем — управлять ею. Хотя сдерживать подобное могущество было невыносимо сложно. Одно неверное движение, злость, обида, мимолетное раздражение могло выпустить сокрушительную мощь на волю, поглотив юношу без остатка, а вместе с ним и весь мир. Он стал живым воплощением мороза, Владыкой семи нордовых ветров, Правителем вьюг, Повелителем Севера. Тем, кого впоследствии сааллы прозвали «Калиго» или лицом самого Холода.

Никто так и не узнал, почему юный охотник поднял руку на священнейшего из существ. Одни говорили, что им правила жажда переворота. Другие — что он желал выказать презрение Троице Истинных Богов. Третьи — что таким образом хотел доказать презренность собственного народа и его традиций. Но правда так и осталась погребена под коркой нетронутого снега. На самом деле никого не интересовало, что двигало его поступками, что мотивировало, что подстрекало. Не потому, что истина плавала на поверхности, а оттого что никому до этого не было дела. Грех совершен. Равновесие нарушено. Зло вырвалось на поверхность. Боги узрели результат, а больше им и не было нужно. И по сей день сааллы, передавая из уст в уста легенду рождения Калиго, не ведают истинной причины деяний парня, имя которого стерлось с памяти жителей быстрее, чем снежная пыль, поднятая ввысь северным ветром.

Со временем Калиго осознал, что ждать освобождения так же бессмысленно, как и молить Богов о прощении. Не имея собственной души, он начал выискивать ее у других, пытаясь вернуть то, что у него отняли, но все усилия были напрасными. Его поиски продолжались из года в год, из десятилетия в столетие, и так по бесконечному движению временной стрелки. Надежда отыскать частичку себя, которую Акмелас отослал на землю, все уменьшалась, постепенно истончаясь до ширины паучьей нити. Ведь в отличие от Калиго, человеческое тело не вечно. Оно быстро истлевает и часть прежней жизни Владыки отправляется в новый путь.

Постепенно уныние въелось в плоть юноши, изменив ее до неузнаваемости. Когда-то золотистые волосы приобрели холодные оттенок хрусталя, который он так оберегал в горных пещерах. Левый глаз цвета небесной голубизны и правый окраса древесной коры потемнели, наполнившись таким же неживым оттенком, как и графитовые залежи, которые он выращивал глубоко в недрах Сапмелас саалла. Кожа стала бледнее тумана, пелену которого Сирилланд напускал на гору, чтоб укрыться от всевидящего ока Акмеласа. Все, что осталось за тысячу лет — это пустая оболочка, хранившая в себе воспоминания об утерянном, но не забытом прошлом. Под гнетом его правления когда-то цветущий и наполненный жизнью Саарге превратился в обитель льда, белую пустыню, в которой не было места для жизни.

В поисках смысла своего бренного существования, Калиго стал заведовать сиетами — павшими людьми, чьи греховные тела после гибели не смогли найти покоя на земле. Пустые, брошенные, ненужные, проклятые на бессмысленное существование в мире, где никто и ничто их не ждет — они стали его новой семьей, его окружением, его верными прислужниками, помогающими скоротать эту одинокую и тоскливую вечность. Но однажды, когда юноша уже позабыл звук биения собственного сердца, на остров прибыл тот, чье внутреннее тепло выдавало искру чужой души, бережно хранившуюся внутри бренной плоти. Души Калиго. Американский турист, приехавший из теплых краев в поисках развлечений. Один из восьми. Один из миллиона. Единственный в своем роде. И Сирилланд пойдет на все, лишь бы заполучить того, кто обещан ему самой Судьбой.

****

— Кажись, утихло. — прорезается в темноте голос Элиота. — Нехило так трясонуло.

Калеб подается вперед, чувствуя, как внутри просыпается тревога. Перед глазами мелькают картинки из прошлого, которые он отгоняет взмахом руки: металлические стеллажи, злобное шипение где-то в середине мрака, бетонные стены подвала, в котором его запирали, как надоедливого кота. Темнота всегда вызывала у него неприятные ощущения, поднимая из затворок памяти болезненные детские воспоминания. Благо он умеет держать их в узде.

— Все живы? Обзовитесь.

Эхо голосов сливается в какофонию звуков, которая дает понять, что никто из группы не пострадал. Не то, чтобы юноша предполагал о возможных потерях, но недавнишняя буря напугала всех не на шутку. Им пришлось несколько часов торчать на входе бревенчатой хижины, удерживая дверь, чтоб ту не оторвало. Дом сотрясало так сильно, что друзья не раз прощались с жизнью, думая, что он вот-вот взлетит в воздух вместе с очередным порывом ветра. Такой страшной вьюги Силкэ не видел уже много лет, а ведь он в своей жизни повидал побольше снежных штормов, чем жители Нью-Йорка.

— О май гад! — подпрыгивает Джаззи. — Я чё-то нащупала. Чё-то твердое и шершавое. Омг, оно еще и мягкое!

— Это моя голова, дура. — судя по звуку Акли пробирается вперед, расталкивая все окружающие предметы.

— Предупреждать надо! Меня чуть криз не хватил от крипоты! Кто-нибудь щелкните свет!

— Сомневаюсь, что здесь есть электричество.

Это Кэт. Она судорожно толкает дверь, но та не поддается. Очевидно, лавина была не маленькой. Остается лишь надеется, что она не засыпала эту хибару по крышу.

— НЕТ ЭЛЕКТРИЧЕСТВА?! — голос Джаззи взлетает на несколько октав. — Эт тип, джоук такой? Как же мне тогда зарядить свой смарт? У меня всего пятьдесят два процента!

«Смартфон»! — тут же соображает Калеб. Слава богу, что Джаззи везде таскает с собой этот кусок пластика.

— Дай мне свой телефон.

— Вот? Эт еще зачем?

— На нем должен быть фонарик.

— Эт айфон, а не шахтерская каска. Последней версии, дэм!

— Просто дай мне его!

Поведение новоиспеченной подружки Кэйтин его раздражает с первой минуты знакомства. По правде сказать, он в жизни не видел девушки глупее и противнее. Калеб готов поспорить, она даже не подозревает о возможности совершения звонков со своей «волшебной пластинки с камерой». Единственное, для чего рыжевласка использует мобильный — это видео для блога и фото, в которых достопримечательности выступают лишь фоном для бесчисленных селфи.

— Оки, лови, кунчик.

Мягкий силикон опускается в руку Калебу. Вспышка света озаряет грудь юноши, и он тут же чертыхается.

— Чё там? Ящерица, паук, монстр?

— Ты поранился? — выдвигает свою версию Кэйтин.

— Хуже. Я испачкал куртку.

Кэт толкает парня локтем, и он разворачивает телефон, освещая небольшое помещение, заставленное всяческим барахлом. В центре полутемной комнаты выплывает силуэт старого каменного очага, выложенного полукругом. Конструкция больше напоминает огромную груду булыжников, но судя по темной копоти и недогоревшим поленьям в чаше, ее не раз использовали по назначению. Слева от камина виднеется несколько стопок древесины. Это уже неплохо. В лачуге холодно, но не сыро. Значит, дрова вполне сгодятся для растопки. Можно погреться и дом как следует осмотреть, но возникает другая проблема: чем зажечь огонь?

— У кого-нибудь есть спички?

Вопрос Калеба относится ко всем присутствующим, но первым отвечает Элиот, так, словно он предназначался ему лично.

— Сорян, я такими делишками не практикуюсь. Ты ж в курсах, я спортсмен.

Грузный боксер вроде Элиота может позволить себе любое пристрастие. Один вид на его квадратное лицо и скулы, заостренные настолько, что о них можно порезать палец, заставляет проникнуться к нему если не страхом, то как минимум осторожностью. Вряд ли он вправду за здоровый образ жизни. Скорее всего это лишь очередное напоминание о том, что перед ними будущая звезда американского бокса.

Калеб поворачивается к Аллестеру, но тот лишь машет головой из стороны в сторону.

­– Сожалею, но я никогда не предавался подобным излишествам.

— Излишествам! — прыскает со смеху Акли. — Ну ты гонишь! Кто тебя вообще так говорить научил?

Никто из присутствующих не курит, а значит, и пламя развести нечем. Калеб лишь изредка балует себя сигареткой, но с собой их естественно не носит. Если бы только отец пронюхал об этом, юноша лишился бы обеда и ужина на несколько суток. Он уже собирается признать свою беспомощность, когда Ивейн его опережает.

— Думаю… я… могу с этим помочь.

Ее пальцы ныряют под ворот бежевой куртки и достают кристальный кулон в металлической огранке. Сначала Калебу кажется, что это просто подвеска, но девушка делает один легкий жест, и из-под лилово-пурпурного минерала показывается острие, вытянутое, как ручка. В другой части заключается стальная пластина.

— У этой фитюльки рилли странный лук. — комментирует Джаззи. — Ауф, я знаю! Это свисток!

Ее предположение заставляет Ивейнджин нахмуриться.

— Нет. Это…

— Огни́во, — заканчивает за нее Калеб.

— Позволь уточнить, — потирает лоб Кэт, — ты носишь на шее приспособление для разжигания огня? Извини, но даже для меня это странно.

И не только для Кэт. Увидев в руках хрупкой блондинки огниво, Калеб всерьез засомневался в ее адекватности, хотя и раньше не сильно был в этом уверен. Конечно, парня приятно удивляет, что такая недалекая с виду барышня не просто знает, как и чем разводить костер, но еще и взяла эту вещицу с собой в горы. По крайней мере, хоть у кого-то из этих шестерых, кроме него, мозги работают как надо. Но все же, носить его при себе, не снимая…

— Это мамин подарок… — теребит светло-русую косичку Иви. — Я… я всегда ношу его с собой.

— А мне маман обычно дарит брюлики от Тиффани энд Коу и прочий дрип.

Щеки Иви краснеют от неловкости.

— Если хотите мой тейк… — продолжает блогерша, но Калеб вмиг ее затыкает.

Была б его воля, эта девчонка открывала бы рот только, чтоб поесть. Но, увы, это было бы слишком идеально. Ивейнджин протягивает кулон Калебу, но он передает честь поджечь первое бревно ей. В конце концов, откуда ему знать, как это делается? Он ведь не в подворотнях Нью-Джерси вырос. В пентхаусе Колдвотеров эту работу выполняют слуги. Постепенно стены озаряет блеклый свет, освещая близстоящие предметы, вот только легче от этого не становится.

— И что это за халупа? — не выдерживает Акли. — Такое ощущение, что здесь никто не был лет сто.

Его предположение недалеко от правды. Домик, в котором они очутились, оказался нежилой лачугой, использующейся шахтерами в рабочий сезон: пара запущенных комнат, две двери, пять окон и весьма бедный интерьер. Из предметов мебели в ней есть только письменный стол, несколько стульев, череп рыси на стене и куча коробок с неизвестным содержимым. Как позже им объяснил Силкэ, в этом здании хранится рабочий инвентарь и продовольственные запасы для экстренного случая. На деревянных стенах развешаны всевозможные инструменты. Огромные молотки, проржавелые кирки, лопаты, ручные сверла. Калеб не знает названия и половины из них. Некоторые выглядят так, словно предназначены для средневековых пыток, а не добычи полезных ископаемых. К примеру, вот это странное приспособление в виде толстого стального стержня, изогнутого в виде буквы «G». Калеб обращает внимание на два небольших окна, за которыми виднеется белоснежная стена. Отлично. Похоже, лавина завалила хижину по самую кровлю. Значит, им еще долго придется здесь торчать. Если они только не придумают план спасения.

Джаззи проходит вперед, окидывая взглядом помещение. Ее узкая оранжевая куртка обтягивает стройную талию и бедра, едва закрываясь на груди. Элиот подозревает, что она специально надела верхнюю одежду на размер меньше, чтобы продемонстрировать фигуру. Правда, подобная вещь, как и ее розовые угги со стразами, в условиях высокогорья выглядят так же уместно, как и бальное платье на овце. Она напоминает Калебу конфету, завернутую в пеструю обертку, которая так и просится в рот. Девушка подмигивает парню, поймав на себе его взгляд. Хоть Калеб и не может терпеть блогершу, глупо отрицать ее привлекательность. Пышная копна кудрей цвета охры, россыпь хаотичных веснушек, игривое колечко пирсинга в носу и большие глаза оттенка морской пены: все это в полной мере сглаживает ее невыносимые манеры и краткость ума, вернее, его полное отсутствие. Добавить еще лебединую шею и пышный бюст, и получаем весьма располагающую к себе внешность. Это, пожалуй, единственная причина, по которой Калеб ее терпит. Если бы только она была на несколько килограмм тяжелее, а грудь на пару размеров меньше, он вряд ли бы позволил ей ошиваться вокруг него, будь она хоть сестрой-двойняшкой Кэт.

— Есть идеи, как нам отсюда выбраться? — спрашивает Кэт, кивая на прикрытое снежной стеной окно.

— Втф, мы че здесь застряли?!

— Не прошло и трех часов. — хмыкает Калеб. — С такими успехами скоро освоишь искусство своевременного ответа.

Голубые глаза Джаззи удивленно округляются.

— Дэм! Эт чё не джоук? Я не собираюсь затухать в этой дыре. Я звоню девять-один-один.

Девушка вытягивает выхватывает у юноши из рук телефон цвета переспевшего мандарина и набирает номер, но стоит ей только нажать на кнопку вызова, как звонок тут же обрывается. Блогерша с ужасом обнаруживает надпись в верхнем углу экрана, о существовании которой знала только по фильмам ужасов: «Нет сигнала».

— Это же остров, — поясняет Кэйтин.

Судя по виду Джаззи, это уточнение ей ни о чем не говорит.

— Мы на кусочке земли посреди Норвежского моря, народ которого до сих пор общается посредством рунического письма. — приподнимает бровь Калеб. — Ты действительно думаешь, что здесь есть связь?

— Пофигу. Главное, чтоб был вай-фай.

Наманикюренная рука с ярко-оранжевым айфоном тянется к потолку, пытаясь поймать хоть одну палочку сети.

— Настолько я знаю сааллы — горный народ. Они работают в высокогорных выработках. Должны же у них быть хоть какие-то средства связи.

— Сомневаюсь, что у них есть хотя бы радио. — осматривается вокруг Калеб. — Техника на Саарге дает сбой. Именно поэтому в этих местах нередко исчезают авиалайнеры, а корабли разбиваются о прибрежные рифы. Я слышал десять лет назад здесь потерялся грузовой самолет. Он доставлял еду и продовольствие работающим в те времена в серебряных шахтах норвежцам, но в один день просто пропал с радаров. Больше никто ничего не слышал ни о нем, ни о пилотах.

— Вы… вы понимаете, что у нас есть проблема посерьезнее коммуникации? — дрожащими то ли от холода, то ли от паники губами шепчет Аллестер. — Если мы не ввыбберемся из этого жиллища, у нас ппопросту закончится ввоздух. О Господи… мммы задохнемся. Мы… все уммрем в тысячи… километрах… от дддома… где никто ннас… ннне найдет…

Он судорожно втягивает воздух и хватается за грудь, словно его легкие уже сжались от неминуемой гипоксии. Иви даже показалось, что он побледнел. Хотя, это может быть последствием панической атаки. Неожиданно слова Калеба натолкнули Ивейн на разумную мысль.

— А как насчет рации?

— Ратзии? — переспрашивает Силкэ, который все это время не сильно вникал в разговор незнакомцев. Вполне возможно, что он не понял и половины сказанного.

— Телефон, сотовый, связная аппаратура, — вмешивается Кэйтин, поправляя воротник своей алой куртки, — что-то, чтоб подать сигнал жителям внизу.

Местный все еще не улавливает суть вопроса, пока Ивейнджин не говорит ему что-то на непонятном языке.

— Хольсан, яаре! Да, я знать. Сюда.

Кэт удивленно косится на блондинку.

— С каких пор ты знаешь сааллский?

— Немного подучила перед путешествием.

— И что ты ему сказала?

— Что нам нужно то, с помощью чего чужаки разговорили друг с другом на расстоянии.

— Думаешь, сааллы такое хранят?

Иви неловко опускает глаза, как ребенок, которого подловили на подглядывании за взрослыми.

— Оглянись. Мы в месте, возле которого чаще всего исчезают корабли. Наверняка местные собирают их обломки или… то, что от них осталось.

Кэт сжимает губы, провожая блондинку взглядом. Они планировали поездку несколько недель. Вполне естественно, что Ивейн захотела заучить несколько фраз, чтоб упростить их пребывание. Но как она смогла разучить такой редкий язык народа, численность которого едва доходит до сотни? К тому же, одно дело спросить, который час, а другое поинтересоваться, где местные прячут пожитки из затонувших пароходов, найденные на берегу моря. Брюнетку охватывает странное предчувствие, что подруга ей о чем-то недоговаривает.

— Должный быть где-то тут.

Мужчина ведет их к письменному столу в углу комнаты, справа от которого покоится с десяток ящиков. Калеб опирается о бревенчатую стенку, не без интереса наблюдая за сааллом, спина которого изгибается неправильной дугой. На вид ему не больше сорока пяти, но густая паутинка морщин возле глаз и рта свидетельствует о куда более преклонном возрасте. Силкэ с самого начала привлек внимание парня. Острый, словно выточенный лезвием нос, массивные руки, поджатый торс, слишком широкий как для таких худых ног. Он словно сложен по неправильной пропорции начинающим художником, который понятия не имеет, как должно выглядеть человеческое тело. Меховая накидка и такая же пушистая шапка с хвостом какого-то дикого зверька, придают его внешности особого колорита, не говоря уже о суконной рубахе с кожаным поясом и высоких замшевых сапогах, явно ручной работы. Такое впечатление, что вся его одежда сшита из шкур животных, причем мехом внутрь. Наверное, чтоб удерживать тепло.

— Фалле диир! — наконец кивает саалл, опуская на столешницу странный предмет, больше напоминающий экспонат исторического музея, чем устройство связи. Сплошная деревянная подставка, занимающая добрую половину стола, многочисленные кнопки, большая катушка, подобно той, которая используется для просмотра старых пленочных фильмов и рычаг, напоминающий дверную ручку. Чем-бы это ни было, Акли крайне сомневается, что оно способно выполнить хоть какую-то функцию.

— И что это за лабудень?

— Эт типа того… ну это… — чешет висок Элиот, — та фигня, чё мутит черно-белые видосы. Как ее там?

— Проектор? — приходит на помощь Аллестер.

— Диаскоп? — выдвигает свою версию Кэт.

— Бесполезная хреновина? — предполагает Ак.

— Это радиотелеграф.

Головы всех поворачиваются в сторону Ивейн. Девушка редко открывает рот, но когда это делает, из него вырываются разные диковинные вещи, например, фразы на сааллском или информация об оборудовании для передачи информации настолько древнем, что о технологии его использования известно разве что Линкольну.

— Такой использовался на кораблях вплоть до конца восьмидесятых. Где вы его нашли?

— Все это, — местный кивает на гору коробок на полу, — мы находить на горе или на берег.

— Так ты у нас еще и специалист по радиосвязи. — слаживает руки домиком Калеб. — Еще какие-нибудь утаенные таланты?

В голосе парня нет ни грамма сарказма, но от этого румянец блондинки не уменьшается.

— Ты знаешь, как им пользоваться? — интересуется Кэт.

— Все радиотелеграфы работают по одинаковому принципу. Если второй передатчик до сих пор в рабочем состоянии, мы можем обратиться за помощью. Как давно здесь это устройство? — абориген пожимает плечами. Девушка говорит ему что-то на сааллском и мужчина смыкает указательные и большие пальцы обеих рука, показывая круг.

— Он не знает, сколько точно, но за это время Луна наливалась кровью несколько сотен раз.

— А поточнее нельзя? Ну, там месяц или век.

— Сааллы не используют традиционные единицы измерения времени. — объясняет Иви. — Для них год — это когда Солнце дважды стоит на месте на минимальной высоте или, когда его трижды пожирает темнота, а Луна…

— … наливается кровью. — заканчивает Калеб, поправляя выбившийся из-под шапки каштановый локон. — Очень поэтично. А теперь вернемся к делам насущным: что делать с этой грудой не сданного металлолома?

Аллестер, который до этого не подавал признаков жизни, наконец-то решает напомнить о себе.

— Вполне вввероятно, что радиоточка до сих пор исссправна. — закусывает он кончик шарфа, чтоб унять клацающие от волнения зубы. — Как правило, пподобное оборудование используется на ппротяжении достаточно долгого периода вввремени. Стоит попробовать пеее… редать послание.

— Куда? — фыркает Калеб. — В какой-то музей военно-морской техники, выставивший довоенные рации в качестве экспонатов?

— Вот-вот. — кивает Джаззи, занося смартфон над головой в поисках сигнала. — Лейм полнейший. Если вы надеетесь, что этот дэмн сработает, то вы точно крейзи.

— Разве у нас есть выбор?

Ответ на этот вопрос известен всей группе, поэтому сейчас все надежды упали на хрупкие плечи Ивейн, чьи тоненькие пальчики уже тянутся к верхней крышки радиотелеграфа. Она берется за катушку, отматывает ее назад, подобно карандашу в центре пленочной кассеты, затем оттягивает рычаг-ручку, отбивая ломаный ритм из трех долгих, трех коротких и снова долгих звуков. Минута ожидания тянется вечность, спустя которую не происходит ничего нового. Иви повторяет процедуру, но вместо подтверждения слышит лишь удручающую тишину. Кэт нависает над подругой проливной тучей.

— Получилось?

— Не знаю. Обычно получатель должен отправить кодировку, чтоб дать понять, что сообщение получено, но… никто не отвечает.

— Я же говорила, леймовая идея это.

— Быть может, тогда придумаешь что-то получше? — не выдерживает Калеб.

Рыжеволосая отрывается от смартфона и небрежно машет в угол.

— Мэйби, в этом трэше есть че-то, чтоб откопать дверь?

Единственная дельная мысль за последние полчаса. Калеб удивляется, что она слетела с губ того, кого кроме интернета вообще мало что в жизни интересует, но решает не заострять на этом внимание, а то блогерша начнет выдавать другие «гениальные» мысли, от которых его голова точно взорвется.

По велению Калеба, Элиот подается к груде картонок, крутя напряженной шеей. Боксер не привык так долго находится без движения. Даже вылазка в метро казалась ему пыткой, что уже говорить о пятнадцатичасовой поездке на автомобиле и двухдневном круизе по океанских просторах. Не упоминая о перелете, который занял добрую половину дня. Его мышцам необходимо движение так же остро, как легким воздух. Поэтому, когда они наконец прибыли на злополучный остров, первым делом парень пошел пройтись по окрестностям, пока остальные нежились возле камина, деля дом с семьей местных, любезно пустивших их к себе. Это он нашел Силкэ на участке земли меж деревянными хибарами, который, судя по вертикальному столбу с высеченными лицами богов, играл роль центральной площади.

Рильхе насчитывало не больше ста жителей, численность которых стремительно уменьшалась. Само поселение состояло из дюжины лачуг, которые и домами-то назвать язык не поворачивался. Построенные из бревен с декором в виде черепов и щитов, они выглядели, как игрушечные кости, небрежно брошенные у подножия горы рукой пьяницы. И в это богом и дьяволом забытое место друзья Эла решили приехать на каникулы. Парень до сих пор не понимает, зачем они притащились в такую даль, ведь горнолыжные курорты по всему миру только и ждут, пока к ним приедут такие заядлые любители фрирайда, как Акли с Калебом. Однако, Элиот подозревал, что дело вовсе не в любви к лыжам и даже не в адреналине, который растекается по венам, когда перепрыгиваешь очередной заснеженный выступ, а в банальном желании Ака выделиться.

Пока он с Силкэ опускают верхние коробки на пол, остальные изучают их содержимое, но ни в первой, ни второй, ни даже десятой нет того, что могло бы им помочь.

— Твою мать!

Акли со всей силы бьет кулаком по ящику и тот падает прямиком под ноги Аллестера, заставив отскочить в сторону.

— Здесь один хлам!

— Гля, чё я надыбал. — Элиот достает из картонки сверток темно-синей ткани. — Спальные мешки. В натуре полезная вещь!

— В жопу это все! — бушует Акли, пиная все, что только попадается под ногу. — Сколько мы еще будем здесь торчать? Пора действовать! Вынесем эту гребаную дверь вместе со створками. Кто со мной?

Боевой клич Элиота дает понять, что он «за» обеими руками. Если уж где-то требуется применением грубой силы, он первый скачет в ряду. В отличие от Калеба, который предпочитает более деликатные методы решения проблем. Сорвав со стены две кирки, Ак метает одну боксеру и впивается инструментом в отсыревшее дверное полотно. Спустя время Силкэ нехотя присоединяется к ним, не желая оставлять всю тяжелую работу «гостям горы». Кэт бросает вопрошающий взгляд на Калеба, но тот лишь беспомощно вскидывает плечи

— Извини, эти руки не созданы для каторжного труда.

— А для чего тогда? Чтоб считать свои несметные богатства?

— Считать и пересчитывать, коль будет угодно.

— Ой, простите, Ваше Величество. Не соблаг… — Кэт сжала губы трубочкой, пытаясь выдать нужное слово, — собвлаг…

— Соблаговолите, — выговаривает за нее Калеб, но брюнетка лишь отмахивается и уходит к окну.

«Соблаговолить» — такое поэтичное слово. И почему Кэйтин из-за него так психует? Ничего не скажешь. Простолюдинка.

— Ладно. Раз уж ты настаиваешь, я займусь осмотром имения. Возможно, получится отыскать что-то достойное внимания.

— Я с тобой! — радостно подпрыгивает Джаззи, направившись следом за парнем в соседнюю комнату.

Осмотрев каждый метр этой ветхой лачуги с таким видом, словно она несет прямую угрозу его существованию, Аллестер опасливо присаживается на корточки. Тонкие ручки, костистые плечи, длинная, словно стебель растения шея и тело, как гриф виолончели — для дел, требующих приложения физических сил, он явно не лучший кандидат. К тому же, от медленно прорастающей паники руки будущего журналиста дрожат так сильно, что он едва может удержать камеру. Лишь съемка помогает немного унять этот судорожный тремор. Пока парни пытаются отворить входную дверь, Аллестер заснимает каждый угол, балку и киянку в хижине. «Такое ощущение, что ему ставят оценки не за смысл видео, а за длительность» — думает Кэт, но не решается поднять эту тему. Аллестер — типичный представитель своей профессии. Что с него взять. К тому же, он с самого начала не скрывал, что едет с ними только ради сбора информации об острове, ну и, конечно же, интервью у представителей двух самых влиятельных семей Нью-Йорка: Акли Гудмена и Калеба Колдвотера.

Между тем Ивейнджин успела изучить содержимое почти десяти ящиков. Как оказалось, большинство из них набито инструментами, причем довольно старыми: ножами, ледоколами, топорами, крюками, масляными лампами, которые в цивилизованном мире давно отошли в категорию антиквариата. Но есть и те, наполнение которых ее удивило. Например, вот эта небольшая коробочка доверху заполнена круглыми деталями, напоминающими гайки. А эта, возле рабочего стола — веревками, причем настолько длинными, что девушка не смогла найти конец ни одной из них. Вполне возможно это один сплошной трос, конец которого потерялся у самого подножия Сапмелас саалла. Видимо, местные шахтеры работают, пользуясь дедовскими методами. И как они только до сих пор живы?

Тем временем Джаззи, наступавшая на пятки Калебу в соседней комнате наконец-то решила перейти в наступление.

— Ну так чё, — облокачивается она на пирамиду из дров, — мутить будем?

— Прошу прощения?

— А мне показалось, ты просил кое-что другое. Хотя, нет, даже требовал, мистер «похотливые глазки».

Парень вопросительно поднимает бровь.

— Это было не желание, а антипатия. Их часто путают.

— Да ладно тебе, кунчик. Я же вижу, чё ты от меня глазенок не отдираешь, — она обхватывает его за шею, прижимаясь к торсу. — Гадаешь, настоящие они или нет. Ле-вуаля, сладкий, можешь чекнуть.

Она обхватывает его ладони и опускает себе на грудь.

— Не думаю, что это…

— Не ломайся. Я знаю, ты этого хочешь.

Ладонь Калеба скользит по ее спине. Пальцы блогерши расстегивают молнию его куртки, кисти прижимаются к тазу, тихий, истомный стон заполняет тишину комнаты. Лицо рыжеволосой придвигается к нему, грудь вздымается от тягостного вздоха, но как только ее пухлые губы приближаются в предвкушении поцелуя, парень отшатывается от них, как от раскаленного клейма.

— Хей, че за трабл?

Перед глазами проплывают белые пятна, рот заполняет тошнотворно-солоноватый вкус. На секунду Калеб теряет связь с реальностью, возвращаясь в далекое прошлое. Прошлое, от которого всеми фибрами души пытался сбежать. Он отталкивает блогершу и направляется к выходу, когда в дверном проеме появляется Ивейн. Парень невольно задумывается, как много она видела. Судя по растерянным карим глазам, перебегающим то на него, то на фигуру за его спиной, она ничего не заметила, но была близко к этому. Хотя, откровенно говоря, ему на это плевать.

Юноша двигается к камину и устраивается на коробке возле Аллестера, который тут же отсаживается подальше, словно боится подхватить от него тиф. В голове пробегает мысль присоединиться к команде спасателей, но она тут же тает, не успев закрепить позиции. В делах, требующих грубой силы, от Калеба мало толку. К тому же, места возле входа едва хватает для троих. Не зная, чем себя занять, он осматривает помещение, когда замечает торчащие из-под шапки пряди. Под влиянием сырости его вьющиеся каштановые волосы, кажется, зажили своей жизнью, выбиваясь из-под головного убора подобно бобовым росткам. Как жаль, что в бесчисленном хламе хижины не найдется геля для укладки.

Вернувшись в комнату, Джаззи направляется к столу, гордо задрав подбородок, но по пути спотыкается о коробку, и та падает на пол, вывернув содержимое. Лицо блогерши вмиг озаряется радостью.

— Йоу, тиммейты! Го сюда! Кажись, я нашла еду!

Она запускает руку внутрь и достает банку консервированного мяса с морковью.

— Неплохо. — подтверждает Кэт, осматривая блеклую этикетку. — По крайней мере, мы не умрем с голоду.

— Сейм. Сегодня май дей. Хештег удача, хештег — молодчинка.

Ивейн молча собирает разбросанные консервы. Ей не особо хочется отбирать еду у бедного местного народа, но, глядя как Кэйтин жадно запихивает жестянки в рюкзак, девушка понимает, что подобная мысль приходит в голову только ей. Она уже давно поняла, что альтруизм в Кэт развит слабее, чем практичность, а временами и полностью отсутствует, словно она становится другим человеком. Это все Акли. Ивейнджин не раз замечала, что он плохо влияет на окружающих из-за своей «убежденной уникальности». Виной тому не только его редкая внешность, но и происхождение. Родиться альбиносом — уже редкость, но жить в семье одного из самых богатых и уважаемых людей США — исключительная привилегия, доступная лишь избранным. Ак не лучший пример для подражания и все же почему-то к нему прислушиваются. Наверное, в этом не последнюю роль играют деньги и влияние. Иначе, как еще объяснить, что люди тянутся к тому, чье мнение ни гроша ни стоит?

Протяжной скрип свидетельствует о том, что усилия парней не напрасны: входная дверь потихоньку открывается, лишь на пару сантиметров, но это уже успех. Кэт подходит, чтоб оценить прогресс, но стоит ей только податься вперед, как головка кирки отлетает, а вместе с ней и их надежда на освобождение.

— Ах ты ж чертов… Мать вашу! С этим доисторическим старьем мы до конца недели будем колупаться!

Акли яростно отбрасывает рукоять, пиная дверь ногой, но от этого она не отворяется шире. Наблюдающий за этой печальной картиной Калеб удрученно качает головой.

— Я так и знал, что что-нибудь случится. Это путешествие изначально было обречено на провал.

— Ах, значит, знал, многознайка хренов?! — резко поворачивается Ак, словно его ножом в бок пырнули. — Может, тогда подскажешь всем нам, тупоголовым дубинам, как отсюда выбраться? Через заваленное окно?

Иви устало потирает трещащие от криков виски. «Помни», — повторяет она про себя, — «ты здесь только ради мамы. Ты обязана докопаться до правды, во что бы то ни стало». Эта мантра помогает ей в трудные моменты, когда хочется все бросить, опустить руки, забыть свое имя и больше никогда его не вспоминать. Но она должна помнить, ведь, кроме нее никто не сможет отыскать правду о маминой гибели. Стараясь не обращать внимание на споры, блондинка шагает к камину и подкидывает в него дров, наблюдая, как облачко дыма исчезает в кирпичной шахте. Она кажется такой хилой, словно стоит здесь на полвека дольше самого дома. Каменная кладка выложена грубо, будто кто-то просто сгреб кучу валунов и соединил их с помощью какой-то странной клеящей смеси, по цвету напоминающей древесную смолу. Девушка проводит ладонью по выпуклой поверхности, когда замечает одну важную деталь: труба выходит не через проход дымоотвода, а простую брешь в крыше.

— Через щель в полу, — плюется слюной Акли, — дверную створку или дыру в твоей заднице?

— Через проем дымохода.

Взгляды всех присутствующих устремляется к Ивейн.

— В месте соединения дымоходного канала с потолком есть прореха. Если убрать камни, мы сможем выбраться через нее наружу.

Калеб подходит к очагу и бьет по нему рукой, отчего каменная кладка едва заметно пошатывается. С потолка осыпается снежная пыль.

— Да она едва держится. Пару ударов и от нее не останется ни следа.

Настроение Ака неожиданно улучшается.

— Кто мы мог подумать. Мышка нашла выход из норы. Молодец.

Он направляется к столу, похлопывав Ивейн по спине, но от этого мимолетного касания по всему телу девушки прокатывает волна дрожи. Ей не нравится кличка, придуманная Акли, как и его манера обращения, но будущего бизнесмена не интересовало чужое мнение, особенно, если оно отличалось от его собственного. Акли велит остальным отойти в сторону и заносит молот. Всего несколько ударов, и каменная кладка рассыпается подобно детской пирамидке из кубиков, оголив немаленький пролом в потолке, в который тут же проваливается охапка снега. Судя по диаметру, человек в него протиснется без проблем. Соорудив возвышение из коробок, группа по очереди выбирается наружу, радуясь долгожданному освобождению. Опасность миновала. Можно вздохнуть с облегчением и наконец спуститься с этой проклятой горы, но мимолетная радость тут же улетучивается, стоит им только подойти к скалистому обрыву.

— Гггдее… же подъеммник? — едва выговаривает Аллестер при виде белоснежной глади. Ни следов обветшалого механизма, ни стального троса. Будто и не было здесь кабинки, поднявшей их с земли в горную ввысь. — Она ведь выглядела ддостаточно крепкой.

— Как для парка аттракционов тысяча девятисотых годов, да. — поправляет кончик темно-синего шарфа Калеб. — А вот для снежной бури, как видишь, недостаточно.

— Чизис! Я не хочу здесь застрять! Внизу осталась моя сменная батарея, дэм!

Джаззи сгибается пополам в приступе паники, жадно втягивая ртом воздух. Акли поворачивается к Калебу с таким видом, словно это он оборвал провода, отправив их последнюю надежду на дно ущелья.

— И что нам делать, гений?

— От меня ты чего хочешь? Это не я затащил нас на верхушку дьявольских рогов.

— Откуда мне было знать, что налетит буря!

— Не нужно было тебя слушать. Ты никогда не думаешь о последствиях!

Акли отталкивает Калеба в сторону так сильно, что тот чуть не поскальзывается на снегу.

— Никто тебя за шкирку сюда не тащил, Каб. Раз такой сообразительный, чё внизу не остался-то?

— Решил в кои-то веки положиться на тебя. Забыл, что у тебя в мозгу одна извилина и та прямая.

— Перестаньте байтить друг друга! — вопит Джаззи.

— Еще раз это скажешь, и я выковыряю тебе все глаза!

— Неужели? — изгибается бровь Калеба. — И много выковыривать собрался? Два или два?

Кэт вмешивается прежде, чем ссора перерастет в драку.

— Хватит вам! Не имеет значения, кто виноват. Важно понять, как быть теперь. Поэтому придержите свое эго при себе и лучше пораскиньте умом!

Калеб массирует пульсирующие виски. Раньше он все гадал, как можно физически устать от общения? Ведь это просто обмен данными, он не требует особых сил. Теперь он понимает, что проблема вовсе не в количестве информации, а в тех, кто ее передает. Некоторые люди утомляют одним своим присутствием, а здесь таких аж целых шесть, не считая аборигена, который к счастью крайне молчалив. В отличие от Элиота, который решает вставить свои пять центов.

— Видать, своими двумя колесить придется.

— Склон Сапмелас саалла — поясняет Калеб. — это дикая, неочищенная территория с периодическими бурями и углом наклона до сорока пяти градусов. Ты серьезно думаешь, что идти пешком — хорошая идея?

— Ё-моё. Эт чё так сложно?

— Вовсе нет. Это как пилотировать вертолет без вентиля, со сломанным двигателем, который вот-вот взорвется. Раз плюнуть.

— Простите, что вмешиваться, — неожиданно перебивает Силкэ, — но молодой человек правый. Если сидеть, сложа руку, мы замерзнуть. До начало рабочий сезона никто не подниматься на гора. Со всем уважением, гер Калеб, но мы должен сам подать сигнал бедствий.

— Благодарю за заботу, — склоняется в полупоклоне Калеб, — но у меня есть идея получше. Я спущусь на лыжах в Рильхе и приведу помощь, а вы — пересидите непогоду в хижине. Какая продолжительность спуска? — обращается он к местному, но тот лишь мямлит что-то про тридцать две звезды и высоту солнца. Притихшая до этого Ивейн неожиданно оживает.

— Нет! Это опасно! Ты не можешь ставить свою жизнь под угрозу ради нас!

Да никто, в общем-то, и не собирался, тем более ради такой недалекой цели. Калеб Колдвотер имеет много достоинств, но самопожертвование не входит в их число. Рисковать собственным благом ради спасения утопающих — гиблое дело, особенно, когда они того не стоят.

— У нас есть дилемма посерьезнее. — наконец совладает с дрожью в голосе Аллестер. — Акли заплатил паромщику, чтобы тот приплыл за нами во вторник, а значит, у нас есть ровно неделя, чтоб отыскать путь вниз. Если нас не будет на берегу, когда приплывет корабль…

— … мы застрянем здесь неизвестно на сколько, — заканчивает за него Кэт.

Джаззи, все это время с надеждой сжимающая смартфон, словно от силы ее сжатия зависит сигнала сотовой связи, удивленно косится на подругу.

— Ауф, ты типа гонишь? Корабль же не киданет нас здесь? Они должны нас искать, дэм!

— Наверное, — поднимает указательный палец Калеб, — но есть одна малеееенькая сложность: к тому моменту, как они хватятся, некоторые из нас уже могут быть на полпути в Хельхейм[2]. И, да, под «маленькая» я имел в виду катастрофически-убийственная, стоящая жизни проблема.

— Разве городок внизу называется не Рильхе?

Калеб пропускает вопрос Акли мимо ушей, как, в общем-то все, что так или иначе вылетает из его рта.

— И так, кто за план с лыжным спуском?

Аллестер, Элиот, Кэт и Джаззи тянут ладонь кверху. Силкэ кивает головой. Ивейнджин неловко вскидывает плечами и лишь Акли скрещивает руки на груди, показательно отвернувшись. Ему не по душе сидеть на лаве запасных, пока Калеб перетягивает на себя покрывало лидерства, но его лыжи погребены по слоем снежных завалов.

— Отлично. Я за экипировкой.

Калеб возвращается к хижине, затем подзывает к себе Элиота, чтоб тот помог вытащить снаряжение наружу. Увесистый чехол, как будто потяжелел еще на несколько килограмм. По крайней мере, так показалось Калебу. Хотя, может, сказывается холод, который проедает в мышцах дыры. Но сейчас не время давать осечку. Если у него получится, он уберется подальше от этих людей, которые по какой-то причине называют его другом, быстрее, чем на небе появится первая звезда.

К счастью, лыжи смогли пережить бурю не хуже него самого. Хотя, скорее всего, это заслуга футляра из телячьей кожи, который он выиграл на соревнованиях по спусковым лыжам в Мерибеле. Парень погружается в ботинки, опускает подошву на лыжи, фиксирует стяжку и уже готовится к спуску, когда вдруг замечает маленький изъян на крепящей скобе. Небольшая, еле заметная шероховатость, которой здесь быть не должно. Он тянет крепление на себя, и то просто отваливается, словно держалось лишь на одной уверенности Калеба на победу. На краях крепежа видны следы, мелкие, неровные, как от пилочки для ногтей. Подобный предмет есть только у одного члена группы, но вряд ли Джаззи с ее трехсантиметровым маникюром, принялась бы портить его снаряжение, даже несмотря на то, что произошло между ними в хижине. Нет, это дело рук человека более алчного и изворотливого, готового ради победы на все.

— Это ты сделал? — обращается он к Акли, толкая его в грудь. — Ты испортил лыжи, чтоб я не смог спуститься первым?

— Чего? Да как тебе в голову могло такое прийти?

Как для бизнесмена и наследника главы сети крупнейших в мире банковских холдингов, Акли Гудмен врет на уровне ребенка, хотя делает это также часто, как люди пьют кофе. Но это далеко не единственный его недостаток. За годы совместного обучения в Нью-Йоркской бизнес-школе, Калеб насчитал у напарника по меньшей мере дюжину изъянов, каждый из которых по степени гнусности вытеснял предыдущий. Но именно подлость раздражала его больше всего.

— Ты псих! Ты хоть понимаешь, как это опасно? Я мог умереть, если б не заметил!

— Каб, — ладони Ака опускаются ему на плечи, — старина, я тебя уверяю. Я к этому не причастен. Наверняка, они повредились во время бури.

— Ну, конечно.

— Да не трогал я твои поганые палки!

— Ладно, проехали. — Калеб складывает снаряжение обратно. — Что ж, придется спускаться в Рильхе на своих двоих. Надеюсь, вы к этому готовы.

Силкэ прижимает большой палец к губам, поднимая глаза к небу.

— Тильги ом аргум. Да поможет нам всем Акмелас.

— Бог не поможет в месте, которое подчиняется правилам ада, — отрезает Калеб, — как и другие мученики и святые. Чтоб выжить, нужен ум и снаряжение, а у большинства из нас нет ни того, ни другого. Мы обречены, друг мой. Все мы.

Группа затягивает лямки рюкзаков и нехотя двигается к спуску, не замечая зыбкую тень, согнутым деревом наблюдающую за ними со склона. Силуэт выпрямляет покатые плечи, заправляет за уши серебристые волосы, отбрасывая в сторону белоснежную накидку. Порывистый ветер обдувает обескровленное лицо прохладой, оседающей застывшими каплями в легких. Сирилланд возвышается на вершине горы подобно заснеженному пику, ее естественному продолжению, ее лобной кости, срастающейся с холодным бледным телом.

— Так-так. Похоже, к нам пожаловали новые гости. Что думаешь, Тува? — его пальцы поглаживают белесый меховой воротник, который затягивается узлом на шее.

Владыка семи ветров невозмутимо наблюдает за движением восьми расплывчатых точек, ползущих по снегам по снегам подобно муравьям на белой скатерти. Светловолосая девушка поднимает к лицу фотоаппарат, обсуждая что-то с короткостриженой брюнеткой. Бледнолицый парень вместе со своим смуглым товарищем борются за право быть впереди. Силач с короткой копной красновато-золотых волос осматривается вокруг, а рыжеволосая бестия неустанно вытягивает руку вверх, поднимая над головой оранжевую пластинку, которую, как Сирилланд выяснил несколько лет назад, называют «мобильным». Все держатся рядом, но в то же время отдельно друг от друга, словно установив невидимые границы между своими ценностями и окружающим миром. Повелитель представляет, как их мышцы потихоньку коченеют, а кровь превращается в жидкое подобие льда, отдаваясь болезненным жжением на коже. Толстой, чересчур мягкой, отвратительно теплой, чрезмерно загорелой как для здешних мест коже.

Когда-то Сирилланд был готов отдать все, чтоб спасти жизни тех, кто неотвратимо умирает в снегах: пожертвовать телом, расплатиться душой, принести в жертву собственное благо, лишь бы залечить чужие раны, но эти дары не были приняты. Люди не оценили его жертвы. Они поймали его в ловушку, связав по рукам и ногам. Он пытался противостоять, сражаться за остатки былой жизни, но все что ему в конечном итоге оставалось — это смотреть. Наблюдать, как бесследно исчезает в снегах фигура его брата в безуспешных поисках зверя. Как младшая сестра иссыхает от голода и хлада. Как последний вздох выходит из груди отца, когда он истекает кровью в сугробах, а огонь охватывает двери его дома, за которыми мать в отчаяние прижимает к себе дочерей. Люди, которым он доверял, которым верил и пытался помочь. Все это сделали они — люди.

Глядя, как жестокий рок вытягивает жизнь из родных, юноша взывал к милосердию Акмеласа, просил его сжалиться, проявить сочувствие, не к нему, провинившемуся за столь неблагочестивый поступок, а к его бедной семье, обреченной на столь ужасную смерть. Но тот так и не удостоил его ответа. Прошло много лет. Постепенно воспоминания Сирилланда поблекли и растаяли, слившись с заледенелыми пиками скал. Просидев более тысячи лет на вершине святилища его народа под руку со своим проклятием, он научился видеть разницу между собственным побуждением и чужим влиянием, осознав, что во всех его бедах виновен лишь Акмелас — Бог справедливости, такой далекий от праведности и благородства. Он отнял у Сирилланда все, включая мечты, внутренности и бесценные фибры невинной души. Теперь он вечный узник, заключенный в ледяную ловушку, проклятый на извечное скитание по заснеженным землям Саарге в обличии худшего из существ, пока солнце не потухнет, а луна не утратит свой блеск.

Акмелас был идолом его народа, но упал в его глазах ниже Хельхейма. Из объекта поклонения он превратился в предмет ненависти, презрения, мести, мысли о которой грели стынущее тело Сирилланда. На протяжении веков он вынашивал план возмездия, сладкого и горького одновременно, справедливого, но жестокого, которого и заслуживал его обидчик. В его голове зародились триллионы мыслей, мириады идей, сотни тысяч замыслов и бесчисленное множество планов, которые стали смыслом его жизни, но все они изначально обречены на провал, пока он не вернет себе душу.

Теперь, глядя на силуэты тех, в ком еще бьется жизнь, Сирилланд не испытывает былого трепета и непреодолимого желания помочь, а лишь отчужденность и бесконечную печаль от разорванной на куски судьбы.

— Я полностью разделяю твое мнение, мой маленький друг, — он подставляет горностаю руку и опускает его на землю. — Еще несколько солдат, призванных послужить нашей благой цели. Давай же покажем им, что такое истинная мощь Севера.

Владыка подносит ладонь к губам и дует, поднимая в воздух крупицы белой пыли. Закручиваясь в воздухе, они множатся, разрастаются, завиваясь в водовороте белоснежной вьюги. Ломающей ветви, сдвигающей камни, обдающей щеки невидимыми плетями. Заставляющей бороться за жизнь руками и ногами, молясь всем богам, оберегающим этот бренный мир. Вот только они им в этом не помогут, потому что на Саарге нет божеств. Есть только Калиго.

 Мифический мир в скандинавской мифологии, город на небесах, служащий домом для Богов и Асов, куда отправляют души праведников после смерти.

 Мир мертвых в германо-скандинавской мифологии.

Глава 2. По тропам карибу

Сначала был свет, затем родилась тьма, альянс которых породил священного оленя — первое божественное творение, порождающее все живое. Вода, капающая из его глаз, дала исток всем рекам и озерам. Воздух, выходящий из его ноздрей породил семь равноденствующих ветров, а тяжесть его тела заставляла расцветать и плодоносить грунт. Его великие, могучие рога дали начало всем деревьям Вселенной, а стук копыт образовал твердую земную гладь, из которой цветочными семенами проросли люди. Долгие годы жители планеты оберегали оленя, которого величаво прозвали «Эйктюрниром» или «Дуборогим». Многие расы поклонялись ему, приносили дары наряду с Троицей Истинных Богов Севера, веря, что пока священное животное живо, вокруг будет царить тепло и гармония. Пока однажды один непокорный юноша не наплевал на многовековые традиции своего племени, обратив их владения в вечное пристанище мороза.

Бесконечные снега окутали райский остров Саарге, отрезав проклятую богами землю от окружающего мира. Теперь это уже не обитель священного зверя, не колыбель, в которой зародилось Мирозданье, а кусок извечного льда, покрывающего каждый метр нечестивого острова. Cмиренный сааллский народ поработили вьюги и стужи, которым не было видно конца. Рыба замерзала, не доплывая до берегов. Птицы вымирали от неестественно низких температур, растения поникали, а вскоре и вовсе перестали пускать ростки. Невидимая сила выедала любые зачатки жизни, стремящие пробиться сквозь мерзлую корку, и имя этой силе «Холод». Настолько сильный, лютый и до того голодный, что под его касанием малейший стебель превращался в «ничто». Он выжигал растущее, пресекал движущееся, пожирал мнимоумершее, пока не осталось ничего, а Хлад не заполучил новое имя, сберегшееся до наших времен: «Калиго».

— Я не догнал. — почесывает щетинистый подбородок Элиот. — Так чё с оленем-то случилось? Как он откинулся?

— Откинулся? — повторяет Силкэ, словно впервые услышал подобный глагол.

— Как он сдох, от старости или от нудной участи в ваших сказочках? — подкалывает Акли, но когда никто не поддерживает его истерического смешка, моментально стихает.

Силкэ опускает голову, поправляя белесые волосы, сплетенные в тугую косу. Кэт показалось, что в его глазах мелькнула грусть, хотя из-за снегопада сложно сказать что-либо наверняка.

— Его убить грех. Каждый саалл знать, что Эйктюрнир нужен оберегать, но однажды, один «квельхунг» поднять на него лук. Это был жадный, глупый и жестокий поступок от такой же недостойный человек, погубивший свой народ. — он прочищает горло, словно от тяжести обрушившегося на его плечи позора ему стало сложно облекать мысли в слова. — После смерть священный олень начаться эпоха правления Холода. С его приходом кусок земля отколоться от большой берег и уйти в открытый море, образовав Саарге.

Ивейнджин переступает через камень, поравнявшись с остальными. Блондинка слышала множество предположений, развеивающих загадку столь стремительного образования острова. Что под ним пролегают сильные морские течения или подводный вулкан, которого не видно на самой суше. Но ни одна из теорий не нашла научного подтверждения, хотя в последнее время Иви все чаще подозревает, что науке в этих краях делать нечего.

— Вы узнали, кто был этот «грешник»? — переводит для других непонятное слово Ивейн. — Вы его наказали?

— Троица Истинный Богов покарать его за содеянный. Он больше не есть человек. Это ледяной дьявол во плоть. Никогда не при каких обстоятельствам не недооценивать он. Что касаться нас, мы жить лишь с позволение Акмеласа, да простить он всех нас.

«Во плоти», — раздражительно закатывает глаза Калеб. Рассказ Силкэ нагнал на него смертную скуку. Он слишком взрослый и рассудительный, чтоб верить в сказки, а ничем другим подобный рассказ и не назовешь. Никто ведь в здравом уме не поверит в легенду о волшебном, животворящем олене. По крайней мере, так он думал, пока не увидел Аллестера, жадно снимающего Силкэ со всех возможных ракурсов.

— Что ты делаешь? — не успевает Калеб задать вопрос, как объектив камеры утыкается ему в щеку.

— Я просто записываю. Древнее сказание, поведанное представителем вымирающей народности — исключительная редкость.

— А меня-то ты зачем снимаешь?

— О, прошу прощения. — поправляет съехавшие на нос очки журналист. — Я немного увлекся. Съемка — такое занимательное занятие.

— О, да. Снимать все подряд без разбора, наверное, очень интересно.

Не уловив запаха сарказма, Аллестер поспешно вытягивает из кармана блокнот и размахивает им перед Калебом.

— Я еще и записи веду. Не желаешь ознакомиться?

— Еще бы. Должно быть они очень увлекательные: «День первый: мы застряли на вершине горы. День второй: мы все еще на горе. День третий: я уже писал, что мы находимся на вершине?»

Акли давится смехом, хотя Калеб более чем уверен, что суть шутки он не уловил. Он часто так делает: улыбается, когда нужно плакать, соглашается, не услышав вопрос, кивает, когда не понял ни слова сказанного. Просто, чтоб не смотреться полным идиотом. Хотя, при этом он им еще больше выглядит.

Спуск по Сапмелас саалла оказался еще более безумной затеей, чем предполагалось. Уже на первом же холме Джаззи чуть не сломала ногу, а Ивейн с Аллестером наверняка бы свернули шеи, если б не успели вовремя ухватиться друг за друга. Не облегчают задачу и набитые вещами рюкзаки, которые группа позаимствовала в хижине. Конечно, лишний вес сильно тормозит, но без ножа, походной фляжки и спальных мешков отправляться в такой путь было бы неразумно, особенно, когда все это оказалось под рукой. Кэт даже удалось отыскать среди хлама две палатки, что в нынешних условиях приравнивалось к настоящему чуду. Пригодились и консервы, правда, припасов оказалось не так много — по банке мясного гуляша на каждого. При необходимости это можно растянуть дня на два, а дальше… придется терпеть до Рильхе.

Рабочая хижина осталась далеко позади. Лед все чаще перемежается редкими камнями, чернеющими, словно островки посреди белоснежной пустыни. Вскоре из-под заснеженных дюн показываются первые кустарники: голые, скрюченные, мертвые, как и вся природа на Саарге. Силкэ ни на шаг не отступает от чужаков, боясь оставлять их без присмотра. Далеко на севере солнце может сыграть с ними злую шутку, отразив лучи с другой стороны скалы, тем самым, запутав человека, не знакомого с причудами здешних краев. Сааллы давно привыкли вычислять длину дня по небосводу, но приезжие пользовались для этого странными приспособлениями в виде дисков с нарисованными точками. Одни они прятали в карман, другие — носили на запястье, как ритуальные браслеты для праздника Дагар в честь Троицы Истинных Богов. В середине круга размещена небольшая стрела, которая якобы говорит, сколько времени осталось до прихода ночи. Она также указывает, в какой стороне восток, а в какой юг, но Силкэ всегда с осторожностью относился к подобным вещам. Только Верховному Божеству известно, куда закатится небесное светило и где поднимется, объявляя о приходе утра. Чужаки всегда стремились показать свое превосходство над простым народом Рильхе, но их чародейные поделки сааллам нипочем, ведь они много веков живут по собственным традициям. Им не нужно знать, когда наступит тьма, а когда придет свет, в какую сторону отправляться на поиски графита и сколько в дне того, что чужестранцы называют «часами». Все эти знания бесполезны, когда твоей рукой управляет Акмелас, помогая дождаться еще одного рассвета. Но детям Заморья не понять, каково это, ведь они живут без веры. Силкэ ощущает это, глядя на смуглого парня в светлых одеждах перед ним. Его взгляд пропитан неверием и безразличием, несмотря на яркие, живые, почти сказочные для этих мест оттенки зелени, наполнившие его глаза.

Словно ощутив, что он стал объектом чужих мыслей, Калеб покосился на местного и обхватил себя руками. От озноба хочется выть волком, вот только это вряд ли поможет. Ноги одеревенели, пальцы отнялись, кожа превратилась в мрамор. Еще немного и можно стучать, как по камню. И это лишь начало пути. Как сааллы умудряются здесь жить? Оставаться на этом заледенелом клочке земле дольше недели все равно, что быть засунутым голым в морозильную камеру. От такого мороза не спасет ни пара теплых одеял, ни чашка обжигающего чая, разве что, если тебя в нее засунут целиком. Это холод чистый, истинный, который творит ледники и сдвигает горы. Им, городским, не понять прелестей подобной жизни, если они, конечно, есть, но, глядя на Силкэ, который обводит восторженным взглядом каждый склон и заснеженную дюну, сказать, что он не любит родной край язык не повернется. Местные настолько адаптировались к вечной стуже и бесконечным снегам, что буквально сливаются с окружением: белесые волосы, бледно-голубая кожа, бескровные губы и глаза двух разных оттенков. Сама их внешность кричит о принадлежности к Северу, выражая одновременно любовь и повиновение.

В отличие от аборигена, склоняющегося перед мощью скандинавской природы, Акли пинает ногой всякий камень, который под нее попадается, не забывая при этом громко выругаться. Конечно, он и раньше не проявлял энтузиазма, но сейчас, кажется, еще больше озлобился. Вот только непонятно на кого: остров или окружающих его людей.

Очередной выступ выводит их прямиком к обрыву, по бокам от которого расходятся две тропы: справа плоская и прямая, слева — извилистая и узкая, огибающая скалу прямиком на границе с ущельем. Силкэ не задумываясь сворачивает налево.

— Эй, ты че удумал, поубивать нас всех? — вспыхивает Ак. — Другая дорога ж проще.

— Второй путь больше легкий вначале, но трудный в конце. Он вывести нас к берег, но не к Рильхе. Тогда нужно еще пройти день до поселение. Это долго и сложно. Плохой вариант.

— Да? А ковылять по краю пропасти по-твоему лучше что ли? Лично я не собираюсь рисковать своей шкурой, чтоб сэкономить денек. Давайте, — машет он рукой, поворачивая в противоположную сторону, — сюда, за мной.

Блондин ступает вперед, но никто так и не двигается с места.

— Извини, приятель, — поправляет шарф Калеб, — но местный явно лучше разбирается в здешних краях. К тому же, еще одни сутки пути по такому холоду мы явно не потянем.

Юноша двигается вслед за сааллом, а за ним и остальная часть группы, оставляя Ака позади. Он стискивает челюсть, сжимает кулаки, но все же нехотя бредет за ними. Оставаться одному в незнакомом месте, да еще и на вершине горы — не самый безопасный вариант. Ивейнджин подмечает, что чем дольше они спускаются, тем больше Гудмен младший замыкается в себе и отдаляется от остальных, словно и вовсе желает быть подальше от них. Это ее слегка настораживает.

— Почему Акли так себя ведет? — поднимает она разговор с Кэт — Мы же не виноваты, что снежная буря уничтожила кабинку. А он делает вид, будто это все наша вина.

— Такой уж у него характер. Если нет виновного, он выберет его сам.

— Но это несправедливо!

Кэйтин равнодушно пожимает плечами и поправляет капюшон. Черный шарф покрывает смуглую кожу до самого носа, открывая лишь линию не менее темных глаз.

— Не понимаю, как ты можешь с этим мериться?

— Ты еще многого не осознаешь, дорогая. Это приходит со временем.

После ее слов у Ивейн остается неприятный осадок, от которого она еще долго не может избавиться. Подруга говорит так, словно Ивейнджин ребенок, который ничего не понимает и не разбирается в жизни. Но сама Кэт при этом всего на год старше. Тогда к чему вся эта показная мудрость? Иногда ее высокомерие взлетает выше четырехтысячника, с которого им предстоит спуститься, и причина этого, как и всегда, одна: Акли.

Когда они с Иви познакомились, Кэт была милейшей девушкой: спокойная, безмятежная, уступчивая, но все это кануло к Лету, когда она встретила Акли Гудмена, к которому сразу же по непонятной Ивейн причине прониклась симпатией. Постепенно податливость и стремление соответствовать массе вытеснили приятные черты Кэйтин, изменив ее до неузнаваемости. Она настолько хотела влиться в коллектив избалованных деньгами и статусом студентов, что это желание граничило с риском потерять себя. Ивейнджин до сих пор не понимает, чем этот самовлюбленный, эгоцентричный, порой жестокий и падкий на лесть парень мог ее заинтересовать. Судя по всему, это останется для нее загадкой навсегда.

— Никогда не думала, что поход — такое тяжкое занятие, — выдыхает Кэйт, скидывая с плеча рюкзак. Она тянется к брелоку на лямке, на котором разместился крошечный альтиметр. — Четыре тысячи пять метров. Мы не прошли и километр, а я уже хочу умереть со скуки.

— Споки! Сейчас мы эту проблемку отфиксим. — щелчок фотокамеры и Джаззи с айфоном выжигающего-глаза-оранжевого цвета уже спешит на помощь. — Ну-ка, помаши фолловерам рученькой!

Брюнетка натянуто улыбается и машет ладонью, хотя больше это напоминает жест защиты, а не приветствия.

— Приветик, коржики мои. В оффстриме ваша любимая булочка. Вы не представляете, как я по вам скучала!

Калеб раздраженно закатывает глаза. Все эти уменьшительно-ласкательные словечки, откровенно говоря, раздражают, как и привычка всем тыкать свой телефон в лицо. И что это за мода присваивать людям названия кондитерских изделий? Такое ощущение, что она не о путешествиях блог ведет, а о выпечке.

— Мы находимся на верхушке горы загадочного островка Саарге и вот, что я вам скажу. Это просто имба! Не знаю, откуда у саальцев эта лав к двойным буквам, но они встречаются почти в каждом словечке. ОМГ! Почему это место такое таинственное? Об этом я чирикну вам чуть позже!

«Монофтонги», — мысленно поправляет Калеб, — «Две одинаковые гласные буквы, идущие подряд, называются монофтонгами, а народ — сааллами». И, хотя Джаззи понятия не имеет, как правильно сочетать и выговаривать слова, ее фанатов это, судя по всему, не смущает.

— На сей раз я не одна, а со своими тиммейтами, о которых я вам обязательно прощебечу. А вот и они! Ну же, кексики, го сюда! — ее рука разворачивает смартфон, охватывая камерой отдыхающую на рюкзаках группу. Аллестер неловко улыбается, поправляя очки, в то время как Элиот с Акли обмениваются умоляющими взглядом. Нагнувшись, Иви проскальзывает мимо, чтоб не попасть в камеру и Калеба это не удивляет. С таким видом лучше вообще не светиться перед объективом. Не то, чтобы она совсем уж страшная, но полное отсутствие макияжа, густые брови и вечно растрепанные волосы цвета придорожной пыли, словно в двадцать первом веке она до сих пор не подозревает о существовании средств для укладки, придают ее внешности некую неопрятность. А это единственное, чего Калеб терпеть не может.

— И так, пупсики, что мы имеем? Фолловеры не раз спрашивали меня, как мне удается находить такие кульные споты. Это все сенкс ту развитой интуиции, которая ведет меня в те направления, в которые большинство человечков и не глянет.

— Вернее, меня ведет, детка, — выныривает из-за ее плеча Ак, — ведь это я нашел это место и устроил поездку.

Из губ Кэт срывается сдавленный смешок. Ее всегда поражало, как Акли удается перетянуть одеяло на свою сторону, даже когда его заслуг нет совсем. Ведь, по сути, мысль отправиться на малонаселенный осколок Скандинавского полуострова подала ему она, но это как всегда не в счет. Впрочем, Джаззи тоже скромности не занимать.

— Мэйби, Ак мне немного хелпнул, — надувает пухлые губки блогерша, — но этот трип для вас я спланировала собственнолично. Вскоре я выложу видос для влога о своих приключениях посреди Севера. Следите за моими сторис, пироженки, чтоб не упустить пробивной рилс! Биз всем! Лайков и мьюшек!

Акли становится мрачнее тучи.

— Это была моя идея о поездке.

— Плиииз, — отмахивается наманикюренной ручкой рыжеволосая, — ты только глянь на эту дыру. Гордиться здесь нечем, бро. Без обид, но я не лезу в твои интервью, вот и ты не суй свой белесый носик в мой влог. Оки?

Калеб наблюдает, как Ак провожает Джаззи сверлящим взглядом и качает головой. «Дерутся, как собаки за кость. Всегда в центре внимания, прямо, как Триа», — думает он и тут же одергивает себя. — «Не нужно вспоминать то, чего уже не вернуть. Пользы это не принесет, а вот старые раны разворошить может запросто, а ведь они и так едва затянулись».

К всеобщему удивлению Силкэ в представлении участия не принимал. Он вообще любил побыть один и использовал для этого каждый привал. Калеб замечает интересую вещь в поведении местного: как тот периодически склоняется над камнями, как будто, что-то на них оставляет. Это длится буквально несколько секунд и, скорее всего, никто из группы даже не обратил на это внимания, но только не он. Когда мужчина в очередной раз приседает над куском скалы, а затем быстрым шагом отмеряет расстояние к группе, Калеб задерживается у склона и рассматривает странный рисунок на каменной поверхности. Непонятная закорючка, похожая на перевернутые набок песочные часы. Рядом — изображение оленя, вернее, его головы с кривоватыми рогами (видимо, аборигены не очень способные художники). Калеб не силен в германских языках, впрочем, как и в скандинавской мифологии, но даже его поверхностных знаний достаточно, чтоб понять: это не обычная каракуля, а руна — древнескандинавский письменный символ. В прошлом они использовались для письма, однако позже приобрели мистическое значение. С древних времен считается, что рунические знаки способны наделять человека различными способностями, а также оберегать его от злого умысла. Калеб в это все, конечно, не верит, но они сейчас находятся на кусочке земли, принадлежащей Скандинавскому полуострову, а значит, с большой вероятность, сааллы используют эти письмена не просто так.

— Вы отличаться любопытством, гер Калеб.

Парень вздрагивает и оборачивается, встречаясь с взглядом голубо-карих глаз. Силкэ не выглядит разгневанным за столь наглое вторжение в его традиции, поэтому, юноша решает воспользоваться ситуацией.

— Что это?

— Это есть райхе. Руаны использовать его для уберечься от злой дух. Он скрывать нас от ледяной глаз Владыка семь ветров.

Брови Калеба поднимаются на лоб. Он всегда старался подавлять свой скептицизм или, по крайней мере, не вздымать его до немыслимых высот, но это уже чересчур. Магические иероглифы для защиты от Повелителя горной вершины? Серьезно? Двадцать первый век на дворе, а люди до сих пор верят в подобную чушь. И это неудивительно, ведь Саарге практически отрезан от цивилизации. Может, через пару десятков лет, когда люди будут свободно летать на Марс и телепортироваться из одной точки планеты в другую, здесь сааллы до сих пор будут сжигать идолов из сена и приносить коз в жертву великим богам.

— Кто такие руаны?

Лицо мужчины просияло, словно его попросили рассказать о любимой книге.

— Это есть племя сааллов, к который я принадлежать. Мы разделять традиции с собратьями уже многие век.

— С братьями? Значит, вас здесь много?

— Мы есть первое племя на остров, одно из четыре. — говорит он, не отводя глаз от выгравированных на камне символах. — Ольфмунды жить на верх горы и почитать рысь. Благородный племя ихиллов, поклоняющийся киту, давно покинуть земли вместо с вальфаллами, которые боготворить священный серебряный чайка.

Калеб выдвигает полку своей мысленной кладовой знаний, добавляя сверток с указанием четырех родов сааллов, половина из которых уже не живет на Саарге. Значит, остались лишь двое: руаны и поборники рысей. Юноша не подозревал, что так высоко в горах водятся дикие звери. Это немного усложняет их задачу. В случае опасности, смогут ли они сразиться с хищником? Может быть, из-за этого местный такой дерганый?

— А как же руаны? — неожиданно вмешивается женский голосок. Калеб замечает неподалеку от выступа Ивейн с фотоаппаратом в руках. Объектив нацелен прямиком на руну. Он ее даже не заметил. Хотя с такой невзрачной внешностью это неудивительно.

— Мы проживать у подножия гор и поклоняться северный олень, который мой народ звать карибу. — отвечает Силкэ. — Это мирный община. Мы не убивать животный, а хранить живой существ.

— Чем же вы тогда питаетесь?

— Жители Рильхе жить благодарности рыбный промысл и горный шахта. Но ольфмунды… — нос местного изрезает глубокая морщина, — они народность одичалый, живущий за счет смерть других. Их городок, Варанэ, подчиняться дикий порывам, не прописанным законами Троица Истинных Богов. К ним не соваться ни в кой случай. Яалле дир?

Калеб кивает, хоть и не понял последний оборот. Он старается не исправлять рабочего каждый раз, когда тот совершает ошибку, хотя язык так и зудит произнести слово правильно. Все-таки тот не американец. Вполне естественно для него коверкать склонения или говорить со странным акцентом, выделяя шипящие и сонорные согласные, в особенности буквы «с», «р», «н» и «л», которые в сааллском языке встречаются довольно часто. Если бы только у него был словарь английского языка, а еще лучше учебник грамматики. Может, у Аллестера найдется с собой экземпляр? Если тот еще не одолжил его Элиоту.

— Уж больно он много волнуется, как для человека, выросшего в этих краях, — обращается он к Ивейн, когда силуэт местного отдаляется. — Как думаешь, что он скрывает?

— Он просто переживает, чтоб мы благополучно добрались в город.

— Ну да, — ухмыляется парень, — конечно.

Ивейн незаметно наводит фокус на рубец, сливающийся с уголком его рта. Крохотный полукруг, отпечаток полумесяца на щеке, такой притягательный и одновременно пугающий. Манящий потому, что добавляет своему обладателю индивидуальности. Ужасающий потому, что скрывает под слоем ороговевшей кожи тайну своего происхождения. Знаменитый шрам-серп, дарующий Калебу Колдвотеру маску вечной полуулыбки. Юноша замечает ее интерес и Иви поспешно опускает камеру.

— Думаю, наш новоиспеченный проводник знает куда больше, чем род занятий сааллских племен. Ночью все кошки серы.

Ивейнджин никогда не любила это выражение, ставящее под сомнение не только рациональность человека, но и честь кошек. В конце концов, разве то, что саалл вызвался провести их на гору, когда никто другой не соглашался, уже само по себе не доказательство его добродетели? К тому же, он не знал о буре, как и другие. Она возникла так неожиданно, словно по велению чьей-то грациозной руки, вскинутой в нетерпеливом жесте. Взмахе, который мог стоять им всем жизни.

С тех пор как они покинули хижину, погода менялась еще несколько раз и все так же нежданно: в один момент над головой светит солнце, но стоит лишь закрыть глаза, как тучи жадно пожирают чистый небосвод, а снегопад захватывает все вокруг своими невидимыми ладонями. И Ивейнджин не могла найти объяснение этому феномену. Ее мама, признанный геолог университета Мэна, немало писала о природных аномалиях этого острова: о странностях берегового рельефа, о скрытых под ледяным настом рифах, о налетающей из-ниоткуда непогоде и суровых ураганах, которые стирают с лица земли целые поселения. В ее записях было много непонятного, но одно Иви даже в юном возрасте понять смогла: Саарге не похож ни на одно другое место в мире. Он хранит немало тайн, за раскрытие которых многие смельчаки поплатились жизнью. И, к несчастью, ее мама одна из них.

После недолгой передышки группа выдвигается вперед, спеша продвинуться как можно дальше к закату. Силкэ идет впереди, прислушиваясь не только к шепоту горного ветра, но и к тому, что говорит под его ногой лед. Ритмичный скрип дает понять, что их путь безопасен. Резкий хруст, подобно перелому мельчайшей из костей — кричит об опасности, но услышать все знаки судьбы куда труднее, чем обычно из-за непрекращающегося стенания чужеземцев. Первый день для них был сродни пытке. Светлоголовый парень вместе с рыжеволосой девушкой с лисьим лицом неустанно жалуются на усталость. Юноша постройнее — смуглый, высокий, с серповидной отметиной возле рта и шевелюрой цвета мокрой древесины двигается уверенным, размашистым шагом. Он, словно сама противоположность своего белокурого товарища: умеет сохранять невозмутимость в любой ситуации. А вот его собрат с буйными кудрями и странными ледяными пластинами на глазах не отличается теми же качествами. Он волнуется обо всем на свете, болтает без умолку, тратя бесценный кислород, хотя его никто даже не слушает.

Брюнетка с квадратными чертами лица и загорелой кожей держится стойче остальных, но даже она под вечер едва переставляет ноги. Единственной, кто не высказывает ни единой жалобы является блондинка — самая худенькая и низенькая девушка в группе со странной прямоугольной коробкой на шее. Иногда она смотрит в блестящее отверстие короба, словно может рассмотреть в нем то, чего не позволяет увидеть человеческое око. Нажимает на крошечную выемку и внутри зеркального шара вспыхивает белая искра. Силкэ подозревает, что при таком телосложении спуск дается ей в пять раз сложнее, чем остальным, и невольно проникается уважением к мужеству незнакомки. Для самого саалла этот день — своего рода обряд очищения. Из-за возраста он давно не поднимался на вершину и рад провести лишний день на священной горе, хоть и понимает, какие это может повлечь последствия. Наверняка Калиго уже наблюдает за ними.

— Стоять, — останавливает он Иви, когда та ступает по нетронутой заснеженной горке.

— Что такое? — застывает за ее спиной Элиот.

— Слышать этот звук?

Блондинка замирает и приподнимает края шапки, улавлия едва заметный свист, доносящийся из-под сугробов.

— Он означать, что под снег есть пустота, которые мочь привести к снёрфлоге. То же самый касаться трещин на снежный корка. Они вести к разлом и падение белый волна. Идти в обход.

Эл переводит непонимающий взгляд на Иви, и она объясняет ему о лавиноопасной зоне, о которой предупреждал Силкэ. Лучше туда не соваться. Им и одного раза вполне хватило.

Поравнявшись с остальными, Элиот подмечает, что походка местного со временем становится все размашистее, словно он куда-то бежит или от кого-то. Раньше он шел осторожно, ведь на склоне такого уклона можно легко свернуть шею, но сейчас без понятной причины начал почти бежать вниз, при том, что снаряжения в его рюкзаке не меньше, чем у остальных. Возможно, он спешит преодолеть этот холм до заката, но что-то в поведении аборигена его настораживает.

— Быстрый! — говорит он, поправляя лямки рюкзака. — Мешкать нельзя, иначе холод убить нас всех.

Очередная ошибка будто хлыстом огревает Калеба по спине, но он предпочитает не дергать мужчину всякий раз, когда слово ломается под неправильным склонением, в отличие от Кэт, которая тыкает Силкэ носом в правильный вариант произношения, как мальчишку, разбившего мамину любимую вазу. Элиот интересуется у местного, куда он так спешит, но тот отвечает лишь что-то невнятное про Повелителя горной вершины.

— Этот Повелитель, о котором вы постоянно упоминаете… — подает голос Ивейн. — Он и есть «лицом Холода», овладевшим островом?

— Верный. — одобрительно кивает абориген. — Владыка семь ветров. Правитель вьюг, обличье самой стужа. Он очень недоброжелательный и не прощать вторжения на свой территории.

— Это что-то вроде Скади[1] только в мужском обличии?

— Нэй. — откидывает предположение Аллестера мужчина. — Он не божество, а лишь сосуд для мороз. Из-за него погибнуть много люди.

— Как именно? — влезает в разговор Кэт. Силкэ бросает обеспокоенный взгляд на горизонт, над которым поспешно опускается солнце и машет рукой.

— На это нет время. Нам нужен поспешить, пока не наступить темнота.

— Оба-на. А эт чё за дичь? — все поворачиваются на голос Эла, который застыл перед нависающими над головой фигурами. Единицами, десятками, распадающимися на крошечные осколки и снова склеивающиеся в цельные ледяные глыбы. Они вздымаются в небо изломанными пиками, срастаются между собой надтреснутыми костями, клонясь к земле оледенелыми выступами. Но самое пугающее — это не размер, а форма. Если хорошо присмотреться, в этих нескладных силуэтах изо льда проглядываются вполне различимые человеческие очертания.

— Не хочу показаться неучтивым, — отступает назад Калеб, — но что это на хрен такое?

— Ратсбирг или переход мертвый душ.

— Мммертых? — дрожащим голосом переспрашивает Аллестер, вжимаясь в воротник парки. — Ммогу я поинтересоваться, почемму их так назвали?

— По легенда первые поселенцы Саарге напасть на Горный Правитель, не зная о его могуществе. Они хотеть отобрать у него земля, защитить свой дом, но тот разгневаться на них за дерзость и превратить обидчиков в лед.

— Тип как ледяных троллей?

Калеб, Ивейн и Кэт резко поворачиваются к Джаззи, словно она не предположение выдвинула, а формулу вечной жизни.

— Чё? Я же трип-блогер! Я знаю много о переданиях.

— Может, о преданиях?

— Да пофигу — взмахивает она, занося смартфон для селфи.

Разговоры о мертвецах заставляют Аллестера почувствовать себя неуютно.

— Все сказания сааллов такие мррачные?

— Да, если они связаны с Калиго. Может, ест…

Не успевает Иви договорить, как лицо Силкэ перекашивается, словно от удара плети.

— Не произносить это имя! Твои слова мочь накликать на нас беды!

— Простите… я не…

— Никогда, не говорить вслух! — хватает он ее за плечи. — Не при какой обстоятельство! Он ощущать движение твоих губ, когда ты называть его! Он мочь обозлиться на нас!

Девушка пытается вырваться, но руки мужчины сжали ее словно тиски. Ее рот безмолвно открывается, но так и не может произнести ни одного внятного слова, только невразумительные извинения, которые пролетают мимо ушей Силкэ.

— Все, хорошо. Она поняла, — вмешивается Калеб, опуская ладонь на грудь местного. — Отпусти ее.

Абориген смотрит на него, на Ивейн, а затем резко уходит, словно осознал, что только что чуть не совершил непростительную ошибку.

— Что это было? — парень поворачивается к Иви, но она лишь хватает рюкзак и молча бросается вперед, оставляя друзей в полном недоумении. Они непонимающе переглядываются между собой, но решают последовать ее примеру. Оставаться в окружении ледяных скульптур, по которым медленно ползут тени, нет желания ни у кого из присутствующих.

Полдня спуска не проходят незамеченными. Никто из группы не привык к подобным физическим нагрузкам. Даже отлогие уступы даются с огромным трудом, что уже говорить о крутосклонах, где каждый шаг граничит со смертью. У Акли дыхание сбивается через каждые три метра, Кэйтин перестает ощущать пальцы рук, а Аллестер не прекращает чистить запотевающие с каждым вдохом очки, из-за чего не только не видит, куда идет, но и изрядно отстает от остальных. По истечении пары часов Ивейнджин уже не чувствует ног, а ее щеки иссыхают до такой степени, что напоминают скорее кусок старого пергамента, чем кожу. Она укутывает лицо шарфом, когда ощущает во рту солоноватый привкус. Это губы не выдержали касания мороза.

Головокружение, одышка, тошнота, потеря ориентиров, спутанность сознания — верные спутники горной болезни. Те, у кого организм посильнее (Акли, Калеб, Элиот, Силкэ), отделываются головной болью, утрудненным дыханием и учащенным сердцебиением. Слабым звеньям (Ивейн, Аллестер, Кэт, Джаззи) высотная акклиматизация дается куда сложнее. Привыкание может длиться от несколько дней до десяти суток. Все зависит от индивидуальных особенностей организма. Поэтому, когда появляется возможность дать покой мышцам, никто не возражает. Труднее всех приходится Аллестеру, который никогда ранее не поднимался выше полторы тысячи метров. Отложив на снег видеокамеру, он приседает прямо в сугроб, опустив голову на колени, словно это положение помогает ему хоть как-то сгладить острые пики морозного воздуха, царапающие легкие. Ивейн не отходит от него ни на минуту, хоть и сама ощущает заметную слабость. Она даже предлагает поделиться с журналистом своей порцией гуляша, но тот отказывается. Холод испепеляет любые мысли о еде. Выжигает легкие, разъедает суставы, дерет невидимыми когтями горло, проникает в каждую косточку, заставляя прочувствовать весь скелет, словно тот сделан изо льда. Тяжелого, арктического, накопленного многими годами непрекращающегося мороза. Он разливается по венам потоками воды настолько обжигающей, что не понятно: горячая она или ледяная. Ясно лишь одно: она убивает. Всех до одного, постепенно, по очереди. Отгораживает друзей, отрезая стылой стеной друг от друга, и первым в силки хлада попадает Акли.

Он держится в стороне, не желая вливаться в этот убогий коллектив выживающих. Вся сложившаяся ситуация отталкивает у него желание подключиться к дружеской беседе, а урчание в желудке и стужа, оседающая невидимой пыльцой на спине, поднимает в нем стремительно растущее раздражение. Он не рассчитывал задерживаться в горах так долго, да еще и в окружении друзей-неудачников и чернорабочего из местного хутора. От такой компании у кого угодно живот сведет. Не стоит удивляться, что он только и мечтает, чтоб сбежать отсюда куда подальше и как можно скорее.

— Ауф! Какая сасная верхушка! — выдыхает Джаззи, указывая рукой на вершину. — Как горка пломбира с шоколадом! Ауф! Да здесь же можно сделать перфект селфи! Инстаграм[2] разорвет от такого количества лайков!

Калеб бросает на нее быстрый взгляд и тут же отворачивается. Ивейн кажется или она увидела мелькнувший на дне изумрудно-зеленых глаз страх? Эта мысль заставляет блондинку задуматься. Она заметила, как тяжело дышал юноша после приставания Джаззи в хижине, так, словно она не поцеловать его пыталась, а заколоть ржавым гвоздем, найденным в подворотне. Это была явно не та реакция, которая возникает у парней при виде привлекательной девушки. Вот только, почему он так отреагировал и чего испугался?

— Это слишком рискованно, Джазз. — качает головой Кэт. — Ты можешь замерзнуть или свалиться с порывом ветра.

— Если не опочиешь раньше от холода или голода.

Комментарий Калеба заставляет рыжеволосую поежится.

— Я не хочу затухнуть здесь. Я слишком красива, чтоб так отстойно скапутиться, дэм!

— Все когда-то умрут, Джазз. У одного это займет секунду, у другого час, а у кого-то — целую вечность невыносимой боли, во время которой захочется скончаться еще несколько раз, прямо как во время разговора с тобой.

Блогерша высовывает язык, демонстрируя Калебу блестящее колечко на его кончике.

— Закуси, сладкий.

«Вернее, выкуси» — бьет мысленный молоточек в голове парня. Правила, правила… неужели так сложно им следовать? Он скатывает снежный шарик и отчищает едва заметное пятнышко на рукаве бело-голубой куртки, затем подносит его ко рту, чтоб хоть как-то восполнить запасы жидкости, но Иви советует ему этого не делать.

— Если не хочешь умереть от инфекции или отказа почек, лучше растопить сугроб и отфильтровать воду.

С помощью огнива и ошметков ящиков, прихваченных с хижины, девушка разжигает костер, возле которого помещает фляжку, наполненную снегом. После того, как тот тает, а вода закипает, она переносит нагретую посудину в сугроб и перевязывает ее горлышко куском ткани, оторванным от рюкзака. Калеб с интересом наблюдает за происходящим. Он никогда не посещал лагерь скаутов (отец бы ни за что не отправил наследника многомиллионной империи в замшелый кемпинг среди болот и лесов), поэтому каждая идея Ивейн воспринимается им, как что-то из ряда вон выходящее. Он даже не замечает, что не сводит с нее глаз, до того, как в радиусе его внимания не появляется Акли.

— Чего скучаем, кого ждем?

Бизнесмен устраивается на камне, поодаль от остальных, но рядом с Калебом, чему тот не сильно рад.

— Извини, не могу сейчас разговаривать.

— Почему?

— Потому, что не хочу.

— Но ты ничем не занят.

— В этом и вся прелесть.

Ак непонимающе почесывает затылок и решает идти напролом. По сути, это единственный метод общения, который ему известен.

— Что, потянуло на потехи?

— Ты о чем? — непонимающе поднимает брови Калеб.

— Я о нашей мышке. — кивает он в спину Ивейнджин, растягивая губы в похотливой ухмылке. — Из вас получилась бы отличная парочка.

По лицу юноши мелькает тень. Что этот неотесанный сандаль с эмоциональным диапазоном на уровне улитки может сказать ему о выборе пассии? Уж что-то, но в «амурных» делах Калеб Колдвотер разберется без чужих советов, тем более от парня, для которого само значение этого слова остается загадкой.

— Да ты спятил. У тебя мозг отмирает от дефицита кислорода.

— Угу. — Ак поднимается на ноги, почесывая пятую точку. — Вы бы прекрасно смотрелись вместе. Тигр и овечка. Нет-нет. Черный ягуар и полевая мышь, — проводит он рукой в воздухе, будто рисует невидимый слоган. — Во как звучит!

Калеб посылает приятеля куда подальше и тот немедленно отправляется выполнять просьбу. Предположить, что они с Ивейн могли бы быть вместе, то же самое, что уверовать во второе воскрешение Иисуса, когда Калеб и в первое-то не верил. Да он же ее едва знает! Они виделись всего раз шесть, а разговаривали и того меньше. Не то, чтоб Ивейн не была в его вкусе, просто само это понятие к ней неприменимо. Она никакая. Типичная замухрышка из захолустья где-то на севере Род-Айленда. Тихая, блеклая, слабохарактерная, не ходит на вечеринки, даже алкоголь не употребляет. Вся такая правильная, аж в сон клонит. Классические черты, веснушчатые щеки, ничем непримечательная фигура и волосы самого банального из возможных цветов: светло-русого. Не белого, как свежее молоко. Не коричневого, как свежемолотый кофе. Не черного, как предрассветный смог. Просто… русые. Словно пыль, скопившаяся на книжных полках за неделю. У нее даже цвет глаз самый банальный в мире — карий. Кроме ума в этой девчонке нет ничего интересного. Наверняка у нее даже парней не было. А, черт. Калеб сплюнул подступающуюся к горлу дурноту. Он никогда не понимал, откуда Акли берет эти свои идеи-фикс, не имеющие ничего общего ни с логикой, ни с действительностью. Пускай он говорит, что хочет, но в этом тихом омуте Калебу нечего ловить. Уж лучше Джаззи с ее непреодолимой тягой с самофотографированию.

А вот, собственно, и наша рыжая бестия, вытягивает перед собой айфон в желании сделать очередное из миллиона таких же одинаковых, как заснеженные дюны, фото, но вдруг замечает, что у нее почти стерлась помада. Она ныряет рукой в карман лилового рюкзака в поисках пудреницы, поправляет макияж, а также выбившийся из копны кудрявый локон. Затем переводит взгляд на Иви, чья косичка выглядит так, словно ее заплетали дикие волки когтями.

— Май гад, держи. Твой хэйрстайл совсем не айс.

Но не успевает ее рука повернуть зеркало к лицу блондинки, как та отворачивается от него как от взгляда Медузы Горгоны, словно опасаясь, что тот превратит ее в камень.

— Нет! Не нужно… я… — она оглядывает изумленные лица окружающих. — Я, пожалуй, прогуляюсь.

Ивейнджин скрывается из виду быстрее, чем кто-либо успевает что-то сказать, оставляя группу в недоумении.

— Хей, — фыркает блогерша, — че за трабл у нее с зеркалами?

Кэйтин растерянно качает головой.

— Авось боится того, что увидит в отражении? — регочет Акли, настроение у которого резко повысилось. — Или не увидит. Ну и беги-беги, мышонок. Ныкайся в свою нору!

Элиот вытирает слезы со смеху, Кэт недовольно толкает Ака локтем, а Калеб лишь проводит стремительно удаляющуюся из виду фигуру. Его вдруг охватывает странное желание пойти за ней следом, но он откидывает его на стадии зарождения. Лучше не отделяться от остальных, в любом смысле.

Пока парни устанавливают палатку, а Кэйтин пытается объяснить Джаззи, что боязнь Ивейн — не слабоумие, а всего лишь странная фобия, сама же блондинка решает побыть немного наедине. Она отходит в сторонку, осматривает близстоящее деревце, которое оказываются не елью, как ей показалось издалека, а сосной с округлыми чешуйчатыми шишками. Вообще на подобной высоте мало растительности и это, пожалуй, четвертое из деревьев, обнаруженных Ивейнджин за все время спуска. К сожалению, бо́льшую часть года они не плодоносят. Зато их можно использовать для розжига костра и постройку укрытий, что немаловажно в условиях отдаленности от цивилизации. Из-за суровых условий растительный мир на горе крайне скудный, по крайней мере, на вершине, но как только они спустятся до отметки, хотя бы три тысячи метров, флора станет богаче. Ивейн много читала о горном климате, поэтому знает, что низкая температура — не порок для природы. На высоте от одной до четырех тысяч километров могут произрастать не только кустарники, но и небольшие леса и даже цветы. Не так давно девушке посчастливилось наткнуться на самый настоящий эдельвейс. Жаль, что Акли испортил этот прекрасный момент (как и многие до этого), растоптав находку.

Ивейн машинально обхватывает себя руками. Яростный порыв откидывает косичку за плечо, выбивая из нее несколько прядей. Ветер дует так сильно, словно хочет вынуть душу из ее тела. Девушка давно замет