Оглавление

Ошибка выжившего

Автобиографический медицинский триллер на двух языках. Детская травма, перекрученная системой диагнозов, таблеток и комиссий, превращается в испытание на выживание. Автор проходит через лабиринт из непонятных симптомов, телесных диссоциаций, ярлыков, ошибок и бюрократии, сталкивается с абсурдом, который порой страшнее самой болезни, — и выходит из него живой, сохранив голос, самоиронию и право рассказать свою историю.

Пролог

Многие психиатры, психологи и даже пациенты придерживаются мнения, что точный диагноз не так важен. Ведь лечение в большинстве случаев подбирается по отдельным симптомам, и если удалось подобрать схему, которая убирает их или сводит к минимуму, то этого достаточно, а что там за диагноз — дело десятое. И еще — что диагноз нас не определяет, мы — это мы, независимо от того, что написано у нас в карте.

Я категорически не согласна с этим подходом. Точный диагноз, помимо того, что позволяет назначить наиболее эффективное лечение из всех возможных, делает твой мир более определенным и предсказуемым. Он дает объяснения происходящим с тобой вещам и избавляет от чувства вины за свои провалы на пустом месте. При этом он позволяет понять, какие из твоих особенностей связаны с расстройством, а какие происходят из других источников, и соответственно — как и в каком направлении с ними работать, чтобы улучшить свою жизнь. А также только он может помочь предсказать, например, какого рода стресс ухудшит твое состояние, а с каким ты вполне можешь справиться и даже извлечь из него пользу. А если состояние ухудшится, то как именно и чего стоит ожидать. Будешь ли ты опасна для себя или окружающих? Потеряешь ли связь с реальностью и начнешь творить дичь? На что стоит обращать внимание близким? Это важно, если, например, прошлые эпизоды сильно отличались друг от друга, или если ты вообще их не помнишь. В общем, абсолютно необходимая вещь для полноценного функционирования.

И, конечно же, диагноз в значительной степени определяет нас. Глупо с этим спорить. Он определяет не только наше настроение, наши реакции, сильные и слабые стороны, но и то, как и с какими людьми мы общаемся и заводим близкие отношения, наш порядок приоритетов, наши важнейшие решения, где жить, с кем, заводить ли детей и как их растить, и даже чему учиться и кем работать. Не говоря уже о состоянии тела, физических особенностях и вредных привычках. Все это определяется расстройством в очень значительной степени. Поэтому я настаиваю на том, чтобы говорить не «человек с КПТСР» или «человек с шизофренией», а «шизофреник» и «КПТСР-щик». В этом нет никакой стигматизации или дискриминации, это просто характеристика. Одна из характеристик.

В течение примерно четверти века, с детского возраста, у меня был ворох симптомов и не было точного диагноза. В числе симптомов: эпизоды острой тревожности с оттенком паранойи, депрессии с суицидальными планами, диссоциации, обмороки, даже галлюцинации. Каких только диагнозов мне не ставили — от простых неврозов до аутизма, биполярного расстройства, расстройства личности и чуть ли не шизофрении. За последние пять с небольшим лет я сменила несколько препаратов из разных групп, лежала в психбольнице, два года сидела на тяжелом нейролептическом коктейле, которому почти удалось стереть мою личность и превратить в растение. Сейчас я все еще нахожусь в процессе восстановления и обучаюсь новой специальности, чтобы построить свою жизнь заново. И у меня, слава богу, наконец-то есть основной диагноз. КПТСР. Комплексное посттравматическое стрессовое расстройство. Я — выжившая. С учетом пройденного пути, я выжила как минимум дважды. Первый раз — тогда, в детстве, когда произошла собственно травма. Второй раз — в тридцать лет, когда отсутствие диагноза, череда неудачных совпадений и врачебных ошибок почти убили меня. Я выжила, потому что жизнь во мне победила смерть. Выжила, чтобы жить — и чтобы рассказать.

Честно говоря, это невероятно. И даже стыдно. Думаю, с диагнозом «шизофрения» или «аутизм» я бы чувствовала себя менее глупо. Но детское КПТСР? У меня, которая выросла в любящей полной семье, где даже матом никогда не ругались, не говоря уже про физическое насилие? У меня, которая, по общему мнению, выросла в тепличных условиях и никогда ни в чем не нуждалась? Да еще из-за вещи, которая происходила дома, рядом с родителями, а не где-то там, где они «не уследили» или куда по доброте душевной меня отпустили, хотя окружение советовало им быть построже? Невероятно. Ведь это окончательно перечеркивает все, что я знала о своей жизни до совершеннолетия. И тем не менее, это — печальный и случившийся факт. И я, наверное, не виновата в том, что это со мной случилось. Если честно, в этом никто по отдельности не виноват.

Эта книга — мой личный манифест. В ней я расскажу вам о пройденном пути, поиске ответов и сделанных выводах. Если моя история поможет кому-то лучше понять этот мир, людей или меня лично, мне будет как минимум очень приятно. А даже если нет, то я постараюсь, чтобы вы благодаря чтению моей истории хотя бы приятно провели время. В любом случае и то, и другое добавит еще одну крупицу смысла моей второй жизни.

Часть 1.

Снежный ком

Без защиты

Я родилась в Москве в 1992 году. Те, чье детство или юность пришлись на девяностые, знают, что это значит. Вы наверняка тоже слышали рассказы о том, как школьники отбивались от гопников по дороге домой с учебы и как дома у них нечего было есть. Если вы не знаете, о чем речь, то просто подумайте о том, что государства как такового в тот период не существовало. В том числе не было главного — монополии государства на насилие. То есть насилие было везде и со всех сторон. Это первая важная вещь в контексте моей истории. Вторая важная вещь: в то время люди не умели говорить о чувствах. Они испытывали эмоции, но не проживали их и не описывали словами. Ни себе, ни, разумеется, детям.

Та самая картина, которая стоит у меня перед глазами по сей день: мама стоит у окна и плачет, всматриваясь в темноту и высматривая моего старшего брата, который давно должен был вернуться домой, но его все нет. Мобильных телефонов тогда не было: нельзя было просто позвонить человеку и узнать, что с ним все в порядке, он просто где-то задержался. А вот насилия и непредсказуемости на улицах было предостаточно.

А я… Я смотрела на это со стороны и понимала одно: мир опасен, он угрожает мне, а те единственные, кто может меня от него защитить, беззащитны сами. Я боялась попадаться на глаза, чтобы не спровоцировать еще большую панику и беспомощность.

У брата с детства были проблемы с чувством времени. Он не был безответственным и не мучил никого специально — просто не понимал, как рассчитать свое время так, чтобы дома его не начали считать погибшим. Поэтому сцена у окна повторялась регулярно.

А еще были и другие сцены. Разговоры взрослых, во время которых их голос переходил в истерику. Я не понимала, конечно, о чем они говорили, но ощущала животный ужас. По отдельным словам и интонациям я чувствовала, что речь идет о чем-то очень плохом, и что, возможно, кого-то из родителей может в любой момент не стать. Или не станет кого-то другого из семьи, а родители этого не переживут. Иногда взрослые закрывали дверь в мою комнату, чтобы я не слышала их разговоров в гостиной. Но я все равно их слышала целиком. Взрослые ничего не объясняли мне, когда я пыталась, как умела, спрашивать. Иногда отвечали в том духе, что дети не должны вмешиваться во взрослые разговоры. Я не могу сказать, сколько времени все это продолжалось. По ощущению, несколько лет точно. Потом ситуация в стране стала стабилизироваться, а вместе с ней и настроение родителей. Но этого я уже не заметила.

Уже много позже я поняла, в чем была тогда проблема: ведь маленький ребенок — существо абсолютно беззащитное, и его ощущение безопасности зависит напрямую от родителей. Чтобы он чувствовал себя в безопасности, ему необходимо воспринимать своих самых значимых взрослых — родителей — как стабильных и более сильных особей, которые этот мир знают и понимают и умеют с ним справляться. Так вот, у меня этого ощущения никогда не было, более того — ощущение было прямо противоположное. Я всегда воспринимала родителей как людей, которые с жизнью не справляются, и хоть впоследствии это было объективно не так, это ощущение до сих пор со мной и все такое же яркое. И это определило всю мою дальнейшую жизнь.

Чуть позже у меня появилась серьезная проблема: я панически, до истерики, боялась оставаться дома одна. С одним из родителей еще куда ни шло, но одна — ни в коем случае. Ужас был настолько сильный и глубокий, что я ни разу так и не сумела вслух проговорить, чего именно я боюсь, хотя прекрасно это знала: в моей фантазии бандиты на улице убивали родителей, и они более никогда не возвращались домой, а я оставалась в одиночестве и беззащитная. Мне потребовалось около четверти века, чтобы понять, что это был не просто трудный период во время взросления, это был классический флешбек.

Триггер — «я дома, а близких людей, от которых я завишу, нет» — заставлял мозг погружаться снова в ту ситуацию, когда мама плачет возле окна, а я никак не могу повлиять на ситуацию. Тело воспроизводило ту же реакцию панического ужаса: в горле стоял ком, слова застревали в нем, а слезы сами текли из глаз. Но тогда причина этих страхов так и осталась непонятой. Несколько лет мы с родителями жили в режиме жестких ограничений: они вдвоем могли уйти только при условии, что мне ставят мультфильм, который я буду смотреть все время их отсутствия, и до его окончания кто-то обязательно должен появиться дома. Иначе я считала родителей пропавшими и погибшими. Если же дома был только один из родителей или старший брат, я полагалась на его реакцию: если он не беспокоится за отсутствующего, то и мне незачем. Так продолжалось до тех пор, пока не появились мобильные телефоны. Мне объяснили, что я в любой момент могу набрать заветный номер, и родитель обязательно ответит и скажет, когда вернется. Так у меня появился контроль над ситуацией, и страх постепенно ушел внутрь меня, перестав появляться каждый раз. Второй фактор, который помог мне справиться с проблемой — это то, что к тому времени я уже входила в ранний подростковый возраст и не чувствовала себя такой же беспомощной, как раньше: я знала, где в квартире лежат деньги, г