Если архив Константина Родзевича, который лег в основу книги, обработан автором впервые, то текст имеет однозначную историко-литературную ценность. Впрочем, даже если эти материалы раньше и фигурировали в узко-специализированных публикациях, то фигура Родзевича, вероятно, не была доступна среднему читателю, каковой ее делает роман Не место. Биографические части романа написаны живо, бережно к их героям и, надо сказать, лучше остальных его частей. Их, правда, хотелось бы читать чуть дольше, но, скорее всего, возможности автора были ограничены доступными материалами. Художественную ценность, напротив, на мой взгляд, текст не представляет. Автофикциональное повествование, в котором автор пытается следовать за Зебальдом и Иллиесом, вводит в недоумение и то и дело норовит распасться на части — порой через неуклюжее нанизывание на текст наблюдений и исторических фактов, которое Зебальду удается несравненно, а Гринь не вполне, а порой и через неожиданные авторские комментарии — вот так, щелк — ведь вывод о том, что питерская расчлененка под мостом Аустерлиц — это настоящая жуть, читатель может сделать сам. Метафоры часто не порождают в воображении необходимого образа: что общего между винтажными туфельками и увядшими тюльпанами? что такое стиль современной архитектуры?? и так далее, и тому подобное. Но самым раздражающим становится поза автофикционального рассказчика, который уверен, что местные «не могут, просто не умеют» (дословная цитата) находить и ценить историю мест, в которых они живут, и довольно назойливо и непоследовательно уподобляет себя то послереволюционным эмигрантам в общем, то самой Цветаевой, будучи неспособной вернуться на родину и вынужденной пройти тот же путь (опустим, что Цветаева на родину все-таки вернулась). И, наконец, выражение «наш поэт» сопровождается плавающими местоимениями, и наш поэт чаще она, но иногда и внезапно он. Удивительно, как это было пропущено редактором.
Как продраться через вычурный и претенциозный язык вступления к главному герою? Пока сломалась. Может быть, через несколько месяцев попробую второй подход к снаряду.
Даже не знаешь, как писать о лирической прозе. Где все переплелось и перепуталось: и рассказ о биографии КБР — Константина Болеславовича Родзевича, и история любви к нему Поэта, и Медон, связанный с судьбой Марины, того самого Поэта, и фрагменты жизни самого автора/ авторки… И все это рядом и вокруг фотографий— старых, столетней давности, и совсем недавних. Чем-то это произведение напоминает две книги канадской исследовательницы об Эмили Дикинсон. Но в то же время там довольно простой слог и все повествование связано со стихотворениями американской поэтессы, здесь длиннющие предложения и абзацы с перечислением громадного количества деталей, окруженных необычными эпитетами и чудными сравнениями и метафорами. И все это захлестывает тебя волнами, а еще фотографии, которые добавляют вещественности и, одновременно, размывают ее 🤗
