Оглавление

Пролог. Часть 1. История Луция

В замерзших столетия назад ледниках, куда проникая, лучи негреющего зимнего солнца растворяются в заснеженных кручах векового ледяного покрова, между тремя засыпанными искрящимся снегом холмами расположился огромный город, столица некогда великого Энноса, столетия спустя прозванного на юге Замерзшей империей.

Медленно кружась в морозном воздухе, блестя в солнечных лучах холодным огнем, словно искорки от горящего на высоком голубом небе костра, опускаются снежинки на пустынные улицы давно заброшенного города.

Ледяной ветер, свистя, распахивает скрипучие ставни, гуляет по пустым покинутым людьми комнатам заваленных снегом домов.

Среди этих ледяных развалин, прорезая центр города, тянется единственная сохранившаяся дорога, ведущая к возвышающемуся над городом дворцу, словно пропустившему время настигших страну несчастий, перенёсшемуся сюда с тех времен, когда процветал Эннос.

Перед дворцом во всем своем величии стоят, устремив гордые взгляды вдаль, застывшие в веках статуи императоров Энноса. За долгие годы сделанные из нерушимого синего аквомора они лишь слегка покрылись настывшей на них ледяной коркой, сделавшей эти изваяния еще более сказочно прекрасными.

Впереди них, блестя невероятным синим светом, удачно вписавшись в окружающий ее снежный фон, разместилась статуя первого императора Энноса — Августа Энокентия Тербского.

Его широко открытые глаза, расположенные под массивным лбом, печально смотрят на заснеженный пустой город, как будто грустно вопрошая у потомков:

«Что случилось с основанной мной великой империей?»

Правая рука императора опущена на загривок огромного льва, стоящего на задних лапах, с беспрекословной преданностью смотрящего в глаза своему повелителю, готового по приказу хозяина мгновенно кинуться на любого врага империи, защищая покой ее правителя.

Вход во дворец закрывает массивная дверь из такого же синего аквомора, нисколько не поблекшего за прошедшие столетия.

За ней, в центре величественного зала на золотом троне, уставившись в одну точку ослепительно синими, словно ночное небо, глазами, сидит ссохшийся от прожитых веков старик. Его давно выцветшие седые волосы клоками спадают со сморщенной, как у мумии, головы, видевшей за столетия столько, сколько не дано увидеть ни одному смертному.

Слышится легкий монотонный треск каминов, согревающих этот островок жизни среди замерзшего ледяного царства.

Старик смотрит вдаль, которая, несмотря на отделяющие ее десятки тысяч километров, ярко вырисовывается в его сознании, как будто весь мир лежит перед ним.

Вот серебристые корабли острова Ройзс с идеально гладкими, словно зеркала, блестящими на солнце корпусами стремительно разрезают водную гладь Лазурного моря.

Чуть подальше на покрытых зеленью холмах, раскинувшихся за Чертой Якова II, шагают, отбивая ритм, солдаты Аутсмении, над которыми, паря в воздухе, летят прирученные человеком диковинные птицы-танзаны. Они медленно приближаются к пограничным укреплениям, защищающим границу двух враждующих столетиями государств, готовясь дать кровавую развязку, навсегда закончить эту войну, выйдя из нее победителями.

Старик отводит взгляд. Все, чтобы ни происходило в мире, способны видеть лИонджи, но не это интересует их, им требуется кое-что другое.

Лионджа вновь устремляет вдаль свои сапфировые глаза, ища по земле то, что ему нужно, как голодный волк рыскает в поисках своей жертвы.

Найти не составляет труда:

Пропахшее запахом тухлой воды небольшое рыбацкое поселение на побережье Лазурного моря. В одной из бедных лачуг, сделанной из гнилых досок, укрывшись за несколькими сваленными в углу матрасами, навзрыд плачет девочка, растирая грязными ручонками покрасневшие от слез глаза.

Ее отец, встав, словно артист в театре, в который раз устраивает пьяную драму, изрыгая на домочадцев ругательства:

— Паскудина, гулящая тварь! Ты виновата во всех моих несчастьях, и тот обуз, что ты мне нагуляла! Если бы не ты, я бы выбился в люди! Ты довольна?!

Продолжает с пеной у рта кричать он, со всей силы тряся вырывающуюся из его цепких рук жену.

Девочка плачет от бессилия, в этот момент ненавидя отца и весь мир, позволяющий издеваться над ними. Ее охватывает жуткая паника, парализующая все ее существо, страх и невыносимое отчаяние.

«Злость, ненависть, страх, отчаяние», –лионджа впитывает их, чувствуя, как они приятным теплом заполняют ссохшееся тело, согревая старые мускулы.

Он внимательнее приглядывается к отцу, у которого за пьяным бредом скрывается невероятная злость и тоска от не свершившихся надежд, не сбывшихся мечтаний, разрушивших его жизнь.

Что для энергетического вампира может быть приятнее страха ребенка и отчаяния не прожитой жизни?

Лионджа блаженно улыбается, выискивая холодным синим взглядом новую жертву.

Окутанная аквоморовой дымкой Лиция. У ничем непримечательного серого здания суда на корточках сидит человек с остекленевшим от горя взглядом. Тысячи людей проносятся мимо него, и, несмотря на это, он чувствует себя совершенно одиноким, понимая, что в этом мире у него не осталось ни единой родственной души. Его жена погибла несколько дней назад по вине молодого нахального аристократа, не понесшего за это никакого наказания.

Жгучее чувство несправедливости, когда люди, поклявшиеся бороться с преступностью, лгут самым вероломным образом, с язвительной ухмылкой доказывают правоту богатого негодяя, выставляя пострадавшего дураком, насквозь, словно раскалённое железо, пронизывает его изнутри, смешиваясь с бесконечным отчаянием от потери родного человека.

Лионджа самодовольно улыбается, потирая ссохшиеся руки.

Что может быть приятнее чувств человека, насквозь уничтоженного отчаянием и несправедливостью, разуверившегося в чем-либо, потерявшего всякий смысл жить?

Приятное тепло от страданий других людей продолжает наполнять его старое тело. Старик отхлебывает из золотого кубка, наполненного синим пузырящимся аквомором, имеющим противный кислый запах. Для любого другого человека это был бы чистейший яд, но не для энергетического вампира, его он подпитывает изнутри. Проглотив неприятную жидкость, старик снова уходит в мир своего сознания.

Пыльный степной городок, где сквозной ветер, поднимая в воздух песок, вихрем гонит его по разбитым купеческими караванами дорогам.

За высокими закрытыми ставнями окнами в одном из богатых купеческих домов слышатся тяжелые вздохи и стоны лежащего на белоснежных подушках ребенка. Вокруг него, негромко перешептываясь, с задумчивыми лицами стоят несколько десятков лучших лекарей, так и не сумевших определить убивающее мальчика заболевание. Отец ребенка, богатый купец, облаченный в толстую суконную рубаху, вяло переговаривается с ними, прижимая к себе рыдающую супругу, понимая, что все золото, хранящееся в сундуках дома, просто бесполезный блестящий мусор, не способный спасти жизнь его сыну.

Лионджа резко вздрагивает, словно получив обухом по голове. Увиденное навевает горькие воспоминания, напоминая события, когда-то произошедшие с ним самим, когда он еще звался Луцием Корнелием Нованом.

Спустя столетия его историю прочитает какой-нибудь премудрый летописец, сидящий в окружении старинных книг в одном из огромных залов Свободной академии наук острова Ройзс и, ознакомившись с ней, посчитает ее сказкой древности, глупым мифом, придуманным когда-то в силу невежества людей. И он оставит лишь историю Энноской империи, отбросив из нее все лишнее и непонятное.

Три тысячи лет назад на самом северном побережье Лазурного моря народ, называющий себя «эннос», что в переводе с их языка означает «счастливые», основал одну из величайших империй, когда другие племена еще одетые в звериные шкуры, бегали по бескрайним лесам, загоняя дичь.

Эннос расширялся, приобретая все новые и новые территории, когда однажды далеко на севере, где заканчивают течение прозрачные воды великой реки Лифенес, называемой на юге Кристальной, небольшой группой первооткрывателей было обнаружено необычное явление: они заметили выходящий из-под земли голубой дым, ковром устилающий скрытую под ним землю.

Исследователей манил этот дым, словно захватывая в свой плен, заставляя дальше и дальше двигаться по покрытой им территории.

Непонятные голоса начали звенеть в их ушах, кисловатый дым впитывался, порабощая разум людей, пока они один за другим не кинулись на землю и, словно дикие звери, не начали, рыча, от неясного, но неумолимого желания рыть землю.

Земля оказалась мягкой, словно кто-то разрыхлил ее мотыгой буквально несколько часов назад, а под ней стали попадаться густые, словно смола, блестящие синие капельки неизвестного ранее вещества, находя которые, люди, рыча от нетерпения, запихивали себе в рот.

На руках, дотронувшихся до аквомора (так позже была названа эта находка), появлялись огромные кровоточащие, покрытые рубцами синие ожоги. А попадая в рот, эти ядовитые капли вызывали невыносимую жгучую боль, но сила неизвестного вещества оказалась сильнее людей. Так и не сумев преодолеть волю нашептывающих в голове голосов, заживо сгорев изнутри, погибли первооткрыватели.

Проживающие здесь оленеводы называли это место раздольем неупокоенных душ, сосредоточением злых демонов и духов, завлекающих к себе, чтобы убить добрых людей.

Последующие экспедиции также не имели успеха: либо не решались ступить на проклятую землю, либо больше никогда не возвращались с места, покрытого синим дымом.

Так и не поняв, что это, от опасной находки отстали, и вскоре она стала не более чем одной из страшных легенд, которыми темными ночами, когда за закрытыми ставнями, надрываясь, воет пронизывающий ветер, родители пугают непослушных детей.

Два века спустя великий ученый Прокопий Аганван Керанский, изучающий свойства и происхождение газов, заинтересовался старой легендой о клубящемся на севере синем дыме, сводящем с ума и убивающем людей.

Соорудив защищающий дыхание костюм, он отправился туда, несмотря на тщетные попытки знакомых отговорить его.

«Это неизвестное явление, действительно, сводит с ума», — сделал в своем дневнике заметку Прокопий. — «Даже несмотря на все предосторожности, которые были мной приняты, дым как будто проникает внутрь, вызывая в сознании неясные, словно отблески чьих-то воспоминаний, голоса и видения, правда неспособные проникнуть дальше, чтобы завладеть моим сознанием. Пробыв здесь пару недель, действительно, начнешь верить в демонов и злых духов, выдуманных в силу своего невежества дикими племенами и народами».

Устав от постоянных видений и кошмаров, ученый решил захватить пару ящиков с аквомором, чтобы продолжить его изучение в столице.

Прокопий был очень удивлен, когда по прибытии обнаружил, что тягучие сгустки синего вещества превратились в твердые блестящие камушки, больше не обжигающие кожу.

Неизвестно почему, но в голову ученого пришла идея растопить аквомор и изготовить что-нибудь из получившейся массы.

Созданные из аквомора украшения были невероятно красивы: синие с небольшими сиреневыми крапинками, мерцающие в темноте холодным огнем, завораживающие, словно ночное небо, и одновременно вгоняющие в тоску от величия этого мира.

Как всегда бывает у людей, с самого своего появления обладающих неудержимым желанием создавать орудия, чтобы убивать себе подобных, в голову ученого пришла идея выплавить из аквомора красивый расписной кинжал в подарок на день рождения императора. Практическая польза, по мнению Прокопия, от этого оружия была невелика, но для императора, обожающего всякие побрякушки, он бы вполне подошел.

Кинжал получился превосходным.

Как того и следовало ожидать, император Марк III похвалил ученого за столь чудесный подарок, а после отправил кинжал к другим побрякушкам, которыми и так уже были завешаны все стены дворца.

Скорее всего, кинжал так бы и провисел до наших дней никому не известным элементом декора, а аквоморовые залежи снова были бы забыты, если бы не произошедший случай.

Группа убийц, нанятая Иннатской империей, с которой в то время Эннос вел войну, организовала нападение на императорский дворец.

Попавшись на их уловку, большинство стражников завязли в сражении у входа, когда их предводители сумели проникнуть внутрь, оказавшись в императорских покоях.

Охранявшие покои стражники не успели даже сообразить, что произошло, как были убиты, а император остался один на один с двумя наемниками, которые, ухмыляясь, медленно приближались к нему.

Марк отступал, молясь богам, желая избежать неминуемой смерти, ища глазами, чем можно защититься. Его внимание привлек синий кинжал, висящий на стене под самым носом, и он, недолго думая, схватил его.

Грузный, обрюзгший, с выпирающим вперед животом, не бравший в руки оружия со времен своей молодости, император Марк был легкой добычей для двух профессиональных убийц, собирающихся покончить с ним.

Один из наемников кинулся вперед, желая насквозь пронзить толстое брюхо монарха.

Император в панике парировал этот выпад.

Синий кинжал ослепительно заблестел, словно зеркало, а меч убийцы, стукнувшись с ним, с треском разлетелся на множество осколков под их общий удивленный вскрик.

Император, размахнувшись, со всей силы вонзил свое оружие в растерявшегося наемника. Кинжал вошел в него, словно в масло, перерубив пополам.

Второй убийца в ужасе смотрел, как грузный неповоротливый монарх расправился с его товарищем по оружию — профессиональным воином.

Кинутый кинжал просвистел в воздухе, прорубив кожаную броню и, пройдя насквозь, пригвоздил второго наемника к гранитному бюсту, стоящему в конце коридора.

Позже, отойдя от произошедшего, император приказал более подробно изучить свойства спасшего его аквомора. Как было выяснено учеными Энноса, это было непросто твердое вещество, оно было самым твердым из того, что знали энносы. Тверже стали, тверже гранита и даже тверже алмазов.

Разумеется, подобное открытие обрадовало правителя, в глазах которого заблестела жадность оттого, сколько теперь, обладая новым оружием, он сможет отобрать богатств у соседних стран и народов.

Для защиты ценного месторождения была построена огромная синяя стена, отгородившая этот край от остального мира. Никто не посмеет ограбить Эннос, обратив аквомор против них! Вскоре для добычи ценного вещества стали ссылать заключенных, которыми был построен каторжный город — Аквоморий.

Производство аквомора закипело жарко в столице, а затем и в соседних с ней городах, словно грибы после дождя, вырастали предприятия по его переработке. Единственным минусом производства было то, что оно выделяло огромное количество синего дыма, постепенно превращающего цветущие города Энноса в ядовитые развалины, вызывающего все новые и новые болезни у горожан. Но искалеченные судьбы подданных мало волновали его величество.

История аквомора, имевшая до того момента исключительно производственное значение, изменилась, когда в небольшом торговом городке Нойзи родился человек по имени Луций Корнелий Нован, ставший первым лионджей.

Не было ничего необычного в этом появившемся на свет ребенке, кроме одной особенности, которая, впрочем, не так уж редко встречается у людей. Он очень любил злорадствовать: ушибся друг, заболел сосед, потерял кто-нибудь золото, все это доставляло удовольствие маленькому Луцию.

«Это кто же так делает, гаденыш ты этакий! — ругала его мать. — Друг упал, а ты вместо того, чтобы помочь, давай смеяться. Кто же после этого с тобой водиться будет?» — и мальчик виновато кивал головой, сам не понимая, почему в такие моменты его наполняет какая-то черная радость, не понятная другим.

Позже, когда Луций подрос, он научился совладать со своими эмоциями, высказывать с натянутой на лицо грустной маской слова соболезнования, чувствуя, как при этом радуется его нутро.

Пришел день, когда он стал хозяином огромного состояния, доставшегося ему по наследству.

Вскоре Луций обзавелся семьей, у него появился сын, названный им Гаем Корнелием Нованом. Отец не чаял в сыне души, проводя все свободное время, занимаясь им. И, возможно, эта семейная идиллия продолжалась бы и дальше, а Луций, скорее всего, прожил бы счастливую, богатую, но не такую долгую жизнь, если бы не произошедшие события.

Род Нованов вел многовековую конкуренцию, которая часто бывает между людьми, занятыми одним и тем же ремеслом, с купеческим родом Маглингеров.

В одну из ночей Луций был арестован по ложному доносу, состряпанному враждующим с ним родом, и сослан на каторгу в Аквоморовый город, а всем его состоянием завладели Маглингеры, безжалостно выгнав его семью на улицу.

Прибыв на место, Луций сходил с ума по покинутой им семье, молясь всем богам, в которых верил и не верил, чтобы они помогли ему.

И вот однажды, нагружая тележку синим веществом, он заметил, как в этой желеобразной массе что-то заблестело, словно звездочка, упавшая с неба.

Удивленный каторжник вытащил находку. Это был небольшой продолговатый, согнутый полумесяцем предмет, светящийся нежно-голубым светом. Позже, когда Энноса уже не существовало, в Вистфальской мифологии подобные находки были названы Слезами Акилина.

Слеза Акилина, оказавшись на ладони, слегка зашипела, начав впитываться в его руку, как бывает тают снежинки, попадая на теплую кожу человека.

Как и всех заключенных, находящихся здесь, Луция постоянно мучили неясные видения и неуловимые страхи, напоминающие бред, бывающий при температуре, когда человек понимает абсурдность приходящих ему мыслей, но не может ничего с ними поделать. Видения изматывали, не исчезая ни на мгновение даже во время сна, постепенно сводя с ума.

И в тот момент, когда лежащая на руке находка закончила впитываться, сознание Луция стало ясным, преследующие каторжника нудные видения исчезли, а вместо них появилось что-то новое, что-то незнакомое ему.

Поддавшись внутреннему зову, Луций сдернул защищающую дыхание плотную кожаную маску, начал дышать полной грудью, вдыхать синий дым. Но, несмотря на это, видения и голоса не вернулись, а вместо этого произошло кое-что другое.

Он как будто остался стоять на месте, но его разум отделился от тела и понесся куда-то вдаль. Луций увидел себя, застывшего рядом с желеобразной кучей аквомора. Все происходящее напоминало сон, которым можно управлять, словно откуда-то сверху видеть то, что происходит на земле.

В нескольких сотнях шагов от него в соседней шахте он увидел, как несколько надсмотрщиков издеваются над заключенным, всем сердцем проклинающим их. Луций почувствовал, как ненависть, злость и страх отделяются от того заключенного и начинают впитываться в него, наполняя Луция силой, словно приятным теплом, растекаясь по телу.

С каждым последующим днем с ним происходило все больше изменений, превращающих его в лионджу.

В детстве, читая сказки про оборотней и вампиров, Луций знал, что эти темные сущности боятся света и потому днем прячутся в подземельях, куда не проникают яркие солнечные лучи.

С ним же произошло нечто другое: он стал бояться воды.

Будь то чистая вода или чай, коричневый бульон супа или любая другая жидкость, она вызывала у него дикое чувство ужаса и отвращения, которое он не мог себе объяснить. При этом пить ему хотелось, Луций чувствовал, как пылает пересохший рот, но не мог пересилить свой страх, чтобы выпить хотя бы один глоточек, чувствуя себя странником, заблудившимся в знойной пустыне, который вдалеке видит воду, но, лишенный сил, не может до нее дотянуться.

Так продолжалось несколько недель, изводящая его жажда не отпускала, пока, наконец, сообразительный ум Луция не придумал, как ее утолить.

Он спрятал несколько желеобразных шариков аквомора себе в одежду, и когда стражник принес ему скудный обед, каторжник, не глядя, кинул эти шарики в чай, тут же превратившийся в непонятную массу, похожую на кисель.

Но страха к этой массе не было, наоборот, она притягивала, и Луций, выпив этот кислый пузырящийся напиток, почувствовал приятное тепло, а мучавшая его жажда исчезла.

Еще одной метаморфозой, случившейся с Луцием, было то, что он совершенно перестал чувствовать телесную боль. Много раз надсмотрщик, являясь в плохом расположении духа, избивал его плетью, которая ранее невыносимо жгла, оставляя на спине огромные кровавые раны. Теперь же не было ничего: ни боли, ни ран. Словно образуясь, они тут же затягивались совершенно непостижимым образом.

Иногда, видя свое отражение в висящих в коридоре зеркалах, каторжник замечал, что его глаза поменяли цвет. Будучи раньше карими, они стали ярко-синими, словно капельки аквомора, вставленные в глазницы, и когда он того желал, в них загорался какой-то холодный огонь, и Луцию казалось, что из зеркала смотрит не он, а потусторонний демон, поселившийся внутри его плоти.

С течением времени Луций все больше и больше учился управлять данной ему свыше способностью, когда однажды его разум отправился в место, которое он каждый день видел во снах, — в его родной город Нойзи.

Перед ним предстал небольшой застеленный синей дымкой городок. Он увидел сына, который, как и тысячи беспризорников, скитался по улицам в поисках пропитания, выпрашивая милостыню или перебиваясь случайными заработками. Жену найти не удалось. Вместо нее сознание показало небольшой холмик, поросший чахлой травой. Луций понял, что она умерла.

На него нахлынула невыносимая ярость на Маклингеров. Спустя несколько минут он увидел главу их рода — Антони Фленгера Маклингера. Толстый, неуклюжий старик сидел в своем доме, в пиршественном зале, уплетая стоящие на столе блюда, и что-то с величественным видом хозяина рассказывал сидящим вокруг него гостям.

— Ну, ты у меня, толстая морда, ответишь! Подавишься куском боров! –зло подумал Луций, возвращаясь разумом обратно в Аквоморий.

Все последующие дни он не находил себе места, наблюдая за сыном, обдумывая план побега, мечтая о скорейшем воссоединением.

— Шаг назад, руки за голову! — раздался такой знакомый любому каторжнику клич.

Луций поднял на патрульного свои зловещие глаза.

— Ты снимешь с меня цепь, — холодно произнес он.

— С чего бы это? — захохотал стражник, но, встретившись взглядом с лионджей, ему стало не до смеха.

Он выполнил то, что просил от него демон, и замер парализованный ужасом.

Короткий удар вытащенного у стражника меча лишил того жизни. Стражник, облегченно вздохнув, плюхнулся на землю. Даже смерть была лучше взгляда этого существа.

Луций сдернул с лица надоевшую кожаную маску, скинул каторжную робу, оказавшись раздетым по пояс, оголив торс, который от кружащих аквоморовых испарений тут же приобрел синеватый оттенок. Он двинулся вперед, туда, где практически у самого горизонта, возвышаясь, словно горный массив, виднелась стена, отгораживающая Аквоморий от остального свободного мира.

Не успел каторжник пройти и сотни метров, как заметивший его стражник заорал:

— Эй, ты куда? Не дури! Вернись на работу! –бросился он вдогонку за Луцием, размахивая плетью, свистящей в воздухе.

Луций не сбавил темп, продолжая удаляться от него.

Стражник в три прыжка догнал беглого каторжника, на ходу обнажая меч, горящий холодным синим светом, — самое грозное оружие Энноса.

И только приблизившись к Луцию, патрульный заметил, то, что он принял за каторжную робу, было цветом кожи, блестящей также, как и меч в его руках.

Они встретились глазами, и стражник, увидев их, попятился назад. Ярко-ярко-синие, пылающие ледяным огнем, выражающие холодную ненависть и внушающие ужас. Это были не глаза человека, а демона, вышедшего из глубинного ада и представшего перед ним.

— Извините, что потревожил, — прошептал патрульный, пятясь назад, думая в этот момент: «Кажется, у меня от этого чертового аквомора крыша поехала, раз такое мерещится». И стражник без оглядки побежал назад, чтобы больше не видеть эту сущность, взгляд которой ему будет сниться еще много ночей подряд, заставляя просыпаться в холодном поту.

А Луций шел дальше и дальше. Попадающиеся ему другие патрули, так же охваченные диким ужасом, какой бывает только когда человек соприкасается с потусторонним миром, убегали, убеждая себя, что увиденное лишь плод их воображения.

«Наверное, голоса таких сущностей мы постоянно и слышим, и никакие это не галлюциногенные газы, как стараются убедить нас ученые», –подумал один из патрульных, встретив Луция. «Уволюсь отсюда, к черту их деньги, когда тут демоны разгуливают!»

Луций добрался до стены. Стражники предупреждающе закричали, затем выпустили десятки стрел, которые, просвистев в воздухе, врезались в беглеца, не причинив тому никакого вреда. Но и находящимся на стене было достаточно лишь встретиться с Луцием взглядом, чтобы, забыв обо всем, впасть в ужас.

Беглец перебрался через стену, оказавшись, наконец, на свободе. Никто и не пытался его остановить. Луций ликовал. Идя по Аквоморию, он впитал столько страха, испускаемого стражниками, что до сих пор чувствовал приятное тепло, греющее его тело.

Никто не искал сбежавшего каторжника, точнее, всем было не до него. Из шестисот работающих здесь охранников больше половины решили уйти в отставку, наотрез отказавшись выходить на работу за любое жалование, заставляя трястись от ярости и топать ногами коменданта Аквомория. Каждый, глупо улыбаясь, рассказывал правдоподобную историю, почему ему срочно нужно покинуть это проклятое место, но никто и словом не обмолвился об увиденном накануне демоне.

Вскоре Луций оказался в родном Нойзи, городе его сновидений, в городе, к которому когда-то были прикованы все его мечты и планы. Но это было в прошлой жизни, жизни незнающего бед богатого торговца. Теперь же, скитаясь между серыми постройками городских кварталов, он был всего лишь одним из множества бродяг, странствующих по бескрайнему Энносу.

В городской сточной яме, где в сливаемых дворцами местной знати помоях копошатся черные крысы, выискивая себе пропитание, недовольно зыркая красными глазами на греющихся здесь бездомных, Луций нашел своего сына Гая.

Перепачканный мальчуган опасливо взглянул на приближающегося к нему статного мужчину с ярко-синими, небесного цвета глазами и шарахнулся в сторону, не узнав отца.

— Стой! — крикнул Луций, стараясь задержать ускользающего сына.

Но тот даже не обернулся. Измученному за время долгих скитаний Гаю казалось, что его могут искать лишь для того, чтобы причинить вред.

— Гай, ты меня разве не узнал? — прокричал ему в след отец.

Но ужас продолжал гнать мальчика прочь от незнакомца.

Вскоре Луцию удалось схватить сына за плечи. Тот, пытаясь вырваться, словно дикий зверек, пойманный хищником, испуганно смотрел расширенными от страха глазами и, всхлипывая, закричал:

— Отпустите! Я ничего не сделал! Вы обознались! Пожалуйста, отпустите! — и на хлопающих глазах выступили слезы.

Луций прижал сына к себе:

— Разве ты не узнал отца? Гай, это же я, твой папа. Да перестань ты уже вырываться, проказник.

Ребенок резко замолчал, уставившись на Луция раскрытыми от удивления глазами:

— Как? — не веря, прошептал он, рассматривая отца. — Мне это не снится?

— Нет, Гай, тебе это не снится, — чувствуя, как у него самого выступили слезы, ответил Луций. — Теперь мы будем с тобой вместе, и так будет всегда.

Прошло несколько недель. Доведенный до изнеможения Гай начал восстанавливаться после перенесенных им испытаний. И Луций не отходил от сына ни на шаг, неустанно стараясь поднять ему настроение, уча заново радоваться жизни.

— Представляю лица стражников, — засмеялся Гай, когда отец рассказывал о своем побеге. — Так им и надо за то, что удерживали тебя!

— Видел бы ты их лица, когда они пошли увольняться, — смеясь, ответил Луций.

— Но ты не мог их видеть, ты уже был по пути сюда!

— Я же уже сказал, что способен видеть все, где бы это ни происходило.

— Я тебе не верю, — нахмурив лоб, серьезно произнес сын. — Ты все это выдумал, чтобы развлечь меня.

— А как же я оказался здесь? –лукаво улыбнувшись, спросил отец.

— Не знаю, но как-то по-другому, а мне не хочешь говорить, думая, что я не пойму, поэтому и придумал эту сказку, — неуверенно произнес ребенок.

— Хочешь, скажу, чем сейчас занимается твой давний соперник Дамон, который постоянно отбирал у тебя то, что ты раздобыл за день? — хитро спросил Луций.

— Никто у меня ничего не отнимал! — огрызнулся в ответ сын. –Тем более этот жирный нахал! Это я его бил, а не наоборот!

Луций потрепал Гая по голове:

— Правильно, мы Нованы не позволим, чтобы нас кто-то обижал, насколько бы сильнее не был наш противник.

Гай утвердительно кивнул головой.

— Считай это честным правосудием за твои синяки, сейчас Дамона у Кривого моста бьют двое старших ребят, уставших от его выходок.

Лицо Гая на мгновение просветлело. Отец заметил промелькнувшую улыбку, которую ребенок попытался скрыть.

«Мой сын», — самодовольно подумал Луций. — «И привычки как у меня в детстве».

С течением времени детский разум Гая сумел принять и поверить в правдивость слов в отца. Луций рассказал ему обо всех изменениях, произошедших с ним, кроме одной, пожалуй, самой главной — той, что превратила его в лионджу. Неизвестно почему, но у него не хватало мужества признаться, что он испытывает наслаждение, видя чьи-то мучения. Как бывает трудно сознаться близким в своих злодеяниях даже самым закоренелым преступникам, из-за страха разочаровать их любовь.

— Если ты стал бессмертным, я тоже хочу стать таковым, — однажды подумав, произнес мальчик, а затем серьезно добавил: — А то тебе скучно без меня будет.

Луций засмеялся при его по-детски наивных словах.

— Когда-нибудь я найду бессмертие и для тебя, обещаю, — и, почувствовав порыв тщеславия, договорил: — И для твоих потомков. Род Нованов станет бессмертным!

— А это возможно? — глядя на отца широко раскрытыми глазами, спросил Гай.

— Нет ничего не возможного в этом мире, сынок.

Сейчас Луций чувствовал себя богом на земле, способным на все. Ему еще предстояло узнать, как сильно он заблуждался.

Шли дни, Гаю становилось лучше, и Луций вернулся к своим мыслям о мести Маклингерам. Он начал подолгу оставлять сына одного, исполняя задуманное. Теперь они практически не общались. Впереди была бессмертная жизнь, поэтому Гай мог и подождать, а вот месть ждать не могла.

— Пап, давай просто уедем с этого места, которое принесло нам столько страданий, и начнем жизнь заново, — жалобно просил Гай отца, когда тот изредка появлялся в снятом им жилище.

Но Луций лишь отмахивался от него:

— Это вопрос чести, сынок. Как мы можем спокойно жить, когда Маклингеры не получили заслуженное?

И Гай, соглашаясь, грустно кивал головой.

Иов Фленгер Маклингер закончил работу и, бегло взглянув на стопку лежащих перед ним на столе бумаг, облегченно вздохнул. Все сходилось, никто не обманул их род ни на единую крону. Конечно, ведь как могло быть иначе, когда он был лучшим бухгалтером из когда-либо живших в Энносе, или, по крайней мере, он так считал сам.

Иов убрал бумаги в скрипящий от любого прикосновения ящик стола и, встав, повернулся к стене, где висел его плащ, собираясь уходить.

В этот момент бесшумно, словно от сквозняка, распахнулась дверь, и на пороге показался какой-то мужчина, уверенной походкой направившийся к нему.

— Если ты принес отчет, то ты уже опоздал, — крикнул Иов. — Я не задержусь ни на секунду! Так и передай своему господину, пусть он теперь сам отчитывается перед синьором Антони Маклингером!

Но мужчина не остановился, продолжая уверенно приближаться к нему. Они встретились глазами, и от этого ледяного взгляда у Иова встали дыбом волосы и тихонько затряслась нижняя челюсть.

Светящая в окно луна своими серебряными лучами отразилась в горящих холодной ненавистью глазах Луция, который вытащил из кармана синий кинжал, зловеще блеснувший в этом неярком свете.

— Стража! –заорал не помнящий себя от ужаса Маклингер.

— Она тебе не поможет, — ответил ему ровный холодный голос.

Иов, трясясь от страха, еще раз взглянул в глаза Луцию и, побелев, словно мраморная статуя, скатился под стол, зажмурив глаза, желая больше никогда не видеть этого демонического взгляда. Дрожащим ртом он еле слышно прошептал:

— Стража.

Никто ему не ответил.

Ужасный демон, подняв вверх блестящий синий кинжал, склонился над ним.

— Кто ты? –простонал Маклингер.

— Правосудие, — ответил тот же холодный голос.

Это было последнее, что услышал в своей жизни Иов Фленгер Маклингер.

Маклингеры погибали один за другим. Не помогали ни стража, ни посланные сюда по просьбе Антони войска императора — все они были бессильны перед этим неуловимым преступником.

Находясь в своем окруженном сотнями лучших стражников дворце, глава рода Маклингеров приходил в неописуемый ужас, когда в приоткрытую дверь, боясь его гнева, тихонько просачивался гонец, чтобы с мрачным лицом сообщить очередную печальную весть. Тем временем жрецы в расписанных известными лишь им знаками колпаках по десять раз на дню орошали его дом священными травами и заклятиями, обещая прогнать ополчившегося на его род злого духа.

Но это не помогало…

— Пап, когда ты уже будешь свободен? Когда все будет как раньше? — грустно спрашивал Гай.

— Подожди, сынок, — отмахивался от него отец. — Антони Маклингер должен натерпеться страху, прежде чем я до него доберусь. И по-другому быть не может! — говорил Луций с блестящими от ненависти глазами. — Он сполна ответит за то, что сделал с нами!

Лионджа чувствовал приятное тепло лютого безумного страха, испускаемого Маклингерами, и с наслаждением впитывал его в себя.

Наступил день, когда в этом мире остался лишь Антони Маклингер, лишенный всех, уставший бояться, смиренно ожидающий своей смерти.

Он проснулся посреди ночи, услышав легкий скрип половиц и встретившись с ледяным синим взглядом лионджи, Антони побледнел и поежился, но не отвернулся.

— Луций? Ты? Ты? — не имея сил выговорить, прошептал старик. — Чур, меня, чур!

Заблестел вытащенный Луцием кинжал.

Маклингер заерзал на кровати и с нехарактерной для его возраста быстротой схватил стоящий на прикроватном столике графин, наполненный прозрачной водой, и, размахнувшись, со всей силы кинул его в приближающегося убийцу, закричав:

— Уйди, демон, туда, откуда пришел!

Прозрачная жидкость вылилась на лионджу, заставив содрогнуться его нутро. Луций остановился, и на несколько секунд в его неживых глазах заиграл страх.

Старик истерически захохотал:

— Ты меня сам боишься, нечистый! Убирайся отсюда! — и, схватив лежащие под рукой защитные амулеты, он начал шептать наученные жрецами молитвы, с безумным восторгом от этой победы смотря на Луция.

Разумеется, это не могло остановить убийцу — лишь воды, а не сделанных жрецами амулетов боятся лионджи. Но старику было не суждено узнать, что на несколько секунд задержало пришедшего убить его демона.

С Маклингерами было покончено навсегда, они поплатились за содеянное. Но Луций не чувствовал радости, вместо этого в его душе остался неприятный осадок.

«Как он мог показать свою слабость перед злейшим врагом? Этот старый боров должен был дрожать перед ним, а не наоборот!» — думал он, злясь на себя.

В отвратительном расположении духа Луций вернулся домой.

— Пап, теперь мы можем быть постоянно вместе. Месть закончилась? Мы можем жить в свое удовольствие? — спросил встретивший отца Гай.

— Отстань, –огрызнулся Луций в ответ.

— Ты покарал Маклингера? — тихонько спросил сын.

— Отстань, я тебе сказал! –зло процедил сквозь зубы отец. — Не твое это дело!

Гай тяжело вздохнул, больше не замучивая отца своими вопросами.

«Как такое могло произойти, как могли испугать и смеяться над ним всесильным лионджей?» — не находя себе места, думал Луций.

— Папа, ты обещал, — пытался его облагоразумить сын, но все было тщетно.

Уязвленная гордость не давала лионджи покоя. Осознание, что он не всесилен, ранило до глубины души.

«Никто и никогда более не увидит моего страха», — решил для себя Луций.

Но как он мог перестать бояться воды, если это было выше его сил?

Тысячи раз Луций пробовал соприкоснуться с ней, но каждый раз его нутро содрогалось от неописуемого ужаса, и лионджа видел в висящем на стене зеркале, как в его ярко-синих глазах отражается страх. Но он вновь и вновь повторять эти неприятные процедуры.

«Страху нужно взглянуть в лицо, дать возможность прочувствовать его полностью, и лишь тогда он перестанет пугать», — когда-то в детстве учила мать, и сейчас он решил воспользоваться ее советом.

— Пап, ты с ума сошел? — отговаривал следующий по пятам сын, пока они шли к текущей через Нойзи небольшой речке.

— Так надо, — огрызнулся Луций, а затем ласково добавил, погладив сына по голове: — Пойми, по-другому я никогда не избавлюсь от своего страха.

— А может быть, тебе этого и не надо? — с мольбой в глазах спросил Гай. –Может быть, просто уедем отсюда и начнем новую жизнь?

Но отец, задумавшись, ничего не ответил.

Они вышли к реке, черная гладь которой блестела в вечернем сумраке.

Лионджа почувствовал, как все сжалось внутри. Дикий страх советовал бежать от этой гадкой воды. Но он не послушался и, пересилив себя, с разбегу прыгнул в реку.

Мгновенная волна ужаса захлестнула сознание. Луций издал дикий, неестественный крик, перепугавший стоящего на берегу сына, а затем застыл, словно статуя, смотря вперед широко раскрытыми глазами. Он медленно начал тонуть, уходя под воду.

Гай заметался, не зная, что предпринять, чтобы спасти отца. Мальчик кинулся в ледяную воду, желая оттолкнуть Луция к берегу, но это было не под силу ребенку. Он упирался, тащил неподвижного отца, захлебывался водой, чувствовал, как сводит уставшие мышцы, как тяжелеет намокшее тело. Труд его не был напрасным. Застывшее тело отца медленно приближалось к берегу. Сделав еще один резкий рывок, Гай, наконец, оказался вместе с ним на берегу и тут же отключился от изнеможения.

Луций все видел и слышал, но его сознание было, словно в тумане. Ему казалось, что вода давит невыносимым грузом, старается проникнуть внутрь, чтобы разорвать на куски его парализованное тело.

Как столетия спустя скажет пророк Айван: «Вода старается вымыть из лионджи его темную сущность, вместе с растворившейся в нем слезой Акилина, но она оказывается бессильна, повернуть вспять произошедшие изменения невозможно».

Луций, вытащенный на берег, постепенно начал приходить в себя. Он по-прежнему испытывал страх, но еще сильнее испытал его тогда, когда увидел лежащего с запрокинутой головой Гая. Он проверил дыхание сына, оно было еле слышным, готовым прекратиться в любой момент.

Последующие дни Гая преследовала страшная лихорадка, не давая тому даже на мгновение прийти в сознание.

Но лекари лишь разводили руками:

— Простуда дело проходящее, — нужно мазать его целебными маслами и ждать. — Он еще совсем молод, должен справиться с хворью.

Но Гай не справлялся.

Обладая огромными сокровищами, некогда украденными у Маклингеров, Луций решил отвезти сына в столицу, чтобы там его осмотрели лучшие лекари, живущие в Энносе. Столичные лекари приходили к ним, и также, не сумев понять, что убивает Гая, уходили прочь.

Пока в один из пасмурных дней к Луцию не заглянул народный целитель Айван. Низкорослый, с тихим, как будто шепчущим голосом, и длинной до пола седой бородой, старик напоминал волшебника, каких обычно описывают в сказках. В народе же его прозвали «премудрым старичком».

Он осмотрел мальчика и, сокрушенно покачав головой, грустно пробормотал себе в бороду:

— Поздно, очень поздно.

— Что поздно? — вскипел Луций. — Вылечи его, я заплачу тебе столько, сколько ты пожелаешь. Ты знаешь, что убивает моего сына?

Лекарь покачал головой:

— Золото тут не поможет. Да, я знаю, что убивает твоего сына, но помочь, к сожалению, не смогу. Вдыхая пропитанный аквомором воздух, его легкие набились этим тугим синим ядом, и в момент, когда он сильно простыл, аквомор растекся, словно варенье в банке, лишив его возможности дышать.

— Ты врешь! –закричал Луций. — Аквомор не может его убивать! До этой простуды Гай чувствовал себя прекрасно.

Лекарь кивнул головой:

— Такое бывает редко, очень редко, возможно у одного человека из нескольких тысяч, чтобы аквомор, имеющийся в легких, не мешал дышать, и скорее всего, если бы не это переохлаждение, ваш сын спокойно бы прожил жизнь, даже не узнав об этой напасти.

Обессиленный отец плюхнулся на стоящий рядом с ним стул, подумав: «Значит, во всем виноват я со своей обиженной гордостью и этот проклятый аквомор, дающий мне жизнь. Лучше бы я никогда не возвращался из Аквомория».

Уже в дверях лекарь обернулся на сидящего в отчаянии Луция:

— Это расплата за твое бессмертие, лионджа, — прошептал старик, выходя на улицу, но Луций даже не услышал его слов.

Вскоре Гая не стало.

В этот момент для Луция, словно погасла звезда, указывающая ему путь. Теперь он стал не всесильным лионджей, а лишь жалкой, уставшей от жизни тенью.

Как когда-то скажет пророк Айван: «Лионджи умирают три раза: первый — когда находят Слезу Акилина, второй — когда теряют то, что им было больше всего дорого на этом свете, а третий — во время Великого судного дня. Умерев во второй раз, они становятся неопасны, лионджи больше не боги воплоти, а измученные старики, миллионы раз воспроизводящие в сознании события прошлого, пытаясь испытать те эмоции, что они испытывали когда-то. Испытать новую радость они неспособны. Лионджи, словно падальщики, питаются чужим горем, но уже не причиняют никому вреда».

Ничто больше не интересовало Луция в этом мире, и потому, купив небольшой домик с белыми круглыми колоннами на самой окраине столицы, он стал никому не известным отшельником, проживающим остаток своей бессмертной жизни.

Пройдут столетия, прежде чем кому-нибудь еще будет суждено пополнить ряды лионджей.

Пролог. Часть 2. История Шенхеля

Младший инспектор государственной безопасности Шенхель Гонсфер Лоренцен переминался с ноги на ногу в кабинете своего начальника — инспектора Энбергена, который, уткнувшись в бумаги, игнорировал его присутствие. Шенхель вздохнул, обдумывая, как обратить на себя внимание, чтобы не вызвать гнев у своего господина.

Низкорослый, пухлый, вечно одетый в неопрятную одежду Шенхель вызывал лишь насмешки у коллег и знакомых.

Его лицо имело неприятную особенность постоянно краснеть в любом душном кабинете и тут же, словно капельками росы, покрываться потом. И младший инспектор, ежеминутно извиняясь перед начальником, был вынужден вытирать пот лежащим в кармане носовым платком.

За глаза Шенхеля называли «идеальным подчиненным», потому как никто ни разу не услышал от него хотя бы одного недовольного слова, какие бы неприятные вещи ему ни сообщали. Вместо этого младший инспектор, выдавливая улыбку, безропотно соглашался со всем: и с отправкой с инспекцией в самый дальний край Энноса, куда отказывались ехать все остальные, и с понижением жалования, и с работой в выходные…

Всю свою жизнь Шенхель мечтал о власти. В своих фантазиях он представлял, как увидев его, испуганные люди валятся на землю и, словно собаки, лижут языками его грязную обувь, желая, чтобы он бросил на них хотя бы один беглый взгляд. И тогда те, кто когда-то издевался над ним, узнали бы, что значит иметь дело с Шенхелем Гонсфером Лоренценом!

Господин Энберген, наконец, оторвался от бумаг и, подняв взгляд на топчущегося на пороге кабинета младшего инспектора, заорал:

— И чего это ты, трутень, тут молча стоишь? Я тебя когда еще вызвал?

Шенхель замер по струнке смирно и, натянув на лицо самую широчайшую из всех возможных улыбок, виновато промямлил:

— Я, я, побоялся вас побеспокоить.

— А я ничем не был занят, — язвительно фыркнул господин Энберген, — лишь тем, что ожидал, пока такая значимая персона, как ты, соизволишь явиться.

— Приношу искренние извинения, что заставил вас ждать, — пролепетал Шенхель, — больше такого не повторится.

По правде сказать, он бы и не смог угодить господину, прекрасно зная, что, попытавшись обратить на себя внимание, тут же получил бы недовольный окрик: «Кто позволил отвлекать меня? Не видишь, тупица, я занят?» — и в этот момент глаза инспектора радостно блестели от возможности продемонстрировать эту маленькую власть над теми, кто его боится.

А сам Шенхель, украдкой глядя на Энбергена, представлял, как этот нахохленный индюк лижет его ботинки, умоляя о пощаде.

— Я думаю, ты слышал про дело господина Дальсона, коменданта Аквомория? Этот старый плут, оказывается, неплохо поторговывал аквомором в обход императора, а, как известно, в Энносе никто воров не любит, особенно тех, которые обворовывают его величество. Именно для этого и был создан наш отдел.

— Да, добро императора, — это святое, — протараторил Шенхель. — Был я с инспекцией два года назад в Аквомории, и мне он еще тогда показался хитрой лисой, которой место в его же тюрьме, только в качестве заключенного, а не коменданта.

— Полегче, — шикнул Энберген. — Комендант Аквомория мой старинный друг, и я считаю, его оклеветали, по крайней мере, так должны считать все, включая императора. А что до твоего мнения…

— Да какое там мнение, — промямлил Шенхель, — Я это просто для красного словца сказал, комендант, конечно, не преступник. Я это сразу понял.

Инспектор сделал глоток из стоящего на столе графина. Выпитое пошло не в то горло, и Энберген, закашлявшись, со всей силы застучал себе кулаком по груди.

«Так тебе и надо, тварь! Чтоб ты сдох, сволочь!» — радостно подумал Шенхель, стараясь, чтобы его мысли не читались на лице.

Он обожал видеть, как с кем-нибудь случается какая-нибудь неприятность, чувствуя в такие моменты себя не таким уж и неудачником, каким ощущал себя обычно.

Но господин уже прокашлялся и вновь обратил к нему свой недовольный взор:

— Так вот, что касается тебя, ты завтра же отправишься в Аквоморий. И там, откуда хочешь, хоть из воздуха, найди убедительные доказательства, что комендант невиновен.

При этих словах Шенхель весь передернулся изнутри: вместо положенных ему выходных он должен отправляться на самый край страны в этот ледяной ад?

А вслух, выдавив улыбку, пролепетал:

— Конечно, господин, рад помочь, господин, всегда к вашим услугам, господин.

Но инспектор уже уткнулся в свои бумаги.

Шенхель попятился к двери.

— У тебя же завтра должны были начаться выходные? — услышал он в дверях адресованный ему вопрос.

— Да, — с надеждой в голосе, пролепетал младший инспектор, надеясь, что его отправка на север отменится.

— Отдохнешь в Аквомории, там условия хорошие, говорят, еще никто не возвращался! — ехидно захохотал Энберген, вынудив засмеяться и Шенхеля, сказавшего пару заискивающих слов, похвалившего превосходную шутку своего господина.

«Чтобы ты сам отдохнул в Аквомории, паскуда» — подумал Шенхель, выходя из кабинета.

В коридоре Шенхеля окликнул коллега:

— Подожди, Шенхель, инспектор Джолен скончался от Синей чахотки, мы думаем помочь его семье.

Шенхель почувствовал черную радость, наполняющую его нутро, подумав: «Так ему и надо!».

А вслух, стараясь не улыбнуться, грустно произнес:

— Конечно. Как печально, Джолен был таким хорошим человеком.

Шенхель ходил по покрытой синим дымом земле, то и дело поправляя легкие кожаные перчатки на своих замерзших руках, чувствуя, как их неприятно обдувает ледяным ветром.

«Как можно было забыть меховые варежки дома, а вместо них взять это? Видимо, моим рукам будет не суждено пережить эту инспекцию» –думал он, злясь.

Настроение было на редкость отвратительным.

«И зачем мне все это нужно? — не понимал Шенхель. — «Выискивать доказательства невиновности для тех, кого бы я мечтал видеть повешенными на первом попавшемся дереве».

Несмотря на проделанный им такой долгий путь на этот забытый всеми край земли только для того, чтобы выгородить задницу коменданта, комендант даже не пустил Шенхеля в свой кабинет.

— Инспектор Энберген рекомендовал тебя. Надеюсь, ты не подведешь своего господина, –бросил комендант с порога.

Растерявшись, Шенхель промямлил:

— Разумеет…

Но комендант грубо перебил:

— Пока не соберешь необходимые доказательства, не беспокой меня! — и захлопнул перед его носом дверь в кабинет.

Младший инспектор бесцельно слонялся по территории Аквомория, как вдруг неожиданно заметил что-то блестящее под толстым слоем синего дыма, устилающего землю.

«Неужели золото?» — подумал Шенхель, поднимая находку.

Но нет, это оказалось не золото, это было что-то другое. Блестящий нежно-голубым светом предмет оказался теплым на ощупь, и он, положив находку себе на ладонь, почувствовал, как найденное, словно живое существо, прижимается к его руке.

Шенхель сдернул перчатку, Слеза Акилина соприкоснулась с его кожей и в считанные секунды впиталась в нее. А дальше с ним произошли изменения, некогда произошедшие с Луцием.

Господин Энберген, как обычно, сидел, уткнувшись в бумаги, когда в его кабинет уверенной походкой вошел вернувшийся из инспекции Шенхель.

Несмотря на имеющуюся у Энбергена привычку заставлять ждать пришедших к нему подчиненных, в этот раз стремление поскорее узнать судьбу друга пересилило обычный порыв показать свою маленькую власть над боящимися его людьми.

— Шенхель, мой дорогой, –окликнул инспектор. — Ты доказал невиновность коменданта?

Он вглядывался в лицо своего подчиненного, подмечая, что что-то изменилось в этом несуразном человеке, но никак не мог понять, что именно.

— Нет, — спокойно ответил Шенхель.

— Как нет? — вздрогнул Энберген.

Лионджа взглянул на инспектора своими ярко-ярко-синими глазами, и на секунду Энбергену показалось, что все происходящее просто кошмарный сон. Потому как на него смотрел не знакомый ему много лет трусоватый младший инспектор Шенхель, на него смотрела какая-то потусторонняя сущность, от взгляда которой ему захотелось выпрыгнуть в окно и бежать, только для того чтобы больше никогда не встречаться с ней.

— Коменданта Аквомория повесили за его преступления, чего он, собственно, и заслужил, — ответил Шенхель, впитывая исходящий от инспектора страх, и вышел из кабинета.

Под конец жизни император Цернелий Энокентий Тербский не находил себе места, измученный паранойей, которая по мере его старения усиливалась все больше и больше, не давая покоя ни ему, ни его подданным, ожидающим от императора все новых и новых причуд.

Каждую ночь он менял место спальни, переходя из одной комнаты в другую, которых было великое множество в его огромном дворце.

Цернелию казалось, что его преследуют души казненных им когда-то людей, и стоит только закрыть глаза, как они набросятся на него из потустороннего мира, желая забрать с собой.

Постепенно вокруг императора собралось великое множество самозваных колдунов и магов, приобретающих все больше и больше власти и влияния, которыми он щедро одаривал их.

Но стоило Цернелию заподозрить, что кто-то из магов — шарлатан, как того неминуемо ждала смерть. И, казнив самозванца, император начинал еще сильнее переживать, причисляя дух этого человека еще к одному врагу, от которого ему нужно защищаться.

Чтобы не пускать этот важный вопрос на самотек, Цернелием был организован целый отдел, специализирующийся лишь на подборе магов. Служащие смеялись в душе, наблюдая дешевые фокусы, которые им пытались выдать за магию.

— А я еще на будущее гадать умею! — кричала старуха, стараясь убедить сидящего со скучающим видом чиновника.

Он зевнул:

— Вы нам не подходите, говорю уже в сотый раз. Я знаю вкус его величества, вы его только разозлите.

Старуха, недовольно фыркнув, вышла из комнаты.

За окном, словно раненый зверь, застонал ветер, с шумом зашатав растущие у дворца деревья. Послышались глухие удары веток о каменные стены строения. Ясное небо стремительно посерело, и из него брызнула пару крупных дождевых капель.

От такой резкой смены погоды служащему стало не по себе, и он встал, собираясь зажечь свечи, чтобы осветить внезапно потемневшее помещение.

Бесшумно, словно тень, в дверь вошел какой-то пухлый, несуразный мужчина. Чиновник хотел было на него заорать, но, встретившись с лионджей взглядом, застыл, не смея пошевелиться. Ему показалось, что, возможно, его величество и не был выжившим из ума стариком…

— Я к императору, — холодно бросил вошедший Шенхель.

Чиновник кивнул головой, не имея сил что-либо возразить.

После встречи с лионджей Цернелий окончательно поник, решив, что его грехи вызвали из подземного ада демона, явившегося покарать их. А Шенхель, усмехаясь, получил власть, о которой мечтал всю жизнь.

В отличие от большинства кровавых диктаторов, которым, чтобы удерживать в подчинении подданных, требуется огромное войско и тысячи шпионов, неустанно выискивающих мятежников, лиондже не требовалось ничего, всем необходимым его наделила сама природа.

Ему достаточно было встретиться с человеком взглядом, чтобы тот, забыв обо всем, впал во всеобъемлющий ужас и, упав на колени, был готов исполнить любой приказ, не имея сил сопротивляться демону в обличье человека.

И Шенхель с удовольствие впитывал в себя исходящий от них дикий страх и ненависть. Больше он никогда не станет трусливым инспектором, над которым все насмехаются. Ведь в мире не найдется человека, способного противостоять ему!

Летая разумом над Энносом, он часто подмечал людей, нелестно высказывающихся о нем, а затем направлял стражу, чтобы покарать их.

Как-то его внимание привлек странствующий жрец-лекарь, неизвестно откуда взявшийся в столице. Это был низкий старичок с длинной, словно у волшебника, седой бородой. Жрец, тряся кулаками, произносил гневные речи собравшимся вокруг него на площади людям, обличая преступления Шенхеля.

Посланные дважды для его поимки стражники не смогли обнаружить жреца, который постоянно ускользал из-под самого их носа.

И тогда Шенхель решил отправиться к нему сам. «Ну, вот и пришел твой последний час, дед!» –усмехнувшись, подумал лионджа.

Жреца он нашел на площади, тот что-то увлеченно говорил толпе. Увидев ледяной взгляд своего правителя, люди поспешили покинуть это место.

Шенхель приближался к старику в радостном предвкушении, понимая, что в этот раз мятежнику не удастся избежать праведного суда.

Они оказались друг напротив друга, и лионджа пристально взглянул жрецу в глаза самым страшным демоническим взглядом, именно тем взглядом, от которого человек, соприкоснувшись с потусторонним миром, впадает в ужас, забыв обо всем на свете.

Но Шенхель не почувствовал исходящего от старика страха. Жрец стоял по-прежнему спокойный и даже слегка улыбался.

— Ты не всесилен, лионджа, — прошептал старик.

И Шенхель почувствовал сильную волну страха, охватившую его существо.

— Встань на колени, — услышал он негромкий, но властный голос и был вынужден подчиниться. –Ты больше не имеешь власти, твоим гнусным преступлениям пришел конец, — продолжил говорить пророк Айван.

В голове Шенхеля, словно ураган, крутились мысли: «Как такое может быть? Моя безграничная власть исчезла, я снова просто трус, такая же никчемность, как и был раньше».

Внутри Шенхеля что-то щелкнуло, и он услышал неясный звук, словно где-то вдалеке звенел колокольчик, который звал его.

Этот звон привел Шенхеля к дому с круглыми колоннами, дверь в который ему открыл ссохшийся от времени старик, звавшийся когда-то Луцием. Они встретились одинаковыми ярко-ярко-синими глазами и, не сказав ни единого слова, вошли внутрь, словно знали друг друга не одно столетие.

«Лионджи всегда находятся в одном месте, они как фильтр, поглощающий испускаемое людьми зло, которое больше не должно разлетаться по миру», — позже скажет пророк Айван.

Пройдут века, количество лионджей возрастет до нескольких десятков, и, наверное, они бы так и жили на окраине города в доме с круглыми колоннами до Великого Судного дня, если бы не произошедшие события, названные позже на Юге Вечной зимой Энноса.

Кто-то будет связывать произошедшее с гневом богов, кто-то с приходом великого ледника, кто-то с исчезновением теплого течения, омывающего их страну, но искать причину будут историки будущего, людям же тех лет будет не до этого…

Погибая от лютого холода, видя, как в считанные дни, попадая в ледяные объятия, разрушаются некогда цветущие города, люди в поисках спасения устремятся на юг, где часть из них вместе с племянником погибшего императора образуют Осколок Энноса в бывших пограничных крепостях у самой Вистфалии.

Другая часть, возглавляемая профессором Иоганом Гонием Платовым, переселится на остров Ройзс, где они создадут свободное общество, свободное от всего: от титулов, обычаев и даже некогда предавших их богов.

Но это уже другая история… история Энноской империи закончилась навсегда.

Когда, не выдержав холода, дом с круглыми колоннами превратился в ледяные развалины, лионджи лишь обменялись несколькими короткими фразами и переселились в опустевший императорский дворец, где продолжили доживать свои бессмертные жизни.

Луций вышел из воспоминаний, возвратившись сознанием в тронный зал дворца.

«Эх, было время», — с грустью подумал он. «Прошлого не воротить».

Лионджа устремляется сознанием туда, где в закрытой аквоморовой дымкой Лиции рядом с королем стоит человек с ярко-ярко-синими глазами. Он с важным видом, испытывая гордость от своей власти и положения, что-то рассказывает кряхтящему в ответ монарху.

«Рано или поздно ты тоже отправишься к нам, и твоей радости придет конец!» — злорадствуя, думает Луций.

— Когда-нибудь и он поплатится, когда лишится власти, как когда-то лишился ее я, — словно прочитав его мысли, прошамкал сидящий в этой же комнате с аквомором в руке Шенхель.

— Конечно, — соглашается с ним Луций. — Все мы когда-нибудь будем здесь.

И два старика, слегка потерев руки, чувствуют, как их наполняет радость от того, что скоро у кого-то еще закончится жизнь, оставив лишь воспоминания, прокручиваемые миллиарды раз в вечном сознании…

Глава 1. Уил

На чистом, совершенно безоблачном небе загорались бледно-голубые звезды.

Уил шел по узкой извилистой улице, вымощенной потрескавшимися серыми булыжниками. По ее бокам тянулись низкие обшарпанные домики желто-коричневого цвета, как и все в Лиции, покрытые густым, насквозь въевшимся в них налетом аквомора, выходящего из огромных оранжево-красных труб расположенного на окраине города завода. Этот неприятный ярко-голубой дым растекался над огромной столицей, окутывая ее, словно коконом, в легкую синеватую дымку.

— Дорогу! — рявкнул кто-то сзади.

Уил инстинктивно отшатнулся в сторону, прижавшись к грязной стенке здания, рядом с которым находился.

Бричка, запряженная двумя серыми скакунами, ураганом пронеслась мимо него, под недовольное ворчание отскакивающих в разные стороны пешеходов.

Над головой заскрипели открывающиеся ставни, и Уил, недолго думая, отпрыгнул в сторону, услышав сзади плеск выливающихся из окна помоев.

Он остановился и, сняв с головы, покрутил в руках свою зеленую шляпу, на которой были нарисованы синие овалы, опоясанные толстыми неровными линиями.

Этот незамысловатый узор должен был напоминать Глаза Акилина, но из-за дешевизны шляпы он был скорее похож на каких-то съежившихся синих гусениц.

Зеленый цвет в Вистфалии символизировал начало новой жизни, и потому этот головной убор как нельзя лучше подходил к сегодняшнему празднику — Дню смены дат[1].

«Не хуже, чем у других. Главное не заляпанная. Пойдет для устраиваемого жрецами маскарада», — осмотрев шляпу, подумал Уил, не верящий в Акилина с того самого злополучного дня, изменившего его жизнь.

Как говорили жрецы, в этот день Акилин, скрытый за сияющими звездами, переводит на своих Великих часах Стрелки жизни сотворенного Им мира, решая, продолжат ли жить люди или будут уничтожены за совершенные ими грехи.

Уил взглянул на небо, на котором, ослепительно блестя, продолжали разгораться все новые и новые синие звезды, освещая своим холодным светом окутанную аквоморовой дымкой Лицию с суетящимися в ней людьми.

Глаза Акилина появлялись один раз в год в одно и то же время на один вечер, а затем исчезали, скрываемые Великой зарей.

Считалось, что в этот момент Акилин вместе со всеми жившими когда-то людьми наблюдает с неба, и когда совершаемое в мире зло переполнит Его чашу терпения, Великая заря не закроет Синих звезд, вместо этого они увеличатся в миллионы раз, и из них выйдут посланники Акилина, которые уничтожат людей.

«В чем же справедливость уничтожать виновных и не виновных? Разве одни люди должны отвечать за грехи других?» — вспомнилось Уилу, как однажды он задал этот вопрос жрецу, но тот, так и не найдя, что ответить, лишь наорал на него, прихожанина, посмевшего усомниться в верности установленных свыше догматов.

— А я тебе говорю, карга старая, Великой зари не будет. Я это