ПРЕДИСЛОВИЕ
Эта книга родилась из тишины.
Из той особенной тишины, которая наступает поздним вечером, когда город за окном затихает, когда последние птицы умолкают, когда остаёшься один на один с собой и с теми вопросами, которые обычно гонишь прочь дневной суетой.
Я часто думал: почему с хорошими людьми случаются плохие вещи? Почему тот, кто достоин счастья, порой теряет всё? Почему смерть приходит так несправедливо, так рано, так не вовремя?
И наоборот: почему иногда то, что кажется катастрофой, оборачивается благословением? Почему потеря работы открывает новые горизонты? Почему болезнь учит ценить каждый миг? Почему предательство близкого человека вдруг дарует свободу?
Эти вопросы мучают каждого из нас. В те редкие минуты откровенности с самим собой мы все их задаём. И редко находим ответы.
А может быть, ответы не нужны? Может быть, достаточно просто довериться?
В этой книге — двадцать историй. Двадцать разных жизней, двадцать разных судеб. Среди них есть праведники и грешники, богатые и бедные, верующие и сомневающиеся. Есть те, кто потерял всё, и те, кто обрёл ещё больше. Есть люди, боги, ангелы и даже те, кого мы привыкли считать чудовищами.
Но все они — часть одного целого. Все они — ответ на вопрос, вынесенный в название.
Я не учитель и не проповедник. Я просто собиратель историй. И постепенно, история за историей, я кое-что начал понимать.
Понимать, что мир устроен мудрее, чем нам кажется. Что за каждым падением стоит подъём, за каждой потерей — обретение, за каждой ночью — рассвет. Что даже самая страшная боль может стать началом чего-то нового и светлого.
Это не значит, что нужно радоваться несчастьям. Это значит — доверять. Доверять тому, что есть невидимая рука, ведущая нас через бури и туманы. Доверять, что даже когда мы сбились с пути, мы всё равно идём куда-то, и это «куда-то» окажется именно тем местом, где нам нужно быть.
Каждая история в этой книге — как камешек в большой мозаике. По отдельности они могут показаться странными, нелогичными, даже пугающими. Но вместе они складываются в картину, от которой захватывает дух.
Картину мира, где ничего не происходит просто так.
Картину жизни, где смерть — лишь дверь.
Картину любви, которая сильнее времени и пространства.
Я не прошу вас верить. Я просто прошу читать. Открывать сердце каждой истории, проживать её вместе с героями, плакать и смеяться вместе с ними. А в конце — может быть, вы почувствуете то же, что чувствую я.
Что всё, что ни делается — к лучшему.
Даже когда кажется, что хуже некуда. Даже когда опускаются руки. Даже когда не видно выхода.
Он есть. Он всегда есть.
Просто нужно немного подождать. И немного довериться.
Автор.
ПРОЛОГ
Дорога на Капернаум
Солнце стояло уже высоко, и жёлтая пыль на просёлочной дороге стала горячей, обжигающей даже сквозь сандалии. Мальчик плёлся позади старика, глядя себе под ноги и изредка шмыгая носом. Ему было жарко, обидно и хотелось пить. Кувшин, который он нёс на плече, опустел ещё полчаса назад, когда он споткнулся о проступающий из земли корявый корень оливы.
Вода выплеснулась вся, до последней капли, и теперь глиняные бока кувшина только обжигали ладонь сухим теплом.
— Дедушка, — позвал он, глядя на сгорбленную спину старика, мерно покачивающуюся в такт шагам.
Старик не обернулся, только чуть склонил голову набок, показывая, что слушает.
— Дедушка, за что это мне? Ну почему я споткнулся? Ведь ровная же дорога была! А корень этот… как назло. И кувшин теперь пустой. Мама будет ругаться. А до города ещё идти и идти.
Старик остановился. Он сделал это не резко, а плавно, словно дерево перестало покачиваться на ветру. Он повернулся к мальчику, и тот в который раз подивился его глазам. Глаза у дедушки Ильи были светлые, почти прозрачные, цвета выгоревшего неба, и смотрели они не на мальчика, а сквозь него, куда-то туда, где дорога уходила за холм, к дальним горам.
— Ты не на дорогу смотришь, — тихо сказал старик голосом, шуршащим, как сухая трава. — Ты на обиду свою смотришь. А обида — она хуже пыли, глаза застит.
Мальчик насупился, ковырнул пальцем сбитый край кувшина. Глина осыпалась мелкой трухой.
— Так ведь вода была. Холодная. Из родника. Я её для вас нёс, чтобы вы напились, когда присядете. А теперь нет воды.
— Воды нет? — переспросил Илья. Он шагнул вперёд, на ощупь, уверенно, точно видел дорогу не хуже зрячего. Длинные сухие пальцы легли мальчику на макушку, взъерошили и без того растрёпанные волосы. — А вот тут у тебя что?
— Где? — не понял мальчик.
— За ухом. Капля. Проведи рукой.
Мальчик послушно провёл ладонью по шее, за ухом. И правда, там, в ложбинке, где кожа была особенно нежной, затаилась маленькая капля влаги. Он слизнул её с пальца. Солоноватая, солёная от пота, но всё равно вода.
— Одна капля, — вздохнул он.
— Одна, — согласился старик. — А могло бы и ни одной. Иди сюда. Сядь.
Он опустился прямо на обочину, на сухую, выгоревшую траву, не глядя, и похлопал ладонью по земле рядом с собой. Мальчик присел, прижимая пустой кувшин к коленям. От дедушки пахло пылью, полынью и ещё чем-то древним, древесным, как от старого сундука в доме.
— Расскажи мне, что ты видишь? — попросил старик.
— Дорогу вижу. Пыльную. — мальчик послушно начал вглядываться вперёд. — Холм вижу. За холмом, наверное, Капернаум, куда мы идём. Вон птица летит. Коршун, наверное. Кружит над полем.
— А под ногами?
Мальчик опустил взгляд. Прямо у сандалий старика, в тени, отбрасываемой его телом, копошился жук. Чёрный, блестящий на солнце, он отчаянно пытался перевернуть соломинку, которая была втрое больше его самого.
— Жук. Солому тащит.
— Тяжело ему?
— Тяжело. Солома толстая. Он её то так, то этак… Упала. Снова тащит. Упрямый.
Старик улыбнулся. Улыбка у него была редкая, от неё морщины на щеках собирались глубокими бороздами, как вспаханная земля.
— А знаешь, зачем ему эта солома?
— Гнездо строит? — предположил мальчик.
— Дом строит. Для своих. Для малых. Он сейчас натаскает соломы, укроется в норе, и будет у него тепло и сухо. А ты говоришь — за что мне это. Не знаешь ты, за что. И я не знаю. Никто не знает, кроме Того, Кто выше.
Мальчик поднял голову, посмотрел на небо. Солнце слепило, пришлось сощуриться.
— А Он знает?
— Ему сверху виднее, — просто ответил старик. — Ты на корень обиделся. Думаешь, корень этот просто так из земли вылез? Его сто лет назад дуб посадил. Жёлудь уронил. Дожди поливали, солнце грело, ветер качал. А потом дуб спилили люди на дрова. А корень остался. И лежал в земле, ждал. Ждал именно этого часа.
— Чего ждал? Чтобы я споткнулся?
— Чтобы ты присел, — старик повернул к нему своё лицо, и мальчик почувствовал на себе этот невидящий, но такой пронзительный взгляд. — Если бы ты не споткнулся, ты бы не рассердился. Если бы не рассердился, не стал бы на меня оглядываться и ныть. А если бы не начал ныть, я бы не остановился. А если бы я не остановился, мы бы сейчас уже вон где были.
Старик махнул рукой куда-то вперёд, где дорога ныряла в низину, поросшую колючим кустарником.
— Там, за поворотом, где овраг, сейчас самое пекло. Солнце стеной стоит. Воздух дрожит. И тени нет. Ни деревца, ни камня. Мы бы с тобой шли сейчас по этому пеклу. Ты бы ныл пуще прежнего. А воды у тебя всё равно нет. И я бы из последних сил плёлся, потому что сердце у меня старое, жару оно не любит. И может статься, что не доплёлся бы я до Капернаума. Упал бы где-нибудь там, в колючках, и лежал.
Мальчик замер. Ему стало вдруг холодно, несмотря на жару. Он представил дедушку, лежащего в пыли, с закрытыми глазами, и сердце его сжалось в маленький тугой комок.
— А мы… мы сейчас где? — тихо спросил он, оглядываясь.
— А мы сидим под деревом, — всё так же просто сказал старик. — Ты не заметил?
Мальчик поднял голову. Над ними и правда раскинула свои ветви старая смоковница. Он был так занят своей обидой и рассказом деда, что не заметил, как они сделали те несколько шагов в сторону от дороги, под её спасительную тень. Ветви шелестели на лёгком ветру, пропуская редкие солнечные зайчики, и от этого на земле плясал причудливый узор из света и тени.
— Ого, — выдохнул он. — А я и не видел.
— Затем и споткнулся, чтобы увидеть, — старик протянул руку и сорвал с низкой ветки смокву. Он помял её в пальцах, проверяя спелость, и протянул мальчику. — Ешь. Сладкая.
Мальчик взял плод. Тот был тёплым от солнца и тяжёлым, лопнувшая кожица обнажала розовую сочную мякоть. Он откусил. Мёд, солнечный свет и сама жизнь растеклись по пересохшему рту. Сок потёк по подбородку, и он торопливо слизнул его, боясь потерять хоть каплю.
— Вкусно? — спросил старик.
Мальчик закивал, не в силах говорить с набитым ртом. Прожевав, он спросил:
— Дедушка, а жук? Он уже уполз?
— Уполз, — кивнул старик. — Нёс свою соломинку. Будет у него дом. И у нас с тобой сейчас передышка. И тень. И еда. И время, чтобы поговорить. А там, за оврагом… за оврагом сейчас никого нет.
Он помолчал, и мальчик тоже молчал, дожёвывая смокву и чувствуя, как обида тает, утекает куда-то в землю, вместе с соком, капающим на пыльные пальцы.
— Дедушка, а разбойники там бывают? В овраге? — спросил он вдруг, сам не зная, откуда пришёл этот вопрос.
Старик не удивился. Он лишь чуть склонил голову набок, прислушиваясь к чему-то, чего мальчик слышать не мог — может быть, к ветру, а может быть, к голосу у себя в душе.
— Бывают, — ответил он просто. — Всякое бывает. Но нам туда сегодня не надо. Нам сегодня надо сюда. Под смоковницу. Съесть плод. Посидеть. Подумать. А потом, когда жара спадет, мы пойдем дальше. Не спеша. И к вечеру будем в Капернауме. Целые и невредимые. И ты расскажешь маме, как разбил кувшин.
— Она же ругаться будет, — снова заныл мальчик, но уже без прежней горечи, скорее по привычке.
— Будет, — согласился старик. — Потому что она мать. А потом ты расскажешь ей про смоковницу. И про жука. И про то, как мы сидели в тени. И она перестанет ругаться. Потому что она поймет: кувшин — это глина. Глину можно слепить заново. А время, проведённое под смоковницей с тем, кого любишь, — это уже не слепишь. Это уже есть. И это останется.
Ветер пробежал по верхушкам трав, принёс запах чабреца и далёкой речной воды. Где-то за холмом закричал осёл, ему ответил другой, тоньше и ближе. Мир жил своей обычной, неспешной жизнью.
Мальчик сидел, прислонившись плечом к тёплому боку старика, и смотрел, как солнце медленно переползает из зенита к закату, удлиняя тени. Ему было хорошо и спокойно. Он не знал, что ждёт их впереди, но впервые за этот долгий день ему не хотелось бежать и торопиться. Ему хотелось просто сидеть и дышать.
— Дедушка, — позвал он тихо, когда молчание стало совсем густым и сладким, как смоква.
— А?
— А долго нам ещё до Капернаума?
Старик улыбнулся той своей улыбкой, что собирала морщины у глаз.
— Столько, сколько надо, — ответил он. — Ровно столько, сколько надо. Вставай. Пошли. Солнце уже не печёт. И ноги сами найдут дорогу, если сердце спокойно.
Мальчик встал, отряхнул пыль с хитона. Пустой кувшин он всё ещё держал в руке. Он посмотрел на сколотый край, провёл по нему пальцем.
— Я его маме отдам, — сказал он решительно. — Пусть видит. И пусть знает, что это не просто так.
— Вот и хорошо, — сказал старик, беря его за руку своей сухой, но сильной ладонью. — Вот и ладно.
Они вышли из-под смоковницы на дорогу. Дорога бежала вперёд, к холму, за которым начиналась новая жизнь, полная запахов, звуков, встреч и расставаний. Тени их слились в одну, длинную и тонкую, и ветер легко поднимал пыль у них за спиной, заметая следы.
Никто из них не оглянулся на смоковницу. И только жук, уже добравшийся до своей норы, может быть, и слышал сквозь слой земли их удаляющиеся шаги. Но он был занят своим делом — строил дом. Ему не было дела до людских дорог. У него была своя дорога. И он тоже знал, что всё, что ни случается, — к лучшему. Просто потому, что иначе никак. Иначе не бывает.
Так заканчивается пролог. А дальше — десять историй. Десять разных жизней. Десять разных ответов на один и тот же вопрос. И каждый ответ будет единственно верным. Для того, кто его получил.
История первая
