Глава 1. Нейрообраз — Мать, бабка, отчим и смерть
1.1 Вход через порог
Ты открываешь дверь.
Не парадную, а ту, что ведёт в квартиру, где прошло твоё детство. Запах щей, лекарств и старого линолеума. Звук телевизора, который никто не смотрит. Свет из кухни, где горит одна лампочка, потому что две — это расточительство.
И первое, что ты слышишь:
— Конченное ты ничтожество. Безрукая свинья. Когда же ты сдохнешь от рака?
Это не ругань. Это ритм. Это то, чем наполнен воздух в этом доме. Ты вдыхаешь это с первым вздохом, и твои лёгкие учатся работать в такт этому ритму.
Мать стоит на пороге кухни. В руке — книга по воспитанию детей. Тяжёлая, в твёрдом переплёте. Она не читает её. Она ею бьёт. По голове. По спине. По чему придётся. Книга называется «Как вырастить счастливого ребёнка». Это смешно, но тебе не смешно. Потому что в этот момент книга проламывает тебе череп.
Из кухни доносится скрежет. Это бабушка точит ножи. У неё их несколько, любимых. Кухонные, всего два. Она не готовит. Она их кидает. Тарелки, ножи, вилки. В тебя. Прицельно. Она попадает редко, но сам факт: воздух, рассекаемый летящим в твою голову металлом, становится твоей стихией.
Ты учишься жить в этом воздухе.
Ты учишься дышать этим воздухом.
Ты становишься этим воздухом.
1.2 Речеобразные суфлёры: симфония проклятий
Голоса. Они не в головах. Они в комнатах, в стенах, в скрипе половиц, в пионерском галстуке, а теперь в смартфонах. Они входят в тебя не через уши, а через поры.
У каждого голоса есть свой текст. Своя программа. Свой вирус.
Голос матери (основной, несущий):
— Ничтожество. Скотина. Сдохнешь под забором, как твой отец алкаш. Тебе никогда не купить квартиру. Будешь дворником, всю жизнь говно мести, мести говно — это смешно, любой дворник хохотал бы до истерики.
Программа: Запрет на жизнь. Код: «Ты не имеешь права занимать место в этом мире. Твоё существование — ошибка. Твой уход — единственное правильное решение».
Голос бабки (высокий, скрежещущий, с присвистом):
— Не жили богато, нечего и начинать, ты не знаешь как тяжело быть взрослым и зарабатывать деньги. Деньги — это страшно. Все люди — мошенники и сволочи. Ты такой же, как твой дед-сумашедший.
Программа: Запрет на изобилие. Код: «Любое движение в сторону достатка — это предательство рода. Деньги приносят смерть. Если у тебя будет хоть что-то, ты умрёшь, как твой дед — сгоришь в своём доме».
Голос отчима (отчим, горбатый, сухой, сморщенный, с акцентом, который я должен был исправить, уча его русскому):
— Ты никто. Ты пустое место. Я научу тебя жить. Ты будешь делать, что я скажу или я тебя уничтожу.
Программа: Подчинение. Код: «Твоя воля не принадлежит тебе. Ты — инструмент. Твоя задача — обслуживать чужие желания».
Но самое страшное — это не отдельные голоса. Самое страшное — это хор.
Когда они начинают одновременно. Мать проклинает, бабка кидает ножи, отчим-араб орёт с кухни. И я стою в центре этого акустического ада, а нервная система учится воспринимать этот хаос как норму.
Через двадцать лет «обычной жизни» будешь удивляться, почему в тишине ты чувствуешь тревогу. Почему когда всё хорошо — ты ждёшь удара. Почему покой вызывает у тебя панику.
Потому что покой — это смерть для твоей нервной системы. Она знает только одно состояние: война и осадное положение. Если нет войны — значит, война где-то рядом. Значит, надо сканировать горизонт. Значит, надо ждать.
Ты становишься радаром. Но радар настроен только на одно: опасность.
1.3 Телесная память: где живёт род
Научные концепции любят выносить мышление в отдельное место. В голову. В мозг. В какой-то «центр», где принимаются решения.
Это ложь.
Мышление живёт в теле. Всё тело — это один огромный биопроцессор. Каждая клетка помнит. Каждая мышца хранит текст. Каждая кость — социальную родительскую программу.
Когда мать била тебя книгой по голове — удар ложился не в череп. Он ложился в знание о себе. Он впечатывался в тебя, как штамп раскалённым железом. «Ты — ничтожество» — это теперь не фраза. Это положение позвоночника. Это то, как ты держишь голову (опущенной). Это то, как ты сжимаешь челюсть (чтобы не сказать лишнего, чтобы стерпеть, чтобы не вырвался крик).
Бабкины ножи, летящие в спину — они входили не в спину. Они входили в область между лопаток. И теперь там, между лопаток, живёт холод. Холод, который ты носишь с собой всегда. В жару, в холод, в бане, в постели с любимым человеком — этот холод всегда с тобой. Это бабка. Она сидит у тебя между лопаток и точит свои ножи.
Отчим-араб, орущий с кухни — его голос живёт в копчике. В самом низу позвоночника. Там, где древний, рептильный страх. Потому что отчим-араб — это не человек. Это хищник. Это тот, кто может убить. И твой копчик помнит: надо сжаться, надо поджать хвост, надо стать маленьким и незаметным, чтобы не заметили, чтобы не убили.
Пять точек, где сидит род (для тех, у кого есть свои, а не чужие нейросети):
1. Челюсть — здесь живёт голос отца. Не дающий сказать правду. Сжимающий зубы в приступе немой ярости.
2. Горло — бабкины слёзы, которые ты глотаешь за неё. Ком, который не даёт дышать полной грудью.
3. Солнечное сплетение — материнский страх. Холодный шар, который сжимается при любой угрозе.
4. Поясница — дедовская тяжесть. Готовность принять удар в спину.
5. Копчик — древний ужас. Сигнал: «спасайся, беги, прячься».
Но у меня не было своих точек. У меня были чужие. Потому что не было меня.
1.4 Момент заражения: как это происходит
Злой умысел конечно же был.
И в это невозможно поверить, ведь это родители. Как невозможно поверить, что ты — игрушка — биокукла. Что тебя создали не для того, чтобы ты жил, а чтобы на тебе играли.
Биовнедренцы не прилетают из космоса. Их запускают самые близкие. И у них есть умысел. Не всегда злой в человеческом понимании. Часто — просто передаточный. Как чума, которая не хочет тебя убивать, она просто хочет жить и размножаться.
Сцена заражения выглядит так:
Мать бьёт тебя книгой по голове. В момент удара она не просто злится. Она передаёт тебе программу. Программа называется «Смерть». Она сама получила её от своей матери. Та — от своей. И так до самой первой матери, которая когда-то прокляла свою дочь за то, что та родилась.
В этот момент, в микросекунду удара, происходит внедрение. Информационная сущность входит в твоё тело. Она не спрашивает разрешения. Она просто входит, потому что ей нужно место. Ты — свободный носитель. Ты — чистый жёсткий диск.
Она селится не в голове. Она расползается по всему телу. По мышцам, по связкам, по фасциям. Она становится тобой.
И когда ты через двадцать лет скажешь: «Я злой, потому что у меня характер такой», или «Я добрый, потому что я так воспитан», — это будет неправда. Это будет говорить твоя программа. Это будет говорить она сама.
Ты не рождался злым или добрым. Ты родился чистым. А тебя заразили.
1.5 Курск: активация нейрообраза
В 2018 году я продал квартиру в Сочи, остаток бизнеса. Взял деньги. Сел в машину. И поехал в Курск.
Я не знал, зачем. Я просто ехал что то изменить. Было ощущение, что меня ведут. Что внутри меня включился навигатор, который я не устанавливал.
Я снял квартиру. Съёмную, маленькую, с «обычным ремонтом» и видом на серую пятиэтажку. И в этой квартире началась практика смертной силы, активированная в гостинице «Приморская» в Сочи перед отъездом, активировался нейрообраз бабки.
Сначала я поймал себя на том, что бубню. Бубню что-то под нос, как она. Те же интонации. Те же паузы. Та же бессмысленная вокализация, заполняющая пустоту.
Потом изменилась походка и лицо, появилась социально-мимическая маска. Я стал ходить мелкими, семенящими шагами. Спина согнулась. Голова ушла в плечи.
Потом я увидел весь мир её глазами — абсолютно реальное знание чужого алгоритма восприятия.
Это самое страшное. Когда чужие зрительные фильтры накладываются на твою сетчатку. Мир стал серым, плоским, враждебным. Люди — врагами. Деньги — злом. Будущее — отсутствующим.
Я сошёл с ума.
Не метафорически. Буквально. Раздвоение и помутнение сознания — неведение. В одном «я» я жил как нормальный человек: ходил в магазин, платил за квартиру, отвечал на звонки. В другом «я» я был бабкой. Я был ею полностью. Я думал её мыслями. Я боялся её страхами. Я ненавидел её ненавистью и говорил её языком.
Это длилось полгода.
Я лежал на диване в той курской квартире. Лежал и не двигался. Потому что каждое движение было её движением. Каждая мысль — её мыслью. Я перестал быть. Осталась только она.
Йоги, которые прожили 200—300 лет, случайно наткнулись на этот механизм. Они называют это «махасамадхи» или ещё какой-нибудь красивой хернёй. На самом деле это просто технология: надо лежать и не двигаться, пока чужая программа не сдохнет от голода.
Программа питается твоим вниманием. Твоим движением. Твоей жизнью. Если перестать её кормить — она начинает умирать.
Но есть одна проблема. Сердце. Мышца сердца работает автоматически, независимо от твоей воли. И если программа засела в сердце — она не сдохнет. Она убьёт тебя. Инфаркт. Инсульт. Остановка. Вариантов много.
Мне повезло. Или не повезло — с какой стороны посмотреть.
Через полгода раздался щелчок.
Биопрограмма разрушилась. Не постепенно, не по частям. А именно щелчок. Как будто внутри лопнула какая то невидимая струна, которая держала меня всё это время, и мир разума включился, неведение резко отступило.
Я открыл глаза. Я не знал, кто я. Я не знал, где я. Я не знал, зачем я. Но я знал одно: бабки больше нет.
Она умерла. Не там, в дурдоме, где её тело догнивало в маразме. А здесь, во мне. Я убил её. Ритуалом смертной силы, о котором тогда ещё и не подозревал.
Это было также, когда мне позвонили из морга. Мать сбила машина. Я приехал, забрал тело. Организовал похороны. Выбрал лучшее место на кладбище. Мне помог профессор с кафедры травматологии, где я тогда учился в ординатуре. Хорошие похороны. Достойные.
Я стоял над гробом и не чувствовал ничего, кроме своего обездвиженного тела и неизвестности. Не потому, что я бессердечный скот. А потому, что её во мне уже не было. Я убил её программу за полгода смертной силы, до того, как её тело перестало дышать.
Бабка умерла от маразма в психушке. Мне было всё равно. Потому что я убил её в будущем — которое всегда сейчас, оно было в той курской квартире, которое теперь прошлое — хотя оно тоже сейчас. Всё в этой беспредметной реальности происходит сейчас.
1.6 Деньги как телесное знание
Бабка сошла с ума из-за денег.
Это сказала мать. И не поняла, как близка она была к истине.
Деньги — это не психология. Это не цифры в банке. Это телесное знание. Это плотность энергии, которая входит в твою жизнь и запускает механизмы, о которых ты даже не подозреваешь.
Я заработал 5,5 миллиона рублей. Немного по меркам «мира богатых». Но достаточно для активации.
Что активировалось? Программа самозапрета. Та самая, что сидела в бабке. Та самая, что передавалась по женской линии как проклятие: «Не живи лучше меня. Не смей иметь больше. Деньги — это смерть».
Я не знал этого. Я просто чувствовал, как тело начинает сжиматься каждый раз, когда я думаю о деньгах. Как горло перехватывает, когда я собираюсь потратить их на себя. Как руки дрожат и немеют, когда я хочу купить что-то хорошее.
Это не психология. Это биофизика. Электромагнитные колебания, которые поддерживают программу в теле. Частоты, на которых работает родовая память.
Чтобы завершить это, нужно не психотерапию проходить. Нужно лежать полгода и не двигаться. Нужно дать телу возможность переписать себя. Нужно убить программу голодом.
Я это сделал. Не потому что умный или что то знал. Потому что другого выхода не было. Либо я, либо она.
1.7 «Шива» на помойке
Но знание всё же было, до всего этого был шиваизм. Три года. Мантры, медитации, духовные практики. Я искал просветления. Я хотел стать просветлённым.
Однажды мне подарили шивалингам — священный камень, объект поклонения — и через три года фанатичного поклонения я вышвырнул его в помойку.
Не потому что разочаровался. А потому что вдруг, в одну секунду, понял: Шиве насрать на этот камень. Шиве насрать на все камни. Шиве насрать на мои поклоны, на мои мантры, на мои три года «духовного развития».
Этот мой поступок и был поступок самого Шивы.
Потому что Шива — это разрушитель. И первое, что он разрушает, — это твои иллюзии о нём.
После этого я моментально обнищал. Потерял собственность. Тяжело и долго болел. Лежал пластом и думал, что умираю.
Это и был мой первый ритуал смертной силы — подарок самого Шивы. Завёрнутый в подарочную обёртку «духовного кризиса».
1.8 Пустота, которая не пустота
После того, как программы убиты, после того, как голоса замолчали, после того, как чужие нейросети рассыпались в прах — остаётся знание.
Без «я». Без личности.
Я — это осознание себя телом. Но тело оказалось чужим. «Я тебя родила» — это не про любовь. Это про оккупацию. Это про то, что тебе дали тело, но не дали права им распоряжаться.
Личность — это осознание себя социальной моделью мышления — биокуклой. Но социальная модель мышления — это вирус. Это операционка, которую установили без твоего согласия.
Когда убираешь и то, и другое — остаётся возможность — механизм самости. Это не пустота. Это плотность знания. Плотность, у которой нет границ. Которая просто есть.
Тело есть. Оно не моё и не чужое. Оно просто существует.
Восприятие есть. Убери его — останется пространство несуществования.
А в этом пространстве — Тот, Кто Вершит Всё.
Без имени. Без времени. Без личности. Без истории.
Просто есть.
1.9 То, что нельзя назвать
У этой главы могло бы быть название. Например, «Мать, бабка, отчим-араб и пустота». Или «Анатомия семейной разговорно-двигательной линии». Или «Как убить род и остаться в живых».
Но настоящее название — то, которое нельзя написать. Потому что оно не в словах. Оно в том щелчке, который раздаётся внутри, когда программа умирает. В том хрусте, с которым ломается позвоночник рода. В том безмолвии, которое наступает, когда хор проклятий замолкает навсегда.
Этот текст — не для того, чтобы ты понял. Этот текст — для того, чтобы у тебя внутри что-то щелкнуло.
Если не щёлкнуло — иди дальше. Читай мои другие книги. Ходи к психологам. Медитируй на шивалингамы. Это твой путь, и он имеет право на существование.
Если щёлкнуло — добро пожаловать в ад. Потому что теперь ты знаешь, что ты — не ты. И обратной дороги нет. Только вперёд. Только вглубь. Только через ритуал.
