Оглавление

Предисловие

Написанию повествования о своей жизни, родных, и о людях, связанных с нами в различной степени, способствовало настойчивое убеждение меня в этом моей младшей дочерью Ириной. Просьба ее заключалась в том, чтобы в семейной истории были сохранены сведения от старшего поколения с описанием быта, уклада жизни, интересных событий.

Ирина еще со школьных лет старших классов выработала аналитическое мышление. Если говорить проще, то на свои вопросы: «Кто я?», «Кто мои предки?» она хотела бы получить ответ в широком познавательном аспекте.

По долгу военной службы и судьбой я своей семьей с 1964 года «осел» в Поволжье, в Нижегородской области, где и родилась Ира в 1968 году. Предки мои и все родственники по линии моей мамы, родственники по линии моей супруги (Ириной мамы) проживали с конца 19-го века и начала 20-го в Ростовской губернии — хутор Казачий, рабочий городок Сулин. В 30-х годах окончательно переехали в Новошахтинск.

Ира в период своего детства и юности с нами — родителями — летом гостила у своих бабушек и дедушек. По ее воспоминаниям это оставило замечательное впечатление об «абрикосовом» крае при небольшом шахтерском городе Новошахтинске.

По просьбе и согласованию с Ирой в моих описаниях должны были быть изложены интересные события, сведения о жизни и быте родственников. Нельзя не сказать об условиях этой жизни, а это неотъемлемо в некоторых случаях от исторических событий в стране или в районе, где проходила эта жизнь. Гражданская война 1918 года, Стахановское движение в угольных районах Донецкого бассейна страны, Великая Отечественная война. Я мальчишкой перенес и помню до мельчайших подробностей оккупацию немецко-фашистскими войсками нашего города в 1942—1943 годах, и не хочу, чтобы те события были изжиты из памяти.

Война повлияла даже на выбор моей. В июне 1942 года, покидая город Новошахтинск, наши войска оставили неисправный танк прямо на дороге улицы недалеко от нашего дома. Именно этот танк сформировал мое желание быть танкистом.

Я не могу не написать, как моего отца, уже в ходе войны, несколько раз призывали в ряды Красной Армии, но в связи с нехваткой кадровых горняков-инженеров в Угольной промышленности возвращали к организационным горняцким делам.

Всю жизнь буду гордиться и помнить, что служил в знаменитой 1-й гвардейской танковой армии, что знал Героев Советского Союза генерала-майора Бочковского Владимира Александровича, генерала-майора Кобякова Ивана Григорьевича.

Моя Родина — Советский Союз, где все мы — и мои родственники, — и герои войны, были едины, патриоты земли Российской.

«На земле же воистину мы как бы блуждаем, и не было бы драгоценного Христова образа пред нами, то погибли бы мы и заблудились совсем, как род человеческий пред потопом. Многое на земле от нас скрыто, но взамен того даровано нам тайное сокровенное ощущение живой связи нашей с миром иным, с миром горним и высшим…»

Ф. М. Достоевский, «Братья Карамазовы»

1. Великая Отечественная война. Детство. Оккупация. Освобождение. Юношеские и школьные годы. (1941—1954 гг. г. Новошахтинск Ростовской области)

— События начального периода Великой Отечественной войны глазами шестилетнего мальчишки (октябрь 1941 г. — июль 1942 г.)

Пятый месяц Великой Отечественной войны… Бои идут по всему фронту западных территорий Советского Союза.

Тот осенний день запомнился пасмурным, серым, однако достаточно теплым. Такая погода осенью характерна для южных районов Ростовской области. Все описываемые мною события периода войны происходят в окрестности небольшого города Новошахтинска и в районе угольного бассейна с богатейшими залежами угля-антрацита.

Мама и дедушка собирают скромные пожитки для переезда из пригорода с шахтой «Западная капитальная» непосредственно в город Новошахтинск. На той шахте некоторое время работал мой отец — Михайлов Александр Васильевич — на должности механика участка. В моих описаниях будет более подробно изложена трудовая деятельность отца более раннего времени, а пока описываю, что происходит в октябре 1941 года. С первых дней этого месяца отец с другими горными инженерами и рабочими срочно выехали на сооружение оборонительных рубежей по реке Дон. Так как отец на упомянутой шахте уже не работал, было принято решение: мама со мной и моим младшим братом Володей переедут к её родителям в Новошахтинск.

Для перевоза вещей дедушка получил подводу с лошадью. Машин в те времена было мало, к тому же в войну они предназначены для более важных дел.

Я не знаю, почему перед переездом многие книжки решили сжечь. Вполне понятно, что такие издания, как «История ВКП (б)» и другие партийные книжки в доме, если город займут немцы, могли стать опасными для их владельцев. Книги и некоторые ненужные пожитки выносили во двор и сжигали на костре. Мне запомнилась сжигаемая книга В. В. Маяковского с авторскими цветными картинками персонажей его стихотворений. Таких интересных картинок в новых изданиях никогда больше не печатали.

Очевидно, поддавших настрою взрослых, я бросил в костер и свою любимую книжечку с картинками танка и мальчика-танкиста. Было интересно рассматривать, как он изображался по-разному — улыбаясь или недоумевая, но всегда в комбинезоне, в шлеме с очками мотоциклиста. А на танке по периметру элементов его корпуса и башни маленькие заклёпки, которыми крепились броневые листы.

Дома или в детском садике, если я рисовал танк, то обязательно с заклёпками. Считал, что это — класс! Чем больше заклепок, тем лучше, а главное — красивее. Хотя и жалко было сжигать книжку, но надо, чтобы немцам не досталось.

Когда мы были во дворе, сжигая книги, в небе долго слышался приглушенный монотонный гул. На довольно большой высоте кругами летал самолёт. «Рама», немецкий самолёт» — сказал дед и добавил: «Разведку ведёт». Дед объяснил, почему называется «Рама»:

— Видишь, у него две полоски, от этого снизу он кажется какой-то рамой.

Самолёт долго безнаказанно кружился, потом улетел.

Погрузив, что нужно на подводу, дедушка уехал, а мы почему-то остались. Я не помню, как долго мы ещё оставались у дома. Но точно помню, что в Новошахтинск к бабушкиному дому мы шли пешком. Мама несла младшего брата и небольшой узелок, а я, как вольный, ничем не обремененный мальчишка, шёл, скакал рядом. Наш путь был, я думаю, не более 10 километров. В те далёкие времена все легко ходили пешком на большие расстояния, даже дети.

И вот мы в доме дедушки и бабушки, а точнее в квартире, где они жили со своими уже взрослыми детьми. Старшая дочь — Анна Давидовна Грибова (по фамилии первого мужа, потом был второй брак) 1910 года рождения. Дедушка и бабушка звали её Анютой. От первого брака у неё в 1933 году родилась дочка. Звали её Галиной. Первого мужа Анны я (возможно) никогда не видел, а когда мы тоже переехали к бабушке, Анна уже была связана по жизни с другим мужчиной. Звали его Андреем, фамилия — Файрайзен, работал водителем. В те годы войны я его в доме не видел. Возможно, он был где-то на работах, связанных с войной. В начале войны у них родился сын, назвали Александром.

Моя мама, Клавдия Давидовна, была вторым ребенком. Родилась 25 мая 1912 года. Третьим был сын — Александр Давидович Пешков, 1914 года рождения. Он стал военным, и я увидел его впервые перед самым началом войны, или когда она уже началась. Перед началом оккупации города немецкими войсками он жил при своих родителях, пока его на забрала полиция. Об том будет написано несколько позже.

В 1916 году родился последний ребенок бабушки и дедушки — Евгения.

Более подробно обо всех родных, родственниках, их судьбах вы, читатели, узнаете по мере описания тех или иных событий их жизни или исторических сведений о нашем городе прошедших лет.

А сейчас, пока война не докатилась вплотную до Новошахтинска, я сообщу о нашей семье. Как мы оказались в поселке шахты «Западная капитальная». За основу будут взяты автобиографии родителей.

Отец — Михайлов Александр Васильевич, родился в августе 1905 г. в городе Орле. С родителями он прожил до 1920 года. Его отец развелся со своей женой и женился на другой женщине, которая избивала неродных ей детей. Из-за частых побоев мой отец пятнадцатилетним мальчиком ушел из дома и некоторое время был беспризорным. Надо отдать ему должное: не скатился до беспутного положения. Устроился работать в типографию «Труд». Там его определили в детский дом, в котором и прожил до 1925 года. Еще в 1922 вступил в Коммунистический союз молодёжи.

Отец активно участвовал в работе комсомола. В 1927-м году комсомольская организация рекомендует его на учёбу в Елецком рабфаке в городе Елец. С 1927 года по декабрь 1930 года учился в Елецком рабфаке. В 1930 году вступил в ВКП (б). С мая 1931 года по март 1937 года учился в Москве, в Горном институте им. И. В. Сталина на горно-электро-механическом факультете. С 1937-го по 1939-й год работал на Украине, трест «Чистяковантрацитуголь», на шахте им. Лутугина в должности заведующего механической мастерской. С апреля 1939-го по 1941 год — парторг ЦК ВКП (б) шахты 9—43.

В июле 1941 года — переезд в г. Новошахтинск Ростовской области. Работал в должности механика участка шахты «Западная капитальная» треста «Несветайантрацит».

С октября 1941 года до января 1942 года — комиссар рабочего батальона в 8-й саперной армии. Участвовал в строительстве оборонительных сооружений по реке Дон.

В январе 1942 года вернулся в город Новошахтинск. Решением горкома ВКП (б) назначен председателем райкома Союза угольщиков.

В феврале 1942 года призван на военную службу в армию, но вскоре был отозван, как горный инженер. Дальнейшие сведения о его трудовой и служебной деятельности будут изложены в тексте по мере описания событий последующих годов.

Моя мама — Михайлова (Пешкова) Клавдия Давидовна, родилась 26 мая 1912 г. в городе Сулине Донецкой области. Отец её — Пешков Давид Антонович- родился в 1882 г., работал грузчиком металлургического завода в Сулине. С 1922 семьёй переехали в рабочий посёлок им. Коминтерна (в конце 30-х годов г. Новошахтинск). Работал на шахте №3, затем на шахте им. ОГПУ.

Моя бабушка по маме — Пешкова (Ольшевская) Устиния Михайловна — родилась в 1872 году в селе Петриковка Киевской области. До замужества работала на кирпичном заводе в г. Сулине. В 1908 году вышла замуж.

В 1923 году моя мама поступила в школу-семилетку, окончила её в 1930 году. С 1930-го по 1933-й год училась в медицинском техникуме в г. Ростове-на-Дону. С 1933-го по февраль 1937-го работала акушеркой в больнице им. 16-го съезда партии в рабочем посёлке — рудник им. Коминтерна (позже гор. Новошахтинск). В 1935 году вышла замуж и проживала по месту жительства и работы мужа (см. биографические сведения отца). В 1941 году — переезд в г. Новошахтинск.

Некоторые жители до прихода немцев уезжали из Новошахтинска на восток. Брали с собой только самое необходимое. Мебель и почти все имущество оставляли на попечение и сбережение соседям. Уехали и наши соседи, жившие в смежной квартире через стенку в этом же доме. Муж и жена. Он — прокурор, работал в городе. Как многие руководящие лица, наверное, был партийным, и оставаться таким гражданам на оккупированной немцами территории было опасно. С наступлением осени 1941 года в их квартиру перешли жить мы, т.е. мама с нами — детьми. В этот предоккупационный период, и к тому же перед предстоящей зимой, жители, исходя из своих финансовых возможностей, закупали впрок продукты. Я помню, как поздно вечером дедушка и бабушка в вырытой во дворе ямке, обложенной досками, решили спрятать небольшой хлопчатый мешочек риса. Уже много лет спустя, будучи взрослым, вспоминая, я удивлялся — как это дед и бабушка при их крестьянской и хозяйственной смекалке не подумали, что станет с этим рисом через полгода при хранении в нашем чернозёме в южном климате с частыми осенними дождями, с тающим снегом при довольно мягкой зиме. Когда через несколько месяцев в следующем году его отрыли, картина была удручающая — мешочек заплесневел, загнил. Но самое неприятное было в том, что сваренную кашу из такого риса есть было невозможно из-за запаха гнили.

Постепенно война приближалась и к нашему городу.

Всё чаще по радио объявляли воздушную тревогу. Звучало это так: «Внимание, внимание! Воздушная тревога!» … Такие слова повторялись подряд несколько раз. По этой тревоге жители прятались в вырытых блиндажах, погребах во дворе и в других укрытиях.

А на восток все чаще летели армады немецких бомбардировщиков. Тяжелый монотонный гул накрывал город. Я выходил во двор и смотрел в небо, считая эти самолёты. Их было очень много. Летели высоко и безнаказанно.

Как-то дедушка сказал: «Шахту будут взрывать». Чтобы немцы не могли добывать уголь для своих нужд. Раньше паровозы работали на угле, и им наш уголь очень бы пригодился.

Сделаем небольшое отступление в описываемых событиях. Пора читателя ознакомить с краткой историей возникновения города Новошахтинска и, в частности, шахты.

Прислушайтесь: «Новошахтинск», т.е. как бы новая шахта. Да! В двадцати восьми километрах на восток находится другой город — Шахты. Там, где рождался наш город, раньше были широкие степи.

Одна ковыль чего стоит! Мне повезло: я успел видеть и запомнить белые волны ковыли. Дует ветерок, и стебли белых мягких соцветий ковыли волнами под лучами солнца перекатываются до горизонта. А под землёй — несметные залежи угля, лучшего в мире — антрацита. Именно из него делают коксующий уголь для металлургической промышленности.

По рассказам бабушки, капиталист Парамонов передал своему сыну небольшой рудник, где и добывался этот уголь. Сын стал развивать производство, из рудника создали шахту. В России произошла революция 1917 года. Прокатилась Гражданская братоубийственная война «белых» и «красных». С рождением молодой Советской республики все капиталистические предприятия были экспроприированы и перешли в собственность государства. При шахте стал разрастаться посёлок. Если мне память не изменяет, то его называли «Несвитаевский рудник». Создавались рядом в этой округе и другие шахты. В том числе и шахта «Западная Капитальная». Для работы на шахтах надо было набирать рабочих. Насколько мне было известно, за развитие угледобывающей промышленности, по крайней мере у нас на юге, в Донбассе от правительства был назначен Серго Орджоникидзе.

Для шахтеров строились приличные дома — одноэтажные с двухкомнатными квартирами, кухней, кладовыми на две семьи. Подводились вода и электричество. Туалетов и горячей воды не было. Для каждой семьи при доме выделялись небольшие земельные участки. Часть домов были каменные из обработанных природных камней. Другие дома были заштукатурены, с арматурой из деревянной дранки. Именно такие дома были на улице Ворошиловской (после войны улица Отечественная), где проживали дедушка и бабушка.

Шахта разрасталась и получила название имени ОГПУ (Объединенное Государственное Политическое Управление).

Как все шахты, она имела копёр. Это металлическая конструкция, наверху которой установлены стальные колёса, по ручьям окружностей которых стальными канатами опускаются в клетях шахтеры в забой, где происходит выработка угля, или поднимаются «на гора» после смены. Наверху копра устанавливалась большая пятиконечная звезда, которая светилась красным цветом, если шахта выполняла плановую норму добычи угля. Звезда горела всегда! Так вот, копер нашей шахты должны были подорвать. Это происходило днём, где-то до середины дня. Время было назначено, и многие жители вышли из домов и стояли на улице, у своих домов. Смотрели и ждали. Стоял и я у калитки забора нашего двора. Смотрел на копер. Именно его верхняя часть со звездой была видна за крышами домов противоположной улицы Кирова. Всё замерло, затихло… И вот в тишине раздался взрыв! Копер стал клониться, но не упал, а остался стоять при довольно заметном углу наклона. Больше взрывов не последовало.

С боями наши войска отходили на восток. Как-то в один из дней я увидел, как по нашей Ворошиловской улице буксировали танк. Метров в двухстах от нашего дома тягач, который буксировал танк, остановился, а вскоре и вообще уехал. Танк же так и остался на булыжной мостовой, да ещё и гусеничная лента с направляющего колеса была отсоединена. Он так и простоял, оставленный нашими войсками, всю оккупацию. Кстати, немцы тоже его не тронули. А вот рядом с забором дедушкиного двора по улице наши оставили ещё и танкетку. Тоже неисправная, и так же простояла до возвращения наших войск.

Танк в какой-то степени сыграл роль в выборе моей будущей профессии. Он как-то постоянно меня притягивал, хотя моё первые знакомства с ним меня настораживали. Сказать честно — я даже вначале боялся и не мог к нему подходить. Ведь у него была пушка, а вдруг она бабахнет! В военные времена поколения малолетних мальчишек отличались от современных. Мы были вначале скованные. Возможно, на наш рост, развитие и сознание влияли факторы войны, разговоры и суждения взрослых, особенно женщин — матерей, оставшихся временно без мужей, мужчин.

Тем не менее, танк мне нравился, и я часто подходил к нему. Читатель, вы помните, у меня была книжечка о танке и танкисте, которую я сжег, чтобы она не досталось немцам? Так вот, думаю, что именно этот танк повлиял на мою судьбу. А когда после оккупации меня перед школой в 43–44-м годах определили в детский садик, я на детских занятиях из глины лепил только танки (о пластилине, да ещё цветном, ещё никто не знал). С 5-го класса я уже твёрдо принял решение стать танкистом.

Но это потом, а пока наши, как ни печально, отходят. Немцы все ближе…

— Начало оккупации. Первые «фрицы». (июль 1942 — февраль 1943 гг.)

Наступило лето 1942 г. Июль — абрикосовая пора нашего края. Солнце! Давно созрели тёмно-красные вишни, созревают красивее янтаря абрикосы. Прекрасная природная пора, но… исторически печальная. Войска вермахта уже шли по приграничным с Ростовской областью территориям. Взят Ростов. Скоро немцы придут и к нам…

И вот в одно утро… Тишина. На улице никого. Послышался звук машины. По дороге нашей улице проезжает военная машина с открытым верхам. Она не легковая, но и не грузовая, однако довольно широкая, в два ряда сидения, не считая мест с водителем! Потом уже, став военным, я узнал, что машина — марки «Хорх».

Впервые увидел немцев. На средней скорости машина проехала к главной улице (проспект имени Ленина). Остановившись на перекрёстке на одну-две минуты, она повернула направо. Через несколько минут я услышал звук ее мотора. Машина проехала в обратном направлении по параллельной улице вдоль городского парка. До второй половины дня в городе, по крайней мере в районе нашего дома, стояла тишина.

И вот повалили машины — группами и одиночные. В основном грузовые. Одна из них, с каким-то плоским наклонным «передком» при закрытом брезентом кузовом, остановилась рядом с нашим домом. Из кабины вышли два немца, и из кузова через задний борт выпрыгнули человек пять. Они были молоды. Вспоминая те события, думаю, что им было лет по восемнадцать — двадцать. Одеты были в свою военную далеко не новую форму. Выцветшие тужурки белесо-зеленоватого цвета под ремнем, такие же брюки в коротких сапогах. На правой грудной части тужурки — поблекший серебристый фашистский знак в виде орла с распростёртыми крыльями и свастикой в витом кружочке. Немцы весело и громко разговаривали, очевидно с шутками, так как разговор сопровождался смехом. Когда только эта машина остановилась, я, находясь во дворе, начал потихоньку приближаться к граничной части двора и улицы, осторожно наблюдая за немцами. Впервые услышал немецкую речь. Забора и былой калитки уже тогда не было — все это постепенно ушло на дрова для топки печи. Открытое пространство позволяло мне всё хорошо рассматривать. День уже переваливал за свою светлую половину, и немцы остановились «на обед». Солнце находилось в зените, а теневая часть от нашего дома как раз располагалась вдоль грунтовой дороги. На траве у стены дома под его тенью они и стали накрывать свой стол. Постелили что-то типа брезента, принесли свои ребристые термосы, кружки и т. д. Я находился метрах в шести от них и старался вести себя так, чтобы они не очень обращали на меня внимание. Но им до меня не было никакого интереса. Вели они себя уверенно, весело, беззаботно, как будто не на войне, а где-то у себя на пикнике. Они — завоеватели, а мы для них никто, «низшая раса».

Так называемая в наши дни «дедовщина» возможно в те времена и в их армии имела место. Во время своего обеда или перекуса они дважды посылали одного и того же немца что-то принести из кузова. Этот немец был малого роста и ниже каждого из них. Из-за своего роста он, подпрыгивая, пытался схватиться за верхний край заднего борта кузова, чтобы как-то подтянуться и влезть в него. Это ему никак не удавалось. Каждая неудачная попытка подпрыгивания вызывала взрыв хохота этих «веселых фрицев». Кое-как он все же зацепился и влез в машину. Поев, немцы быстро собрались и поехали дальше. Возможно, их через два-три месяца и «примет» Сталинград, а там уже будет не до смеха.

Начались наши оккупационные дни и ночи. Вот тут-то, почти с первых (и до последних) дней, стали проявляться истинные отношения отдельных жителей города к советскому строю и к немецким завоевателям.

Напротив нашего дома жила одинокая казачья семья Назаровых. Женщина и мужчина. Жили замкнуто, тихо. Мы не видели, чтобы они с кем-то общались. Наши родственники, хотя и соседи, насколько я помню, так же никаких отношениях с ними не заводили. И вот когда в город вошли немцы, через день-два у их дома, у калитки, появилась небольшая группа немцев, военных, и гражданских. Назаровы преобразились. Куда девалась их замкнутость, настороженность?! Оделись в белые блузки, рубашки, и с подносом, полотенцем расписным, хлебом-солью, с поклоном у калитки, распахнув её, встречают фашистов. Некоторые казаки, да и русские, пошли на услужение к немцам.

Неприметный до прихода немцев плюгавенький дедок, тоже казак, живший за тыльной стороной дедушкиного двора на соседней улице бесцеремонно, не спросясь, привёл в наш двор полицая и немца. Они нагло вошли в дом, и этот казак стал показывать в одной из комнат, где у нас раньше была якобы потайная дверь. Слово «потайная» я хорошо запомнил, возможно, как мальчишка, оно (слово) придало мне смысл какой-то таинственности. Этот дедок, очевидно, когда-то был в доме у деда нашего и видел ту «потайную» дверь. А суть вот в чём. Я уже писал, что через стенку жили соседи (прокурор), с которыми у бабушки и дедушки были хорошие отношения. Чтобы через дворы и калитки не ходить в друг к другу в гости и была когда-то в общей стене сооружена дверь.

Если говорить о донском казачестве, то политический смысл этого разговора далеко не простой. Обвинять всё казачество в предательстве было бы ошибочно и для многих казаков оскорбительно. В данном случае мне здесь не к месту писать, как исторически возникло донское казачество, как они верно служили российским царям, оберегая южные рубежи России от набегов татар. Да, у них была «своя вольница», и им политически трудно было сразу принять Советскую власть, строй и все законы. Вспомните роман М. Шолохова «Тихий Дон». В первые годы Советской власти русские люди и казаки отчужденно относились друг другу. В большинстве случаев обоюдные отношения были если не враждебные, то в большей степени пренебрежительные. Тем не менее, большая часть Донского казачества самоотверженно сражалась с фашистскими захватчиками в Великой Отечественной войне. Позднее, учась в старших классах, мы от школы ездили на экскурсию в Новочеркасский краеведческий музей, в котором находятся экспонаты и описания, свидетельствующие об этом.

Я думаю, что если бы руководящие деятели развивающегося Советского Союза и ВКП (Б) умело проводили политику национального развития, уважая веками сложившиеся традиции народов не русско-славянских национальностей, в том числе и казачества, то факты враждебности и предательства на оккупированных немцами территориях СССР появились бы в значительно меньшей степени.

Оставаться в городе дедушке и бабушке становилось опасно. Оба были партийные, дедушка вступил в партию ВКП (б) по призыву в год смерти вождя мирового пролетариата (в 1924-м году) Владимира Ильича Ленина. Шахтёр-стахановец, рабочий, передовик шахты им. ОГПУ. Бабушка вступила в партию ВКП (б) в 1928 году. К тому же до войны она была депутатом горсовета. Наши взрослые, очевидно, приняли решение, что дедушка и бабушка должны уйти из города и где-то пожить, где их никто не знает. Дедушка и бабушка тихо ушли. Где они жили несколько месяцев, я по детству не интересовался, однако в автобиографии моей мамы указаны места их проживания. Когда они ушли, мама и её старшая сестра Анна (моя тётя) подозвали меня, и мама сказала: «Сынок, если тебя кто будет спрашивать, где дедушка, бабушка, то скажи: «Ушли в деревню подыскать корову». И что же вы думаете?! Прошли день-два, как ласково подозвала меня по имени и доброжелательно зовёт в свой садик соседка — казачка Назарова. Раньше никогда не звала к себе, по имени не называла, она меня вообще не замечала, а тут вдруг таким ласковым голосом по имени называет и к себе зовёт. Я подошел. Она гладит меня по голове и елейным голоском спрашивает:

— А где дедушка, бабушка?

Я, как хороший мальчик, отвечаю:

— А когда они придут?

В общем, я, как телёнок, уши развесил и все говорил, как мне мама сказала. Хорошо, что я больше ничего не знал. Как потом, спустя несколько лет, повзрослев, вспоминал об этом, меня мучила совесть, и мне было стыдно за свое предательство, что сказал этой подлой женщине. Лет до 40—45 это точно, вспоминал об этом с горечью. Потом уже, ближе к старости, я себя успокоил — ведь я был маленький, искренний, и, как все дети в том возрасте, откровенный.

А вот дядю Шуру немцы руками предателя взяли в гестапо, пытали, потом расстреляли. Он был военным, но где он служил и на какой должности, в каком звании, я не знаю.

Помню, что перед приходом немцев, он уже был в доме своих родителей. Прикинулся простачком, парнем-голубятником. Завел голубей. Но однажды, поздним осенним вечером, в дом нагрянули немцы, и полицай из предателей, знавших нашу семью. Взяли дядю Шуру, начался обыск в квартире, затем в сарае. Как оказалось — искали оружие. Искали долго и всё-таки нашли, что искали — дядин револьвер. Даже дедушка не знал, что в его сарае сын спрятал свой револьвер. Дядю увели.

Спустя много времени его сестры добились разрешения на свидания с братом по одному человеку. Один раз на свидание ходила моя мама. Позже она рассказывала мне, что ещё раньше, до войны, её брат, дядя Шура, больше, чем другим сёстрам, доверял ей свои суждения, знал, что она не болтливая и с пониманием относится к людям, которые ей доверяли свои мысли. Так вот, при свидании, дядя одними губами, без звука назвал одно слово — «фуфайка». Свидание проходило при надзирателе. Придя домой, мама, никому не говоря, стала искать фуфайку. Где-то в сарае или в летней кухне она нашла эту фуфайку и в подкладках нащупала листовку. Вытащила. В листовке — краткий текст призыва на борьбу против немцев.

Как потом, но не точно и конкретно, а предположительно, было выяснено, что в городе организовывалось подполье для борьбы с немцами. Я думаю, что в маленьком городишке, каким был в начале 40-х годов Новошахтинск, где все друг друга знали, и при предательстве некоторых из них это дело заранее было бы обречено на провал. Вспомните, в Краснодоне, кстати, недалеко от города Новошахтинск, десятиклассники-школьники организовали подполье «Молодая гвардия». Нашлись предатели. Почти все были схвачены, погибли. А дядя ещё в Красной Армии служил, многие знали об этом. При встрече с мамой он сказал, что его пытали, избивали. В январе, когда уже завершался разгром немцев в районе Сталинграда, и их погнали к Германии, дядю и других патриотов расстреляли в степи за городом. Расстреливал «свой же», знавший дядю и всю нашу семью, ставший предателем и палачом — сволочью.

Я ещё вернусь к этим событиям, когда буду писать об освобождении нашего города от оккупантов.

Продолжу прерванное описание начального периода оккупации и последующих событий.

Нагло и бесцеремонно вели себя завоеватели — и немцы, и румыны. На нас, советских людей, жителей своего города и своих квартир, они почти не обращали никакого внимания, кроме тех случаев, когда им что-то было надо. Входили во дворы, квартиры, как хотели и когда вздумается. И делали все по своим желаниям. Прошло более семидесяти семи лет, но моя детская память сейчас представляет многое, что я видел. Вот эпизод. На ступеньках деревянного порога к входной двери дома сидит в одних шортах немец. В те времена мы ещё не знали, что есть такая летняя мужская одежда — шорты. Возможно, он был офицер, так как жил один в одной из комнат нашей квартиры. В его руках сломанная им большая вишнёвая ветвь со спелыми тёмно-красными вишнями. Сидит на вымытых чистых ступеньках, наслаждаясь красотой дедушкиного маленького фруктового садика, срывает с ветви вишни, ест их, а косточки выплевывает во все стороны. Дедуля наш к каждому дереву с любовью относился. Старые ветви спиливал садовой ножовкой, оголённые торцы закрашивал масляной краской. А «фрицу» захотелось поесть вишен — сломал громадную ветвь. Победитель! Подождите, за всё расплата вас, гадов, все равно настигнет.

Вот ещё интересная картинка. Забегая вперёд, хочу сказать, что увиденное мною, пятилетним мальчишкой, рождало в голове мысли, что немцы здесь чужие, что мы сильнее. А теперь о «картинке».

Ещё с довоенного времени 1941-го года на стене второй комнаты почти во всю её длину висела большая карта — политическая карта Европы. Все страны на ней были обозначены определённым цветом. Европейская часть СССР, естественно, красным цветом с крупной надписью: «СССР», Германия — коричневый цветом, и так далее. Скандинавский полуостров мне представлялся, как какая-то собачка с двумя головами — впереди и сзади, где задняя голова была Кольским советским полуостровом. Левая же, передняя, голова как бы сверху наклонялась над другими странами, в том числе и над Германией.

Однажды к карте подошел немецкий офицер, живший у нас. Он стоял и очень долго смотрел на эту карту. Особенно долго он всматривался на ту часть карты, где значилась территория СССР. Интересно, что думал этот немец, видя красную громаду СССР с примкнувшей «скандинавской собачкой», склонённой к маленькой коричневой Германии? Это было в начале осени, возможно, в начале сентября. В это время, как писал в своих мемуарах маршал Жуков, возникло решение на разработку в Ставке Верховного Главного командования грандиозного стратегического плана на окружение фашистской группировки в Сталинграде. Немцы ещё были на подъеме, у них была уверенность выйти к Волге, но ход их военной машины уже тормозился, натыкаясь на стальную преграду русской самоотверженности. О чем же думал этот германский офицер? Возможно, у этого немца уже не стало той спеси, которую внушил им Гитлер о высочайшей арийской расе, о их непобедимости. Возможно, он подумал в этот момент: «Куда завёл ты нас, Адольф?» Ведь он понимал: Москва не взята, под Сталинградом затяжные бои почти без продвижения, второй год войны давно идёт — блицкриг не получился. Немец в задумчивости медленно отошел от карты и вышел из дома, ушел. Я, пацан, всё видел, находясь в этой же комнате. Таких «задумчивых» немцев пока ещё было мало, и ещё не назрело время на переосмысление. И мы все, находясь в оккупации, робко и боязливо, терпя голод и холод, переживали каждый день.

Учитывая постоянное проживание немцев в квартире маминых родителей, мама и тётя Женя с нами, детьми, перешли жить в пустующую квартиру соседей в этом же доме. Я уже писал — соседи до прихода немцев эвакуировались.

Приближалась осень. Угля давно не было, и, чтобы топить печь-голландку, в ход давно шли заборы уличного палисадника.

К середине холодных осенних дней и к нам пришел жить немецкий офицер. Естественно, он занял комнату дома на южную сторону. В смежной стене этой комнаты и прихожей по строительному плану была вмонтирована ещё одна простенькая одноконфорочная печь. В сильные зимние холода она затапливалась для дополнительного обогрева квартиры. Поселившийся немец был самым злым и надменным из всех немцев, которые проживали в наших квартирах. Он сказал маме, чтобы эта вторая печь топилась всегда. Как-то в ноябре он объяснил, что его не будет некоторое время, но печь топить все время. Немца не было сутки или двое, пошли следующие, и мама, чтобы не жечь зря дрова, печь не затопила. Прошёл день. Жизненные условия были далеки до благоприятных — электричества нет, голодно, осенний холод, поэтому лучше ложиться спать. Однако ещё и ночь не наступила, когда в дверь застучали. Немец из своей поездки вернулся. Приехал злой, а тут ещё и в квартире не тепло. Стал ругать маму за нетопленную печь и объяснять, чтобы затопила. Пошли вместе во двор к сараю. Надо было нарубить дров. Младший брат Володя спал, а я, боясь оставаться один в тёмной квартире, пошёл следом за мамой. Ей даже не было возможности дать мне какую-нибудь тёплую одежду, и я успел надеть только то, в чём ходил в квартире. Теперь уже не помню, что было на мне сверху — рубашка или кофта, но штанишки были простые сатиновые, до колен, с помочами, застёгиваемыми впереди крест на крест, на пуговицах. В те времена их быстро шили матери своим малым сыновьям. В тот поздний вечер или в ночь у сарая мама по-женски, как могла, рубит топором заборные доски, а немец стоит рядом и светит своим карманным фонариком. Я в двух-трех метрах от них. Помню, что было очень холодно. Запад ещё слегка светился чуть-чуть светлой полоской. В вышине — наши южные чёткие звезды. Первый колючий ночной морозец остро впивался в мои оголённые коленки. Когда пришли домой, это уже не помню. Очевидно, далее пошло все более спокойно, без ругани, поэтому и не запомнилось.

К началу зимы боевые подразделения немцев продвинулись далеко на восток (имею в виду от нашего района), где уже основательно увязли в боях в самом Сталинграде. В квартиру к нам вселились немцы тыловых войск. Запомнились двое. Как потом узнали, это были немцы чешского происхождения. Они не были офицерами, но и не рядовые. От всех предыдущих постояльцев отличались очень гуманным отношением к нам.

Как-то тётушка Женя стирала пелёнки и детские распашонки своей дочери Ольги. Последний обмылок мыла закончился, и она стала просить мыло у одного из этих немцев. Одного звали Ганс, другого — Фриц. То ли немец не понял, что у него просили, или у него не было в этот момент под рукой этого мыла, и он дает тётушке какой-то липкий брусочек. Тётушка продолжает стирку, но брусочек не мылится. Как все у нас в такие моменты нюхается и пробуется на язык. Попробовала она и говорит, что мол, сладкий. Это был немецкий искусственный мёд. В Германии он и после войны ещё долго был «в ходу», то есть был потребляемым продуктом. Стирку быстро закончили, а брусочек поделили на всех и съели. Как потом мне стало известно, эти немцы иногда немного помогали продуктами. И каждый из них, давая маме или тётушке что-нибудь, говорил: «Гансу не говорите». А другой так же: «Фрицу не говорите». Делая добрые дела, они друг другу не доверяли. Боялись! К доброте и человечности одного из них я ещё вернусь в своих описаниях.

Наступила зима 1942 г., а с ней и декабрьское Рождество по католическому календарю. Чешские немцы уехали, возможно, как армейские снабженцы, продвинулись ближе к Сталинграду. К нам же вновь поселились два непрошеных гостя. Эти выглядели попроще, победнее, ближе к рядовому составу. В эти дни одному из них, возможно, его родные, или его фрау, прислали посылку. Я, несмышленыш, гуляя от безделья по квартире, зашёл в большую комнату, которую они занимали. Немцы сидели у окна на стульях. Один из них держал открытый посылочный ящик, наполненный почти до верху печеньем, прикрытым изнутри белоснежной тонкой бумагой, усеянной большими, узорчатыми снежинками зеленоватого цвета. Немцы, о чем-то разговаривая, ели печенье. Ну а я… Моё бесцельное хождение по комнате и наверняка, поглядывание на коробку явно говорило о моем желании. Немец протянул мне одно печенье. Оно было круглое, тонкое, небольшого размера, в завитушках. Я его съел, даже не успев понять, какое оно было на вкус. На этом угощение закончилось, да я и сам быстро вышел из комнаты.

Пошли холодные зимние дни. О том, что скоро Новый Год (1943-й), никто из взрослых особо не говорил. Да какой там Новый Год?! Война! Мы под немцами. Есть почти нечего. Кукуруза при всех вариантах приготовления хотя и надоела, но других продуктов и овощей приобрести можно было с трудом. А то, что было — взрослые «растягивали», экономили. Еще с осени мужчины — соседи, знакомые, делясь друг с другом своим самобытном ремеслом, понаделали из тонкой жести, так называемые «рушки». Я не буду записывать их устройство и принципы работы. Кому это сейчас надо? Такими рушками в семьях злаки кукурузных початков перетирались в крупу. Из этой крупы, в большинстве случаев на воде, (коров почти ни у кого уже не было), варилась каша, называемая «мамалыгой». Если постараться и раздробить злаки более мелко, то можно было испечь лепёшки. Только на чем жарить? У кого что получится. Однажды мама решила пожарить оладьи на рыбьем жире. Он у нас остался ещё с времён, когда не пришли немцы и работала аптека. Пожарила… Противнее еды ни раньше, ни потом ещё раз мы не пробовали. Так и не съели их — выбросили. Что только жители не придумывали, чтобы прокормиться. Вот, к примеру, в наших краях появился термин «нардек». Наш южный народ не унывал и создавал свои деликатесы. Нардек — народный деликатес. Приготовление требует желания, терпения и времени. Берётся несколько свекл. Этот овощ почему-то у нас называют «буряк». Некоторые говорят «бурак». Протирается на тёрке. Получается сок и частично мякоть, долго выпаривается в духовке в какой-нибудь формочке до получения загустевший массы. Охлаждается, а затем нарезается квадратиками или полосками. Так иногда делались такие «сладости» к какому-нибудь праздничному дню.

Выручали людей небольшие земельные участки при домах, (у кого такие участки были), на которых росли фруктовые деревья, и овощи. Из просушенных под лучами солнца летом абрикосов и яблок зимой варили компот или заваривали кипятком и пили как чай. Собранные к осени тыквы хранились под кроватью, а зимой запекали в духовке или, порезанную кусками, запекали с какой-нибудь крупой и пшенкой, если такое ещё имелось.

Мама и тетки иногда ходили в ближайшие деревни и меняли у жителей свои одежды на овощи. В бывших совхозных — колхозных полях собирали оставшиеся на земле колоски ржи, пшеницы. Дома колоски толкли в деревянном корыте, полученные зерна просеивали на ветру, а затем варили как кашу. Голуби, которых когда-то завёл дядя Шура, давно были съедены.

Такое продолжалось и после ухода немцев, т.к. не сразу все восстанавливалось в стране. Мы, мальчишки, уже после ухода немцев делали рогатки и ходили летом по палисаднику, стреляли воробьёв. Ребята постарше научили нас, младших, общипывать сбитую птаху, разрезать ножичком. Почти каждый мальчишка стремился купить складной ножичек. Птичка потрошилась. Каждый мог разжечь небольшой костерик и на палочке зажарить тушку сбитого воробья. Съедался и без соли запросто. А в мае, когда зацветала акация, мы забирались на это дерево и набивали за пазуху рубашки кисточки её бело-кремовых с запахом мёда соцветий. Слезали с дерева, угощали поджидающих нас под деревом знакомых девчонок и вместе ели, несли домой подкормить младших братьев. Съедались и ягоды созревшего паслёна, росшего во дворах у заборов или грядок, если взрослые раньше не вырывали его, как сорняк. В ход шли недозрелые зелёные сливы или яблоки. Но от этого иногда были далеко не приятные последствия. Уже будучи офицером я был летом в отпуске в Новошахтинске и попробовал поесть и цветы акации, и ягоды паслена. Какая дрянь!

В январе 1943-го мы ещё не знали всей полноты событий под Сталинградом. Отдельные слухи доходили до жителей, взрослые делились друг с другом новостями. Конечно, о разгроме немцев в районе Сталинграда мы не могли знать. Но весть о том, что Сталинград ими не взят, это как-то стало известно. Потом мы узнали, что немцы отходят. А вскоре это стало и так видно. У людей появилась радость. Фашисты-же наоборот стали звереть. Уже давно не у кого спросить о достоверной дате расстрела захваченных фашистами наших людей, в том числе и нашего дяди Шуры. По моим предположениям, это произошло или в конце января, или в самых первых числах февраля 1943г.

Расстрелы наших людей были ещё и раньше. Вот что мне стало известно уже спустя несколько лет после войны. Вам, читатель, уже известно, что наша угольная шахта была специально подорвана при отступлении Красной Армии. Немцы, заняв Ростовскую область, начали предпринимать действия по восстановлению шахт и организации добычи угля для нужд Германии. В те годы все паровозы работали на угле, и немцам при растянутости их войск на оккупированных советских территориях очень нужен был железнодорожный транспорт. С целью привлечения шахтёров, рабочих и инженерно-технических работников для работы на шахтах немцы развернули свою лживую агитацию о доброй миссии их «прихода» в нашу страну. Разрешили работать школам и обучать детей в начальных классах. Ввели в обиход свои деньги — дойчмарки. Стали призывать шахтёров выйти на работу на шахтах, особенно горных инженеров и техников. В Советское время многие инженеры были партийные, члены ВКП (б). Не все партийные инженеры могли уехать из города до прихода немцев. Агитируя шахтёров на работы, немцы обещали не обращать внимание на партийность, и работа должна была оплачиваться. Семьи голодали, и надо было как-то кормиться. Понятно, что многие шахтёры, поверив фашистам, дали согласие на работы в шахте. И вот когда первоочередные работы на шахте были сделаны, шахта, будем считать, заработала, фашисты подло арестовали всех партийных работников и в один из дней повели за город, в балку на расстрел. Когда, спустя много времени, родственники расстрелянных забирали своих убитых отцов, мужей, братьев, то увидели, что у всех у них в карманах рубашек, в петличках пиджаков были цветки Мальвы. Обречённый на смерть по пути срывали эти цветы — это они прощались с нами, оставшимися жить. Не знаю, как сейчас относятся в нашем Новошахтинске к этому цветку, но после тех событий мальву у нас не любили и не сажали в своих цветниках и клумбах.

Первые дни февраля 1943-го года… Моя детская память неосознанно фиксировала и запоминала всё, что я видел в те времена. Мальчишкам всегда было интересно видеть машины. Болтаясь зимним днём во дворе своего дома, я автоматически смотрел на грузовые машины, проезжающие иногда по нашей улице. Неожиданно ближе к калитке входа в наш дворик останавливается крытый брезентом грузовик. Из кабины выходит добротно одетый немец. Решительно открывает калитку, на меня никакого внимания, идёт к дому. Открывает дверь, пошёл в квартиру. Минут через пять вышел, так же решительно и быстро прошел к машине и уехал. Мама открывает входную дверь и, выглядывая, говорит: «Сынок, а ты знаешь кто приезжал?» — и улыбается, как никогда. Я говорю, что мол нет, не знаю.

— Ганс! И знаешь, что он нам привёз? Буханку хлеба.

Я побежал домой смотреть на эту буханку. Дома мама говорит, что Ганс радовался, смеялся и без конца повторял: «Nach hаuse! Nach hаuse!» (Домой! Домой!). Вот и такие были иногда немногочисленные «Гансы» в войну. Интендантские тыловые подразделения в отличие от боевых частей входили на оккупированные территории последними, но зато покидали их первыми.

По историческим данным известно, что последняя окруженная группировка фашистских войск фельдмаршала Паулюса сдалась маршалу Рокоссовскому 2 февраля 1943 г. А войска наших южных фронтов, расширяя внешнее кольцо стратегического окружения, в боях с немецкими группировками Манштейна, ещё в декабре — январе продвигалась на восток, освобождая наши земли от захватчиков. В первых числах февраля драп немцев стал заметней. Мне было очень интересно смотреть на это отступление. Вот по нашей улице двигается группа машин. С лязгом и стуком приближается грузовик. В те далёкие ещё довоенные времена дороги наших улиц были выложены округлыми камнями- булыжниками, добываемые и обработанные в каменоломнях. У приближающегося грузовика переднее правое колесо без шины. Имея на одном уровне только три точки опоры, машина от движения сильно наклоняется под углом к стороне, где нет шины, и стальным барабаном этого колеса ударяется о мостовую. С грохотом булыжники выбивают сноп огненных искр. От удара передняя правая часть машины отбрасывается несколько вверх, но конструкция всей машины возвращает на свое место поднятые элементы корпуса машины. Инерция делает свое дело, и снова удар, и снова искры. Красиво отступают!

Чуть дальше от нашего дома, немного съехав от дороги, двое немцев возятся у своего грузовика. Машина не заводится. К вечеру я уже дома через окошко в коридоре периодически наблюдаю за немцами. Стемнело.

Утром, проснувшись, быстрей к окну — как там немцы? А во дворе красота! Все деревья, кусты в белом пушистом снеге. Красота сказочная! Тишина.

Машина на месте. Немцев нет. Ушли. Свою машину нам оставили.

— Освобождение. «Наши! Наши!» Похороны расстрелянных

Кто-то из взрослых узнал, что наши войска должны войти в город. Возможно, будет

стрельба, и нам лучше уйти из своих штукатуренных со слабыми стенами домов и временно переждать в каменных домах, расположенных на другой, смежной улице. Там в одном из домов жили наши хорошие знакомые, куда все мы и пошли сразу с утра, не мешкая. Нам, детям, сразу определили место под кроватью с панцирной сеткой. Если начнется стрельба, артобстрел, то мы, дети, должны немедленно лезть под эту кровать. Для интереса мы это опробовали. Взрослые же периодически выбегали наружу, по-соседски быстро общались друг с другом, интересуясь обстановкой. Слава Богу! Все обходилось без стрельбы.

И вдруг во дворе раздался возглас: «Наши! Наши пришли!». Из всех дверей этого «казарменного» каменного дома стали выходить люди — и стар, и млад. Радостный смех! Возгласы! Мы одни из первых все выскочили во двор. И как раз почти напротив нашего подъезда видим двух наших бойцов. Это разведчики! Они первые прошли в город. Я не знаю, что и как было в других местах города, но для нас, для меня, они были первые. Бойцы были одеты в добротные полушубки под ремнём, под которым на поясе у каждого было по две ручные гранаты. В руках ППШ (автомат Шпагина). А на шапках наши «красные звезды»! Это было 13 февраля 1943 года — день освобождения Новошахтинска.

Некоторые бойцов обнимали, звали в дом. Помню, что одна женщина даже сказала: «Пойдёмте ко мне — я борщ приготовила». Но бойцы отвечали: «Спасибо! Спасибо! Немцы, есть ли где немцы? Мы — разведчики, нам надо знать — есть ли немцы?!». Жители отвечали, что сегодня не видели, но вчера были. На радостях задавались всякие вопросы. Я стоял в трех метрах от них и вдруг, не знаю, какими силами подталкиваемый, спрашиваю: «Дяденька, а вы моего папу не видели?» Разведчик на секунду-две задумался и отвечает: «Видел! Он скоро придёт!» Как я был рад, что скоро папа придёт. (Вот детская наивность и вера во всё хорошее.)

Вскоре разведчики быстро ушли, а жители всё ещё стояли, разговаривали, радовались. Оккупация закончилась. Город освобождён без обстрелов, хотя очень сильные бои были у Санбека, под Новочеркасском, при освобождении Ростова.

Общий вздох облегчения — мы освобождены! Радость! Радость! Но печаль и горе тоже рядом. Пока февраль, до оттепели надо было перехоронить расстрелянных в балке (я в том возрасте не мог знать подробности). Горожане могли сами установить срок идти в заснеженное поле за городом, забирать своих расстрелянных родственников. В первых числах марта вернулись домой дедушка и бабушка. Дедушка подготовил большие санки, и все, кроме нас, детей, пошли за убитым дядей Шурой. Привезли, труп положили в летней кухне соседей (они ещё не вернулись из эвакуации) на печь-голландку. В наших южных областях печи-голландки мастерились печниками большие, плита поверху большая чугунная, с двумя конфорками, чтобы и обед готовить, и выварку воды согреть. (Мужчины шахтёры с работы приходили все черные от угля и мылись дома. Уже потом, много времени спустя, на территории шахты стала работать своя баня). В таких печках обязательно были объемные духовки. По нашему климату летние кухни и печки начинали использоваться с апреля и почти до середины сентября и даже позже.

На второй день, как привезли дядю, я, никому не говоря, преодолевая какую-то напряженность, волнение и немного страх, пошёл в эту кухню посмотреть на дядю. На нём была простая, не по зиме, одежда. Всё лицо и видимая часть тела имели неестественно розовый цвет. Лежали ведь несколько дней на снегу. Я всматривался в его лицо. В середине правой щеки небольшое округлое сероватое пятно, как дырочка. На левой щеке дырочка с выровом тканей щеки. Я понял, что это выходное отверстие от пули. Наверное, дядя отвернулся, чтобы не видеть, как в него целился и стрелял предатель-полицай. Куда попала вторая, смертельная, пуля, я не стал досматривать, с меня хватило для моей детской психики и того, что увидел. Вышел из кухни. Об этом я никому никогда не рассказывал до сегодняшней поры.

Похороны должны были состояться через несколько дней. Скорее всего задержка была из-за рытья вручную большого котлована. Какие-никакие городские власти приняли решение похоронить всех в одной братской могиле на территории городского парка. Вручную мужчинами был вырыт глубокий, длинный и широкий котлован. В день похорон народу пришло очень много. Кто из родственников смог где-то найти доски — сделали гробы. Дедушка и бабушка тоже как-то приобрели гроб. Хоронивших не в гробах укладывали на гробы последними. Никакого похоронного оркестра не было. Только плач и стон стоял, далеко слышимый, провожая несчастных убитых родственников. Одиноко и сейчас находится в парке эта братская могила. Редко, когда её приводят в порядок. Когда я приезжал в Новошахтинск, всегда заходил в парк, подходил к скромному обелиску и глазами отыскивал в списке фамилию дяди — Пешков Александр Давидович. Этот длинный список фамилий, напоминание оккупации, печального времени войны.

Февраль кончился, март 1943-го начался. Вернулись соседи по дому. Через несколько дней наш хлебозавод попробовал испечь хлеб. Сосед-прокурор — всё-таки какая-то власть — получил немного хлеба первых выпечек. Принёс поделиться с нами кусочком. Серый, грубый с торчащими зерновыми устюками, несоленый. Но всё же хлеб. Наш русский ржаной хлеб! Хлебозавод один из первых начал работать. Город стал подниматься. Наступила весна. Жизнь налаживалась, хотя для мирных, спокойных дней было ещё далеко. По радио, прерывая передачи, тревожным голосом диктор говорил: «Внимание! Внимание! Воздушная тревога! Воздушная тревога!». Мы должны были выходить из дома и идти в наше домашнее убежище. Во дворе напротив входной двери в квартиру метрах в десяти, среди фруктовых деревьев дедушка вырыл окоп, длинный и в высоту, чтобы все мы могли там свободно разместиться в полный рост. Сверху эту траншею он закрыл досками, скорее всего прикрыл, чем мог, и засыпал землёй. Вход снаружи тоже прикрывался деревянной крышкой.

При налёте немецких самолётов дед вёл наблюдение за «воздушной обстановкой», готовый в опасный момент спрятаться в траншее, закрыв за собой крышку. В конце этого окопа дедушка сделал в земле небольшой уступ и положил на него старые ненужные тряпки. Это место было для старшей тёти Ани, которая тогда родила второго ребёнка, Сашу. Это уже было в летний период.

За все налёты ни одна бомба на нашу улицу ни разу не упала. В местах подлета немецкой авиации к окраинам города были установлены зенитные установки, которые обеспечивали далеко не прицельный сброс бомб немецкими лётчиками на объекты города. Как-то после одного налёта и стрельбы наших зениток на пороге дома нашего оказался осколок от снаряда. Весь в зазубринах, от высокой температуры фиолетовой окраски, размером со всю дедову ладонь. От этих налетов в разных местах города, насколько мне известно, три дома все же были разрушены. Значительное число воронок от бомб было на пустом месте, особенно ближе к хлебозаводу. Воронки диаметром метров до 6—7 и глубиной свыше роста человека. На нашу радость и счастье немецкие лётчики были мазилы. Хлебозавод ни разу не пострадал. А вот спустя много лет моя жена Нина рассказывала, что во время одной из бомбёжек во двор их дома упала зажигательная бомб, и они как раз были во дворе. И эти зажигалки не раз сбрасывались в районе домов по их улице.

К лету я подрос, и бабушка с мамой доверяли мне встретить на окраине города вечером возвращающееся из дневного выгона стадо и привести домой нашу козу Милку. Путь мой проходил недалеко от хлебозавода, и я видел свежие появившимися воронки после «фрицевских» налётов. Там же находились на определённом расстоянии друг друга две или три зенитные установки. Зенитчиками были девушки. И эти смелые девчонки под бомбёжкой вели огонь по немецким самолётам! Однажды, идя к стаду за козой, я увидел, как командир одной зенитной установки, тоже молодая девушка, ведёт учебно-боевую тренировку со своим боевым расчётам. Командовала таким волевым голосом!

— К бою! Самолёт противника…!

Я тогда ещё не понимал, какие она подавала команды. Зенитчицы носились молниеносно, только мелькали их зелёные хлопчатые юбки и сапоги. Наводчица крутит подьемный, поворотный механизм — ствол зенитки «летит» кверху, в сторону и т. д. Я, мальчишка, остановился, завороженный их действиями. Вот это да! Молодые девчонки, а сколько дерзости и умения работать с механизмами боевого вооружения, абсолютно не предназначенного для женщин. Вот такие были наши девушки в те жесткие военные времена!

Если не считать самые лучшие события, связанные с освобождением нашего города, то все последующие не столь впечатляющие, начиная с весны 1943-го года и частично 1944-го года, не особенно запомнились, но есть всё же что рассказать — описать. Нельзя не передать о житейско-бытовых особенностях жизни наших людей, единение их, терпении, понимании и причем всё это в состоянии физического и душевного подъема, радости общего подъема и людей, и страны.

С продвижением наших войск на запад теперь постояльцами в квартирах жителей стали наши военнослужащие. То по одному, офицеры, или небольшой группой военные «младших категорий».

Как-то подъехал военный автобус «Красный крест». Как проходил разговор дедушки и бабушки с военными врачами, я не знаю. Через некоторое время дед перепилил продольные жерди забора в двух местах, и метра четыре перепиленной части забора отнесли в сторонку, чтобы автобус мог с улицы въехать в наш садик между деревьями. Скорее всего это было сделано для частичной маскировки от немецких самолётов.

Как-то летним днём к нам попросилась на квартиру передохнуть очень большая группа наших солдат. Человек десять. Уставшие, запылённые. Бабушка говорит: «Да где же я вас размещу?». Очевидно, кто-то из старших в этой группы, ответил: «Да мы ненадолго, нам только поспать, хоть на полу».

Бабуля разрешила. Мебели тогда в квартирах было мало, зал полупустой. Когда через некоторое время я тихо подошел к двери большой комнаты, то увидел: солдаты, разместившись на деревянном полу головами к стенкам, спали крепким сном и далеко не блаженно-тихим. Очевидно, прошедшие дни и ночи для них были далеко нелёгкими.

Запомнились события, связанные с оказанием помощи нашей стране странами антигитлеровской коалиции. Для жителей городов (тут я исхожу из того, что касалось и относилась к семье бабушки и дедушки) это сказалось в получении некоторых продуктов питания и одежды. Результаты этой помощи иногда оказывались непредсказуемыми и смешными. По разговорам взрослых, продукты и одежда поступали из Америки. Не знаю каков был ассортимент одежды и что получали жители. Но вот вскоре, очевидно, всему городу стало известно, что некоторые женщины восприняли красивые ночные рубашки со всякими отделками, как обычные платья, и одевали их, выходя из дома в город. Бабуля тоже что-то получила и решила предварительно разгладить. Электрических утюгов с розетками тогда ещё не изобрели. Были простые монолитные чугунные утюги, которые для разглаживания белья нагревали на кухонных печных плитах. Нагрев утюг, как обычно для глажения наших отечественных полотен, ситца и т.д., бабуля опустила утюг на американское изделие, которое мгновенно «испарилось», оставив на плоскости утюга какие-то пузырчатые паутинки «блякушки».

«Ой, девчата, глядите, что получилось!» — с удивлением в голосе закричала она своим дочкам (маме и моим теткам). Все прибежали смотреть. На этом использование американской помощи, по-моему, для нас закончилась. Возможно, в Америке уже тогда был капрон, нам же он ещё был неведом. Да и не до него было. У нас ещё война не окончилась.

Из продуктов помощи мы на всех общим котлом получили большой полукруглой формы кусок маргарина. Я не помню, чтобы в наших семьях ещё до войны был маргарин. Лично я узнал о нём, да и само это название, только когда его принесли домой. Обрадовались! Ещё бы, такой кусок масла!

Дело было под вечер, и меня послали встретить в возвращаемом стаде нашу козу и привести домой. Сердобольная тётушка Женя отрезает кусочек ржаного хлеба (белого хлеба ещё не было вообще) и делает мне на дорогу бутерброд, положив на хлеб маргарин размером раза в полтора больше, чем хлеб. Ужина ещё не было, и мне, мол, это «на перекус» до ужина. Кстати сказать, всё тогда заворачивалось в газету. Пройдя город, окраину его и район позиций зениток, на ходу решил есть бутерброд. Начал есть с удовольствием — масло ведь! Давно такое не ели. Съел половину бутерброда и чувствую, что мне не очень хорошо. Как сейчас понимаю, этого следовало ожидать. С одной страны наши желудки давно отвыкли от каких-то жирных продуктов, а тут ещё такая доза и к тому же какого-то маргарина. Такую дрянь мы в Советском Союзе даже не видели, а не то, чтобы в пищу применять. Держу в руках оставшийся бутерброд и не знаю, что с ним делать. Есть не могу — противно. Думаю — сейчас встречу Милку, ей дам. Встретил, чуть отвёл от общего стада, даю ей. Милка понюхала старательно, потом фыркнула и отошла в сторону. Я ей: «Милка! Милка! Ешь, ешь!». Какое там! Даже пробовать не стала. А мне жалко выбрасывать — продукты все же. Сколько голодали. Пересилил себя — ещё раз откусил, насильно в себя «всунул», а оставшееся выбросил. Такие бутерброды уже больше не ел. Дома маргарин ушел на приготовление еды, но на хлеб его не намазывали. К сожалению, своих отечественных продуктов ещё долго не хватало. Освободившиеся районы и области страны только начинали налаживать промышленность, сельское хозяйство и в целом всю жизнь. А пока в стране были введены продовольственные карточки. На хлеб — хлебные карточки. Другие виды продовольствия — отдельные, самые необходимые, также отпускались по нормам в определённых объемах. Да и эти продукты не всегда были доступны для получения. У хлебных киосков люди иногда стояли и ждали подвоза хлеба. А мы — ватага мальчишек — бегали от киоска к какому-нибудь магазину, а то и к самому хлебозаводу (киоску при заводе), если кто-то из пацанов раньше узнавал куда привезли хлеб и сообщал об этом.

В нашей общей семье женщины пошли работать. Бабушка еще до войны избиралась депутатом в городской Совет. Не могу сказать, занимала ли она этот пост после освобождения города. Возможно, была еще в этой должности. Надо сказать, что она была в авторитете у городских властей в тот период. Вот точно знаю, что в 40-50-х годах она была председателем артели «Швейник». Мама с середины июля 1943-го года поступила на работу в городскую поликлинику фельдшером, и её рабочим местом был медицинский пункт при одной небольшой угольной шахте почти в чёрте южной части города.

Тётя Женя поступила на работу на шахту им. ОГПУ в отдел технического контроля по проверке качества добываемого угля. Впоследствии шахту переименовали, и она стала называться им. Ленина. Переименовали и ряд улиц. Наша улица Ворошиловская стала Отечественной. После смерти И. В. Сталина главный проспект города получил название «Проспект им. Сталина».

Тётя Аня ещё нянчилась с младшим сыном Александром, но вскоре также поступила на работу в трест с объединяющим называнием «Несветайантрацит».

Дедушке уже был 61 год, стахановец, пенсионер с 1940 года, занимался хоз. работами дома. Намного позже, когда уже жизнь наладилась, приобрели корову, завели кур и уток, дед сообща с другими дедами «артелем» заготавливали сено для домашней живности. Любил сажать фруктовые деревья и даже виноград. Было время, года два-три держал пчёл и вполне удачно всё это у него получалось и ладилось. Я о бабушке и дедушке на всю жизнь остался при хорошем мнении о них и с глубоким уважением к ним. И сейчас, на склоне своих лет, когда посещаю Храм Господний, всегда не забываю помолиться и за них и попросить Господа Бога за спокойствие их душ.

Есть ещё два-три интересных воспоминания, касающихся второй половины 1943-го года. Это участие отца в боевых действиях на Южном фронте в 1943-м году, ранение, лечение в госпитале. Но самое интересное — приезд его в Новошахтинск на долечивание. А затем — поездка мамы к концу года к отцу в воинскую часть. Однако я хочу продолжить изложение и хронологическую последовательность служебной деятельности последующих периодов, написанных им в автобиографии. Что интересно: отца призовут на военную службу, а через некоторое и не продолжительное время опять возвращают как горного инженера. Очевидно, кадров специалистов-горняков не хватало.

После второго возвращения от призыва в апреле 1942 г. батю назначают помощником начальника шахты №5 «Ростов-уголь». 19 июня решением наркома угольной промышленности и комбината «Ростов-уголь» отец назначен заместителем начальника поезда перевозки горняков в Карагандинский угольный бассейн. Как пишет отец: «Эшелон с горняками прибыл вовремя и без происшествий».

В сентябре 1942 г. Карагандинский обком партии направляет отца в городское ремесленное училище на должность зам. директора по политической части. В октябре 1942 г. областной военкомат г. Караганды призывает его в Красную Армию и направляет на учёбу в Рузаевское Военно-политическое училище ГлавПурККА. По окончании училища в мае 1943-го года по июль 1943 г. находится в Москве, в резерве ГлавПУР. Июль — отправка в район боевых действий на Южном фронте. С июля 1943-го по октябрь — участие в боях в должности парторга 91-го гвардейского стрелкового полка 33-й стрелковой дивизии 2-й гвардейской. армии. В октябре — ранение и нахождение в госпитале по 27 ноября 1943 г. Очевидно, в ноябре отец отпросился на лечение дома, в Новошахтинске, возможно, мотивируя тем, что жена имеет медицинское образование. Жил с нами несколько дней, и мама каждое утро делала ему перевязку. Ранение было не опасное — большой осколок попал в правую ягодицу, но тазо-бедренные кости не были задеты. В самом конце ноября отец возвратился к месту службы в свою дивизию. В декабре 1943-го года, судя по автобиографии, у бати опять изменения по службе. Его назначают заместителем начальника армейского зерносклада при 2-й гвардейской армии 4-го Украинского фронта. Я думаю, что в этом заключалась политика в стране сохранения инженерных кадров, специалистов для восстановления важных отраслей промышленности с окончанием войны.

Военные действия с 1944-го года велись уже вне территории СССР. Красная Армия, хотя и с большими потерями в тяжелых боях, но все же уверенно и твёрдо вела наступательные бои в направлении Германии, освобождая страны Европы. Надо отдать должное руководству нашей страны, что уже тогда продумывались вопросы восстановления отраслей экономики и кадров специалистов.

При вышеуказанной должности он прослужил по июль 1944 года. Но именно в этот временной период наша мама пошла на отчаянный шаг — она решила съездить к отцу. Почему отчаянный?

Во-первых, еще было военное время. Во-вторых, — хотя и зерносклад, но это было всё же воинское подразделение. В-третьих, — пассажирские поезда туда не ходили.

Как потом она рассказывала, добиралась туда и обратно на товарняках, причем, не всегда в вагоне. То на торцевой площадке, а то и на крыше — верхней части цистерны, сидя у заливной горловины. Вернулась веселая, довольная. Рассказывала о встрече с отцом. Батя давал ей там пострелять из автомата ППШ. Привезла от отца около десятка стеариновых свечей и большую пачку армейских газет.

С подачей электроэнергии в дома после оккупации у нас еще были перебои. Шахтерские керосиновые лампы и свечи были зачастую основными источниками освещения.

Летом 1943 года меня определили в детский сад, который располагался на нашей же улице в самом её конце на расстоянии от нашего дома в пределах километра. Вначале меня туда отводили и забирали, но вскоре я перешёл на самостоятельные переходы. В те времена пешие переходы даже детьми и их самостоятельность были обыденным житейским делом. Детские садики тогда еще не имели таких оснащённых базовых территорий, какими располагают сегодняшние садики. Я уже писал, что глина, дешевый материал, обеспечивал нам, детям, почти каждый летний день во дворе занятость в нашем творчестве по лепке всяких фигурок и зверюшек.

Так как ещё шла война, то нам рассказывали о подвигах наших воинов, воспитывая нас в патриотическом направлении. О Зое Космодемьянской я узнал именно в детском саду.

В следующем году я уже был переведен в старшую группу, а с сентября должен был пойти в 1-й класс. В те времена никаких дошкольных плановых занятий с нами не проводили. Читать толком мы не умели, робко складывали слова из слогов. Если что и предпринималось по обучению, то происходило по желанию или воспитательницы, или кого-нибудь из взрослых дома. Такая же картина была и с математикой, точнее арифметикой. Элементарные сложения — вычитания и счёт цифр не более чем до ста до школы, возможно, мы осиливали. Зато учили стихотворения. Однажды в числе подготовленных к этому девочек и мальчиков, мы читали (каждый свое) стихотворение по радио. Мой стишок назывался «Кто хитрей?» В те времена радио дома днём редко выключалось. Родственники услышали эту передачу и почти все рванули к Дому связи. Обрадовалась больше, чем я. Мне же это стихотворение было как обязательство от воспитательницы. Несколько позднее, возможно уже в школьные времена, вышло в свет стихотворение Александра Твардовского о танкисте-командире и о парнишке. Это я выучил самостоятельно, без воспитателей, учителей и наставников. Оно мне понравилось сразу. Я и сейчас его помню, но с провалами отдельных строчек. Все же прошло более 70 лет.

Лет десяти-двенадцати. Бедовый,

Из тех, что главарями у детей,

Из тех, что в городишках прифронтовых

Встречают нас как дорогих гостей.

Машину обступают на стоянках,

Таскать им воду вёдрами — не труд,

Приносят мыло с полотенцем к танку

И сливы недозрелые суют…

Шёл бой за улицу. Огонь врага был страшен,

Мы прорывались к площади вперёд.

А он гвоздит — не выглянуть из башен, —

И чёрт его поймёт, откуда бьёт.

Тут угадай-ка, за каким домишкой

Он примостился, — столько всяких дыр,

И вдруг к машине подбежал парнишка:

«Товарищ командир, товарищ командир!

Я знаю, где их пушка. Я разведал…

Я подползал, они вон там, в саду…»

— Да где же, где?.. — А дайте я поеду

На танке с вами. Прямо приведу.

Что ж, бой не ждёт. — Влезай сюда, дружище! —

И вот мы катим к месту вчетвером.

Стоит парнишка — мины, пули свищут,

И только рубашонка пузырём.

Подъехали. — Вот здесь. — И с разворота

Заходим в тыл и полный газ даём.

И эту пушку, заодно с расчётом,

Мы вмяли в рыхлый, жирный чернозём.

Я вытер пот. Душила гарь и копоть:

От дома к дому шёл большой пожар.

И, помню, я сказал: — Спасибо, хлопец!

И руку, как товарищу, пожал…

Когда я писал черновик, то написал это стихотворение в том содержании, в котором оно сохранилось в моей памяти, но решил поискать в Интернете, и Яндекс выдал полный текст. Я только подправил в своем тексте то, что написал по памяти, но в соответствии с текстом Твардовского.

Мысли быть танкистом все увереннее фиксировались в моей детской голове. О том, что для этого надо быть физически здоровым и заниматься спортом, тогда ещё таких понятий не было. По крайней мере у меня. Да и откуда могли были появиться эти понятия… Ещё и война не кончилась. В домах одни женщины и старики. Мужчины ещё на фронтах. Наверное, надо быть очень смелым — хоть до этого додумался. И сильным, ещё, наверное, выносливым… Решил, что надо бегать, прыгать, перепрыгивать через заборы, овраги и клумбы цветов. И вот тут я решился на опасное занятие. Но сначала небольшое вступление об идее опасного воспитания в себе смелости.

Примерно в 25 километрах от Новошахтинска в северо-восточном направлении расположен городок Красный Сулин. Там проживали родная сестра моей бабушки — Наталья Михайловна со своим мужем Михаилом и единственной дочкой Аллой. Летом мы часто