Анат Гарари
Рождение бабушки. Когда дочка становится мамой

© Anat Harari, 2006

© «Когито-Центр», перевод на русский язык, 2012

Элла и Нири

Элла

Элла стояла у входной двери и рылась в сумке, пытаясь найти ключ, как вдруг раздался телефонный звонок.

– Какого черта я опять поменяла сумку? – пробурчала она, вытаскивая записную книжку и кошелек, чтобы облегчить задачу шарящим в бездонных глубинах пальцам.

– Элла, тебе помочь? Ты не можешь найти ключи? – услышала она знакомый голос.

– В этой сумке никогда ничего нельзя найти, – отозвалась Элла, не поднимая глаз и не поворачиваясь к Далье, соседке из квартиры напротив, – а тут еще телефон звонит.

Далья, растерянная от неожиданной встречи, заметила:

– Я слышала, что твоя Эйнав родила, – и замолкла, смутившись, словно мать, ребенок которой только что пролил какао на новое кресло соседей.

Элла замерла, чувствуя, как вопрос подруги, которая давно перестала быть подругой, проходит через все слои одежды и впивается прямо в сердце; но уже через мгновение продолжила поиски и, наконец-то, вытащила ключ, который зацепился за красную расческу, лежавшую на дне бокового кармашка. Она, не задерживаясь, открыла дверь, еле слышно бросила «до свиданья» и вошла в квартиру, понимая, что от себя, как от Дальи, не спрячешься и что впереди еще один унылый, бесполезный вечер.

Вот уже несколько лет, как Элла избегает любой, даже мимолетной, встречи с Дальей, пытаясь уберечь себя от ее недоумевающего взгляда, никчемных расспросов, мучительных упреков и обоюдных обвинений.

«Она вечно взирала на нас с высоты своего семейного счастья, – думает Элла. – Она живет в мире, где царят порядок, надежность и покой: папа – мама – сын – дочка. Не то что моя жизнь: одни углы да выступы».

Дети Дальи старше ее Эйнав и давно оставили родительский дом, у каждого свои интересы, но при этом святость субботнего семейного ужина соблюдается беспрекословно. Еще сравнительно недавно каждую неделю Далья приглашала ее присоединиться к ним, и каждый раз она находила для себя какие-то неотложные дела или ссылалась на усталость, так что в конце концов ее оставили в покое.

«А может, мне все это показалось, – продолжает мысленный диалог сама с собой Элла, ополоснув усталое лицо и разглядывая себя в зеркале. – Может, нет в ее взгляде укора, а только сожаление и сочувствие, которые я не готова принять? Память о том дне, когда она оказалась со мной в больнице, на родах, и который связал нас, как мне казалось, на всю жизнь, растаяла. Да и вся моя жизнь растаяла, не оставив от меня той, прежней, и следа».

Ближе к вечеру Элла вышла на улицу подышать прохладой, навеянной морским бризом. Она и не заметила, как оказалась возле здания Дома матери и ребенка, мимо которого проходила сегодня уже дважды: по дороге на работу и с работы. Как обычно по вечерам, во дворе было людно и шумно.

«Может, и они сейчас здесь? Может, Эйнав заметит, что я ищу их, и окликнет, словно ничего не произошло: „Мам, привет! Что ты здесь делаешь?!“ – И я абсолютно спокойно отвечу: „Да так, вышла прогуляться перед ужином“.

А она скажет мне: „Вот, мам, познакомься: это Ротэм, мы дружим; ее сын и наша Инбаль одного возраста… Инбаль, иди сюда, солнышко, поздоровайся с бабушкой!“

И я прижму ее к себе, мою малышку, и все будет так обыденно и просто…»

Элла входит во двор, всматривается в лица. Она ищет темные волосы, собранные на затылке в хвост, но вдруг пугается: а что, если Эйнав подстриглась? И вот она уже переключилась на короткие стрижки, изучает каре, рассматривает распущенные волосы. Теперь она сосредоточилась на глазах, выискивает черные миндалевидные… И опять страх – страх наткнуться на такой знакомый ей взгляд… Нет, лучше уйти!..

На выходе она задерживается у доски объявлений, где выделяется одно – напечатанное на бланке ярко-голубого цвета:

Превращения

Дорогая мама!

Если ваша дочь готовиться стать матерью и вы хотите знать, что переживают другие в этот сложный период; если ваша дочь уже родила и вы только что стали бабушкой и хотите поделиться с другими вашими переживаниями, вы приглашаетесь принять участие в занятиях группы «Мамы мам».

Встречи будут проходить по вторникам с 20:00 до 21:30 в течение трех месяцев(12 недель). Первое занятие – 1-го июля.

Для участия в занятиях группы необходимо пройти собеседование.

Информация по телефону…

Нири Бар, психолог

– Мама мамы, – повторяет Элла вполголоса.

Невидимая рука как будто тянется к ней из объявления, зазывая ее. И Элла поддается, мысленно протягивает свою бледную руку и беззвучно проскальзывает на отведенное ей место. Она хочет быть частью этой группы, знает, что должна быть с ними, матерями-бабушками, которые встречаются, обсуждают новости, обмениваются впечатлениями, фотографиями, рецептами. Она еще раз перечитывает текст. Первое июля было позавчера, какая жалость! А ей так захотелось быть среди них, в их жизнерадостной компании, вновь стать частью того особого женского мира, о существовании которого она сама же и предпочла забыть.

«Я хочу быть мамой… хочу маму… до чего я докатилась?» Мысли путаются: кто она, мама, дочка?

Оторвав часть листка, где был написан номер телефона, Элла заспешила домой.

Нири

Нири испуганно шарит руками среди подушек, пытаясь как можно скорее найти телефон и «обезвредить» его прежде, чем он разбудит только что уснувшего Тома.

– Алло? – раздается из трубки неуверенный голос. – Я хотела бы поговорить с Нири.

– Да, я слушаю, – отвечает Нири. Что-то в этом незнакомом голосе заставляет ее произнести уже ставшую привычной фразу:

– Чем могу помочь?

– Помочь? – повторяет незнакомка со вздохом, но более свободно. – Не знаю. Меня зовут Элла, и я звоню по поводу группы.

– Группы? – на этот раз повторяет Нири, пытаясь по голосу угадать, к какой именно группе может относиться его хозяйка; и та поспешно добавляет:

– Я знаю, что первое занятие было позавчера, но я увидела объявление только сегодня. Я недавно стала бабушкой, как там и написано, и очень хотела бы присоединиться, мне это очень нужно…

Группа мам! Нири вспоминает уютную комнату на верхнем этаже Дома матери и ребенка, стены, окрашенные бледно-желтой и бледно-фиолетовой краской, и развешанные на них фотографии беременных женщин и младенцев, взволнованные лица женщин, сидящих кругом, их изучающие взгляды. Она ощущает румянец, который обычно покрывает ее щеки в минуты волнения, пока она ждет подходящего момента для начала беседы. Затем все идет гладко: каждая по очереди рассказывает о себе, как обычно на первой встрече, кратко и довольно скованно.

– Меня сюда записала моя дочка, – первой представилась Маргалит, смеясь и привстав со стула. Анна же взглянула с улыбкой на Рут и провозгласила:

– Она затащила меня сюда.

А Рут, рассмеявшись, ответила:

– Ты еще скажешь мне за это спасибо!

Одна за одной они говорили о том, что привело их в группу, повторяя уже сказанное однажды две недели тому назад на собеседовании, – любопытство, желание поделиться, внутренний голос, который заставил позвонить.

– Я вас очень прошу, давайте встретимся. Я вам все расскажу, – не отступает Элла.

Что-то подсказывает Нири, что эта женщина отличается от всех остальных матерей в группе; она чувствует к ней какую-то особую, еще не объяснимую симпатию, даже близость.

– Элла, – начинает она, мысленно анализируя происходящее. Уже не раз она убеждалась, что иногда можно и даже нужно принимать решения, опираясь на интуицию, обходя правила и выходя за общепринятые рамки. Но пойти на это не так-то легко. – Я не знаю, что вам сказать, ведь мы уже начали. И как обычно, после первой встречи запись прекращается. Думаю, мы откроем еще одну группу, вам стоит подождать.

– Да, но тогда я уже не буду «ставшей только что бабушкой»! – настаивает Элла. – Мне очень важно участвовать в этой группе. Я хочу слушать, сопереживать, делиться!

Она как будто цитирует текст объявления, и Нири уже не сомневается в правильности того, что через секунду услышит от нее Элла:

– Ладно, раз уж вы так просите! И кроме того, одна из записавшихся передумала в последний момент. Приходите во вторник ровно к восьми.

– Спасибо! – взволнованно благодарит Элла и добавляет, сама удивляясь своей смелости: – Я хотела бы вас спросить, сколько вам лет? То есть, у вас тоже есть внуки? Просто у вас очень молодой голос, примерно как у моей дочки. Так я подумала, как вам пришла в голову идея открыть такую группу? И тут же испугалась, что вот она опять разрушает только что сложившиеся, еще такие ранимые отношения.

– Нет, до бабушки мне еще далеко, но я уже мама, – смеясь, отвечает Нири.

Когда разговор заходит о родах, Нири всегда вспоминает о трех. Сама она рожала дважды, но были и еще одни, третьи роды, которые она видела восьмилетней девочкой и запо мнила до мельчайших подробностей. Тетя Ханна стояла между широко раздвинутыми ногами роженицы в зале с кроватями, отделенными друг от друга бледно-розовыми матерчатыми перегородками. Нири стояла сбоку и не сводила глаз с младенца, которого только что извлекли из невидимого ей влажного пространства оголенные выше локтей руки акушерки. Мама в тот день очень сердилась и говорила, что родильное отделение – это не место для детей и что еще неизвестно, как все эти крики и вопли повлияют на нее в будущем. Но мама зря волновалась: вместо страха появилось чувство причастности, желание поддержать, утешить и успокоить.

Нири не возвращалась к этой истории до того самого воскресного утра, когда проводила свою подругу Шир до родильного зала и вместе с ее мамой и сестрой простояла несколько часов, прислушиваясь к происходящему за окрашенной в серый цвет автоматической дверью. Наконец-то раздался плач новорожденного, и группка женщин, объединенная общим напряжением, с облегчением начала распадаться, расползаться по углам, растроганно вздыхая и всхлипывая в сотовые телефоны. Все, кроме одной: мама Шир осталась стоять, нервно обнимая себя за плечи (Нири тогда подумала, что она в буквальном смысле держит себя в руках), и по-прежнему не сводила глаз с дверей до тех пор, пока вышедшая акушерка объявила, что Шир переводят в комнату, а это значило, что все в порядке. Этот эпизод неожиданно всплыл в памяти Нири, когда она сама была беременна, он как бы предупреждал о том, что ждет ее впереди.

Узнав о своей беременности, Нири не бросилась немедленно звонить маме. Правда, эта сознательная задержка длилась всего лишь пару часов, но этого оказалось достаточно, чтобы провести между ними границу тем мысленным карандашом, которым она отделила от всех ее саму, Офера и невидимый плод, очертив свою новую семью. Позже она поняла, что это было начало новых, очень непростых отношений.

Все последующие месяцы Нири провела в бескомпромиссной борьбе со своей мамой. Каждая их встреча превращалась в поединок: Нири сердилась, высказывала упреки и требования, рыдая оттого, что ее не понимают.

– Объясни, чего ты от меня хочешь! – в отчаянии просила мама, и Нири, сознавая, что у нее нет ответа, в бессилии хлопала дверью или бросала трубку, исчезая на несколько дней до следующей ссоры. Она горько жаловалась подругам, что мама ее разочаровала, что устала от бесконечных пререканий, но при этом продолжала испытывать ее, считая, что хорошая мать не нуждается в подсказках; и вновь обижалась.

– Да, я хочу, чтобы она меня баловала, пока это еще возможно! – как-то сказала она Оферу, привлекая его на свою сторону. – Чтобы покупала мне подарки, книги, чтобы ее по-прежнему волновала я, а не только моя беременность.

Намного позже, вспоминая это время, она поняла, что всего лишь навсего, хотела опять ощутить себя маленькой девочкой, беззаботной и обласканной, рядом с мамой, готовой ради нее на все.

Не только для Нири, но и для ее мамы это была нелегкая пора, когда переполнявшие ее, иногда противоречивые чувства мешали сосредоточиться днем и не давали уснуть по ночам. Постепенно все наладилось. Интуитивно, сама того не замечая, мама отошла на второй план, воздерживаясь от советов и категоричных замечаний, вынуждая Нири полагаться на Офера и заставляя ее поверить в себя.

На девятом месяце возникло подозрение на инфекцию, и Нири срочно направили в больницу. Там, в приемном покое, между тонкими матерчатыми перегородками она вслушивалась в напряженные голоса, всматривалась во взволнованные лица, пытаясь разгадать по выражению глаз, что испытывает мать, когда она не просто рядом с дочерью, а вся как будто растворилась, слилась с ней, оставив за собой одно-единственное право и одну-единственную обязанность – быть матерью. Вот тогда-то вдруг и всплыл в памяти силуэт мамы Шир, не сводящей глаз с дверей родильного зала; и Нири поняла, что момент родов – это вершина того пути, который проходят мать и дочь – обе вместе и каждая по-отдельности.

Вернувшись домой с малышкой на руках, Нири все еще оставалась во власти пережитого ею потрясения. Как солдат после боя, она пыталась восстановить детали, возможно, ускользнувшие от нее в минуты боли и величайшего напряжения. Она приставала с расспросами к Оферу, выспрашивала тех, кто провел эти часы возле двери родильного зала, но они довольно быстро отказались от «дачи показаний» в проводимом ею «следствии». Единственная, кто осталась ее верной собеседницей, была мама, готовая вновь и вновь рассказывать, как стояла у дверей и слышала стоны, а затем раздался такой долгожданный и все равно неожиданный плач, возвестивший о рождении Тамар. И с каким неописуемым, ни с чем не сравнимым чувством облегчения и радости она сообщила всем: «Я бабушка!» Слушая это уже в который раз, Нири с жадностью впитывала каждое слово, согреваясь от маминой любви и тревоги и поражаясь, насколько переплетены их с мамой жизни и чувства.

После родов их отношения вновь изменились: теперь они разместились на семейном древе одна под другой: бабушка – мама – дочь, питая и дополняя друг друга, – еще один цветок в соцветии поколений. После нескольких месяцев переходного периода, можно сказать, периода созревания каждой из них появилось новое ощущение – ощущение единства, результатом которого стал новый союз, новая связь между мамой и дочкой, которая и сама теперь мама. И еще одно чувство испытала Нири – чувство вины перед мамой, оказавшейся невольной жертвой болезненного процесса ее, Нири, взросления. А затем у нее возник вопрос, был ли путь, который они прошли, неизбежным, предписанным свыше и единым для всех, или каждые мать и дочь строят свои взаимоотношения по отдельному, отличному от всех остальных сценарию.

И вот Нири создала для себя «салон» и сидит в кругу матерей – иногда как дочь, а иногда как мать.

Встреча вторая
Родовые схватки

Перила лестницы, ведущей на последний этаж Дома матери и ребенка, были окрашены в белый цвет и приятно холодили ладонь.

– Только бы не быть первой, – думала Элла, поднимаясь по лестнице.

– Терпеть не могу опаздывать, – повторяла она в уме заранее заготовленную фразу, которую произносила уже не раз, преодолевая смущение оттого, что пришла раньше назначенного времени.

Но, поднявшись, она с облегчением обнаружила, что на этот раз ей не придется оправдываться: в коридоре у окна, напротив единственных раскрытых дверей стояла высокая черноволосая женщина, одетая – явно не по сезону – в жакет оливкового цвета, короткую облегающую юбку и высокие черные сапоги. Она говорила низким, скрипучим от курения голосом, прижимая к уху крохотный серебристый телефон и энергично жестикулируя второй, свободной рукой. Элле даже показалось, что она уловила несколько знакомых имен, связанных с телевидением.

– Я на это не пойду, так ему и передай, и нечего меня пугать. И вообще, скажи, что не стоит ему связываться с Мики! – резко закончила она и бросила телефон в большую кожаную сумку, лежавшую возле нее на полу.

Не обращая внимания на Эллу, все еще стоявшую на лестничной клетке, она вошла в комнату и тут же принялась готовить себе кофе.

Элла неслышно последовала за ней. У нее была осторожная походка, как у человека, который, сломав ногу, только что освободился от гипса и вот теперь заново учится ходить: неуверенно ставит ногу на пол, сомневаясь в ее надежности. Тускло-карие опущенные глаза придавали ее лицу извиняющееся или, возможно, настороженное выражение. Перед выходом Элла перебрала несколько вариантов одежды и наконец остановилась на светло-голубом платье, которое делало ее выше и несколько скрадывало угловатые формы ее худощавой фигуры, а также на зеленоватой шали, с которой почти никогда не расставалась. Войдя в комнату, она на миг почувствовала себя маленькой девочкой, случайно заглянувшей в залу, где в кругу приятельниц сидела за чаем мать ее подружки Оры.

В углу комнаты возле кофейного автомата спиной к дверям стояли несколько женщин и тихо переговаривались, отпивая из одноразовых стаканов.

– Жаль, что тут нет ничего сладенького, – произнесла полная коротко остриженная рыжеволосая женщина, руки и шея которой были усыпаны веснушками. Она была одета в белое платье, которое странным образом придавало ее крупной фигуре неожиданную легкость.

– Очень мне захотелось чего-нибудь вкусненького, – пояснила она, обращаясь к обладательнице темной курчавой копны волос, которая стояла возле нее и улыбалась, как улыбаются друг другу только давно знакомые люди.

– Да, Рут, а потом будешь мне плакаться, что опять располнела, – проговорила хозяйка кудрей и отошла, чтобы приготовить себе черный кофе. На ней были светлые джинсы и мужского покроя расстегнутая рубашка, из-под которой виднелась красная майка. Элла подумала, что они выглядят, как две противоположности: одна светлокожая, другая – цвета шоколада; первая – маленькая и кругленькая, вторая – высокая и худая.

– Ах, Анна, Анна, тебе-то хорошо: ты никогда не толстеешь, – вздохнула в ответ рыженькая и направилась к расставленным по кругу стульям.

– Может, и вправду надо в следующий раз принести чего-нибудь съестного? – присоединилась к ним миловидная полноватая женщина в красной шляпке, которая подходила по цвету к большой сумке, висящей у нее на плече. – Я бы тоже не отказалась от сладкого. Меня зовут Маргалит, – добавила она, улыбаясь. Голубые глаза и улыбка придавали ее лицу наивное детское выражение.

Элла заметила, как Маргалит, вынув из рукава бумажную салфетку, вытерла руку, на которую пролилось несколько капель кофе, и второй раз за те несколько минут, что она находится в комнате, вернулась в детство: именно так, в рукав, прятала носовой платок ее бабушка Рахель.

Заранее расставленные, обитые фиолетовой тканью стулья образовывали замкнутый круг в центре комнаты. На одном из стульев лицом к распахнутой двери сидела седая стриженная под мальчика женщина, одетая в бежевые льняные брюки и белую блузку. Она поправила золотистый поясок на брюках и тщательно разгладила складки. Даже глядя на нее сидящую, было ясно, что она здесь самая высокая. Еще одна женщина, с короткими красновато-коричневыми волосами и крепкой широкой фигурой, приблизилась к кругу. На ней были разноцветные шаровары и черная трикотажная футболка, а руки были заняты простыми полиэтиленовыми пакетами, которые она неуклюже положила на пол, чтобы пододвинуть к себе стул. Большая пестрая сумка соскользнула у нее с плеча и задела рядом сидящую женщину, которая вздрогнула от неожиданности и резко отодвинулась.

– Извините! – сконфузилась владелица сумки. – Я случайно, простите, ради бога!

Пострадавшая сухо кивнула:

– Ничего страшного.

– Меня зовут Орна, – представилась хозяйка сумки, пытаясь загладить неловкость. – Напомните мне ваше имя?

– Това, – коротко ответила ей соседка и отвернулась в сторону низкой полноватой женщины в белой юбке и широкой красной блузке, которая только что заняла свое место в кругу и громко поздоровалась со всеми. Элла обернулась на этот громкий приветливый голос и отметила про себя черные волосы, собранные на затылке, и многочисленные золотые браслеты на правой руке, которые слегка позванивали при движении. Глядя на нее, Элла вдруг повеселела.

– Я – Клодин, – продолжила женщина. – Ну и денек был у меня сегодня! На шоссе Тель-Авив – Беер-Шева была авария, и его перекрыли на целый час. Из-за этого я не успела встретиться с дочкой – мы собирались вместе пообедать. Я, конечно, встречусь с ней позже, но все равно жаль.

Она заметила стоящий в углу кофейный автомат и поднялась со стула, направляясь к нему:

– Есть желающие пить? Лично я хочу кофе.

Орна и Това, поблагодарив, отказались.

Элла по-прежнему стояла в стороне, все еще решая, к какой из групп примкнуть, когда почувствовала на себе чей-то взгляд, и, обернувшись, почти столкнулась с улыбающейся зеленоглазой молодой женщиной.

– Вы, наверное, Элла?

Элла тут же узнала ее голос.

– А вы, конечно, Нири, – улыбнулась она с облегчением. Перед ней стояла обаятельная шатенка; густые вьющиеся волосы придавали ей чуть наивный, почти юношеский вид, который естественно сочетался со звонким энергичным голосом.

– Рада вас видеть, – несмотря на молодой возраст, Нири вела себя очень уверенно. – Займите себе место в кругу, мы начинаем.

Нири отошла от Эллы и, подойдя к женщинам, которые все еще стояли у автомата, молча, слегка касаясь, будто обнимая за плечи каждую из них, взглядом указала на свободные стулья, приглашая их переместиться в центр комнаты.

Элла все еще стояла вне круга, хотя незанятыми остались всего-лишь два стула. Женщина в красной шляпке не спеша подошла к одному из них и, осторожно отпивая из одноразового стакана, указала ей глазами на соседний. Элла ответила ей еле заметной улыбкой и села на краешек стула, нервно теребя бахрому легкой шали, которую она набросила на плечи, несмотря на душный июльский вечер.

– Еще раз добрый вечер, – вступает Нири, обводя всех взглядом. – Итак, мы опять вместе – теперь уже на второй встрече группы «Мамы мам». Обратите внимание, каждая из вас заняла то же самое место, на котором сидела в прошлый раз.

И она делает короткую паузу, давая возможность присутствующим убедиться в справедливости ее наблюдения.

– На прошлой неделе мы познакомились друг с другом и начали строить нашу группу. Сегодня к нам присоединяется еще одна участница.

Нири обращается к Элле:

– Сейчас вы сможете представиться. Элла увидела объявление слишком поздно, – продолжает Нири, – и хотя это против общепринятых правил, я уступила ее просьбе примкнуть к группе. Но теперь, все: «Двери закрываются». Ну что ж, Элла, давайте знакомиться!

Элла скрещивает руки, будто сама себя обнимает, подается несколько вперед, и произносит тихим голосом:

– Мне неудобно, что я так… вроде как напросилась. Нири мне рассказала вкратце о группе, и вот я здесь… Спасибо! Я не особо представляю, о чем вы говорили в прошлый раз, – она сконфуженно ерзает на стуле, пытаясь устроиться поудобней.

– Может, расскажете немного о себе, как и почему вы попали к нам, чем вы занимаетесь? – подсказывает Нири.

– А-а, извините, – поспешно продолжает Элла. – Меня зовут Элла, мне сорок девять лет, и у меня есть двадцатисемилетняя дочь Эйнав.

Нири ободряюще улыбается, и Элла замечает у нее маленькую ямочку, которая образуется почему-то только на правой щеке.

– Я – секретарь в медицинской клинике, живу в Тель-Авиве, недалеко отсюда; здесь же и родилась, я имею в виду в Тель-Авиве. На прошлой неделе, возвращаясь с работы, наткнулась на ваше объявление, позвонила Нири, мы поговорили.

Она явно чувствует себя неуютно под изучающими взглядами мам, опять старается поудобнее устроиться на стуле, заново поправляет шаль.

Все молчат, паузу нарушает Нири:

– Очень непросто присоединиться к группе с опозданием, да и, вообще, начало новой встречи, хоть и второй, – дело нелегкое. Элла сказала, что не знает, о чем вы говорили на прошлой встрече; я думаю, что нам всем не помешает слегка вернуться назад. Я предлагаю вам еще раз коротко представиться, а заодно и рассказать, что вам запомнилось от нашей предыдущей встречи и что вы чувствуете здесь сейчас.

В комнате тишина. Наконец, примерно через минуту, раздается приятный мелодичный голос:

– Будем знакомы, Элла, я – Маргалит, – говорит женщина в красной шляпке. – Я – социальный работник из Реховота, мне пятьдесят один год. Я замужем и мать четверых детей, а также бабушка одномесячного внука.

Она допивает содержимое стакана и ставит его на пол возле себя.

– На прошлой неделе я много думала о нашей группе.

Маргалит смотрит на Нири.

– Само занятие мне показалось очень коротким. Я помню, что каждая из нас представилась, коротко рассказала о себе, и – все. Обстановка была очень приятная, я с нетерпением ждала сегодняшней встречи, – заканчивает Маргалит, облокотившись на спинку стула, и с выжиданием смотрит на свою соседку слева.

– Я – Това, – принимает та немой вызов и продолжает в темпе радиорепортажа: – Шестьдесят лет, мать троих, врач-окулист, живу в Тель-Авиве.

Това поворачивается влево, поддерживая новый порядок – передавать слово соседке по кругу.

– Я – Орна, замужем и мать сына и дочки; еще не бабушка, но скоро буду. Я библиотекарь в Тель-Авивском университете, живу в пригороде, – Орна пожимает плечами, взвешивая, что еще она может добавить. – Я пришла сюда с удовольствием, хотя и безумно устала.

Она прикрывает рот рукой, скрывая зевок; и Элла, которая сидит рядом с ней, а значит, пришла ее очередь говорить, кашлянув в кулак, коротко произносит тихим голосом:

– Элла.

– Добрый вечер всем, я – Клодин, – раздается громкий, еще более энергичный на фоне предыдущего, еле различимого, голос любительницы браслетов. – Мне сорок пять лет, я мать семерых детей и, к великому сожалению, вдова. Живу в Сдерот, но по вторникам всегда приезжаю к моей дочке Лиат, которая живет здесь, в Тель-Авиве. Я не работаю, мне достаточно работы дома, – смеется она, забавно щуря глаза. – Я тоже еще не бабушка, но жду не дождусь рождения внука. Главное, чтобы был здоров!

Клодин целует сложенные щепоткой кончики пальцев и стучит по ножке стула. Сидящая по соседству Нири перенимает эстафету:

– Я – Нири, – представляется она, – замужем и мать двоих детей – девочки и мальчика. Мне тридцать пять лет, и я психолог, живу в Тель-Авиве. Я тоже с нетерпением ждала сегодняшней встречи. Прошлое занятие пролетело для меня как один миг, и мне очень любопытно, что же будет сегодня.

Она скрещивает руки на груди и вопросительно смотрит на Мики, сидящую слева от нее, которая не заставляет себя ждать и подхватывает громким голосом:

– Я – Мики, пятидесяти двух лет, редактор на телевидении, на втором канале. Замужем, есть сын и дочь, живу на севере Тель-Авива.

Она замолкает, но вдруг, вспомнив, добавляет:

– И, конечно, у меня есть чудный внук. Ему полтора месяца. Между прочим, у меня на телефоне есть его фотография, – она протягивает аппарат Нири, – можете передать по кругу, пусть все посмотрят.

Женщины с любопытством и умилением всматриваются в крошечный экран, передавая телефон из рук в руки.

– Ой, какой сладкий! Так и хочется погладить его пухленькие щечки, – говорит темненькая из двух подружек, когда аппарат, сделав полный круг, оказывается у нее.

– Я – Анна, – представляется она, возвращая аппарат сидящей справа Мики.

Элла с удивлением замечает у нее серебряное кольцо на одном из пальцев ноги. – По мнению врачей, моя дочь Наама должна родить за день до моего пятидесятилетия. Кроме Наамы, у меня еще трое детей и муж. По специальности я архитектор и живу тут недалеко, в Кирьят-Оно. Мне тоже показалось, что наша первая встреча прошла как-то уж слишком быстро.

Она смотрит на подругу, которая осталась последней.

– Мне нечего больше добавить, – завершает Анна, разводя руками, как будто извиняясь.

– Ничего страшного, – отвечает ей подруга. Элла отмечает про себя, какой у нее приятный мелодичный голос. – Меня зовут Рут, мать троих детей и бабушка двухмесячного внука. Я занимаюсь альтернативной медициной, в частности, кристаллами, и, кроме того, преподаю йогу. Всю жизнь прожила в Иерусалиме. Мне пятьдесят семь лет. Я помню, что на прошлом занятии каждая из нас рассказала коротко о своей дочке, а затем Нири раздала нам листы бумаги, на которых мы должны были что-то написать, но я не запомнила – что.

Она машинально поглаживает большой зеленый камень на кольце, а Мики спешит дополнить:

– Я помню: Нири просила, чтобы каждая из нас написала, какие ассоциации у нее возникают, когда она думает о родах ее дочки.

Рут согласно кивает головой.

Нири смотрит на Эллу и поясняет:

– После этого я собрала все записки. Сейчас они хранятся у меня, и я принесу их на одну из последующих встреч. Будет хорошо, если вы сегодня чуть-чуть задержитесь и тоже напишете пару слов.

Нири продолжает, обращаясь к группе:

– На прошлой встрече мы определили цель нашей группы: пройти вместе, делясь и сопереживая, этот непростой период в вашей жизни; а также установили некоторые общие правила: не опаздывать, отключать телефоны и, естественно, все, что говорится здесь, в группе, не подлежит распространению. Она замолкает, мамы молча кивают, а Элла произносит:

– Да, конечно.

Пауза затягивается, напряженная тишина удручающе действует на Эллу, но тут раздается взволнованный голос Клодин:

– Я должна вам кое-что рассказать. В четверг я и Лиат, моя дочка, были на свадьбе ее самой близкой подруги, которую я знаю, можно сказать, с рождения. Они выросли вместе, она была у нас как у себя дома. Естественно, я была очень рада за нее. Лиат уже на седьмом месяце, и невеста у всех на глазах благословила ее и малыша.

Клодин замолкает, пытаясь справиться с волнением.

– Хоть я и была к этому готова, потому что это очень красивая традиция, и у Лиат в день свадьбы тоже был заготовлен целый список, но когда я увидела, как ее подруга кладет ей руку на голову и все как-то по-особому смотрят на них и на меня, я так разволновалась, что еле удержалась от слез, – глаза Клодин влажнеют, и она отирает их ладонью. – Это было очень трогательно: и потому, что говорят, что благословение невесты имеет особую ценность, и потому, что я вдруг поняла – это уже совсем скоро, вот-вот.

Клодин больше не в состоянии удержать слезы.

И опять наступает тишина. Това, скрестив ноги и поджав их под стул, смущенно опустила глаза, рассматривая что-то на полу; Анна сконфуженно переводит взгляд на Рут. Все молчат.

Выпрямившись на стуле, Нири обращается к группе:

– Прошло всего лишь десять минут с начала встречи, мы еще, можно сказать, не закончили разминку, – улыбается она, – как Клодин без всякого предупреждения делает первый шаг и делится с нами настолько глубокими переживаниями, что не может удержаться от слез. Я думаю, что есть события, как, например, эта свадьба, к которым сколько ни готовься, все равно они застают тебя врасплох. Глядя на вас, я думаю, что это именно то, что произошло сейчас с нами: возможно, еще не время для откровенной беседы – мы еще недостаточно знакомы.

Мамы облегченно переглядываются – все, кроме Клодин. Она себя чувствует очень неудобно:

– Ой, извините, я не предполагала…

Маргалит поспешно прерывает ее, стараясь исправить неловкость:

– Не надо извиняться. По-видимому, мы действительно не были готовы к слезам, во всяком случае, я. И это притом, что мне, социальному работнику, не привыкать к беседам с людьми на очень личные темы, и я, конечно, представляла себе, что мы не раз коснемся болезненных интимных переживаний. Все равно вначале все чувствуют себя скованно, избегают слишком откровенных разговоров.

– Мне, правда, очень неудобно. Если бы я знала, что вот так вот расплачусь, я ни за что не решилась бы заговорить, – продолжает оправдываться Клодин. – Даже на свадьбе я не плакала, а сейчас вдруг расчувствовалась, сама не знаю, почему.

Она растерянно пожимает плечами.

– Ну так что, это уже совсем близко? – с улыбкой обращается к ней Рут. – Я вспоминаю, как присутствовала на обрезании внука моей лучшей подруги ровно за две недели до того, как родился мой внук, то есть Талья, моя дочка, была на девятом месяце. И вдруг я почувствовала, что в этом жестоком, как мне всегда казалось, ритуале есть что-то завораживающее, сверхъестественное, я не могу определить это словами, но что-то очень-очень важное…

– Точно! – перебивает ее Мики. – Этот обряд как-то по-особому действует на всех, возможно, своей особой энергетикой.

Рут бросает на нее нетерпеливый взгляд и продолжает:

– Застолье меня не волнует – люди приходят, едят и уходят, но сам религиозный обряд вдруг наполнился для меня смыслом, я даже прислушивалась к словам молитвы, чего раньше со мной не случалось. Я, как обычно, пришла с опозданием, уже в середине службы, и это… Я не могу объяснить, – она обращается к Клодин, – меня никогда раньше это так не трогало. Ее сына я помню еще у нее в животе, я помню, как его принесли из больницы. И вдруг, подумать только, он уже отец! Я почувствовала… возможно, это была подготовка к тому, что меня ждет буквально через пару недель. Сейчас мне легко об этом говорить, потому что Талья уже родила, все уже позади, и я знаю, что все в порядке, но тогда это меня потрясло. Мики еле заметно покачивает головой в знак согласия и вступает сразу, как только замолкает Рут:

– Я думаю, что тоже испытала подобное чувство близко к концу срока. Как-то на улице я встретила мою знакомую по работе, и вдруг она, подкалывая, спрашивает: «Ну, как себя чувствует будущая бабушка?» – Я хочу вам сказать, – она неожиданно повышает голос, – что в этот миг я почувствовала, будто это я сама беременна. В голову полезли разные мысли, я не могла их остановить. Я думала о том, что меня ждет… совсем скоро… это приближается. Я просто чувствовала, как будто я сама вот-вот рожу! С того момента и днем и ночью я беспрерывно думала о родах. Правда, это произошло в самом конце ее беременности, и дочка ни о чем не догадывалась, но сама я жутко волновалась и боялась.

Клодин, еще более волнуясь оттого, что ее все-таки понимают и поддерживают, обращается к Мики:

– Да, я думаю, именно в этом все дело: я вдруг испугалась. С одной стороны, это здорово, что роды уже совсем близко и все ждут с нетерпением и поздравляют, а с другой – я испытываю жуткий страх и ни о чем другом думать просто не могу.

Она с трудом сдерживает слезы.

Маргалит вынимает из рукава неожиданно скоро понадобившуюся ей салфетку, а вторую – из сумки – поспешно протягивает Клодин:

– Вы меня заразили! – смеется она, вытирая глаза.

Нири обводит взглядом группу и произносит:

– Чем ближе назначенный день, тем тревожнее становится на душе.

– Да, это так, – соглашается Това. – И я тоже вдруг начала очень волноваться. Позавчера (или за день до этого) я даже приняла снотоворное: какие-то жуткие мысли не давали мне заснуть, и я испугалась, что назавтра не смогу работать.

– Какие такие мысли? – переспрашивает Нири.

– Какие мысли? – Това старательно разглаживает складки на брюках. – Я даже толком не могу сказать, чего именно я боюсь! Я перебираю в голове все, что только может с ней случиться. И вот что странно: почему меня так пугает то, что я сама прошла совершенно спокойно и естественно? Я уверена, что боюсь этих родов больше, чем моя дочка Ширли. Я пытаюсь рассуждать логично; я говорю себе, что это самый что ни на есть естественный процесс. Правда, случаются несчастные случаи, и, конечно, они запоминаются. Я стараюсь об этом не думать, но у меня не получается. Может, не совсем правильно называть это страхом, скорее, это беспокойные мысли, от которых я не в состоянии избавиться.

– Со мной это обычно случается ночью, – тяжело вздыхает Орна. – Самое лучшее время для размышлений! А так как я по характеру пессимистка, то я себе представляю в подробностях, что будет, если, не дай бог… Ну, в общем, ты слышишь о разных случаях и видишь детей с различными дефектами… Когда меня одолевают подобные мысли, я говорю себе, что все будет хорошо, и заставляю себя думать о подругах, у которых есть дети и внуки, и все у них в полном порядке. Понятно, что я никому не рассказываю о моих переживаниях: ни мужу, ни, естественно, дочке. Зачем их волновать?!

– Значит, вы все переживаете внутри, – поддерживает ее Нири.

– Все! Потому что, если что-то, не дай бог, должно случиться, оно произойдет независимо от того, думала ли я об этом или нет! Они делают все, чтобы избежать этого – все анализы, проверки. Так к чему еще прибавлять переживаний?! Яэль и сама боится и, естественно, обращается ко мне за поддержкой, ждет от меня, чтобы я ее успокоила. От этого мне еще тяжелее. Страх – он постоянный напарник радости и ожидания! Рут кладет ногу на ногу и вступает в разговор спокойным негромким голосом:

– Мне тоже очень знакомо то, о чем вы все говорите. К примеру, Талья водила машину, даже когда была уже на девятом месяце. Пару раз я пробовала ей сказать, что, может, не стоит, что есть автобус. Но в ответ получила «Мама!» таким тоном, что заткнулась на месте. Я себе представляла, как у нее за рулем начинаются схватки или как кто-нибудь врезается в нее сзади, и от удара о руль у нее лопается живот. И еще, знаете, что мне очень мешало в конце ее беременности? Что наша жизнь стала очень неспокойной. Я не имею в виду только безопасность на дорогах, но и все, что окружает нас: нигде нет покоя, все бегом, наскоком; в глазах пестрит от красного, желтого. Если бы я только могла огородить ее от всего этого! Я все время волновалась за нее, словно она опять маленькая девочка и я наблюдаю за ней из окна в то время, как она перебегает дорогу. Она, естественно, и слышать ни о чем не хотела, а я находилась в постоянной тревоге, пока она наконец-то родила. Рут, улыбаясь, обводит взглядом всю группу:

– Все в этой жизни проходит, я вас уверяю!

– И только живот остается, – со смехом добавляет Клодин. В ответ раздается дружный смех.

Нири облегченно улыбается и обращается к мамам, которые явно чувствуют себя намного свободней:

– Конечно, вы сознаете, что рано или поздно этому придет конец, но покамест вас одолевают беспокойные мысли, с которыми вы зачастую остаетесь один на один. В данный момент кажется, что вы чуть-чуть приоткрыли клапаны, чтобы выпустить пар из котла, и то, что выходит сейчас из котла, это, в первую очередь, страх перед «медицинскими опасностями», связанными с беременностью и родами – что будет с дочкой, что будет с младенцем. Естественно, что тем, у кого это уже позади, говорить об этом намного легче. Она смотрит на Рут, и та, соглашаясь, молча кивает ей в ответ.

– Не знаю, как это будет у моей дочки, – говорит Клодин, поглаживая браслеты на запястье, – но я рожала очень легко. Лиат, моя дочка, расспрашивает всех женщин в нашей семье о том, какими были их роды. Всех, кроме меня, – со мной она на эту тему почти не говорит. Странно, ведь я рожала шесть раз, часть из родов она, наверное, помнит, ведь она – старшая. Но, по-моему, невозможно по-настоящему подготовиться к родам и невозможно заранее знать, как это будет. И что интересно, я как будто заразилась от нее и вдруг начала расспрашивать мою маму. Никогда раньше со мной такого не было. Оказывается, мой отец не был с ней ни на одних родах, он работал. Я удивилась и спросила, не было ли ей тяжело находиться там одной, а она ответила, что в те времена на роды никого не пускали, да никто и не просил: это не было принято. Я бы… Если бы мой муж не был со мной на всех родах, не знаю, как бы я справилась, но мы другое поколение. Роды – это… Это не похоже ни на что! Нет! Каждый раз, когда я рожала, я думала, как это может быть, что из моего живота вдруг вылезает ребенок? И в следующий раз это по-прежнему оставалось для меня тайной! Сегодня все иначе: есть УЗИ, и можно видеть, как плод развивается из месяца в месяц, и все-таки для меня это загадка!

Она повышает голос:

– По-моему, это настоящее чудо!

Клодин тяжело вздыхает и продолжает еле слышно, дрожащим от слез голосом:

– В последнее время я беспрерывно думаю о родах. Моего мужа уже нет: он умер год назад, вернее, погиб в аварии по дороге домой.

Женщины смотрят на нее с сочувствием, но на этот раз ее слезы уже никого не смущают. Элла, сидящая возле Клодин, осторожно дотрагивается до ее плеча, в то время как Нири тихо обращается к ней:

– И вы говорите себе, что должны быть там ради дочки, но спрашиваете себя, а кто же будет там ради вас?

Клодин утвердительно кивает головой.

– И вообще, на меня вдруг столько всего навалилось: Лиат, старшая, должна вот-вот родить, один сын в армии, двое – в колледжах, тоже вне дома, а дома еще близнецы и самая младшая. Правда, младшей как раз вчера исполнилось двенадцать, так что и она уже не маленькая, но у меня уже просто нет сил… И мне так больно, что именно сейчас я осталась одна. Мне тяжело, мне больно, все должно было быть совсем не так… – с горечью добавляет она, сокрушенно качая головой.

Мики обращается к Клодин, повернувшись к ней всем корпусом и глядя прямо на нее:

– Возможно, это оттого что приближение родов делает вас еще более ранимой. Так было со мной. Я вам говорю, – она скользит взглядом по кругу, теперь уже обращаясь ко всем, – вы не можете себе представить, как я нервничала. Я думаю, вокруг меня не было ни одного, кто бы не знал, что моя дочь скоро рожает. Все были в курсе, я ни о чем другом просто не говорила, я у них у всех уже вот где была, – смеется она, проводя ребром ладони поперек шеи.

– Да, наверное, в этом все дело, – отвечает ей Клодин сквозь слезы. – Когда я сама была беременна, я тоже нервничала и перед каждой проверкой молилась, чтобы врач сказал, что все в порядке. Но при всем при этом, я очень любила быть беременной. Шесть раз я была в положении, один раз близнецами, и ни разу мне не было тяжело. Наша младшенькая родилась на два месяца раньше срока, и мне было жаль, что у меня забрали эти два месяца.

Она улыбается, но недолго, веселые морщинки возле глаз исчезают, и Клодин задумчиво продолжает:

– Знаете, сейчас, когда я говорю с вами, мне вдруг пришло в голову, что, может, это тоже сидит во мне, я как-то никогда об этом не думала.

Она замолкает на мгновение, остальные с любопытством ждут продолжения.

– Моя младшая дочка Зоар родилась на восьмом месяце. Роды начались страшно тяжело. У меня вдруг пошли схватки, и когда в больнице меня подсоединили к монитору, оказалось, что у меня полное открытие и что ребенок лежит поперек. Ее пробовали повернуть, но безрезультатно, и тут же меня спустили в операционную. Хорошо, что я понятия не имела, что такое кесарево. Муж остался снаружи, ему не разрешили зайти. Дочку вытащили быстро, мне ее показали, но не дали, потому что я была подсоединена ко всяким аппаратам. Счастье, что мой врач специально приехал прямо из дома, он спас мне матку. Операция длилась три часа, я думаю, что я была между жизнью и смертью. Муж говорил, что в тот раз я сама дала жизнь и сама же получила жизнь. С тех пор я очень боялась забеременеть, несмотря на то, что все у меня было в порядке.

Клодин замолкает, слышно только ее громкое тяжелое дыхание.

– И вот на фоне этих воспоминаний приближаются роды вашей дочки, – Нири смотрит на нее с нескрываемым сочувствием.

– Совершенно верно, – Клодин поднимает глаза на Нири. – Я как будто абсолютно об этом забыла! И как же я вам сказала, что все мои роды были легкими?! Это было как вчера, ровно двенадцать лет тому назад, мои последние роды. И это было очень страшно!

– Я так боюсь за Лиат! – вдруг вскрикивает она, прикрывая рот рукой.

– Это вовсе не значит, что у нее будет то же самое, – спешит успокоить ее Това, – подумайте логично. И медицина ушла намного вперед, теперь делают такое количество анализов.

– Слишком много анализов! – раздраженно говорит Рут. – В наше время к этому относились совершенно спокойно, что уж там надо так проверять? Ведь каждая кошка, каждая собака рожает. Проверяют, и проверяют, и проверяют; это только вызывает панику. Я не говорю, что вообще не надо проверять и что не надо читать книги, но ведь нельзя же все время только об этом и думать! Со всем этим балаганом вокруг женщине не дают жить спокойно, самой прочувствовать, что для нее подходит, разговаривать с малышом, петь ему. Так я вела себя, когда была беременна. А потом удивляются, почему дети уже рождаются нервными. Ведь на них действует настроение матери, сегодня это подтверждают ученые. Я много работаю с детьми, у меня есть группы йоги для детей, в том числе и гиперактивных. Их просто невозможно успокоить.

– Это правда, – откликается Това, – но с другой стороны, благодаря развитию биологии находят еще и еще данные, которые надо проверить. С одной стороны, я рада, что дочка делает все возможные анализы. Если есть такая возможность, то как же этим не воспользоваться? Но с другой стороны, это прибавляет забот. Я тоже с удивлением заметила, что переживаю за ее беременность больше, чем волновалась за свои. Но, может, это еще связано и с возрастом: когда я была моложе, я ко многому относилась иначе.

Орна снимает очки, протирает их краем рукава и произносит:

– Я иногда думаю о том, как она перенесет боль. Она мне все время твердит: «Мама, я – не ты! Я попрошу эпидуральную анестезию и не буду мучиться». Но когда я это слышу, то вместо того, чтобы успокоиться, я покрываюсь гусиной кожей! Я боюсь этой анестезии! От нее бывают страшные осложнения! Я настолько сопереживаю вместе с ней все, что происходит, что иногда мне хочется поменяться с ней местами, чтобы избавить ее от этого!

– Что вы имеете в виду, когда говорите «сопереживаю»? – спрашивает ее Нири.

Орна опять надевает очки.

– Мужчина не может знать, что такое роды. Ни ее муж, ни ее отец! Но я-то это прошла! Можно читать книги, смотреть фильмы – все это не то! Я помню свои роды до мельчайших подробностей, и я бы рожала вместо нее, если бы только могла!

– Орна готова рожать вместо Яэль, но она, естественно, не может этого сделать, – Нири обводит взглядом сидящих в комнате мам, на миг останавливаясь на каждой из них. – И все остальные, которые рассказывали здесь о своих опасениях и переживаниях, ничем не могут помочь ни себе, ни своим дочкам. Если я правильно поняла, вы чувствуете себя беспомощными по отношению к дочерям.

– Я хочу вам сказать, что быть матерью – это значит всегда, беспрерывно волноваться за своих детей, – Мики оставляет без внимания последнее замечание Нири. – Тем более, если ваша дочь ждет ребенка. Я тоже переживала за свою дочку намного больше, чем волновалась за себя, когда была в положении. Ведь я ее мама, и это ответственность совсем другого рода. Когда я сама была беременна первый раз, я вела себя обычно, как будто ничего не изменилось. Ее же я опекала, словно тяжелобольную: «Ты достаточно кушала, спала?» Мики держит у уха невидимый телефон.

– Каждый день я звонила ей, проверяя, что она ела: «Поешь мяса, возьми овощи!» А два раза в неделю я привозила ей еду, чтобы поела домашнего, еще горяченького. За собой я так не следила ни когда была беременна ею, ни второй раз, когда родился ее брат. К примеру, когда твой ребенок упал и ударился, ты сразу бросаешься к нему, чтобы пожалеть, обнять, а когда упадешь сама, сразу встаешь и продолжаешь идти, как будто ничего не случилось. И я считаю, что все начинается с беременности. Я вам говорю, – она протягивает руку, призывая всех ко вниманию, – связь матери с ребенком начинается, когда он еще зародыш. То же самое я говорю и своей дочке. Как только женщина чувствует шевеление плода, она начинает волноваться за него и не прекращает уже никогда. Я все время говорила ей: «Вот ты увидишь: как только почувствуешь, что он двигается, сразу ощутишь себя мамой».

Анна открывает рот, но Мики делает ей знак, чтобы подождала, и продолжает:

– Когда она была маленькой, я помню, как наблюдала за движением ее руки или ноги, и просто чувствовала, что они знакомы мне изнутри. Я помнила это ощущение, когда она била меня изнутри. Иногда я по-прежнему чувствую, что она все еще у меня в животе.

Она улыбается, но голос ее дрожит:

– А когда она родилась… Я никогда не забуду этого момента, какое это было счастье, – и добавляет, все еще сияя улыбкой, – и какое облегчение!

Матери одобрительно кивают, а Мики, вдруг посерьезнев, повышает голос:

– Но при этом я считаю, что роды являются травмой как для матери, так и для ребенка и что это еще больше сближает их. Я никогда не забуду этот миг, когда ее вытащили. Как я смотрела на нее; она кричала, а я мысленно говорила ей: «Ну, привет! Я твоя мама, я дала тебе жизнь! Это я кормила тебя овощами и мороженым целых девять месяцев! И это я пела тебе песни».

Мики опять смеется.

– Но если серьезно, из-за того, что я вынашивала ее внутри себя, кормила ее всем тем, что ела сама; из-за того, что она дышала воздухом, который давала ей я, и, в конце концов, пришла в этот мир из меня, где бы она ни была, мы связаны навсегда: я всегда буду волноваться за нее и оберегать ее. И то же самое происходит с ней с тех пор, как у нее появился ребенок, – Мики обращается к Нири. – Он для нее теперь важнее всего: она будет умирать от усталости, но сделает все, что необходимо, и только после этого пойдет спать.

Мики наклоняется к сумке и вынимает оттуда пачку сигарет, но, вспомнив, что курить в комнате запрещено, тут же кладет ее назад. Анна спешит воспользоваться паузой и сразу берет слово:

– По-моему, это абсолютно естественно, когда мать заботится о детях всю свою жизнь. Я тоже думаю о Нааме и о том, что ей скоро рожать, но не с точки зрения, какая она бедненькая и как бы ей помочь. Я как раз очень рада за нее, потому что считаю, что роды – это первая вершина, которую ты покоряешь как мать. После этого испытания ты превращаешься из девочки в женщину. Это потрясающее событие, которое доступно только женщинам, и мне жаль тех, кто этого не пережил. Я рожала четыре раза и каждый раз чувствовала, будто я касаюсь бога, будто я сама богиня!

Анна вытягивает руки в стороны, изображая то ли распятье, то ли парящую птицу.

– Честно говоря, я ей даже завидую, – улыбается она.

– Вот уж чего не могу себе представить, так это, как можно думать о предстоящих родах и при этом завидовать! – Това аж привстала от недоумения.

– Для меня лично роды – это жуткие страдания, и когда я представляю, что ей предстоит перенести, мне становится страшно. Я согласна с Мики, что легче перенести свою боль, чем когда болит у твоего ребенка. В первые месяцы после рождения у нее часто болел животик, и я начинала плакать вместе с ней, глядя как она сучит ножками от боли. При этом я сама себя уговаривала, что, возможно, она страдает намного меньше, чем мне кажется. Вот и теперь, когда я представляю себе муки, которые Ширли должна будет пройти, мне становится тяжело дышать, но на этот раз я точно знаю, что это действительно страшно больно. Невыносимо больно! И если честно, мне нечем ей помочь, – с отчаяньем в голосе добавляет она.

– Когда Яэль была маленькой и боялась темноты, я брала ее к себе в кровать и прижимала к себе, – опять вступает в беседу Орна. – Но на этот раз, если, не дай бог, возникнут какие-то осложнения во время родов, я не смогу ей помочь! Она машинально снимает очки и так же, как несколько минут тому назад, нервно протирает их краешком рукава.

– Вам надо было видеть, как я себя вела, когда она была в родильном отделении! – громко обращается ко всем Мики. Затем ее взгляд останавливается на Элле.

– Вы запомнили, кто из нас уже бабушка, а кто – нет? Интересно, помню ли я… Рут, Маргалит… Я кого-то забыла?

Элла поворачивается в ее сторону, высвобождая одну руку из-под шали:

– И я тоже бабушка.

Рут, не поднимаясь со стула, отвешивает поклон в ее сторону.

– Мы здесь в меньшинстве, но это временно, – смеется она. Элла отвечает ей легким наклоном головы. Замечание Рут она принимает как знак того, что принята в группу наравне со всеми.

– Да, – прерывает их Мики, – вам надо было видеть меня в больнице. Я рычала на всех, кто только находился возле меня. Я не могла совладать с собой. Меня раздирала ее боль, а она – ей было больно, да – но она не кричала, она держала себя в руках.

Мики остается сидеть на стуле, но напряженно наклоняется вперед.

– Она страшно мучилась до того, как ей сделали эпидуральную анестезию, всего за пять часов до того как она родила. Значит, тринадцать часов до этого она страдала и умоляла: «Мамочка, помоги!» Счастье, что моя подруга была с нею там внутри, а не я. Потому что нечего делать, нечем помочь! Но даже если бы и было чем, я бы не смогла: я бы стояла возле нее и плакала. Я и так сидела по ту сторону дверей и рыдала так, что сестры подходили ко мне, пытаясь успокоить. Мне было так тяжело! Я почти не заходила к ней, потому что знала, что не смогу справиться с собой и начну опять плакать. И она начнет, глядя на меня. Я просто не могла вынести ее страданий, и моя беспомощность меня убивала!

– Мики в больнице, и ее дочь умоляет о помощи, – заключает Нири. – Это картина, которая, возможно, пугает вас больше всего: дочь нуждается в вашей помощи, а мать – не только не в состоянии ей помочь, но и сама расклеивается.

Мики, привстав от возбуждения, вступает, не дожидаясь паузы:

– Только подумайте, что́ каждый из нас независимо от возраста кричит в момент испуга, какое первое слово вырывается у нас непроизвольно? Мамочка!

– Правильно, – громко произносит Това. – Так какая же я мать, если моя дочь будет просить о помощи, а я – и я в этом совершенно уверена – буду хотеть только одного: как можно скорее сбежать оттуда? Я просто обязана преодолеть страх и быть там ради нее. Я даже боюсь представить этот день; откуда у меня появятся силы стоять там и слушать, как она стонет?! У меня есть подруга, которая была на родах ее дочки прямо там, внутри. Я прихожу в ужас только от одной мысли, что она была рядом с ней все эти часы.

– Ну так вам совсем не обязательно быть там, – говорит ей Рут и вынимает из сумки небольшую бутылочку минеральной воды.

Маргалит, которая все это время сидит и молча слушает, произносит еле слышно, не отрывая взгляда от пола перед собой:

– Я была со своей дочкой во время родов.

Все мгновенно оборачиваются в ее сторону.

– Да, я была с Михаль, когда она рожала, – продолжает она, обращаясь ко всем сразу. – Это потрясающе! Я была с ней в родильной палате, мы болтали и смеялись, и акушерка была просто отличная. Я вам очень советую, если, конечно, они разрешают. И эпидуральная – это просто благодать! А когда я увидела головку ребенка, я чуть не сошла с ума! Сначала я не поняла… Когда ты сама рожаешь, это иначе: ты часть этого. А тут, когда ты видишь роды, это совсем другое состояние. Вот она тужится, и у тебя на глазах появляется ребенок!

Маргалит даже раскраснелась от возбуждения.

– Нам очень повезло с акушеркой: она позвала меня держать голову новорожденного, я сама… вытащила его, и я сама положила его дочке на живот! Это было, – она смеется, – я не могу вам описать… Я еще ухитрилась второй рукой держать видеокамеру. Держала его и снимала! Невероятно, но – факт!

– Вот уж точно, невероятно! – соглашается Това. – Вне всякого сомнения, это незабываемое событие, но все эти долгие часы, пока, наконец, ребенок выходит… Видеть это все вблизи? Мне такое даже в голову не приходит! Я не думаю, что могла бы видеть все эти страдания. Это же ужасные страдания! Нет, не думаю, что я в состоянии это видеть. А еще хуже то, что мой страх передался бы и ей.

– Я тоже не представляла себе такого, – объясняет Маргалит. – Но у мужа Михаль поднялась высокая температура. Мы отправили его ко мне спать, и я пообещала ему, что если что-то изменится, я его сразу вызову. В душе я была рада, что так получилось и что у меня есть возможность побыть с дочкой. До вечера ничего не продвинулось. Ее муж вернулся, и я могла уйти, но Михаль попросила меня остаться. Мы решили, что мой муж и вторая дочка уедут, а я останусь. Через короткое время после этого ей сделали стимуляцию, и все начало развиваться с дикой скоростью. Я опять спросила, хочет ли она, чтобы я осталась. Мне было важно, чтобы это было ее желание; я ни в коем случае не хотела навязываться. Она ответила: «Оставайся, ты мне помогаешь». Я осталась. И не забуду этого никогда!

– Я каждый раз говорю моему зятю: «Смотри, я тебя предупреждаю, – говорит Клодин. – Как только появятся самые что ни на есть маленькие признаки, ты меня сразу вызываешь! Пусть это будет в два часа ночи, неважно, даже в субботу». Я, правда, надеюсь, что Господь Бог этого не сделает – с тех пор, как умер муж, я соблюдаю субботу.

– Так вы тоже хотите присутствовать на родах? – спрашивает Това.

– Что значит, хочу присутствовать?! Хочу – это не то слово! И я тоже, несмотря на то, что рожала не один раз в своей жизни, я тоже, как точно подметила Маргалит, ничего об этом не знаю. Потому что, когда ты рожаешь, ты вся погружена в свою боль, в то, что происходит с тобой; ты абсолютно не в курсе того, что делается вокруг тебя. Мой муж был рядом со мной, вот он-то видел все. Поэтому, когда я думаю о том, что ей предстоит, все, что я чувствую, – это страх, и я хочу быть возле нее, поддержать ее, насколько смогу. Я только надеюсь, что мне позволят, что не оставят меня сходить с ума по ту сторону дверей!

– Может, это вас удивит, – добавляет Това, – но я тоже, несмотря на мой страх перед родами, надеюсь быть рядом с ней в больнице. То есть, что у меня будет достаточно сил, чтобы остаться, а она, в свою очередь, не будет так сильно страдать, что я не выдержу и убегу. С другой стороны, я не могу себе представить, что смогу сидеть за дверями, зная, что она мучается там, внутри. Так, может, самое правильное – вообще остаться дома. Снаружи, внутри – и так, и так тяжело!

– Так что же вы будете делать? – интересуется Клодин.

– Не знаю. В зависимости от того, где меня это застанет. Мне кажется, лучше всего быть дома. Сидеть и ничего не делать. Мне даже не мешает быть одной. Если я буду одна, то, верно, буду сидеть возле телефона. Возможно, я буду с друзьями. Да. Это не значит, что я не хочу быть там, я имею в виду за дверями, не внутри. Я была бы рада быть в больнице, но она этого не хочет. Она не разрешает. Она мне сказала: «Мы договорились, что я сообщу тебе, когда буду по дороге в больницу, а потом Хагай позвонит тебе, как только я рожу». Мне кажется, это он, отец ребенка, не хочет, чтобы я была с ними. Она как раз хотела бы. Он как-то мне сказал: «Вы будете дергать меня каждую минуту: я ведь буду внутри. И я буду чувствовать себя обязанным выходить, чтобы держать вас в курсе того, что происходит, и это будет меня раздражать. А я не хочу нервничать из-за вас». Я всегда нахожусь в напряжении, и это, по-видимому, действует на окружающих. А они нуждаются в спокойствии. Я не знаю, как это объяснить, но даже когда мне кажется, что я спокойна, люди вокруг меня нервничают, и не только мои дети, но и другие. Вот они и не хотят, чтобы я была с ними. Логично, не так ли? Я это понимаю. Как я могу сказать – нет. А если и скажу, то – что?

– Но вы бы предпочли быть там? – полуспрашивает, полуутверждает Рут.

– Да, – вздыхает Това. – Я бы хотела быть рядом. Я не вижу себя сидящей и держащей ее за руку. Я не думаю, что буду в состоянии, хотя, если бы она просила, я бы это сделала. Я уверена, что в конце концов пересилила бы себя. Я не такая уж слабая. Я боюсь, но мне в равной степени важно перебороть страх. Одно несомненно: я уже не дождусь того, чтобы все это было позади. На каждый телефонный звонок я бегу в надежде, что, возможно…

Мики, не дожидаясь, когда Това закончит, хватает Нири за руку:

– Послушайте! Когда она позвонила, сказать мне, что едет в больницу, первое, что я закричала, было: «Что случилось?!» – А она отвечает: «Ничего, я просто еду рожать!»

Мики так заразительно смеется, что и остальные сначала неуверенно, а затем с большим облегчением присоединяются к ней.

– Я вам клянусь, я совсем забыла, что она уже вот-вот должна родить, – возбужденно продолжает Мики. – Как-то она меня спросила, хочу ли я, чтобы мне позвонили уже после родов или все-таки до того. Первая моя мысль была, как было бы хорошо, если бы меня избавили от переживаний и сообщили бы, что она уже родила, но тут же я подумала: как же я могу пропустить роды моей дочки. Сегодня я точно знаю, что этим лишила бы себя многого. То, что я была там, видела все, что происходило минуту за минутой, и слышала из-за двери первый крик ребенка, очень укрепило связь между нами. И знаете, что я еще сделала? Пока моя подруга была там внутри вместе с дочкой, я не могла найти себе места от напряжения и чувства своего бессилия. Дошло до того, что мне стало тяжело дышать… Я побежала в магазин рядом с больницей и купила ей подарок, что-то от меня, что бы было бы рядом с ней, такую маленькую матерчатую куколку. Потом она мне рассказала, что каждый раз, когда схватка казалась особенно сильной, она сжимала эту куклу изо всех сил. Я же все эти долгие часы родов думала только о ней и, когда вошла в комнату и увидела у нее на руках ребенка, в первый миг даже опешила: что это? Откуда это у нее?

В комнате опять раздается смех. Нири обращается к Мики:

– Вы говорили о том, что роды – это травма как для матери, так и для ребенка, следствием которой является особенная связь между ними. После того, как вы описали роды вашей дочери, я думаю, что это еще один очень значительный этап в ваших взаимоотношениях; и не важно, находится ли мать непосредственно рядом с дочкой или за дверью родильной палаты, это событие, пренебрегать которым не стоит.

Она делает короткую паузу и продолжает:

– Плюс к этому, мне кажется, что сознание того, что ваша дочь у вас на глазах вступает в новый, незнакомый ей мир материнства, является потрясением и для вас.

– Я часто думаю о том, что, родив сына, она родит мне внука, – звенящим от волнения голосом вступает Клодин. – В тот момент, когда она становится матерью, я становлюсь бабушкой. И вы не представляете, как я этого жду!

На смену Клодин приходит Рут:

– Мне кажется, меня не так взволновало то, что я вдруг превратилась в бабушку, как то, что Талья стала матерью и что она держит на руках своего сына, что у моей дочки есть ребенок!

– А я все еще не могу привыкнуть к мысли, что Михаль уже родила, и это притом, что я не только видела, но и участвовала во всем, – вдруг посерьезнев, замечает Маргалит.

– Послушайте, – произносит Мики громким, полным драматизма голосом, – у меня было два кесаревых сечения, поэтому я никогда не видела, что у новорожденных синюшный цвет кожи. Когда его вынесли к нам, я зашептала своей подруге: «Он синий, он синий!». А она мне в ответ: «Он не синий, он нормальный». А я как сумасшедшая начинаю кричать: «Вы что, не видите, что он синий, вы что, ослепли?!» Тогда она, моя подруга, хватает меня, смотрит мне прямо в глаза…

Мики наклоняется к Анне, сидящей рядом с ней, смотрит ей в глаза и произносит тихим, уверенным голосом:

– Что ты кричишь, у тебя тут маленький ребенок!

Мики выпрямляется и произносит, обращаясь к группе:

– В ту же секунду я успокоилась. У меня тут маленький ребенок. Мне нельзя кричать. Это был потрясающий момент, который я запомню надолго.

Сквозь общий смех пробивается голос Рут:

– Я не поняла, про чьи роды вы сейчас рассказывали: про ваши или роды вашей дочки?

– Моей дочки, естественно, – отвечает Мики, – когда моя дочка родила моего внука.

– А-а… А то я не поняла, – тянет Рут. Мики смотрит на нее и приподнимается, будто желая выйти, но переводит взгляд на часы и остается на месте.

– С прибавлением! – иронически усмехается Това, глядя на Мики. – Если вам не хватало забот, то теперь вам точно есть о ком беспокоиться.

Она обводит взглядом сидящих в комнате женщин:

– Скажите, как можно еще раз перенести этот беспрерывный страх, в котором ты находишься, пока твой ребенок, наконец, вырастет, особенно в наше время? Ты не знаешь, куда он зашел, на какой автобус он сел, кто преподает ему в школе и что с ним происходит в течение дня. Пока ты мать и ты сама часть этого, ты не особенно раздумываешь по каждому поводу: ты просто делаешь то, что необходимо, иногда почти автоматически, да у тебя и нет времени на долгие размышления. Но сейчас, когда я смотрю на все это со стороны, я не понимаю, как у меня хватало смелости позволить им выходить одним из дома, ехать самостоятельно в автобусе. Я вообще не понимаю, как у меня хватило смелости родить! Знаете, что я думаю? – она повышает голос, чтобы пересилить дрожь, которая предательски выдает ее волнение. – Я пришла к выводу, что в период беременности у нас вырабатывается иммунитет против страха. Это своего рода защита от страха, которую дает нам природа, иначе никто бы не согласился ни рожать, ни растить детей. В настоящее время у меня такое чувство, что период действия моего иммунитета уже закончился, линия защиты прорвана. Я точно знаю, что предстоит моей дочке, и поэтому боюсь больше, чем боится она сама.

Това задумывается ненадолго и затем продолжает:

– И еще кое-что не дает мне покоя в последнее время. Я познакомилась с моим мужем в Вене, когда училась на медицинском факультете. Мне кажется, что выключили кондиционер, – она привстает со своего места, чтобы лучше разглядеть, работает он или нет, и, убедившись, что работает, продолжает. – И я уговорила его переехать со мной в Израиль после окончания учебы. Не могу объяснить толком, почему, но я чувствовала, что не хочу жить и растить своих детей в другой стране. Кроме того, мои родители были здесь, и я чувствовала себя виноватой за то, что оставила их одних. Еще до моего рождения у меня была сестра, которая умерла от воспаления легких. Это было страшное горе, о котором никогда не говорили, но которым дышало все в нашем доме. Так это у выходцев из Германии: они ни о чем не говорят. В любом случае у меня была возможность жить в Европе и растить детей там, но я сказала – нет! Мой муж очень хотел там остаться, а я настаивала – нет, нет, и нет… По-видимому, мне было неудобно оставить здесь родителей. Так что мои дети родились здесь, я вынудила их жить в этой опасной и нелегкой стране. А ведь они могли жить в любом другом месте! Я не знаю, было бы это лучше или хуже, не знаю. Но видеть моих внуков растущими здесь, в обстановке террора и всего, что тут происходит! Они могли расти в любом другом месте, так почему надо страдать именно здесь?! И все это практически из-за меня: это был мой выбор.

– Значит, в вашем паровом котле варится еще и чувство вины. Появилось еще одно поколение, которое, возможно, должно будет заплатить за принятые вами решения, – обращается к ней Нири.

– Я не уверена, это к лучшему или к худшему: что, за границей не погибают? По логике, это то же самое, это все дело случая. Но столько лет жить в беспрерывном напряжении! Это вовсе не значит, что что-то случится, в девяносто девяти процентах ничего не случается. Но ты волнуешься изо дня в день. Начиная новый день, ты никогда не знаешь, чем этот день закончится. Даже если ты не едешь в автобусе, то ты находишься рядом с автобусом, и ты никогда не знаешь, что может случиться… – заканчивает Това еле слышно.

Матери молчат, задумавшись под впечатлением сказанного, но тут по-прежнему непредсказуемая Клодин резко меняет тему:

– Кто-нибудь из вас видела УЗИ внука? Не думаю, что кто-то при этом может остаться равнодушным.

Нири просит ее рассказать об этом поподробнее.

– Это было здорово! Представляете, я видела его ручки! У меня было желание залезть вовнутрь… – смеется она. – Я говорю: «Ой, я сейчас помру!» А моя дочь мне отвечает: «Ты что, он же еще даже не родился!»…

Клодин от волнения размахивает руками; браслеты звенят, глаза блестят.

– Я просто не могла успокоиться: это такое чудо, ну прямо чудо! Все дети столпились возле телевизора – она принесла кассету ко мне домой – и кричали, а вот ножки, а вот… Мы уже представляем его таким кругленьким, чем-то похожим на нее, чем-то – на него… Нет, это просто потрясающе!

– А знаете, от чего я имею самое большое удовольствие? – спрашивает Рут, широко улыбаясь. – Когда я прижимаю малыша к себе, я чувствую…

Она закрывает глаза.

– У меня возникает желание его кормить. Да-да, прижать к груди, и чтобы он сосал! Когда я вижу, как моя дочка его кормит, я тут же вспоминаю, как это было у меня, это ведь незабываемое ощущение. То же самое я чувствовала, когда Талья была беременна. Я клала руку ей на живот и ощущала движения, как будто это происходило во мне. Это было абсолютно физическое ощущение беременности.

Она кладет одну руку себе на живот, а вторую прижимает к сердцу.

Анна не сводит с нее глаз:

– Вне всякого сомнения, что как только ты видишь УЗИ и чувствуешь движения ребенка, ты начинаешь осознавать, свыкаться с мыслью о нем, вживаться в новую роль.

– Я думаю, что даже обычные разговоры о беременности и о будущем внуке уже являются подготовкой к тем переменам, которые должны произойти у вас в семье в ближайшее время, – говорит Нири. – Большую часть нашей встречи сегодня вы говорили о страхе. Судя по тому, с какой готовностью вы подхватили эту тему, как взволнованно, иногда до слез, обсуждали поднятые здесь вопросы, чувство тревоги не оставляет вас; и я искренне надеюсь, что вам стало, пусть не намного, но легче. Возможно, благодаря тем из вас, которые говорят о родах уже в прошедшем времени и порой даже с улыбкой вспоминают свои переживания.

– Правильно. Когда Талья была в положении, я даже сама себе не позволяла признаться, насколько я боюсь. Сейчас, когда все уже позади, я говорю об этом совершенно открыто, – соглашается Рут.

Нири согласно кивает головой и добавляет:

– Мне кажется, есть еще одна причина того, что вы именно сегодня заговорили о своих опасениях: возможно, с той же неуверенностью и настороженностью вы относитесь и к нашей группе.

Она ловит на себе недоумевающие взгляды и поясняет:

– На прошлой неделе вы говорили, что пришли сюда, чтобы избежать одиночества, чтобы оказаться среди тех, кто готов вас выслушать, в надежде получить поддержку от других женщин, которые понимают, что с вами происходит. Возможно, сегодня вы задаетесь вопросом, а что вы сможете предоставить взамен. Когда вы думаете о том, каковой будет (или была) ваша роль во время родов, вы спрашиваете себя и о том, в чем же ваша функция здесь, что вы сможете дать и какую пользу извлечь из этих встреч. И это, естественно, вызывает у вас неуверенность или, скажем, настороженность по отношению к группе.

Женщины стараются не глядеть друг на друга: кто-то сосредоточенно разглядывает пол, кто-то пытается рассмотреть что-то за окном. Орна нервно перебирает содержимое бездонной сумки. Только Элла не сводит глаз с Нири, с благодарностью думая, что последние слова, обращенные ко всей группе, на самом деле были адресованы ей. Нири, со свойственным ей тактом, не выдала, хотя точно угадала, что кроется за пойманным ею растерянным взглядом Эллы. «Что я здесь делаю? – безмолвно спрашивала она. – Какое отношение имеют их слова ко мне? Что они могут мне дать? И что могу предложить им я? Я не подхожу к этой группе», – с грустью заключает она свой мысленный диалог и опускает глаза.

Пауза явно затягивается.

– Я пытаюсь понять, что кроется за вашим молчанием, – нарушает тишину Нири, – и я думаю, что оно скрывает многое, чего мы так и не коснулись сегодня в группе: тревожные мысли, которые не оставляют вас, проблемы, которые, возможно, кажутся вам неразрешимыми. Когда вы говорили о своих переживаниях, то все единогласно указали на дочерей и внуков – вот он, объект и источник наших тревог. У меня же возникло предположение, что где-то в глубине, возможно, отодвинутые на второй план предстоящими или только что происшедшими в вашей жизни переменами, вас тревожат другие проблемы, не связанные напрямую с вашими дочерьми или новорожденными, а касающиеся непосредственно вас самих. Быть может, если нам удастся высветить этот, так тщательно затемненный второй план, мы обнаружим там совсем другие мысли и заботы.

Женщины молчат, вероятно, обдумывая услышанное. Элла внезапно выпрямляется, как будто последнее замечание Нири наполнило ее энергией.

Первой не выдерживает Орна:

– Мы действительно не вполне представляем, что нас ждет в ближайшем будущем! Но сегодня, как и все последнее время, я все-таки думаю больше о Яэль – ведь это она беременна, а не я! И ей совсем нелегко, так что я стараюсь помочь ей, чем только могу. И если честно, в настоящее время, до тех пор, пока у меня родится внучка, я не могу думать ни о чем другом. Я действительно не представляю, как это будет! И что на самом деле означает быть бабушкой.

– Вы совершенно правы! – подхватывает Мики. – Я хочу вам сказать, что только став бабушкой, можно понять, что это такое! Я, к примеру, просто ненормальная! Что же касается страха, я скажу вам то, что говорила своей дочке каждый раз, когда она впадала в панику. Я говорила ей: «Не надо волноваться. У тебя еще есть два-три спокойных месяца. Так что незачем переживать раньше времени. Через два-три месяца ты будешь знать, все ли у него в порядке. А пока что пожалей себя!»

Мики замолкает на миг, ее лицо становится серьезным, и она продолжает, но теперь уже медленно, обдумывая каждое слово:

– Вот что мне приходит в голову: и сейчас, уже после родов, дочка по-прежнему занимает все мои мысли, я все время стараюсь ей чем-либо помочь. Но, вспоминая сами роды, я заставляю себя смотреть правде в глаза – как мать я этого экзамена не выдержала. Может, Нири, вы это имели в виду, говоря о непосредственно наших личных проблемах?

Она вновь замолкает и, глубоко вздохнув, будто пересилив себя, говорит незнакомым для окружающих тихим голосом:

– Действительно, есть что-то, что не дает мне покоя. Я ведь вам рассказывала, что мне было ужасно тяжело во время родов. Я чувствовала, что еще немного, и я этого не выдержу, что силы буквально оставляют меня… И все это на глазах у дочки, в то время как она всю жизнь была уверена, что ее мама – супергерой, эдакая супермама! И вот впервые в жизни она увидела меня практически беспомощной и абсолютно бесполезной.

Последние слова Мики произносит еле слышно, не поднимая глаз. Рут, слушавшая ее, подавшись вперед от напряжения, переводит взгляд на Анну.

– Вы чувствовали, что вот оно, настоящее испытание вашего материнства, а вы, возможно, впервые не в состоянии помочь нуждающейся в вас дочери, – тихо произносит Нири, и Мики кивает ей в ответ. По-прежнему не отрывая взгляда от пола, она пытается вытащить лежащую под стулом сумку.

На лицах женщин заметна усталость. В беседу вступает Клодин:

– Я сегодня говорила очень много; в других местах я обычно молчу – мне тяжело говорить о своих переживаниях или о вещах, которые меня пугают. Если честно, я никогда раньше не говорила об этом. Я дико боюсь! Каждый раз, когда я думаю об этом, я говорю, что удавлюсь, если, не дай бог… Я так жду этого дня, что боюсь сглазить и заставляю себя не думать о нем. И каждый раз сплевываю три раза, чтобы, не дай бог, ничего не случилось. Я лично страшно волнуюсь!

И вновь в группе тишина; все сидят, опустив глаза, не в состоянии взглянуть друг на друга.

Нири обводит всех взглядом, а затем произносит:

– То, что пугает, это не столько беспомощность по отношению к нуждающейся в вас дочке, о которой говорила Мики, сколько возможность, что что-то случится, и никто не сможет помочь не только ей, Клодин, – теперь Нири смотрит только на нее, – но и вам. Когда вы думаете об этом, вы знаете наверняка, что вам этого не вынести и что вы не сможете жить дальше. Это страшные мысли!

Клодин молча опускает голову. Рут смотрит на Клодин и небрежно бросает:

– В любом случае ее жизнь изменится! И не только, если, не дай бог, что-то случится.

Затем, она обращается к Нири:

– Я вспоминаю, что я чувствовала, когда Талья уже дохаживала последние недели; чувство, похожее на то, с которым я ходила незадолго до того, как она родилась, что жизнь уже никогда не будет такой, какой она была до этого. Есть такая точка, когда – все: назад дороги нет. Так я себя чувствовала и в этот раз. Должно произойти что-то, чего изменить нельзя. Я много думала о том, как все устроится, какие будут между нами отношения. До сегодняшнего дня я все еще привыкаю к новым обстоятельствам. Что касается меня, то мне это прибавило уверенности в себе; я знаю, что мне еще есть, куда стремиться, чему учиться. Что еще есть потрясающие вещи, которые мне до этого были незнакомы, например, быть с внуком, петь ему, касаться его, да и просто смотреть на него! Что-то, что в принципе не ново, но я для себя открываю это впервые; мое место в жизни теперь изменилось. Как это повлияет на меня? Как это повлияет на нас, на меня и на мужа? Мне это добавляет энергии, добавляет интереса к жизни, – заключает она и опять привычно ищет глазами Анну.

– Как обычно, так и сейчас, – вздыхает Това, – я не в состоянии радоваться всему тому счастью, которое ждет меня впереди. Я полна забот, и мне абсолютно ясно, что они не прекратятся с наступлением родов. Я всегда найду из-за чего беспокоиться. Уже сейчас, еще не став бабушкой, я иногда думаю о том, а что будет, если мой внук меня обидит? Я очень ранимая, меня очень легко обидеть. Я знаю, что на детей не надо обижаться, что это неправильно, но я – да – обижаюсь. А внуки могут обидеть, особенно современные дети. И все почему? Потому что есть ситуации, на которые я реагирую как маленький ребенок. Так что, мы поменяемся ролями? Это то, что, по словам моей дочки, я сделала с ней – превратила ее в мою маму.

Анна задумчиво смотрит на Рут и произносит:

– А я не умею думать впрок, что будет и как будет, – Рут меня знает. Я просто радуюсь, глядя как Наама теперь выглядит, такая женственная, с большой грудью, полными губами… Она всегда старалась скрыть свою женственность, а сейчас ей просто некуда деться: она прет из нее наружу во всей своей красе! – голос ее звенит от еле сдерживаемого смеха. – Я по-настоящему кайфую, смотря на нее, такую кругленькую!

Для пущей наглядности она складывает руки полукругом перед собой. Затем, посерьезнев, опускает руки на колени и продолжает:

– Что же касается меня, я не стараюсь предугадать то, что будет; я занята своей жизнью, кстати, очень насыщенной, и терпеливо жду. Вы меня не увидите сидящей и нервно грызущей ногти в ожидании родов. Я живу с чувством, что вот-вот произойдет что-то замечательное. Кстати, что это за шум? – она прислушивается к смеху, который раздается во дворе за окном. Това, которой до замечания Анны ничего не мешало, теперь всматривается в темное пространство за окном и прислушивается. Только после того, как голоса стихают, она вновь вступает в беседу:

– Возможно, я несколько преувеличила. У страха, знаете ли, глаза велики. Я терпеть не могу перемен, но жизнь есть жизнь, и я с ними смирилась. Умом я понимаю, что периодически наступают изменения, в том числе и спады. И что эти спады нас закаляют. Поэтому я говорю себе, что беременность Ширли – это положительный жизненный процесс, абсолютно естественный, развивающийся в строгой последовательности, без скачков и неожиданностей, что меня и успокаивает. Только бы уже поскорее все закончилось и, конечно же, без осложнений!

Рут обращается к Нири:

– Я обратила внимание, что мы вновь говорим о наших дочках, а ведь вы спрашивали непосредственно о нас. Я думаю, из всего здесь сказанного ясно, что все, что происходит у дочки и с дочкой, прямым образом влияет на нашу жизнь. У меня же по этому поводу есть свое положительное или, скажем, оптимистичное замечание. В течение ее беременности, которая, кстати, протекала не совсем гладко, я видела ее отношения с мужем. И что касается меня, я испытываю ну, может, не облегчение, но радость, что все в порядке, что она не одна, что они подходят друг другу, что он заботится о ней, что ей хорошо и хорошо их ребенку. И если быть честной до конца, мне было очень важно знать, что рядом с ней есть кто-то, настоящий мужчина, который поддерживает и опекает ее. Вот и я опять говорю о ней. Говорю и думаю, насколько действительно все, что происходит с ней, влияет на мою жизнь и в хорошую, и в плохую сторону. По-моему, в этом и состоит секрет материнства: связь между мамой и дочкой настолько глубокая и сильная, что вроде мы существуем в отдельности, но мы и одно целое. В этом, по-моему, вся суть: с одной стороны, желание оставаться связанными, а с другой – сохранить свою независимость друг от друга.

Последние слова Рут заставляют женщин задуматься. Нири обводит взглядом притихшую группу и объявляет, что пришло время заканчивать.

Клодин откликается первой:

– Как быстро прошла встреча!

Нири отвечает ей улыбкой:

– Наша встреча, которая началась с рассказа о том, как невеста благословила вашу дочку, почти вся была посвящена тревожному ожиданию родов. В то время, когда дочь оказывается в эпицентре бури, мать не в состоянии сосредоточиться на своих переживаниях, прислушаться к своим мыслям и чувствам – она вся поглощена заботами о дочери. Последнее замечание Рут об особых взаимоотношениях между мамой и дочкой, да и сам факт того, что вы находитесь здесь, подтверждают, насколько все-таки важно для вас поделиться тем, что происходит лично с вами. Я предлагаю сложить воедино опыт, накопленный каждой из вас, чтобы помочь друг другу по возможности разобраться в себе. Наша группа находится еще только «в начале срока», и у нас будет достаточно времени коснуться всего, что вас волнует.

Нири

Распрощавшись с матерями, я еще на некоторое время задержалась в комнате – навела порядок возле кофейного автомата, собрала свои вещи и выключила свет. «Вот и еще одна встреча прошла», – думала я, спускаясь по лестнице. Мне кажется, что сегодня затрагивались темы более личного характера; у меня на глазах группа как бы начинает прорисовываться: тени исчезают, и каждая из женщин приобретает свои резко очерченные контуры. У каждой – своя характерная реакция, свойственные только ей стиль и язык, которые я уже начинаю узнавать. Группа еще периодически теряет равновесие, как малое дитя, делающее свои первые шаги, но тут же пытается выровняться, чтобы общими силами преодолеть путь, который приведет их к одной общей цели. Мои мысли возвращаются в недалекое прошлое. Когда я рассказала друзьям, что собираюсь создать группу для матерей, дочки которых беременны, многие из них даже не пытались скрыть своего удивления: «Что с ними обсуждать? Это же не их беременность, и рожать не им! У них это уже позади!» Интересно! Я вспомнила их слова сегодня, когда женщины в комнате упорно продолжали говорить о своих переживаниях, связанных с тем, что происходит и должно произойти у их дочерей. По всей вероятности, их нежелание заняться собой отражает ту роль, которую, по их мнению, они вправе исполнять сегодня. И они тоже считают, что главный герой тут – дочь.

Мне надо запастись терпением и уступить место времени: оно хорошо знает свое дело. Динамика в группе будет развиваться, скованность пропадет, и в комнату проникнут новые чувства, о которых почти не говорят, а, возможно, и не догадываются. Период перемен, который начинается с беременности и заканчивается через несколько месяцев после родов, откроется перед нами во всей его сложности и многогранности во многом благодаря своеобразному составу группы, где у каждой женщины свой характер, свой жизненный опыт и своя судьба.

Я выхожу во двор, смотрю на окружающих. Я чувствую себя очень хорошо среди женщин из своей группы – маленькая девочка среди больших мам. Я всегда любила находиться среди женщин, слушать их разговоры, наслаждаться их вниманием ко мне, младшей. Только по отношению к Элле я чувствую себя иначе. Ее хрупкая внешность в сочетании со слабым, робким голосом просит защиты. Ее глаза ищут меня, и мне хочется протянуть ей руку и не покидать ее. Что есть в тебе, Элла, такого, что вызывает во мне желание помочь тебе, прижаться к тебе, стать твоей дочкой? И в то же время я ощущаю себя старшей среди них.

У меня возникает мысль: если бы моя мама участвовала в такой группе, когда я была беременна, возможно, нам было бы проще понять, что происходит, а значит, и легче друг с другом. И тут же понимаю, что опять перекладываю всю ответственность на маму. «Но понимание не всегда приводит к немедленным переменам», – продолжаю я мысленный поединок, пытаясь сбросить с себя чувство вины, которое вновь атакует меня, – дочь, которая весь свой путь взросления проделала, вцепившись в мать мертвой хваткой.

А может, это всегда так: дочь ищет в матери понимание и поддержку, но ведь и мать, особенно когда дочь уже выросла, ждет от нее того же. Значит ли это, что во взрослой жизни наши роли смешались, а границы стерлись?

И опять эта потребность немедленно позвонить маме и рассказать, что все пришли, и услышать в ее голосе то же, что переполняет меня – гордость и надежду. Я всегда спешила поделиться с мамой своими успехами или просто рассказать о каком-то хорошем событии, так как знала, что ее радость всегда будет равна, а то и сильнее моей; и ее реакция зачастую ломала стены неверия в себя, которые я, к сожалению, так упорно возводила. Но по той же причине я избегала посвящать ее в свои неудачи и трудности, так как ее взгляд обнажал именно то, что я боялась увидеть. Почему я до сих пор так нуждаюсь в ее похвале? Что есть такого в этой связи с матерью, что ею невозможно пресытиться?

Элла

Сидеть одной в кафе или кинотеатре, а тем более есть в одиночестве в ресторане когда-то являлось для меня той красной чертой, переступить которую я решалась разве что мысленно, и то лишь для того, чтобы прийти к заключению, что это невозможно. Мне казалось, что одна я буду чувствовать себя ужасно, и все, что мне останется, – это исподтишка разглядывать окружающих, ну а это – дурной тон. Я представляла себя сидящей в полуосвещенном зале, уничтожающей порцию с огромной скоростью, не поднимая глаз от тарелки. Чем больше я об этом думала, тем более увеличивалась воображаемая скорость поедания, так что довольно скоро я видела себя обедающей в столовке для неимущих с одним лишь желанием – неприметно и быстро насытиться и исчезнуть. Поэтому, оберегая себя от расстройства, я чаще всего отказывалась от этого сомнительного удовольствия.

Но с тех пор кое-что изменилось – такого сорта вопросы меня просто больше не занимают. Теперь у меня новая привычка: кофе и свежая булочка каждую пятницу в кафе на моей улице, рядом с домом. Каждую неделю примерно в девять я захожу в кафе и усаживаюсь за одним и тем же столиком в углу, греясь в мягком тепле неназойливого утреннего солнца. Сижу одна, поставив сумку на соседний незанятый стул, отгородившись от других, таких же, как я, постоянных посетителей – то ли приезжая, то ли туристка – и наслаждаюсь бездельем.

Пятница. Я сижу в кафе и мысленно переношусь на несколько дней назад, во вторник, на встречу матерей; вспоминаю, как вышла оттуда в полном смятении, удрученная, взволнованная, переполненная мыслями и воспоминаниями. Я вновь возвращаюсь ко дню твоего, Эйнав, рождения. В этот день, можно сказать, и я родилась заново – стала матерью. С тех пор материнство стало моей второй кожей, моей одеждой, оно всегда при мне. Куда бы я ни подалась, я – мать.

Я растворяюсь в своих мыслях, даю им плыть в любом направлении, терпеливо жду, когда они причалят к берегу. И вот я вижу тебя, моя девочка, в детском садике, во время завтрака, твои крохотные ручки сжимают кусочек хлеба, смазанный творогом, вся мордашка покрыта белым снегом. Скоро ты нарисуешь картинку, которую позже протянешь мне, вся светясь от гордости. На работе в обед я шептала про себя: «Спи спокойно, мое счастье». Словно читая твое время по внутренним часам, я знала каждую твою минуту. А затем всплывает еще одна картинка – назойливая; я пытаюсь ее прогнать, но в конце концов сдаюсь и вижу себя по дороге в садик, вспотевшую, спешащую, опаздывающую; и мою Эйнав, стоящую у ворот с ожиданием и обидой во взгляде, которые сменяются радостью в ответ на мой виноватый, молящий о прощении вид. И вновь всплывает во мне мгновенно подавленное разочарование: не меня ты ждала, а мороженое – награду, которую я приносила всегда, когда опаздывала.

Или вот еще: вечер, мы сидим на кровати в твоей комнате; я уже прочла тебе две сказки и обняла, и поцеловала, и выключила свет, а ты все не даешь мне уйти…

Я отпиваю свой кофе, который уже успел остыть, жду продолжения воспоминаний на экране моего воображения, и оно усаживает тебя, Эйнав, возле меня здесь, в кафе, как когда-то.

Ты помнишь, как когда ты была маленькой, – шепчу я тебе с улыбкой, – вечером, когда я укладывала тебя спать, ты просила, чтобы я не уходила? Ты помнишь, как ты упрашивала, и требовала, и кричала, чтобы я осталась? «Ты любишь меня?» – спрашивала ты. «Ты любишь меня? – не успокаивалась моя девочка. – Скажи мне, что ты любишь меня!»

Сто тысяч раз я повторяла тебе, – говорю я ей, – повторяла, и повторяла, и повторяла, пока уже начинала хрипеть, повторяла и повторяла, пока уже переставала замечать, что я говорю, а рука гладила твой лобик, твои волосики:

«Я люблю тебя, я люблю, я люблю…» Вот мы уже превратились в живой ком, руки и ноги сплетены; ком раскачивается, как в молитве, и мелодия не прекращается: «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя…» И так до тех пор, пока я останавливалась, разжимала осторожно твои руки, целовала один за одним тонкие пальчики и клала твою кудрявую головку на подушку. Я оставалась еще на минуточку и еще на минуточку возле тебя, вдыхая остатки младенческого аромата, не в состоянии расстаться.

Иногда я просыпалась по ночам и бежала в твою голубую комнату убедиться, что ты дышишь. За короткое расстояние, которое разделяло наши комнаты, я успевала помолиться, чтобы все было в порядке, потому что если – нет, то мне лучше не жить; и еще успевала за два оставшихся шага обдумать, как умру: таблетки, безболезненная смерть, мгновенное ныряние в бездну, а ты уже там, тянешь ко мне ручки…

Я клала мизинец тебе под носик, как кассирша, которая проводит индексом под лучиком считывающего устройства, и, получив подтверждение, что все хорошо, возвращалась в кровать.

Моя девочка – мама! Я – бабушка! Я внезапно вернулась в «здесь и сейчас», рассматриваю соседний столик, который незаметно для меня успели занять четверо мужчин. И вот я в группе таких же, как я, матерей.

Таких же? – пугаюсь я. – Разве они такие же? А как же ты, Эйнав?

Я еле сдерживаю слезы.

Девушка в военной форме проходит по тротуару; одной рукой прижимает к уху телефон, другой – тащит по земле огромную походную сумку.

Помнишь ли ты, Эйнав, тот наш разговор, один из многих за время твоего путешествия? Это была длинная поездка, где ты только ни побывала… Длинная и тяжелая.

«Мама! – кричала ты. – Мама! Здесь просто здорово!» А я пыталась вставить предложение, добавить слово в непрерывную лавину фраз; спросить, когда ты возвращаешься, сказать, что я соскучилась; рассказать, что упала и сильно ударилась, но волноваться не надо – все уже почти прошло; и почему ты так редко звонишь, и что я каждый вечер жду звонка и поэтому никуда не выхожу, чтобы ты не волновалась, не застав меня дома. А ты все говоришь и рассказываешь о природе и о друзьях, которых встретила, и о еде, которую пробовала; и о том, что купила мне подарок и послала его по почте.

«Почему по почте, – испугалась я, – разве ты не должна скоро вернуться?» И вдруг – конец, ты исчезла в моей трубке.

И снова будни, одиночество, ожидание. А, вернувшись, ты неожиданно возникла в дверях, застала меня врасплох. «Эйнав! Доченька! Я не могу поверить, как это ты не сказала мне, что возвращаешься? Я бы приехала тебя встретить!»

Все, достаточно! Я прошу счет у молодой официантки. Ком в горле никак не проглатывается. Все это время, что тебя не было, я держала в замораживателе коробки с твоими любимыми блюдами; и ты ела с жадностью и наслаждением. Потом ты вынула из сумки вышитые салфеточки, купленные специально для меня, и подставочки для стаканов, правда, очень красивые. И я сидела там, напротив тебя, счастливая оттого, что вижу тебя, вижу, как ты похудела. Но вдруг я спохватилась, а где же твой большой рюкзак? И ты рассказала мне, что познакомилась с одним парнем и оставила рюкзак у него дома, чтобы не тащить все сюда.

Я выхожу из кафе, иду домой, еле переставляя ноги. Как правы были женщины. Они выразили абсолютно точно то, что я чувствую. Никогда. Никогда не смогу существовать отдельно от тебя, Эйнав, мы навсегда две составляющие одного целого, моя девочка, мы соединены между собой на веки вечные.

Встреча третья
Бабушки

Элла шла по аллее не спеша, будто прогуливаясь, наперекор назойливому голосу, который нашептывал ей, что, если она продолжит в том же темпе, то непременно опоздает и что куда лучше прийти первой, чем оказаться мишенью для одновременно нацеленных на тебя восьми пар глаз. Уже в который раз она думала о том, что, может, ей вообще незачем туда идти; что надо было, как она это делала не раз, не противоречить себе и остаться дома; но тут же вспоминала взгляд Маргалит, с которой ей очень хотелось встретиться вновь, и Рут, Анну, и Орну, и, конечно, Клодин. Мики – нет, она ее вроде как боится. А Тову? Она еще точно не решила. И с Нири ей тоже хочется встретиться. Удивительно, несмотря на то, что по возрасту Нири ближе к Эйнав, Элла не всегда могла определить, кто из них старше: иногда ей казалось, что Нири – мать, а она, Элла, чувствует себя рядом с ней как дочь. От этих мыслей ей стало как-то веселее. А иногда – совсем наоборот: она – дочь, а я волнуюсь за нее, пытаюсь угадать, что она чувствует; мне важно, чтобы она была довольна, чтобы все у нее было хорошо.

Элла подошла к зданию, опять поднялась по лестнице и вошла в уже знакомую комнату. «Ну вот, успела как раз вовремя, – подумала она, – все уже в сборе, но встреча еще не началась».

Нири уже сидит, и матери потихоньку рассаживаются по местам. Элла садится там же, где сидела в прошлый раз: между Клодин и Орной. Рут, одетая опять во все белое, и Анна в сером спортивном костюме и кроссовках, оживленно беседуя, продвигаются к своим стульям. Сев, Рут обращается к Нири:

– Я как раз рассказала Анне, что вчера наш приятель сказал моему мужу: «А ведь ты спишь с бабушкой», на что Ицик, мой муж, ему ответил: «Нет, я сплю со студенткой»…

Рут заливается довольным смехом, вызывая улыбки у окружающих.

Мики выключает свой серебристый телефон, небрежно кидает его в сумку и спрашивает:

– Что именно вы изучаете?

– Альтернативные методы психотерапии, – отвечает Рут, машинально потирая большой зеленый камень на кольце, – и делаю это с огромным удовольствием. Во-первых, то, что я приезжаю раз в неделю из Иерусалима в Тель-Авив. Я уж заодно использую этот день, чтобы погулять по городу, обязательно встретиться с подругами, ну а теперь еще и наша группа. Кроме того, я самая старшая в классе, все там в возрасте моих детей. Я возвращаюсь на тридцать лет назад, разве это не кайф?! Если вы меня спросите, что меня больше радует – то, что я студентка, или то, что я бабушка – честное слово, я не знаю, что вам ответить. И к тому и к другому мне тяжело привыкнуть. Хотя учеба для меня – дело более знакомое: начав однажды, я уже больше не прекращала; все время были какие-то курсы, семинары. Но вот бабушка? Я?

Рут, улыбаясь, качает головой и разводит руками.

– Вы прямо читаете мои мысли! – присоединяется к ней Това, выпрямляясь на стуле и приглаживая за ухом непослушную прядку волос. – Я абсолютно не вижу себя бабушкой, это не укладывается у меня в голове. У меня такое чувство, будто я сама только недавно родила!

– Это действительно непостижимо, – энергично кивая головой, соглашается с ней Рут. – Прошло уже три месяца, как родился Гайчик, а мне все еще странно, что я – бабушка. Мне не совсем понятно, как это объяснить; ведь вот я сделала мою маму бабушкой, когда ей было сорок три, а мне уже пятьдесят семь, вроде вполне нормальный возраст, не так ли? И все равно мне тяжело с этим свыкнуться. Может, потому, что я полна сил и планов и у меня масса дел…

Она замолкает и переводит взгляд на Клодин.

– Как у вас дела? Как вы себя чувствуете?

– Я, слава богу, в полном порядке, – отвечает ей Клодин, широко улыбаясь, – успокоилась. Не знаю, что это напало на меня в прошлый раз, как будто навалилось все разом. Это бывает.

Наступает короткая пауза, во время которой женщины, словно заново здороваясь, обмениваются взглядами и улыбками.

Элла поднимает глаза на Маргалит, и та замечает, обращаясь ко всей группе:

– Как мы сегодня быстро начали.

– Да, – отвечает Нири, – вам даже не понадобилась моя помощь, чтобы начать встречу. Ваше состояние сегодня напоминает мне реку перед половодьем: если не открыть вовремя шлюзы, она выйдет из берегов и затопит всю округу. У меня такое впечатление, что вы уже определили и тему, которой мы коснемся сегодня, – это ваше отношение к новой графе, появившейся в вашем титульном списке.

В комнате вновь воцарилась тишина – никто не спешит быть первой – но на этот раз она не давит. Волнение, которое испытывала Элла в течение всего дня, думая о группе, исчезло без следа; она абсолютно спокойна.

– Интересно, – вступает Маргалит, – как раз на этой неделе я думала о том же, о чем только что рассказала Рут. Несколько месяцев тому назад у меня на работе я записалась на короткий семинар под названием «Этапы в нашей жизни»; записалась и – забыла. Он состоялся на этой неделе; если бы моя подруга мне не напомнила, я бы его пропустила. Так что получается, что на этой неделе я участвую в двух похожих группах. Маргалит привычным жестом поправляет шляпку.

– Ведущая группы попросила каждого участника рассказать об одном событии, которое резко изменило его жизнь. И я не могла выбрать между тем днем, когда я осиротела, и «днем рождения бабушки» – как я называю мое последнее превращение – двумя событиями, казалось бы, несравнимыми. В обоих, на мой взгляд, есть парадокс. С одной стороны, эти перемены очень резкие и происходят мгновенно, с другой – они тянутся долгое время. Моя мама внезапно скончалась два года назад, а моему внуку чуть больше месяца, но в обоих случаях я все еще в процессе привыкания, перехода из одного состояния в другое. Поэтому я не могу сказать, которое из них потрясло меня больше; ни с одним из них я еще окончательно не свыклась.

– Я тоже это пережила, – еле слышно произносит Элла, слегка откашлявшись.

– Я потеряла родителей уже давно. Моя мама умерла, когда мне было тринадцать, а папа – двадцать четыре. И вот сейчас – я вдруг бабушка. Мне потребовалось много времени, чтобы свыкнуться с тем, что я сирота, но к мысли, что я бабушка, я привыкла чик-чак.

Элла замолкает на миг, прежде чем продолжает с полуулыбкой:

– Иногда я подхожу к зеркалу и сама к себе обращаюсь: «Баба, бабуля…»

В комнате раздается смех; Элла продолжает улыбаться, машинально перебирая бахрому все той же зеленоватой шали.

Това ободряюще смотрит на нее, понимая, как тяжело она переносит всеобщее внимание.

– Мои родители еще по-прежнему со мной, – говорит она, обращаясь к Элле. – Правда, папа уже нуждается в постоянном уходе, но мама еще полна сил. Она необыкновенная женщина, моя мама… Всю свою жизнь, еще совсем маленькой, я думала о том дне, когда их не станет. Я готовлю себя к этому уже долгие годы, то есть думаю об этом, боюсь этого. И с годами это происходит со всеми вокруг меня, но не со мной…

Она смеется, но затем резко осекается и серьезно продолжает:

– И о том, что когда-нибудь стану бабушкой, я думаю уже давно. Мне кажется, что первый раз я подумала об этом в мою первую беременность. Как-то у меня появилась мысль, а что будет, когда я окажусь в положении моей мамы; что я буду чуствовать, когда моя дочь будет беременна? Длительное время я к этому не возвращалась, и эта тема начала занимать меня вновь, когда, повзрослев, я почувствовала, что уже готова стать бабушкой, что уже пора; когда у всех подруг, одной за другой, рождались внуки, а у меня все – нет… Я не могу объяснить до конца, но у меня появилось такое чувство, что должна быть причина, оправдание тому, что я все еще существую. Мне кажется, мы можем прожить долгое время, вообще не задумываясь о подобных вещах, как вдруг, в один прекрасный день, в нас начинает зреть неясное чувство, что «что-то надвигается»; и в голове начинают крутиться мысли, от которых невозможно избавиться. Словно в нас вселилось сознание, что что-то обязательно должно произойти; что так предусмотрено природой, и мы начинаем думать об этом беспрерывно. Страх потерять родителей сопровождает меня всю жизнь; иногда я думала об этом больше, иногда – меньше. Но мысли о внуках начали появляться только в последнее время, когда это уже вроде как стало напрашиваться. Будто в нас заложен специальный часовой механизм, который сверяет свой режим с жизненным циклом в природе, и подготавливает человека к плавному переходу в следующий этап.

– Я в точности знаю, о чем вы говорите, – соглашается с ней Рут. – Я тоже несколько лет назад начала вдруг чувствовать, что во мне просыпаются «гормоны бабушки». Эдакое внутреннее состояние, что уже пора, что это мне сейчас очень подходит… Возможно, и на меня повлияло то, что большинство моих подруг уже нянчат своих внуков.

– А я ничего подобного не испытывала, – говорит Анна как будто сама себе и поднимает глаза на Нири. – Не то что заранее, но даже, когда Наама позвонила мне сообщить, что она беременна, это прозвучало для меня как гром среди ясного неба. Мало того что она беременна, так еще в первый раз и – двойня! Это было так неожиданно! И первое, что мне пришло в голову, что она, Наама, будет матерью и какой именно матерью она будет. О себе, о том, что я стану бабушкой, я вообще не думала; да и сейчас эта тема меня не особо занимает.

Элла смотрит на Анну и думает про себя, что она действительно совершенно не похожа на бабушку. У нее стройная тонкая фигура, блестящие густые волосы и гладкое ненакрашенное лицо. «Хотя и я тоже не выгляжу бабушкой, и никто не верит, что у меня такая взрослая дочь», – невесело заключает она.

Клодин, слушавшая всех с большим вниманием, замечает:

– Я тоже никогда не думала о том, как стану бабушкой, – у меня были другие заботы. Когда у тебя семеро детей, тебе некогда мечтать. Но как только Лиат объявила, что она выходит замуж, я только об этом и стала думать. Я не предполагала, что у нее это займет столько времени; они женаты уже четыре года. Я была готова к этому намного раньше, хотя мне сейчас только сорок пять.

Я не могла себе представить, что мой муж не разделит со мной эту радость, но, к сожалению, это случилось слишком поздно.

Голос Клодин становится еле слышным, она смотрит в пол. После короткой паузы она продолжает уже более уверенно:

– В тот день, когда я узнала об этом, я была самым счастливым человеком на земле.

Ее лицо розовеет, в глазах появляется блеск; она выпрямляется, и от этого движения еле различимо звенят ее многочисленные браслеты.

– Я начала прыгать от радости – прыгать, плакать, – я не могу вам описать, что я чувствовала, когда она сообщила, что беременна. Вы не можете себе представить, что дома творилось… Все мне говорили: «Подожди, вот ты узнаешь, что это! Это совсем иначе, чем с ребенком!» Так что я уже давно ждала, когда у меня в доме, наконец-то, появится внук или внучка. Я вообще не думаю о том, что буду бабушкой, я думаю о том, что у меня будет внук. И уже сейчас, хотя он еще не родился, я только подумаю об этом, а у меня в сердце уже что-то екает. И это, когда я его еще не видела! Я себе представляю, что будет, когда я его увижу! – Клодин от возбуждения хлопает в ладоши. – Все меня предупреждают: «Ты даже не представляешь, как это, когда ты берешь его на руки». И я… я больше не могу терпеть! Я уже хочу его видеть! Я его обожаю!

Она счастливо улыбается, приглашая всех разделить с ней ее огромную радость.

Маргалит подается вперед и открывает рот, но Мики останавливает ее нетерпеливым движением руки:

– Я очень хорошо помню это «подожди, подожди», как я это ненавидела! Откуда они знают, как это будет у меня? Может, у меня это будет иначе? Но сегодня я точно знаю, что все они были правы. Если я не увижу его хотя бы один день, я сойду с ума! Я вам говорю, у меня налицо все признаки влюбленности, я себя чувствую, как в старые добрые времена! Я смотрю на часы, когда же, наконец, будет пять, и я увижу мою лапочку. А самый кайф я ловлю, когда остаюсь с ним: я могу с ним делать все, что хочу; он не сопротивляется и не огрызается.

Все в группе смеются, только Това остается по-прежнему серьезной.

– У меня такое впечатление, что из-за рассказов все тех же подружек, которые говорят: «Ты не понимаешь, что это, и не представляешь, как в одно мгновение изменится твоя жизнь», я не могу понять, что я чувствую по правде, а что – потому, что мне говорят, что это то, что я должна чувствовать.

– Это точно, – соглашается с ней Мики. – У меня, правда, все в порядке, можно сказать, отлично; я, что называется, счастливая бабушка, но я вижу, что творится вокруг. Я недавно слышала об одной с моей работы, очень известной, но я не буду называть ее имени, неважно, так вот, ее невестка не дает ей видеть внука. Они не ладят, и таким образом она ей мстит. Далеко не во всех семьях существуют такие хорошие отношения между всеми, как у меня, но никто не бежит об этом рассказывать, большинство держат это в секрете. Вот и эту историю я услышала через кого-то, из вторых рук.

– Я начинаю понимать, откуда взялось выражение «бабушкины сказки», – улыбаясь, добавляет Анна, а затем, перейдя на серьезный тон, продолжает. – Я думаю, что действительно к «бабушкиным сказкам» надо относиться снисходительно: они не всегда отражают настоящую картину. По-моему, можно их слушать, но не принимать на веру каждое слово. Мы сами увидим, как это будет у нас. По-моему, всему свое время: вот когда мы испытаем это на себе, тогда мы по-настоящему поймем, что это значит – быть бабушкой.

Она переводит взгляд на одну из картин на стене, но тут же поворачивается в сторону Клодин, которая резко вскакивает со своего места то ли от волнения, то ли из страха, что ее кто-нибудь опередит.

– Вы знаете, почему я записалась в группу? – говорит она взволнованно. – Потому что я чувствую, что скоро лопну, а поговорить мне не с кем. Иногда я пытаюсь заговорить с моими подругами; но стоит мне заикнуться о том, что Лиат беременна, как они сразу начинают рассказывать о своих внуках и о том, как изменилась их жизнь. Ну и что мне остается? Как только я открываю рот, чтобы рассказать, что я чувствую и с каким нетерпением жду, как они опять за свое: «Подожди, подожди, вот он родится!» – и вновь начинаются истории, которые я уже знаю наизусть. Их не особенно волнуют мои сегодняшние переживания; вот и получается, что мне не с кем поделиться. Поэтому, наверное, на прошлой неделе меня как будто прорвало: просто у меня нет другого места, где бы я могла говорить о себе.

«И у меня тоже нет такого места», – отмечает про себя Элла, погружаясь в уже ставшее привычным чувство одиночества, которое окутывает ее, скрывая от непрошенных глаз, как накинутая на плечи любимая зеленоватая шаль.

«Но ведь я и не пыталась его найти, – обрывает она себя, но сразу добавляет с надеждой. – А может, здесь, в группе, меня наконец-то услышат?»

– Вы правы, – вступает в беседу Това.

Она снимает с себя легкую вязаную кофточку и тщательно складывает ее на коленях.

– И вокруг меня тоже никто не интересуется тем, что происходит со мной; все меня спрашивают только, как моя дочка, а после родов, наверное, будут спрашивать, как мой внук. Я вместе с Мики уверена, что есть бабушки, которые мне сейчас рассказывают, как у них все замечательно, только потому, что знают, что иначе быть не должно. Вне всякого сомнения, и это вполне логично, что существуют женщины, которые не испытывают огромного удовольствия от своего нового положения, но и они надевают на себя маски счастливых и гордых, обожаемых всеми бабуль. Что касается меня, то на сегодняшний день, до того как Ширли родила, я не особо вникаю в проблемы бабушек и не задумываюсь над тем, какой именно бабушкой стану. И у меня нет никакого желания следовать общепринятым правилам – такой я должна быть, так я должна себя вести. Есть бабушки такие, и есть бабушки другие: есть, которые переживают больше, а есть, которые – меньше. Откуда мне знать, какой из них я стану. Я постараюсь принять себя такой, какой я буду, и не заниматься самобичеванием. Я постараюсь почувствовать. Покамест я абсолютно ничего не чувствую по отношению к внуку, который будет. Ничего. Только по отношению к дочке. Я боюсь за нее еще больше, чем это было на нашей прошлой встрече. Может, со мной что-то не в порядке, если меня совершенно не занимает мое скорое превращение в бабушку? – обращается она к Нири. – Но что меня, да, волнует, так это, буду ли я, что называется, настоящей бабушкой.

– Настоящей бабушкой? – переспрашивает Нири.

– Ну да, – поясняет Това, – настоящая бабушка, как мать моей невестки, жены брата. Которая все время что-то варит, все время рассказывает о своих детях и внуках – в них вся ее жизнь. У нее, как у вас, Клодин, их семеро, чтоб не сглазить. А я не такая и никогда не была такой. Я, кстати, считаю это моим плюсом, а вот моя дочка меня иногда этим попрекает.

– У меня была «настоящая» бабушка, – взволнованно вступает Орна, – всем бабушкам – бабушка! Мы так любили друг друга! Я любила ее совсем иначе, чем маму; и связь между нами тоже была иной. В отношениях с бабушкой меня ничто не напрягало: бабушка есть бабушка, это не мама. Даже когда она на меня сердилась (а она умела сердиться), я всегда знала, что все закончится объятиями и поцелуями. С мамой было не так: когда она сердилась, она наказывала. Правда, она ни разу не подняла на меня руки, не дай бог, но с ней все было совершенно иначе. Бабушке я могла рассказать все, абсолютно все. Но это зависит еще и от человека; я, к примеру, на нее не похожа. И моя мама, когда уже стала бабушкой, не была такой. Моя бабушка действительно была особенной, я таких больше не встречала. Я бы очень хотела, чтобы мои внуки смогли это сказать обо мне, – грустно заключает она, задумчиво поглаживая себя по плечам.

Маргалит тяжело вздыхает.

– Если говорить о бабушке, которая может служить примером, так у меня была потрясающая бабушка, не похожая ни на кого. Я просто преклонялась перед ней. Она пережила катастрофу, потеряла во время войны все, но самое страшное – она потеряла двух дочерей. Меня назвали в честь одной из них, а мою сестру – в честь другой. Им было семнадцать и восемнадцать, когда их забрали. Они были старшими, за ними были еще пятеро сыновей и дочка. По своему поведению она была настоящая аристократка. Я уверена, что адские муки пережитого не оставляли ее до последнего дня, но я никогда не видела ее подавленной, желчной или озлобленной. Удивительно! Что я видела в ней? Благородство и красоту. Она всегда была очень эстетична и ухожена, я не помню ее неопрятной, как бабушки моих… Всегда чистая, аккуратная; мне всегда хотелось к ней прижаться. Особенно я любила трогать мизинец на ее ноге, он был таким гладким. Она была такая чистая, аккуратная, мягкая и приятная.

Маргалит останавливается. Она сидит неподвижно, устремив взгляд поверх голов, затем, сделав еще один глубокий вдох, продолжает, по-прежнему не отводя глаз от стены напротив:

– Она меня называла «моя Маргушечка». Из двадцати пяти внуков я была «ее внучкой», и я всегда об этом знала.

Наклонившись вперед и обведя всех взглядом, Маргалит продолжает с грустной улыбкой:

– Я обожала бывать у нее. Когда я приходила туда, меня всегда ждали книги, приготовленные специально для меня. Но ей было очень важно, чтобы никто не был обижен; этому я учусь у нее. Каждую субботу она приготавливала мешочки с подарками для всех внуков, раскладывая: две конфетки – две конфетки, жвачку – жвачку… Не дай бог, чтобы в одном мешочке было на конфетку больше. Только чтобы не было обид. Вместо подарков она придумала еще кое-что интересное: мы получали от нее деньги соответственно возрасту. Когда мне было десять лет, я получила десять лир. И это очень мудро, потому что один внук хотел часы, другой – что-то другое… Главное, чтобы не было обид. Это великая вещь! А как она готовила! Я научилась у нее всем законам кашрута; я была еще девочкой, но она научила меня всему. И она шила, и вышивала, и вязала; и этому я тоже научилась у нее. Поразительно! Это была моя школа жизни, до сегодняшнего дня я пользуюсь этими знаниями. Она была необыкновенная женщина. И когда она умерла, она умерла на мне. Она попрощалась со мной, – добавляет Маргалит трясущимися губами.

– То есть, как это – на вас? – удивленно переспрашивает Клодин.

– Это случилось в войну Судного дня. Вся семья была дома, так как папу отпустили на сутки. Утром он пошел в синагогу. В шесть утра бабушка проснулась и пошла в туалет. Я тоже проснулась, так как спала с ней в одной комнате. Всегда, когда она оставалась у нас ночевать, мы сдвигали наши кровати, чтобы быть как можно ближе. Она вернулась в комнату, села на кровать и вдруг упала прямо на меня. Я помню, что страшно испугалась и начала кричать: «Бабушка упала!». На мой крик прибежала мама. Все это случилось в одно мгновение.

Маргалит начинает говорить быстро, как репортер, спешащий донести до слушателей развивающиеся с нарастающей скоростью невидимые для них события.

– Мы послали брата за отцом в синагогу; он помчался босиком. Я помню, как ее отвезли в больницу на такси (машин скорой помощи не было из-за войны); папа нес ее до машины на стуле. Так я с ней рассталась. Все, больше я ее не видела…

Глаза Маргалит наливаются слезами.

– Позже я на себя очень сердилась: почему не молилась, почему не читала псалмы? Но ведь я была еще ребенком, мне было всего лишь пятнадцать с половиной. Все случилось так внезапно, я просто растерялась. Через какое-то время позвонил папа и сказал: «Бабушки нет». – И я спросила: «А куда она пошла?» – Он повторил: «Бабушки нет». – И я помню, как бросила трубку и страшно закричала.

Маргалит подносит руки ко рту, затем опускает их перед собой, разглаживает на коленях синюю юбку и снимает с нее прилипший волосок.

– Это была травма, от которой я не могла отойти очень долгое время. Мне нужен был психолог, помощь, но кто об этом тогда думал. Я помню, как мы пришли к ней в дом, и я открыла шкаф и начала нюхать ее вещи. Помню сложенные стопкой кухонные полотенца, перевязанные ленточкой. Я не хотела оттуда уходить, понимаете, я не могла вернуться домой. Моей маме тоже было очень тяжело, она была младшей в семье. Долгое время, по меньшей мере два года, все в доме жили в глубоком трауре: мы перестали слушать радио, перестали многое…

Рут, сидящая возле Маргалит, протягивает ей руку, и та, не глядя, отвечает ей легким пожатием.

– Она была со мной тогда, и она осталась со мной до сих пор. Воспоминания и тоска по ней вновь вернулись ко мне, когда умерла моя мама. Когда мама заболела, я и сестра поехали к бабушке на могилу, и там просили ее спасти маму. Я до сих пор отношусь к ней по-особенному.

Маргалит поднимает с пола свою синюю сумку, достает оттуда кожаную косметичку с зеркалом, а из нее вынимает бумажную салфетку. Она осторожно утирает глаза, прячет салфетку в рукав блузки и продолжает:

– Я всю жизнь помню ее слова: «Всегда улыбайся; следи, чтобы волосы не закрывали твоего лица». Она любила повторять: «Не в одежде дело! Ты можешь надеть самое дорогое платье, но если у тебя будет сердитое лицо, на тебя никто даже не посмотрит. Ты можешь быть одета очень просто, но начищенные туфли и собранные волосы сделают из тебя красавицу».

Она называла меня «ди шёне» – красавица – она говорила со мной по-немецки, и благодаря ей я знаю язык. Английский я не знаю так хорошо, хотя и учила его в школе. Она была главным человеком в моей жизни. Это удивительно, как я помню все, чему она меня учила, и очень многое передала дальше моим детям. Это мне уже неподвластно, это укоренилось во мне, это уже часть моей жизни. Она часто говорила, что я очень похожа на ее дочку. Возможно, она пыталась найти во мне ее замену. Она же во многом заменила мне мать. Я делилась с ней секретами, советовалась, могла говорить с ней на любые темы – то, чего я не могла со своей мамой. Когда я шла с мамой по улице, я никогда не брала ее за руку или под руку; с бабушкой это было автоматически: мы всегда шли с ней под руку. До сих пор я часто говорю с ней; ее фотография стоит у меня в спальне, и я всегда смотрю на нее перед сном. Одну из фотографий я держу в моем молитвеннике. Мне ее очень не хватает, очень-очень…

Ее глаза блестят от слез.

– Она действительно была необыкновенным человеком, не просто бабушка. Она была… У нас были удивительные отношения…

Маргалит замолкает; вместе с ней молчат и остальные, каждая наедине со своей памятью.

Нарушает затянувшуюся на несколько минут паузу Това.

– Обратите внимание, что, несмотря на то, что, по вашим словам, вашей бабушке было очень важно, чтобы все внуки чувствовали себя на равных, вам было отведено особое место. Она даже «избрала» вас из всех служить «заменой» дочки, которая исчезла. Наверное, поэтому между вами установилась связь, которая обычно характерна для мамы и дочки.

Маргалит молча кивает. Видно, что ей по-прежнему тяжело говорить. В разговор вступает Нири:

– До сих пор вы все еще оплакиваете свое место, которое потеряли со смертью бабушки, – она с состраданием смотрит на Маргалит, – особое и важное для вас место бабушкиной любимицы-внучки или маминой любимицы-дочки. Вместо него осталось зияющее пустотой пространство. Вам тяжело смириться с тем, что больше никогда вы не будете ее избранницей.

Маргалит больше не в силах удержать слезы. Повернув голову на голос Товы, она продолжает беззвучно плакать.

– Я хочу вам сказать, – говорит Това, – что несмотря на боль и тоску, которые вы испытываете до сих пор, вам можно только позавидовать. Вам повезло, что у вас была такая бабушка, и вообще, что в вашей жизни был такой значимый для вас человек. У меня не было бабушки, потеряв которую я бы «осиротела». У меня была бабушка, которая не говорила на иврите, только на идиш, и она умерла, когда мне было четыре года. Я ничего не чувствовала по отношению к ней, и она была равнодушна ко мне. Так что я не храню воспоминаний о легендарной бабушке, мне не перед кем преклоняться и не с кого брать пример. Кстати, как вам известно, таких, как я, много; большинство детей послевоенного поколения в нашей стране не знают своих бабушек.

Рут, стараясь не слишком шуметь, чуть-чуть отодвигается от Маргалит.

– У меня тоже не было бабушки. Единственная бабушка, которую я наблюдала вблизи, – это бабушка моих детей, моя мама. Но для меня она, в первую очередь, мама. Честно говоря, я никогда не чувствовала себя ущемленной из-за того, что у меня нет бабушки, для меня это была норма. Как правильно подметила Това, ни у кого в моем классе не было бабушек, и я не помню, чтобы нам это мешало. Только сейчас, когда я сама стала бабушкой, мне вдруг стало себя жалко. Только сейчас, когда я беру на руки своего внука, обнимаю его, прижимаю его к себе, я говорю, какое это счастье! Как жаль, что мне некого было назвать бабулей, что никто вот так не держал меня на руках! Я, можно сказать, купалась в любви моих родителей, но это что-то совсем другое, – добавляет она еле слышно.

Нири, не сводившая глаз с Рут, беззвучно вздыхает и выпрямляется.

– Сегодня вы подошли к нашей теме, обратившись к рассказам о бабушках, которые у вас были или которых у вас не было. Похоже, что в настоящее время вы обращаетесь к этим воспоминаниям для того, чтобы определить для себя, какими бабушками хотите (или не хотите) быть вы сами. Мысленно возвращаясь назад, в детство, и рассказывая друг другу о бабушках, которых вы знали, вы, в принципе, составляете обобщающую характеристику, словно актер, изучающий все доступные ему материалы в процессе подготовки к новой роли. Возможно, вы спрашиваете себя, сможете ли вы быть такими бабушками, достаточно ли у вас необходимых «способностей».

Элла, которая слушала всех с большим вниманием, использует наступившую после слов Нири паузу и задумчиво произносит:

– Когда говорят о бабушках, я вспоминаю Рахель, бабушку моей лучшей подруги Оры. С тех пор как умерла моя мама – мне было тринадцать, когда это случилось, – я проводила у них массу времени; можно сказать, я выросла в их семье. Какая бабушка была у Оры! Я никогда не забуду, как однажды они пошли гулять – Ора и вся ее семья, в том числе и бабушка, – и я тоже присоединилась к ним. Мы гуляли по центру города; это было в субботу, и мы шли туда пешком. Нам купили мороженое, мы были счастливы! И вдруг я увидела в витрине магазина игрушек набор для рисования. Чего только там не было: фломастеры, карандаши, акварель, гуашь и даже кисточки и альбом. Я помню, как стояла там как загипнотизированная. Как я хотела такую коробку! – Элла сильно, до побеления сжимает переплетенные пальцы. – Хотела, но не произнесла ни слова!

Элла переводит взгляд на Нири.

– Примерно через месяц был мой день рождения. Ора пригласила меня к ним домой; я помню, она была в приподнятом настроении; ей было очень важно, чтобы я пришла. И там меня ожидал подарок: тот самый набор красок! Его купила ее бабушка. Я была так рада! Я этого никогда не забуду. Даже сейчас, когда я вам это рассказываю, у меня мороз по коже.

Она зябко передергивает плечами, поправляет накинутую на них шаль и выпрямляется.

– Как она заметила?! Она действительно была необыкновенная женщина; и, когда она умерла, я переживала, будто потеряла свою родную бабушку. С тех пор, – продолжает Элла еле слышно, – я всегда знала, что и я буду такой же. Что и я буду прислушиваться к желаниям моего внука и даже стараться их предугадать, и, конечно, выполнять. Потому что у бабушек есть особый глаз, и широкое сердце, и готовность баловать. Есть любовь, которую они хранят специально для внуков; и это совершенно иначе, чем с детьми. Да и к тому же у нас есть для них свободное время.

– Точно так ведет себя моя мама со своими внуками, – говорит Клодин. – Она всегда говорила нам, ее детям: «Вы – скорлупка от ореха, а вот ваши дети – ядрышки».

Това хихикает от неожиданности, когда слышит это сравнение; и Клодин, улыбаясь, обращается к ней:

– Да, мы – скорлупа от ореха! Мы никогда не могли понять, как такое может быть: ведь для нас дети – это самое дорогое в жизни. Зато теперь – и я еще по-настоящему не знаю, что это, – он ведь все еще внутри – я уже чувствую, насколько моя мама права, потому что я вижу, как я его жду… как не знаю чего. Это ни на что не похоже, я никогда такого не испытывала. Когда моя мама звонит узнать, что слышно, она не спрашивает меня, как я себя чувствую, а сразу спрашивает о внуках, о каждом, не забывает никого. Эта любовь – особенная. Так что только оттого, с каким чувством я его жду, я уже могу вам сказать, что внуки – это совсем другое дело.

Това по-прежнему смотрит на раскрасневшуюся от возбуждения Клодин.

– Дочка – это не внучка, а бабушка – не мать. Та же самая женщина может по-разному вести себя со своими детьми и внуками. К примеру, моя мама. Она человек очень требовательный и, я бы сказала, черствый. У нее немецкий педантичный характер; находиться рядом с таким человеком совсем нелегко. И несмотря на это, моя дочка к ней очень привязана и очень ее любит. Так казалось бы, живи и радуйся, но – нет, ей постоянно что-то мешает. Недавно она пришла ко мне с новыми претензиями: как это Ширли позволяет себе рожать от него детей, не поженившись?

Она переводит дух и поясняет:

– Они решили не жениться. Мне это тоже мешает, но я не говорю ни слова. Может, потому что мои отношения с отцом Ширли не могут служить для нее примером удачного брачного союза. В любом случае я не пыталась на них как-то повлиять; это они должны решить сами. Короче, когда мама мне это сказала, я подумала, – Това повышает голос и переводит взгляд на Нири, – она знает ее парня и хорошо к нему относится; там уже есть ребенок в животе, так зачем вообще, об этом говорить?! Где ее логика? Мне тяжело ее понять. Но в основном она намного мягче по отношению к моей дочке, чем ко мне. Даже сейчас. С Ширли она совсем другой человек. Кстати, мне иногда кажется, что мой папа должен был сделаться больным и беспомощным для того, чтобы она до него дотронулась. Зато теперь она преданно за ним ухаживает; она всегда делает то, что положено.

Това тяжело вздыхает.

– Когда я была ребенком, я много чего от нее наслышалась. Я понятия не имею, говорит ли она что-то подобное Ширли, я предпочитаю этого не знать. Главным ее высказыванием в моей жизни было: «Если не будешь хорошей девочкой, мы не будем тебя любить».

– Что?! – в один голос вскрикивают Рут и Маргалит. Мики, которая все это время рассматривала что-то за окном, вздрагивает от неожиданности и испуганно озирается.

– Да, – сухо подтверждает Това. – Однажды она сказала это Ширли, когда той было лет пять. Я отвела ее в сторону и предупредила: «Если ты еще раз скажешь это моему ребенку, считай, что у тебя больше нет дочери». Насколько мне известно, она прекратила. Я не знаю, что она говорит ей, когда меня нет рядом. Мама – тяжелый человек, не зря она дожила уже до девяноста. И все-таки с годами, мне кажется, она стала мягче, по крайней мере, по отношению к внукам. Я, к примеру, как-то слышала, как она говорила моей дочке, когда та была в плохом настроении – у нее периодически случаются спады: «Посмотри, сколько вокруг тебя хорошего, а если тебе тяжело, если у тебя что-то не ладится, я готова тебе помочь!» Никогда в жизни она мне такого не говорила! Никогда! Вы меня спросите, что я чувствую по этому поводу? Я не завидую, а, наоборот, рада: моя дочка получит то, чем была обделена я. Логично, нет?!

Мики, оторвавшись от созерцания темного пространства за окном, откликается уже привычным для всех громким, «командирским» голосом:

– А вот моя мама категорически отличается от вашей. Она очень добрая и жизнерадостная. И очень преданная, готовая отдать всю себя. Во время детских каникул я не должна была звонить и спрашивать, может ли она остаться с детьми; я просто привозила их – и все, будьте здоровы. Такой она человек! Если мне надо, чтобы мне сшили занавески, я – к маме; и если мне надо, чтобы меня выслушали, потому что на душе паскудно, это тоже – к маме. Я делюсь с ней всем, почти всем. Мой папа был очень добрым, но он этого не показывал: ему было важно выглядеть «настоящим» мужчиной, сильным и принципиальным. Но поделиться с ним моими «девичьими» секретами мне даже не приходило в голову. Не в те годы. В последние пару лет его жизни он чуть-чуть изменился, стал больше «папой»; больше с нами советовался и даже прислушивался к нашим советам. А так, всю жизнь он мыслил категориями «да-нет, черное-белое», видел все происходящее только в одной плоскости и не был готов смириться с тем, что кто-то, может быть, с ним не согласен.

Она делает глубокий вдох, выпрямляется и, скрестив ноги, вытягивает их перед собой.

– Зато моя мама всегда была рядом с нами. А какая она бабушка… Что я вам скажу, я бы очень хотела быть такой, как она. Она сердечная и… уютная, и внуки ее обожают. Но это амплуа не для меня! Я не подхожу ни по внешнему виду, ни по характеру, ни по…

Мики запинается, подыскивая нужное слово.

Нири приходит ей на помощь:

– Вы хотите быть бабушкой подобной вашей маме, но…?

– Не то чтобы моя мама слабая, но… Но я буду бабушкой другого типа, молодой. Я и внешне никогда не буду выглядеть, как она. Понимаете, моя мама, она – типичный пример эдакой «бабули», а я не такая, и вряд ли это можно изменить. Я никогда не смогу освободиться от силы, которая заложена во мне, подавить властность, которую унаследовала от отца. Я не могу этого скрыть! И как бы я ни старалась, рано или поздно мой внук это увидит. Но я буду стараться хоть приблизительно походить на маму, потому что именно такой я вижу суть бабушки.

Мики замолкает и вытаскивает из сумки пачку сигарет.

– То есть, вы пытаетесь создать «модернизированную» бабушку, которая объединит в себе вас и ваших родителей. Взять от всех самое лучшее, но при этом сохранить свое собственное «я»? – спрашивает Нири.

– Совершенно верно! Я не могу по-другому, вы понимаете? Для того, чтобы стать точной копией моей мамы, я должна поправиться как минимум на пятьдесят килограмм и стать такой, – Мики раскидывает руки в стороны. – Или, к примеру, я обязательно буду брать моего внука на пляж, но вы никогда не увидите меня в купальнике, подобном тому, что носит моя мама. Мне важно выглядеть современной. Я думаю, что сегодня полно таких бабушек. Я родила в очень молодом возрасте и считаю себя достаточно молодой, чтобы брать моего внука туда, куда обычно родители берут своих детей. Я не буду там слишком выделяться.

– Обычно, когда говорят о бабушке, представляют себе эдакую бабуську – старушку с седыми волосами, согнутой спиной и палкой, – Рут смешно опирается на невидимую дрожащую палочку, – но сегодня, посмотрите, как выглядят современные бабушки! Просто – класс!

– Сегодня бабушка – это не то, что было раньше! – подхватывает Орна. – Это не наши бабушки и даже не наши мамы! Раньше, когда произносили слово «бабушка», сразу представлялись бабушкины снадобья, что-то старое, грузное, толстое.

– Я как раз абсолютно согласна с тем, что только что здесь было сказано, – говорит Анна, потягиваясь и почесывая затылок. – У меня тоже не было бабушки, но я наблюдала за моей мамой в роли бабушки, и я тоже не собираюсь быть… как бы это сказать… классической бабушкой, «всем бабушкам бабушкой», как сказала Орна, если такое вообще существует. По всей вероятности, да, существует, если мы все понимаем, о чем идет речь. Так что я точно знаю, кем я не буду; и знаю, даже уверена, что буду очень хорошей бабушкой, такой, как я умею, – вникающей во все, переживающей за всех, обойтись без которой невозможно. Я буду и баба Анна, со всеми старинными привычками – готовка, стирка – и останусь такой же, как я сегодня. Я и в роли мамы сочетаю дом с внешним миром и, по-моему, вполне удачно. Я никогда не была мамой-карьеристкой, для которой дом – это ругательное слово. Я очень люблю свою работу, но и домашний уют мне тоже очень важен. Я всегда говорю: я просто меньше сплю, и от этого ни одна из заинтересованных сторон не страдает.

В комнате – тишина. Нири первой нарушает затянувшуюся паузу:

– Мики и Анна предложили, на мой взгляд, очень важную в наше время поправку к роли «традиционной бабушки», которая заключается в том, что этот персонаж уже не вмещается в его классические рамки. Она не только балует и вкусно готовит, она еще и молодо и хорошо выглядит, у нее своя жизнь, карьера, свои интересы и планы. Если мы вернемся к началу сегодняшней беседы, то обнаружим, что как только речь заходит о бабушке, большинство из нас мысленно возвращаются в «старые добрые времена». И мне кажется, этот образ не всем вам по вкусу. Предлагая здесь, в комнате, другие, отличные от общепринятых варианты, вы строите новую, отвечающую вашим сегодняшним требованиям модель.

– Вот именно! – возбужденно подхватывает Мики. – Я хочу вам сказать, что я по-настоящему рада быть бабушкой и что я безумно люблю этого малыша и отдам ему все, что у меня есть. Но при всем при этом я не могу привыкнуть к этому слову. Я бабушка? Мне еще только не хватает несколько волосков здесь – она дотрагивается пальцами до подбородка и смеется. – Ну так я бабушка, но только другая. Сейчас другие времена.

Ее голос становится еще громче.

– Я не просто эдакая симпатичная бабуля, к которой приходят в гости. Я собираюсь брать своего внука за границу, мы будем с ним путешествовать по всему миру. А ведь мне бы и в голову не пришло проделать что-либо подобное с моей бабушкой. Я не знаю, как я буду выглядеть в глазах внука; и не знаю, какой в его представлении будет идеальная бабушка, но я постараюсь его не разочаровать. Я надеюсь, что он не будет мечтать о той самой «классической» бабушке. Вполне может быть, что их уже и не существует, что действительно все изменилось. Не знаю. Что я точно знаю, так это то, что я не вписываюсь ни в одну известную мне модель. Сколько вы уже встречали бабушек, которые будут брать внуков на всевозможные телевизионные передачи, знакомить со знаменитостями? Я по своей работе знаю многих из них. Какая еще бабушка сможет сказать своему внуку: «От кого ты хочешь получить автограф? Давай, я устрою вам встречу». Вы встречали такую бабушку? Так вот, я – такая! У меня до сих пор мозги набекрень, я супербабуля! – смеется она. – Мне абсолютно ясно, что я не изменюсь. Поэтому я и придумала для себя такой сценарий, иначе я просто не смогу. Не знаю, возможно, еще рано судить, но покамест я не могу себе представить, как я сижу и жду его с заготовленной заранее шоколадкой. Так что сегодняшние бабушки, они – не те, что были раньше.

Клодин все это время не сводит глаз с Нири, как бы пытаясь сверить свои мысли с ее реакцией на сказанное.

– Времена меняются, требования тоже изменились. Сегодня все иначе, и каждая может быть такой, какой захочет. Нет больше «принято», «не принято». Я думаю и сегодня есть, как Мики сказала, бабушки с шоколадками, но просто сегодня все можно; для всех найдется место: и для таких, и для иных. И все – бабушки. Вот посмотрите на нас. В нашей группе собрались женщины от сорока пяти – что это я?.. я здесь самая младшая – и до…

Клодин обводит всех взглядом.

– Кто у нас самая старшая?

– Может, я, мне шестьдесят, – отвечает Това.

– Вы понимаете, что я имею в виду?

Клодин медлит, выжидая подтверждения.

– В наше время есть разные бабушки, разных возрастов; нет одного типа бабушек. Это зависит от характера женщины, от того, в каком возрасте она родила; и это зависит от ее дочери, как рано или поздно родила она. Сегодня все возможно.

– Бабушка, которой вы представляете себя, несколько отличается от той, которая была у вас, – говорит Нири. – Главное отличие, о котором вы говорите, оно – во внешнем облике, если хотите, в обертке для конфет. Как сказала Клодин, сегодняшние бабушки не все выглядят как прежние. Что же касается самой конфеты, то проведено много исследований для определения роли, которая отведена современным бабушкам. И их результаты во многом сходны с вашим отношением к этому вопросу. Главное значение бабушек сегодня уже не предопределяется тем, что они стоят во главе семейного клана, а зависит от их отношений с внуками, степени их близости. Основной составляющей этих отношений является духовная связь, а на нее наслаиваются совместное времяпровождение и развлечения, общие интересы, соучастие, терпение и терпимость. Кстати, это справедливо и по отношению к «дедам». Бабушки и дедушки во многом стали, что называется, «заместителями», или, если хотите, «заменителями» родителей, и, конечно, остались важным источником жизненной и житейской мудрости.

– Да, это уже серьезный список обязанностей, – говорит Това, нервно массируя кончики пальцев.

– Послушайте, вы не обязаны быть всем, что Нири здесь перечислила, – отвечает ей с усмешкой Мики, но при этом смотрит на Нири, а не на Тову.

Анна, будто раздумывая вслух, привычно обращается к Рут:

– Интересно! А, по-моему, давать все, что я могу внучкам, делиться своими знаниями, помогать им познавать мир, объяснять, что такое «хорошо» и что такое «плохо», раскрывать для них новые вкусы и запахи, читать и рассказывать истории, танцевать вместе – все это – да, но быть «заменой» родителей?!

– Почему? Что вам мешает? – прерывает ее Орна. – Что вы не наравне с родителями или…

– Нет, вовсе не это! – Анна поднимает руку в попытке остановить Орну. – Наоборот, сейчас очередь Наамы и ее мужа; я же предпочитаю, чтобы мои внучки видели во мне бабушку Анну «нетто», а не какой-то «заменитель». Я – это я, то есть Анна. Да и по отношению к моей дочке это невозможно, я не могу быть похожей на нее, мы совершенно разные. Ее это будет только лишь раздражать, и я тоже не собираюсь меняться для того, чтобы быть бабушкой, похожей на маму. В общем, придется моим внучкам привыкать к бабушке Анне такой, какая она есть. По-моему, мама – это мама, а бабушка – это бабушка! Таким образом, обе стороны останутся довольны.

– Только представить себе, как я возьму его на руки! – произносит Орна, улыбаясь, но тут же становится серьезной. – Хотя, с другой стороны, меня это пугает. Честно говоря, я не уверена, что помню, как ухаживать за новорожденным. Последнему младенцу, которого я пеленала, недавно исполнилось двадцать четыре!

Това подхватывает ее на полуслове:

– Точно! Я тоже боюсь. И чего удивительного: когда у нас в последний раз были маленькие дети?

Орна, воодушевленная неожиданной поддержкой, продолжает теперь уже звонким, уверенным голосом:

– К тому же я абсолютно не в курсе того, что сегодня принято. Если честно, я никогда не следила за новшествами. В то время, когда росли мои дети, не было ни одноразовых пеленок, ни многого другого, что есть сегодня. Я чувствую себя заржавевшей рухлядью, и это не прибавляет мне уверенности. Я не сомневаюсь, что я должна помогать дочке, поддерживать ее, но сейчас мне говорят, что я должна служить еще и заменой для родителей?!

Она вопросительно смотрит на Нири, а затем обращается к Тове.

– Я, правда, боюсь! Я уже не могу дождаться… Но как я буду знать, что правильно, что неправильно? Чтоб я, не дай бог…

Орна переводит взгляд на Рут.

– И тут же у меня возникают другие мысли. Что, я не вырастила двоих детей? Зачем зря волноваться? Но когда Яэль сказала мне: «Мама, я, наверное, в начале буду бояться купать ее, так что первый раз это сделаешь ты», я ей, естественно, ничего не сказала, но про себя подумала: когда ты в последний раз купала маленького ребенка? Сколько времени прошло, а я все еще не забыла, как боялась за нее, сколько раз проверяла температуру воды, чтобы, не дай бог, не обжечь или не простудить! Со вторым ребенком было уже легче. Так что кому как не мне понятны ее опасения! Я думаю, каждая начинающая мама боится и начинающая бабушка – тоже. Что меня удивляет, так это то, что я во многом чувствую себя почти как начинающая мать. Я все забыла! Но я надеюсь, что это – как сесть на велосипед после долгого перерыва: почти моментально возвращаются все навыки, – успокаивающе заключает она.

– Я уверена, что с нами произойдет то же, что происходит с большинством мам в тот момент, когда рождается ребенок, – с уверенностью в голосе отвечает ей Анна. – Про себя я знаю точно: я тут же растаю, рассыплюсь на микроскопические молекулы, как только увижу эти малюсенькие пальчики, вдохну этот запах. Как только это произойдет, все мои страхи мгновенно испарятся. Годами я была уверена, что люди смотрят на меня и думают, что у меня нет своих детей – так я обожаю малышей. Где бы я их ни видела, даже в автобусе, я тут же начинаю с ними играть, и они ко мне тянутся. Так что я уверена, что в этом плане у меня все будет в порядке. Та же уверенность, которая появилась у меня, когда я стала мамой, не оставит меня и сейчас, когда я готовлюсь стать бабушкой.

– А я солидарна с вами обеими, – отзывается Рут. – Иногда мне кажется, что я не очень-то и знаю, как помочь дочке и ее мужу, что им посоветовать. Мне кажется, что у меня нет достаточных знаний и опыта. Все сегодня иначе – другие пеленки, другое питание; и всюду пропагандируют кормление грудью. Ни одна из моих подруг не кормила целый год, как, к примеру, планирует моя дочь. С какой стати кормить так долго? У них же сегодня, если ты не кормишь достаточно долго, то ты – плохая мать. У нас, слава богу, такого не было. Хотя логично было бы наоборот: у нас не было такого выбора питательных смесей, и готовить их сегодня намного удобнее и быстрее.

Но с другой стороны, путь, который проделала я, был намного сложнее. Поэтому сегодня мне значительно легче. Когда я остаюсь у них ночевать, я совершенно спокойно переношу бессонную ночь и не особо нервничаю, когда он плачет. Правда, это не значит, что вначале я не паниковала, – смеясь, добавляет она.

– Я тоже часто вспоминаю те годы, – вступает Това. – Свою старшую дочь я родила довольно поздно, мне было тридцать. Я помню, что одна только мысль о материнстве вызывала у меня страх на грани с паникой. Мне было страшно даже просто взять ребенка на руки: а вдруг я его выроню. Мне казалось, что растить ребенка – это слишком большая ответственность. Но как только я родила, меня как будто подменили! Действительно, природа – это великая вещь! Теперь, мне кажется, я боюсь еще больше. Как я возьму его на руки, а вдруг у меня закружится голова; а, может, я слишком старая или больная? А вдруг с ним что-то случится? Эти мысли не оставляют меня ни на минуту. А купать его? – с ужасом произносит она. – Мне кажется, для моих сомнений сегодня есть гораздо больше оснований, чем тогда. Ведь я действительно уже немолодая. А вдруг со мной и вправду что-нибудь случится, когда я останусь с ним?! Правда, никто еще пока и не обещал, что меня оставят с ним одну… Возможно, бабушка относится ко всему намного серьезнее, чем мама, не знаю! Я еще так много чего не знаю, – добавляет она, качая головой.

– Вы довольно долго обсуждали мои слова о бабушках, выступающих в роли заместителя мамы, – говорит Нири, подводя итог подходящей к концу встрече. – Пытались выяснить для себя, что осталось в вашей памяти с того далекого времени, когда ваши дети были маленькими; чему вы сможете научить и чем помочь, когда к вам обратятся за помощью. Кстати, понятие «заменитель родителей» относится больше к духовной, эмоциональной стороне отношений. Имеется в виду взрослый любящий человек, постоянно находящийся вблизи внуков, у которого можно найти утешение и покой в раннем детстве, и понимание, и поддержку, спасаясь от претензий и требований родителей в более позднем, юношеском возрасте. Кроме того, я думаю, что вы не зря мысленно возвращаетесь в годы, когда вы были «молодыми мамашами». Возможно, так вам легче сжиться с переменами, которые происходят в вашей жизни в последнее время и в чем-то напоминают те, вызванные материнством. Еще одно предположение: вспоминая себя в тот очень важный и зачастую нелегкий период, вам легче понять и принять ваших дочерей сегодня. Наконец-то, после продолжительного времени, когда даже при самых лучших отношениях вы заметно отдалились друг от друга, кажется, что дистанция между вами начинает сокращаться.

И обратите внимание еще вот на что: в нашей сегодняшней беседе мы коснулись практически всех женских ролей в семье – мама, бабушка, дочка и внучка. Я думаю, что этот список отражает те темы, которых необходимо коснуться в этой группе, где собрались «матери матерей». О чем, в принципе, мы здесь говорим? О бабушках? О мамах? А может, о наших дочках или внуках и внучках? Все это, а также другие вопросы, волнующие вас в настоящее время, мы обязательно обсудим на наших следующих встречах.

Нири

Встреча закончилась. Я сижу на одном из стульев, по-прежнему стоящих кругом, и жду, когда спазм, сжимающий мое горло, как мне кажется, целую вечность, наконец-то пройдет.

И у меня тоже была бабушка, – говорю я себе и испытываю зависть к недавно сидевшим здесь мамам, которые не должны были удерживать свои воспоминания только в себе, как я.

И у меня тоже была «настоящая бабушка», – рассказываю я им – себе, – с седыми волосами, заколотыми на затылке; с шалью и бусами из жемчуга; с припрятанными сладостями и длинными задушевными беседами. Я сидела у нее на кухне и слушала рассказы о ее детстве в Вене; о танцевальных вечерах и булочках с маслом и вареньем, которые им подавали на полдник. У меня в ушах все еще звучат мелодии из опер, которые мы слушаем в ее столовой; и бабушка, вернувшись в детство, подпевает по-немецки, а я смеюсь, глядя как она кружится по комнате.

Как я любила гостить у тебя, особенно одна! Сесть на поезд, идущий в Хайфу, приехать туда к вечеру и уже издалека видеть тебя, радостно машущую мне с балкона. Когда я подходила к дверям, ты уже стояла там, готовая прижать меня к себе. Повзрослев, я по-прежнему часто навещала тебя, теперь уже на машине, и гордо вручала тебе пирог, который сама пекла специально для тебя. Но по ночам, лежа на узкой кровати в комнате для гостей, я начинала думать о страшном, но неизбежном дне, который наступит когда-нибудь; и сразу глаза наполнялись слезами и становилось тяжело дышать.

Рано утром ты, стараясь не шуметь, заглядывала ко мне в комнату, проверяя, не проснулась ли я, а затем я слышала, как ты накрываешь на стол. Когда я вставала и твое лицо светилось от радости, по мне вдруг опять проползал страх, как ядовитая змея, которая проползла, едва коснувшись, но не заметив меня пока. Мы сидели друг против друга, болтали и смеялись; и все это время я ощущала над нами серое облако, которое наполнялось, темнело и превращалось в черную тучу. Я хотела попросить тебя придумать какой-то тайный знак, известный только нам. Я верила, что любовь между нами настолько велика, что в силах преодолеть любые преграды и что я буду получать от тебя приветы и после твоей смерти. Я, а не мама! Например, мы будем сидеть в комнате, и вдруг пошевелится занавеска, и я буду знать, что это бабушка. И я позову маму и скажу, что это наш тайный знак, что бабушка с нами! И мама будет плакать от радости и благодарить, и попросит меня снова сотворить это чудо, и я соглашусь, и вот – занавеска снова колышется.

Однажды моя мечта почти сбылась: я стала связующим звеном между мамой и бабушкой. Как-то я пришла навестить бабушку в Дом престарелых и застала ее в комнате для занятий, когда она пыталась оторвать кусочки пластилина и засунуть их в рот, возможно, представляя, что это ее любимые булочки. Я увела ее оттуда, и она вдруг посмотрела на меня и спросила, где мама? Я начала поспешно набирать номер телефона, путаясь и сбиваясь от волнения, и объявила маме радостным и гордым голосом акушерки: «Бабушка просит тебя! И меня она тоже узнала!» Сразу после этого я протянула бабушке телефон, но чудо уже прошло, и я слышала, как ты, мама, зовешь ее, но, увы, безрезультатно. Как мне было больно за тебя, мама! Ради тебя я была готова отказаться от этого счастливого мгновения, дарованного мне сверху, и подарить его тебе.

Когда душа и тело бабушки уже были погружены в предзакатные сумерки, я пришла к ней в больницу. Я увидела ее издали сидящую на инвалидном кресле напротив телевизора, на экране которого сменялись картинки какой-то детской передачи. Я села возле нее, пытаясь вдохнуть остатки ее запаха, хоть еще разочек согреться теплом, исходящим от ее тела. И опять я хотела попросить ее о тайном знаке, но так и не осмелилась. Как можно сказать кому-нибудь «когда ты умрешь…»? А она словно прочла мое заветное желание, уловила его через особые невидимые волокна, которые были протянуты между нами, вдруг посмотрела на меня и сказала: «Я всегда буду тебя любить», и опять погрузилась в никуда.

В тот завтрак у бабушки, перед тем как все начало завершаться, у меня пропал аппетит. Я смотрела на тебя, бабушка, еще и еще, молча умоляя тебя не исчезать вот так, вдруг, оставив после себя опустевшую квартиру, шкаф – а в нем свитера с зацепившимися за них твоими седыми волосками, – и маму, твою осиротевшую дочь.

Элла

И опять меня не оставляют воспоминания о траурной неделе после смерти бабушки Оры. Вместо того, чтобы играть с Орой у нее в комнате, я хотела быть среди взрослых в гостиной и слушать их разговоры. Еще и еще слушать истории из жизни Рахель, бабушки Рахель, как называла ее я. В этих рассказах Рахель носит короткие штаны, работает в поле, делает грядки или надевает одно и то же праздничное платье, у которого для разнообразия периодически меняет длину рукавов. Особенно я любила, когда приходили ее подруги, которые знали ее почти всю жизнь. Когда они говорили о ней, их глаза блестели. Они тоже были бабушками и иногда вынимали из сумки фотографии внуков или внучек; и их глаза опять блестели.

А я сидела на одном из стульев и думала, как было бы здорово, если бы она была и моей бабушкой тоже.

Входят трое, мужчина и две женщины, подходят к матери Оры, пожимают ей руку. Женщины нагибаются, чтобы ее поцеловать. Она сидит на кресле с поджатыми под себя ногами, очень грустная. Они садятся на расставленные вдоль стен стулья и вздыхают. Одна из женщин вызывается приготовить всем кофе, а мне сок. Все погружены в процесс питья; отпивают из своих кружек длинными медленными глотками, чтобы как-то протянуть время. Только я одним глотком опустошаю свой стакан.

– Она долго болела? – спрашивает высокая.

И мама Оры уже в тысячный раз рассказывает, как только месяц тому назад она начала плохо себя чувствовать и упала, и как только после этого ее начали обследовать и нашли… И что до этого она была в полном порядке, но как только у нее обнаружили рак, она сразу сдала, как будто не хотела быть никому в тягость, и что в последние дни у нее уже появились боли.

– Очень жаль, – говорит толстушка, отпивая кофе, и бросает взгляд на мужчину, намекая, что и ему пора сказать хоть что-нибудь. Он поднимает глаза на маму Оры и начинает рассказывать, что в их отделе планируются изменения, но он введет ее в курс дела, когда она вернется на работу. А сначала пусть она переживет эту неделю, что, конечно, очень нелегко, хотя это и мама, которая умерла в уже очень преклонном возрасте и от тяжелой болезни, а не, не дай бог, ребенок, тогда это намного тяжелее.

Тут он спохватывается, что слишком разговорился или сболтнул что-то не то, и замолкает.

Высокая женщина опять вздыхает и говорит маме Оры:

– Я думаю, мы пойдем; мы только хотели чуть-чуть побыть с тобой.

И полноватая женщина говорит «да».

Мужчина смотрит на них, но не спешит, и они продолжают сидеть.

«Идите уже», – думаю я.

Но они не двигаются, прилипнув к своим стульям, но вот наконец встают и медленно направляются к двери, останавливаются еще на секунду, чтобы это не выглядело, как будто они сбегают, и только тогда окончательно исчезают.

Люди приходят и уходят, рассказывают, смеются и плачут, а я все жалею, что она не была и моей бабушкой тоже, что никто не смотрит на меня с сочувствием и не спрашивает, как я себя чувствую, и никто не говорит, глядя на меня, как я на нее похожа, и что, конечно, бабушка тобой очень гордилась и очень любила быть с тобой.

Столько лет прошло с тех пор, а у меня по-прежнему наворачиваются слезы, когда я думаю о ней. Как бы я хотела заглянуть в гости к бабушке Рахель, чтобы рассказать ей, что и я уже тоже бабушка. Она бы обняла меня, прижала к себе, согревая своим вечным фиолетовым свитером, который она сама вязала неизвестно сколько лет тому назад, и погладила бы мою щеку своей прохладной рукой. Мне хочется плакать, зарыться в складки ее одежды, вдыхать ее запах и выплакать все накопившиеся тяжелые слезы. И чтобы она говорила мне: «Ну хватит, хватит…», а я бы продолжала еще и еще.

А потом она посадит меня возле себя и приготовит мне горячий чай и тост с маслом и клубничным вареньем, и нарежет его маленькими кубиками, как она это делала мне и Оре, когда мы были девочками. Мне тебя так не хватает, бабушка Рахель!

Нири

Посредством этой группы я оживляю память о тебе. Как ты себя чувствовала, когда стала бабушкой? И тебе тоже казалось странным это превращение? А та особенная, превосходная бабушка родилась в тебе в одночасье или росла, развивалась и совершенствовалась со временем? Была ли ты одной и той же для всех твоих внуков, или связь, установившаяся между нами, была особым исключением, подарком, дарованным судьбой именно мне? И еще: ты тоже, как мамы в этой группе, оставаясь наедине с собой, лепила из себя образ бабушки, то убавляя, то прибавляя, переделывая раз за разом отдельные детали, пока не вылепила наконец его окончательные черты? А после того, как ты уже стала бабушкой, что ты видела, глядя в зеркало?

Неожиданно я вспоминаю про Эллу. Что ты видишь, когда смотришь в зеркало и обращаешься к своему отражению: «Бабуленька»? Оказывается ли при этом на твоем лице грустная улыбка, или это – картина, нарисованная в моем воображении? С того момента, как я услышала твой голос по телефону, меня не оставляет образ девочки, заключенной в тело взрослой женщины. Девочки, которая в жаркий июльский вечер кутается в шаль, обнимая себя, как мама обнимает дочку. Дочка и мама в одном лице.

«Почему в твоих глазах навсегда поселилась грусть?» – спрашиваю я, и у меня тоже возникает желание по-матерински обнять тебя, руками обхватить твою хрупкую фигурку, теплом человеческого тела вернуть румянец твоей бледной прозрачной коже, отогреть тебя в лучах весеннего солнца, чтобы ты наконец ожила.

Почему мне так важно утешить грусть, которая струится из твоих глаз? Чем ты приворожила меня, вызывая во мне желание быть тебе и дочкой и матерью одновременно?

Я чувствую укол совести, словно мать, обделившая своим вниманием остальных детей, и спешу мысленно вернуться к группе матерей-бабушек. Каждая из них пытается найти ту единственно правильную для себя тропинку, на которой чьей-то невидимой рукой разбросаны камешки: внучка – дочь – мать – бабушка – и которая в конце концов выведет ее из путаницы живого лабиринта, в котором она заблудилась. Группа женщин, объединенных волею случая, пытается сотворить образ новой бабушки; а может, они и не создают новую бабушку, а заново перестраивают себя, а бабушка в данном случае – это всего лишь одна из множества фигурок в постоянно меняющемся жизненном калейдоскопе женщины.

Является ли любая новая должность в нашем послужном списке причиной сначала смятения, а затем полной реорганизации наших будней?

Элла

Выйдя из здания, я заметила, как Рут и Анна, оживленно беседуя, заходят в соседнее кафе. Клодин, конечно, спешит к своей дочке. Нири возвращается в свой уютный дом, целует спящих детей и рассказывает мужу о группе. У всех есть кто-то, кто их ждет. А вот я – одна. На меня накатываются воспоминания.

Я сижу в классе. Учительница вызывает детей по очереди читать вслух отрывки из Ветхого Завета. Только бы она не вызвала меня, я ненавижу читать вслух – у меня почему-то буквы часто меняются местами, особенно, когда в предложении появляется Бог. Проблема в том, что он появляется всегда. Я вижу его: длинные густые волосы; весь в белом, похожем на бесформенные клочки шерсти, которые обычно перекатываются по пыльному полу. Может, нельзя так говорить о Боге? Он рассердится и накажет меня. Мама говорит, что она вообще-то не верит, но чтобы я об этом никому не рассказывала.

Наша учительница ведет себя очень смешно: сидит, не двигаясь, на своем стуле и читает нам из своей тетрадки, а мы записываем. Дан сказал, что его старший брат сохранил все свои тетради, и если он упускает слово или два, то всегда может списать оттуда. Я вообще не понимаю, зачем тогда он пишет вместо того, чтобы принести в класс старые тетрадки своего брата. Я бы обязательно это сделала и могла бы заниматься другими вещами в то время как она читает. Например, смотреть на ее ноги, обутые в открытые сандалии. Я обожаю рассматривать пальцы на ногах у людей и гадать, похожи ли они на своих хозяев. Иногда бывает, что тонкие нежные пальцы прикреплены к тяжелому толстому телу, как у Арона, хозяина продуктовой лавки возле нашего дома. Зато у моего папы – пальцы, которые ему очень подходят: длинные, прямые с одним – двумя волосками на каждом из них. А есть люди, у которых пальцы на ногах совсем другого типа, чем пальцы на руках, и, по-моему, это очень странно. Мне нравятся мои пальцы, расположенные аккуратным полукругом.

«У тебя очень женственные пальчики», – говорит моя мама; она тоже обращает на это внимание.

У нашей учительницы пальчики совсем малюсенькие – она сама малюсенькая. Ора и я как-то чуть не лопнули со смеху, представляя, как мы ее кладем в выдвижной ящичек музыкальной шкатулки – у нас есть одинаковые и мы храним в них миниатюрные фигурки. На каждый праздник мы просим, чтоб нам подарили новые фигурки. Ее бабушка подарила мне одну, совсем старинную, она сама получила ее в подарок еще до войны.

Я смотрю на пальцы учительницы, как она ими двигает вверх-вниз. Сегодня очень жарко, и она, наверное, так их проветривает. Галия читает свой отрывок, как вдруг раздается стук в дверь; секретарша заходит в класс и, не поздоровавшись с нами, сразу начинает шептать что-то на ухо учительнице. Учительница делает «большие глаза» и спрашивает о чем-то секретаршу. Выслушав ответ, она испуганно отодвигается и смотрит на меня. Прежде чем я успеваю вспомнить, что же такого я успела натворить, она обращается ко мне мягким тихим голосом: «Элла, выйди, пожалуйста, с секретаршей». Взгляды всех детей обращены ко мне, и я чувствую себя такой важной, почти королевой. Ора спрашивает меня глазами: «В чем дело?» – И я отвечаю ей взглядом: «Я тоже не знаю».

Мы выходим из класса, секретарша аккуратно прикрывает дверь. Она берет меня за руку, и мы приближаемся по коридору к кабинету директора. Сердце мое бьется бум-бум, и дальше я ничего не помню.

Позже – я в доме у Оры, и ее мама сидит возле меня. Когда я просыпаюсь, она дает мне сок. Бабушка Оры тоже там, и я слышу, как она говорит на идиш «Бедная девочка!» Я хочу вернуться к себе домой, в свою комнату, чтобы мама положила мне ладонь на лоб и прошептала: «Доченька».

Много лет спустя я спросила у папы, что же все-таки там произошло. «Я толком не знаю, – ответил он мне коротко. – В полиции сказали, что она выпрыгнула в окно, но я не верю. Я думаю, что она просто упала. Ты знаешь, у нее были сильные головные боли, наверное, у нее закружилась голова, но какое это имеет значение – ее нет».

Для меня это имеет значение. Ее нет.

Встреча четвертая
Замена мамы

Приближаясь к Дому матери и ребенка, Элла обратила внимание на женщину, которая быстро шла впереди, но, подходя к воротам, замедлила шаги и слегка приподняла соломенную шляпку, вытирая потный лоб белой салфеткой. Ее коричневые туфли совпадали по цвету с сумкой, которую она по старинке держала в руке, а они, в свою очередь, сочетались с ее зеленоватым костюмом.

– Маргалит! – радостно окликнула Элла, и та, обернувшись, в первый момент не узнала ее вне привычной желто-фиолетовой декорации комнаты, но затем ответила ей широкой улыбкой.

– Элла! Рада вас видеть! Здравствуйте!

Они вместе поднялись по лестнице, вошли в комнату и поздоровались со всеми. Маргалит сразу направилась к своему месту в круге, и Элла последовала за ней. Все стулья уже были заняты, за исключением одного, на котором обычно сидела Рут.

«Надеюсь, она придет, – подумала Элла и с удивлением отметила, что она будет разочарована, если группа сегодня окажется в неполном составе; при этом неважно, будет ли не хватать Рут, или кого-то другого. – Интересно, мешает ли это другим женщинам? А если не приду я, они тоже обратят на это внимание?»

Радость и волнение, которые она испытывала, предвкушая сегодняшний вечер, сменились уже привычным чувством неуверенности и беспокойства. Чтобы успокоить внезапно накатившееся сердцебиение, она проделала выручавшее ее не раз упражнение: глубокий вдох, а затем – длинный спокойный выдох. И все равно она была не в силах оторвать глаз от пола и так и сидела, не глядя ни на кого, пока Нири не начала говорить.

Нири, как обычно, приветствует всех и смотрит на Анну, отмечая, что в группе не хватает Рут. Анна небрежным жестом останавливает Нири и спокойно поясняет, что Рут несомненно появится, так как она всюду и всегда опаздывает: Рут вечно встречает кого-то по дороге.

– На прошлой неделе, – напоминает Нири, – мы пытались дать как можно более широкое определение понятию бабушка. И пришли к заключению, что роль бабушки напрямую зависит от семьи, ее традиций и отношений, которые связывают всех ее членов.

Она переводит взгляд с одной женщины на другую, пока не задерживается на Маргалит.

– На прошлой встрече, – говорит та, повернувшись к Нири с серьезным выражением лица, – вы затронули тему, которая не давала мне покоя всю неделю. В конце занятия вы сказали, что мы «зацепились» за предложенный вами термин «замена мамы», будто бы бабушка является «заменой». И это слово, «замена», засело у меня в мозгу, не отпускало меня ни на миг: замена, замещение, поменять пеленку, заменить материнское молоко, заменить маму, занять ее место. И главное, что я чувствую сегодня…

Маргалит замолкает, стараясь вдохнуть поглубже.

В этот момент открывается дверь, и в комнату влетает Рут. Проходя к своему месту возле Анны, она успевает попросить прощения за опоздание и поздороваться со всеми. Разместившись на стуле, она достает из сумки бутылочку минеральной воды и пьет из нее большими жадными глотками.

Маргалит с улыбкой следит за ней, но нервно постукивающая по полу нога выдает ее нетерпение. После того как Рут вытягивает ноги, громко вздыхает и делает знак рукой, приглашая возобновить беседу, Маргалит продолжает:

– Я вам уже рассказывала, что моя мама умерла два года тому назад. Это произошло внезапно – за две недели ее не стало – и я до сих пор не могу к этому привыкнуть. Все смешалось одно за другим: ее похороны, свадьба дочки, роды дочки; до меня ли тут?!

В комнате напряженная тишина.

– Свадьба дочки была первым семейным торжеством после смерти мамы, и это было страшно тяжело; просто – страшно. А теперь еще и роды.

Она говорит через силу, еле слышно, но по всему видно, что ей необходимо высказаться.

– Я вам уже говорила, что была с Михаль на родах. Точно так же моя мама была со мной, и я никогда этого не забуду. Роды Михаль были для меня тяжелым испытанием; мне самой было очень тяжело, и вдобавок мне не с кем было поделиться. Мне так не хватало моей мамы! Вне всякого сомнения, если бы мама была жива, я бы немедленно ей позвонила. А так, мы даже никому не сообщили, что Михаль в больнице. Мне было очень больно; самый близкий мне человек, моя лучшая подруга, и – не со мной. То есть у меня есть сестры, золовки и невестки, мы все очень дружим, но… но мне не хватало настоящей близости.

Она опять замолкает, тяжело вздыхая и глотая слезы. Все слушают ее с огромным вниманием, боясь вспугнуть неосторожным движением или звуком.

Справившись с предательски дрожащим голосом, Маргалит продолжает свой рассказ.

– Столько лет я представляла себе, как я кричу ей: «Мама! Ты бабушка!.. А-а, мама! Я бабушка!» Когда Михаль была беременна, ко мне возвращался один и тот же сон, и я просыпалась в слезах оттого, что упустила эту возможность, эту особую возможность быть с мамой в такой важный для меня момент.

Маргалит больше не пытается удержать слезы и утирает глаза заготовленной заранее салфеткой. Нири обводит взглядом женщин – у некоторых из них в глазах стоят слезы – и обращается к Маргалит:

– Каким вам вспоминается период ее беременности? Я имею в виду, кроме того, что вы нам рассказали.

– Мне было тяжело. Я даже не могу объяснить… Когда моя сестра была беременна, я все время гладила ее по животу, а тут мне было не по себе. Когда я сама была беременна, я тоже все время клала руки на живот, а в этот раз… Нет, конечно, я была рада, что там, внутри, зарождается новая жизнь, но я не могла до нее дотронуться. Я массировала ей спину, потому что чувствовала, что должна это делать, что от меня, наверное, этого ждут, но мне было очень тяжело себя пересилить. В самом начале, когда они – она с мужем – пришли чтобы сообщить нам, я ни о чем не подозревала. Они пришли к нам домой и сказали: «Мама и папа, мы хотим с вами поговорить». Я почувствовала, как у меня сжимается сердце; я сразу поняла, что это – то самое. И я выскочила из комнаты и стала звать мужа, а затем вернулась в комнату уже с ним и даже не стала дожидаться, пока она скажет, а сразу бросилась ее обнимать и целовать. Я была будто в угаре: я помню, что подняла ее, приподняла над полом и начала прыгать. И муж тоже был очень растроган. Я была так взволнована, что не могла понять, о чем они говорят. Они попросили никому пока не рассказывать, и, естественно, мы обещали, и это тоже было очень тяжело. Я была переполнена эмоциями, а поделиться было не с кем; и я опять почувствовала, как мне не хватает мамы. Я спросила у Михаль, могу ли я рассказать своему папе, и, получив разрешение, рассказала. А затем, не удержавшись, поехала на кладбище и там рассказала маме.

Она продолжает говорить, не обращая внимания на текущие по щекам слезы.

– Я переживала очень трудные дни и ничего не могла с собой поделать: то меня распирало от радости, то вдруг накатывала тоска, и я ходила подавленная и никого не хотела видеть. Ну а затем сами роды, мне было не так тяжело физически, как морально. Не знаю точно, сколько часов я провела там. Я выходила в коридор, смотрела телевизор, потом возвращалась. В принципе, я не спала сутки, я прибежала туда прямо с работы. Все было таким… Я очень волновалась, как будет и что будет. Все время мне не давали покоя мысли, что я должна делать и как себя вести после того, как Михаль родит. Как я приду домой и что надо купить – эти мысли сводили меня с ума. И еще я думала, что, если бы мама была здесь, она бы точно знала, что делать, и все было бы готово. А я как будто одеревенела и даже не знала, с чего начать. У нас принято, что дочка прямо из больницы на несколько дней переезжает к маме, и я никогда не забуду, какую шикарную комнату устроила мне моя мама. Я чувствовала себя настоящей принцессой. Я тоже очень старалась, хотела, чтобы все было как тогда. Но так, как тогда, не получилось, нет, совсем не получилось. Так что на первый взгляд я все делаю, как надо и что надо, но на самом деле там, внутри, я все еще в глубоком трауре.

Маргалит вынимает из сумки чистую бумажную салфетку и поднимает голову, больше не стесняясь ни красных заплаканных глаз, ни припухшего от слез носа.

– Вы хотите рассказать нам о своей маме? – спрашивает Нири, выждав паузу и давая Маргалит возможность успокоиться.

Маргалит отвечает ей грустной улыбкой.

– Моя мама была молодой бабушкой, намного моложе меня – в сорок лет она уже стала бабушкой. И она была классной бабушкой, просто необыкновенной. Моя бабушка брала нас на пляж, а моя мама брала внуков в Луна-Парк. Для моих детей до сих пор Луна-Парк – это место, куда они всегда ходили с бабушкой; так же как для меня бабушка – это море. Я помню, как мы были с ней в воде, особенно помню волны. У меня в памяти остались всякие мелочи, многих из которых я стараюсь придерживаться. К примеру, я готовлю ту же пищу, а иногда делаю те же замечания. Я вдруг слышу себя, повторяющую фразы, которые говорила моя мама, например, я говорю детям: «Вот вы на меня сердитесь, когда я вам подсказываю, а ведь я хочу, как лучше!» Я тоже часто сердилась на маму, а сегодня я вижу это совершенно иначе. Я сама повторяю те же слова, которые любила повторять она, и очень по ней скучаю. Очень. Это как рана, которая никогда до конца не закроется. Я никогда не выходила из ее дома без полных сумок. И я помню, что и моя мама всегда возвращалась от моей бабушки с сумками, набитыми едой. Я помню мамины фирменные блюда, ее необыкновенный яблочный пирог. Вечно она что-то приносила, делила, раздавала. Так что и сегодня, слава богу, моя дочка не выйдет от меня с пустыми руками – этого просто не может быть. Она была у меня в эти выходные, и я дала им полную сумку овощей. Мой зять, конечно, говорит: «Не надо, дома есть овощи, я все купил». А я ему отвечаю: «Ничего, бери; если мама дает, надо брать!» Так всегда говорила моя мама, и так говорила моя бабушка. Но даже притом что я их копирую и стараюсь все делать, как они, я все равно не могу с ними сравниться. Я не чувствую себя настоящей бабушкой, – добавляет она окрепшим звонким голосом.

– Что значит, вы не чувствуете, что вы бабушка? Раз у вас есть внук, значит, вы бабушка! – назидательно говорит Клодин.

– Правильно, я – бабушка, – отвечает ей Маргалит, – но внутри я еще с этим не свыклась. То, что я веду себя подобно моей бабушке или подобно маме, когда она была бабушкой, – это только снаружи, а внутри у меня пустота. Когда у меня родился внук, все говорили: «Ну вот, теперь у тебя новая должность»…

Маргалит запинается и смотрит на Нири. В глазах у нее опять стоят слезы.

– А вы все еще не там, – произносит Нири успокаивающим тоном.

– Я еще не там, – шепчет Маргалит, теребя кромку блузки. – Совсем не там. И я совсем не спешу к дочке и не особенно скучаю по внуку. Нет, я, конечно, навещаю его, но я еще не… И я думаю, что это потому, что я еще по-прежнему в трауре, я все еще никак не могу оправиться. Я чувствую, что я так и не пришла в себя. Я вообще-то по натуре – живчик, но не сейчас. Я, да, все время занята, но я чувствую, будто меня постоянно что-то тормозит. Я все еще – не «настоящая» я; и это потому, что внутри у меня пустота. Может, когда внук назовет меня бабушкой, может, тогда, но пока – совершенно ничего.

– А вот я как раз не могу дождаться, когда внук начнет называть меня бабушкой! – с нарочитой веселостью прерывает ее Мики, обращаясь к Нири.

– Представляю, как люди будут говорить: «Что? Вы – бабушка?!»

Рут возмущенно смотрит на Мики, заключая немой союз с Товой, которая приоткрыла от неожиданности рот, будто собираясь что-то сказать.

Анна, не заметившая возмущенных взглядов, нацеленных на Мики, спешит ее поддержать.

– У меня тоже недавно появилась мысль, что это будет, наверное, очень странно услышать, как мои внучки в первый раз назовут меня бабушкой. Я помню, как меня первый раз назвали мамой, Наама назвала меня «мам-м-м». Как я радовалась! Я подбрасывала ее в воздух и пела: «Да, я твоя мама!»

Она обращается к Маргалит.

– Я думаю, это действительно особые слова «мама» и «бабушка». Хотя, что касается меня лично, то кроме слова «мама», к которому я привыкла, я не признаю больше никаких «титулов» и прошу всех называть меня только по имени. Я в первую очередь Анна! Думаю, что и в этот раз будет лучше, если мои внучки станут называть меня по имени, просто Анна, а не бабушка. Может, со временем мы сойдемся на золотой серединке, например, бабушка Анна. Между прочим, это одна из причин, почему я решила не выходить замуж за Шауля, хотя мы уже давно вместе: не хочу, чтобы государство наклеило на меня ярлык «замужем». Для него я – его Анна, для внучек я буду их Анна, а для себя я – моя собственная Анна.

В комнате опять наступает тишина, и Маргалит использует эту паузу для того, чтобы вернуть группу к предыдущей теме. По всему видно, что для нее она осталась все еще незаконченной.

– А я как раз хочу, чтобы меня называли бабушкой. Для меня это комплимент. Я надеюсь, что до тех пор, пока это произойдет, я уже приду в себя.

Она закрывает лицо руками, но продолжает говорить, не заботясь о том, кто и как ее слышит.

– Но пока что мне очень тяжело, все еще слишком свежо. Подумайте сами – перенести столько потрясений всего за два-три года. Все произошло слишком быстро. Болезнь моей мамы, две недели, и – смерть. Я держала ее руку в моей, когда она умерла. Это был шок. И не прошло и тридцати дней, как моя дочка обручилась, а затем – свадьба…

Маргалит отнимает руки от лица, но продолжает сидеть с закрытыми глазами.

– Я помню, как мы делали покупки к свадьбе, и Михаль наконец-то нашла белые туфли, которые ей понравились. Я на радостях вынула свой телефон, а дочка спрашивает: «Кому ты собираешься звонить?» И я ей отвечаю: «Я хочу рассказать бабушке, что мы, наконец-то, купили». Михаль посмотрела на меня, – Маргалит широко раскрывает глаза и грустно улыбается, – и так тихо мне говорит: «Мама…»

Она коротко вздыхает и спешит продолжить, будто не в силах остановиться.

– То же самое происходило со мной в день, когда я стала бабушкой, когда Михаль родила. Первым делом я поехала на кладбище, несмотря на дикую усталость, села там возле могилы и все ей рассказала. Я страшно плакала. Все мне звонили и поздравляли; и всем я говорила: как жаль, что мама не здесь. И знаете, что я слышала в ответ? «Да, но ты-то здесь!»

В устремленных на нее глазах Маргалит читает внимание и сочувствие.

– Внимание близких вам людей, их добрые и правильные слова не в состоянии вас утешить, – обращается к ней Нири. – Вам по-прежнему нелегко быть «здесь», вам все еще очень больно.

Маргалит молча, плотно сжимая губы, дабы не заплакать, согласно кивает головой. Нири складывает руки замком и продолжает тем же тихим, но уверенным голосом:

– Слушая ваш рассказ, я вижу, что, потеряв маму, вы, кроме всего прочего, потеряли связующее звено между вами и окружающим вас миром.

Маргалит не сводит с нее глаз.

– Вы привыкли делиться с мамой любыми новостями, и разговор с ней давал вам возможность «переварить» происходящее. Сейчас, когда в вашей жизни произошло столько новых событий, вы особенно тяжело переносите ее утрату.

– Да, это так, – тяжело вздыхает Маргалит. – Мне ее очень не хватает. И не только мне, ее не хватает нам всем, всей нашей семье. Моя мама, а до нее моя бабушка стояли у руля нашего семейного корабля. Она была главой нашего рода. Нам тоже очень важно его сохранить; и мы, конечно, продолжаем встречаться и отмечаем вместе все семейные торжества и праздники, но корабль не может долго оставаться на плаву без рулевого.

И опять все молчат. Наконец, Орна спрашивает у Нири, может ли она обратиться к Маргалит.

– Конечно! – отвечает ей Нири.

– Я помню, Маргалит, как вы делились с нами в прошлый раз тем, что вы до сих пор не смирились со смертью бабушки, тем, что вы никогда больше не будете чьей-либо самой любимой внучкой.

Маргалит согласно кивает головой, и Орна продолжает: – В дополнение к тому, что сказала Нири, я хочу добавить, что, возможно, вам так тяжела роль бабушки потому, что вы все еще не в состоянии «отпустить» ваше прошлое. Вы все еще цепляетесь за то, что утеряно, вместо того чтобы протянуть руку настоящему!

Маргалит закрывает лицо руками, ее голова почти касается колен, но ей не удается ни подавить, ни скрыть новый беззвучный приступ плача.

Рут гладит ее по плечу.

– Ну все, все, – говорит она, – вот увидите, все у вас будет хорошо.

Ее слова складываются в мелодию, и рука движется в такт словам.

Маргалит вытирает нос и поднимает голову. Она коротко благодарно улыбается Рут и устало обращается к Нири: – Мне очень тяжело. Может, и вправду я все еще хочу быть их маленькой девочкой. Я действительно очень тоскую по прошлому; я не могу смириться, не могу согласиться расстаться навсегда. Я росла в любви и ласке, наверное, моя мама избаловала меня своим вниманием. Каждый день она звонила мне узнать, как я себя чувствую и что со мной происходит; поела ли я и когда я уже перестану бегать. Я слышу ее слова: «Ты опять куда-то бежишь… Таких социальных работников, как ты, больше нет, ты отдаешь им всю душу…» Иногда меня это даже раздражало, я говорила ей: «Хватит! Я уже большая девочка! Я сама знаю, когда мне надо кушать, и надо ли вообще!» Но сегодня, когда этого нет, я чувствую, как мне это необходимо! Она мне нужна, я скучаю по ней, по нашим с ней разговорам; мне странно, что она не знает, что со мной происходит. Мне ее очень не достает. Вот что такое мама, ничто не может ее заменить!

– Если серьезно, это – правда: маму нельзя заменить ничем! – соглашается с ней Мики.

«Ничто не может заменить маму», – думает про себя Элла и вспоминает, как мама Оры уехала на неделю к родственникам, которые жили в небольшом городке на севере страны, а она переехала жить к Оре, чтобы той было веселее. Бабушка Рахель тоже вызвалась помочь, и они жили целую неделю втроем как одна семья. Вечерами перед сном, когда Ора особенно скучала по маме, скучала по ней и Элла. Они вместе вычеркивали в календаре каждый прошедший день и считали дни, которые остались до ее возвращения. Бабушка Рахель пела им колыбельные песни и рассказывала истории, которые слышала еще от своей бабушки. В тот день, когда мама Оры должна была приехать, они вернулись из школы бегом. Украсили гостиную бумажными гирляндами и вместе с бабушкой Рахель испекли творожный торт. Мама Оры вошла в дом вечером, взволнованная и растроганная, обняла и даже поцеловала каждую из них. Затем она села и начала вынимать подарки из сумки, каждому по баночке знаменитого местного меда. Оре она протянула еще и мешочек с грецкими орехами, которые ее дядя собрал у себя на плантации специально для нее, и белую блузку, которую она купила к приближающемуся дню рождения. А затем пришел отец Эллы, сказал спасибо бабушке Рахель и увел ее оттуда. Они вернулись в пустой дом, каждый в свою комнату. Элла вздыхает, ощутив вновь, как сжимается сердце от обиды и разочарования.

Целую неделю я была твоей дочкой, – мысленно обращается она к маме Оры, – но для тебя существовала только одна дочка, Ора. Я никогда не прекращала искать себе маму.

Нири обращается к Маргалит уже ставшим всем привычным мягким, спокойным и успокаивающим тоном.

– Нет замены маме. Мы возвращаемся к этому заключению неоднократно в разные времена и в различных ситуациях – в том числе и сейчас, когда вы понимаете, что пришло время взять бразды правления в свои руки и продолжить путь, но все еще – не в состоянии это сделать. Чисто внешне вы вполне функционируете, делаете все, что положено делать маме и бабушке, но вы делаете это с разбитым сердцем, и вам тяжело отдаться полностью дочке и внуку. От вас ждут, чтобы вы вышли на новый жизненный виток, а вы спрашиваете себя, как вы можете это сделать, если вы еще не завершили предыдущего.

Нири обводит взглядом всех сидящих кругом женщин.

– Я представляю себе вас стоящими на беговой дорожке и получающими из рук своих матерей вымышленную эстафетную палочку, означающую, что на следующем отрезке дистанции ведущими в забеге являетесь вы. В семьях, где мать уже покинула этот мир, помимо боли и тоски по близкому, возможно, самому близкому вам человеку, вам предстоит свыкнуться с еще одним жизненным фактом – находясь на вершине пирамиды, вы уже никогда не будете маминой дочкой или бабушкиной внучкой, и они больше не смогут вас защитить.

– Что я могу вам на это сказать? – говорит Мики. – Я как раз чувствую себя абсолютно готовой перенять эстафету, несмотря на то, что моя мама жива. Может, потому что я всегда была самая сильная в семье – и среди моих братьев, и, уж точно, по отношению к моей маме. С тех пор как умер папа, все собираются только у меня, и я задаю тон, а не моя мама.

Никто не спешит возразить или поддержать Мики, все молчат, обдумывая услышанное. Тишину нарушает Орна.

– Я хочу вам сказать, – взволнованно обращается она к Маргалит, – что я нахожусь под впечатлением от вашего рассказа, как прошлого, так и сегодняшнего. Моя мама умерла полтора года тому назад в день рождения моей дочки Яэль. И я вас очень хорошо понимаю, когда вы вспоминаете себя счастливой от сознания, что вы любимая дочка и любимая внучка. У меня было то же самое, и с этим тяжело расстаться! Отказаться от мысли, что есть человек, который любит тебя больше всего на свете, что есть человек, который всегда думает о тебе и готов на все ради того, чтобы тебе было хорошо, на все! Очень тяжело расстаться с этой согревающей тебя заботой, оставить ее позади! В моем доме я та, которая волнуется за всех; и когда мама ушла, она забрала с собой ту особую тревогу, которую испытывают матери по отношению к дочерям. Я не особенно верю в мистику, но с тех пор как она умерла, меня часто охватывает чувство, что она там, наверху, устраивает мои дела. Я вдруг почувствовала себя уверенной и защищенной… Но от этого я не стала меньше скучать по ней, – еле слышно, почти шепотом добавляет она. – Моя мама умерла в возрасте девяноста восьми лет, и я была очень, очень к ней привязана. Может, поэтому я живу с чувством, что она оберегает меня, меня и всю семью, что она направляет мою жизнь, что она где-то по-прежнему существует, и… такая абсурдная мысль, что она заботится каким-то образом о том, чтобы все у нас было в порядке.

Орна вытирает глаза, остерегаясь размазать синюю тушь на ресницах.

– Таким образом, вы сохраняете вашу с ней связь, равно как и Маргалит, которая и в трудные, и в радостные минуты спешит на могилу матери, чтобы рассказать там обо всем, что с ней происходит, – замечает Мики.

– Да, мне ее очень не хватает, – подтверждает Орна. Ее глаза блестят от слез; по всему видно, что она очень взволнована, – но она продолжает жить во мне, в моих мыслях. Если честно, то уже несколько последних лет она не могла говорить. Последние годы она была больна и нуждалась в моей помощи, а я, со своей стороны, чувствовала, что должна быть рядом с ней. Затем был короткий перерыв, а сейчас во мне опять нуждаются, только теперь в качестве бабушки. Действительно, это как движение по спирали: один круг пройден, и теперь я выхожу на следующий виток.

– Вот именно так и должно быть! – вступает в беседу Рут. Она складывает руки перед собой в характерном буддистском жесте – ладони лодочками обращены одна к другой. – На этой неделе я не раз возвращалась к услышанному на прошлом занятии, и мне пришла в голову мысль, что не зря генеалогические схемы называют семейным деревом. И тогда я подумала: чем искать в кроне то, чего уже нет, не лучше ли опустить взгляд к земле, туда, где пробиваются молодые ростки, и радоваться сегодняшнему дню и новой зарождающейся жизни?! Хотя, возможно, мне легко говорить, потому что моя мама по-прежнему со мной.

Клодин задумчиво поглаживает браслеты на руке.

– Я тоже пережила очень тяжелый год, когда умер мой муж, – говорит она, поворачиваясь всем корпусом к Маргалит. – Страшно тяжелый! Когда я узнала, что дочка беременна, это стало для меня утешением, что вот, хотя бы у меня есть теперь что-то… не знаю, как это объяснить… У меня ведь есть еще маленькие дети, и все равно я чувствовала себя очень одинокой. Мой муж был для меня всем. Он ни на минуту не оставлял меня одну, заботился обо всем. И вдруг я совсем одна – одна, даже когда все дети в доме, например, в субботу или в праздники. Когда Лиат сообщила мне, что она в положении, у меня было такое чувство, будто мой муж вернулся. И она собирается дать малышу его имя! Для меня это огромное утешение, в доме опять будет звучать это имя! С этих пор я даже меньше плачу. Я жду не дождусь, когда она уже родит! Я только об этом и думаю; и все в доме только об этом и говорят: когда он уже родится, когда его уже, наконец, принесут к нам в дом…

– Да, это, действительно, утешение, – соглашается Маргалит. Ее голос больше не звенит от слез. – Наверное, и мой внук заполнит образовавшуюся пустоту, но, как видно, пройдет время, прежде чем я свыкнусь, а главное, смирюсь с переменами, которые происходят в моей жизни.

– На прошлой неделе вы рассказывали про семинар, на котором вас попросили назвать одно событие, которое изменило вашу жизнь.

По всему видно, что Рут действительно неоднократно возвращалась к услышанному на предыдущей встрече; она помнит ее в деталях.

– Если я не ошибаюсь, у вас их было два: день смерти вашей мамы и, как вы выразились, день рождения бабушки. Какое в конце концов вы выбрали?

– Я выбрала рождение бабушки, – гордо улыбаясь, отвечает ей Маргалит. – Я думаю, что сделала свой выбор, благодаря тому, что присутствовала на родах. Я вряд ли смогу это объяснить, но я этого никогда не забуду, это потрясло меня до глубины души. Я чувствую, что что-то во мне сдвинулось; я думаю, что я «на правильном пути».

Она опять улыбается; вне всякого сомнения, ей стало намного легче.

– Скорее всего, именно поэтому моя дочка и записала меня в эту группу. Я ведь рассказывала на первом занятии, что это она увидела объявление, а я тут же согласилась. По-видимому, она пытается мне сказать, что хватит, пора браться за дело.

– Наверное, наши дочки это чувствуют, они точно знают, готовы ли мы уже или нет, – неожиданно вступает в беседу Анна, так и не отрывая глаз от пола. – Несколько лет я переживала, что моя дочка и думать не хочет о беременности. Не то чтобы я действительно знала, о чем она думает, но сам факт, что время идет, Наама выходит замуж, а о детях – ни слова. Может, это из-за того, что она, возможно, подсознательно уловила, что я еще не созрела, не освободилась для бабушки.

Анна наконец-то переводит взгляд на сидящих рядом с ней женщин и продолжает:

– Вы должны понять, что я просто дико занята, все держится на мне, у меня масса дел. Я не тот человек, который каждое утро отправляется в одно и то же место. Так это длится много лет, и этому нет конца. У меня нет ни минуты покоя. Но я это люблю. Честно говоря, – она заправляет за ухо непослушный локон, – ничего и не изменилось. Я не стала свободней. Мне пятьдесят лет, но если судить по тому, сколько часов в сутки я работаю и что успеваю, то мне двадцать восемь. Недавно в компании с еще одной коллегой-архитектором мы открыли новую контору, кроме того, я пою в хоре, и мы разъезжаем по всей стране. Иногда я смотрю на моих подруг и не могу понять, как они живут. Я понимаю, что это может звучать нескромно с моей стороны, и вообще, нехорошо судить, но как можно жить в одном месте двадцать лет и все это время делать одно и то же?! Вот так я и живу – молодая – старая – и это порой сводит меня с ума… но ничего не могу с собой поделать; наверное, я без этого завяну.

Рут ласково дотрагивается до ее колена.

– Я знаю тебя много лет, и ты всегда совершала поступки, которые не давали тебе состариться. Например, ушла от Амуса к Шаулю и родила от него еще двоих детей. Естественно, что тебе не горит стать бабушкой, ты хочешь оставаться молодой!

Она улыбается и поясняет:

– Муж Анны – латиноамериканец, такой же горячий, как и она – моложе ее на десять лет.

– Я тоже старше мужа на целый год! – гордо объявляет Мики.

– Сколько лет вашим детям? – спрашивает Анну Клодин, но Мики, решившая, что вопрос обращен к ней, отвечает:

– Моей дочке – тридцать, а сыну – двадцать семь.

Все вокруг улыбаются, и она, поняв, что произошло, начинает поспешно искать что-то в сумке, пока наконец не вытаскивает оттуда мятную карамель.

Анна же, возбужденная от собственной смелости (она не привыкла к такого рода откровенностям) и общего внимания, не заметила наступившей заминки.

– Наама самая старшая, ей – тридцать; Тамаре – двадцать пять, Майе – тринадцать и Адаму – одиннадцать, – перечисляет она. – Я не могу представить себя старой. Может, потому, что мои братья и родители намного старше меня, я всю жизнь чувствую себя маленькой. Один из моих братьев старше меня на двадцать лет, ровно на столько же я старше моей дочки. Так что я для всех – самая маленькая. Даже, когда мне будет восемьдесят, если я доживу, для себя я по-прежнему останусь самой маленькой. Настоящий возраст не имеет тут никакого значения. Я все начала очень рано: работу, материнство. Когда росли младшие дети, родители их сверстников в своем большинстве были младше меня, но и рядом с ними я часто ощущала себя девочкой. Это никак не связано с паспортом, по всей вероятности, я застряла где-то в шестидесятых. Анна, смеясь, разводит руками.

– Что же касается Наамы и того, что я сказала раньше, скорее всего, я себя несколько переоценила. Возможно, я придаю собственной персоне слишком большое значение: кто вообще думает о тебе в такие минуты?! Хотя недавно у меня промельк нула мысль: может, она ждала все эти годы, когда, наконец, я повзрослею?

Нири обращается к Анне:

– Вы только что подняли новую для нас тему: готовы ли вы к переменам, которые происходят в вашей жизни в целом, и к вашей новой роли бабушки в частности. По вашим словам, вы не чувствуете себя достаточно свободной или готовой, чтобы соответствовать вашему новому статусу; и объясняете это, во-первых, тем, что вы вечно заняты, а во-вторых, тем, что вы все еще не ощущаете себя достаточно взрослой. Поэтому я хочу вас спросить: здесь, в группе, вы тоже ощущаете себя самой маленькой, в чем, по-вашему, это проявляется?

Анна смотрит на Нири и не спешит с ответом, поэтому Рут приходит ей на помощь.

– Что вы имеете в виду? – спрашивает она.

– Я думаю, – говорит Нири, улыбаясь Анне, – что чувствовать себя маленькой в группе матерей, которые готовятся стать бабушками и являются, соответственно, женщинами взрослыми, а не «маленькими», это значит соблюдать некоторую дистанцию – в первую очередь эмоционально – от всего, что здесь происходит.

Голос Нири звучит очень доброжелательно, она продолжает:

– К примеру, я обратила внимание, что вы очень внимательно слушали Маргалит, но при этом я прочла на вашем лице любопытство, с которым внимают рассказам о дальних странах или незнакомых племенах; а иногда мне казалось, что вы не совсем «с нами», возможно, думаете о чем-то другом? Это вам знакомо?

Рут, опустив на пол бутылочку с минеральной водой, которую она все это время держала в руках, с интересом смотрит на Анну.

– Не знаю, – отвечает Анна, пожимая плечами. – Мне, правда, было интересно то, о чем говорила Маргалит, но откуда мне знать, с каким выражением лица я ее слушала? Да, действительно, в муках рожденная бабушка – это не про меня; и возможно, я периодически отключаюсь, сама не знаю почему, но не думаю, что это связано с тем, что я и здесь чувствую себя маленькой. А может – да?

Последние слова Анна произносит, подавшись вперед, словно отфутболивая их от себя в центр комнаты.

– Нет, не знаю. Я вообще не слишком копаюсь в своих собственных чувствах. Я сейчас не говорю о группе, – поясняет она. – Я просто живу; стараюсь радоваться как можно больше и страдать как можно меньше. Можете назвать это моей жизненной философией, если хотите. Я не зацикливаюсь на прошлом и не загадываю, что будет в будущем, а живу в конкретном настоящем и без излишних сантиментов. Может, вы это имели в виду, когда говорили о соблюдении дистанции?

– С одной стороны, – замечает Нири, – вы человек прагматичный, избегающий, как вы выразились, копаться в собственных чувствах; но при этом вы рассказываете нам, что интуитивно чувствуете, угадываете седьмым чувством то, что ваша дочь не готова выразить словами. Я думаю, что не вы одна ведете со своей дочерью такого рода немые, понятные только вам диалоги.

Нири обводит взглядом всех присутствующих.

– Давайте остановимся на этих диалогах; посмотрим, какого рода беседы вы ведете. Первый из них ради эксперимента готова предложить я, идет?

Она ждет ответа от Анны, и та молча кивает головой.

– Уже несколько лет, – продолжает Нири, – вы ведете скрытый диалог с вашей дочкой, в котором Наама «спрашивает» вас: «Ну, уже можно?» А вы «отвечаете» ей: «Нет», так как вы еще не готовы, или вы еще маленькая, или вы слишком заняты в вашей новой конторе и с младшими детьми, или летом у вас запланированы выступления с хором. Пока в один прекрасный день вы, вероятно, говорите ей: «Слушай, хватит меня спрашивать! Это твоя жизнь, тебе решать, а я буду с тобой независимо от того, что ты решишь». И Наама решает рожать.

– Это звучит совсем неплохо, – говорит, улыбаясь, Анна и закидывает ногу на ногу. – Предположим, что я начну эту вымышленную беседу. Но если вам интересно мое мнение, ситуация должна была быть иной. Она уже давно не спрашивает моего согласия, прежде чем принимает какое-либо решение. Она в лучшем случае сверяет его со моим мнением. Так что это должно было бы звучать примерно так: «Мама, если я рожу, ты согласишься быть бабушкой?» Не думаю, что несколько месяцев тому назад она заключила из моего «ответа», что я буду более свободна; но, скорее всего, просто пришла к выводу, что меня нечего ждать. Меня нужно бросить в воду, ну а я уж как-нибудь выплыву. Потому что, насколько я себя знаю, я всегда нахожусь в поисках новой цели, нового занятия. И это новое занятие я начну с нуля и не успокоюсь, пока не усвою его до конца. Исходя из этого, я никогда не буду готова, но когда это произойдет, я уверена, уйду в это вся без остатка, на сто процентов.

– Так что же получается, – смеясь, замечает Клодин, – что Наама определила, чему вы посвятите себя в ближайшие годы?

– Возможно. Или она просто поняла, что я здесь ни при чем. Я всегда говорила Нааме, что у нас у каждой своя жизнь и каждая выбирает для себя, как ее прожить. Этот диалог, в принципе, должен состояться между Наамой и ее мужем, а я уж пристроюсь. Хотя сейчас, когда я об этом думаю, я вообще пришла к заключению, что в нашем случае Наама в первую очередь должна решить все для себя сама. Потому что и у нее, как у меня, есть эта черта – всегда искать что-то новое, ставить перед собой новые задачи, не успокаиваться на достигнутом. Может, ей было тяжело самой поменять свой образ жизни – гораздо легче свалить все на меня… Вы понимаете? – обращается она к группе.

Рут пытается понять и уточняет:

– Значит, по-твоему, она видит в тебе ту свою сторону, с которой ей тяжело мириться, и поэтому «перекладывает все на тебя»?

– Совершенно верно! Она, можно сказать, использовала меня. Но мне это не мешает, зато теперь она по-настоящему созрела.

– Слушайте, все это представление с диалогами тут абсолютно не по делу! – Раздраженно прерывает их Мики, поднимая руку, будто пытаясь их остановить. – Что за психологическая галиматья?! Вы берете совершенно простые вещи и делаете из них черт знает что – какой-то салат! Как будто самое главное здесь: готова – не готова, созрела – не созрела?

Она попеременно протягивает то одну руку, то другую.

– Что за болтовня?!

– Эй, Мики, успокойтесь! – одергивает ее Орна. – Вы можете говорить все, что думаете, но выбирайте слова!

– Мне это не мешает, – равнодушно отзывается Анна, – она может говорить все, что она хочет.

– Это не «что», а «как»! – взволнованно настаивает Орна, ее длинные серебряные серьги раскачиваются в такт словам.

– Да я от ваших разговоров чуть не взвыла! – упрямо продолжает Мики.

– А мне, наоборот, очень понравилась идея диалогов, – спокойно реагирует на последнее замечание Рут. – По-моему, нет человека, который не разговаривает мысленно сам с собой. Кроме того, я думаю, что это очень близко к тому, чем мы занимаемся здесь, в группе: мы тоже беседуем одна с другой, слушаем других и прислушиваемся к самим себе; пытаемся разобраться в своих мыслях, сформулировать их и соединить воедино чувства, мысли и поступки. Для этого мы здесь и собрались, чтобы наконец-то сосредоточиться на проблемах, которые нас тревожат и вне группы, но по разным причинам мы относим их к разряду второстепенных и не придаем им нужного значения.

– Тут, по крайней мере, мы разговариваем друг с дружкой, а не сами с собой и слышим, а не стараемся угадать, что каждая из нас думает, как это происходит у Анны, – смеясь, подытоживает Клодин.

– Что касается диалогов, – говорит Нири, – я думаю, что и у нас в группе они продолжают существовать в обеих своих формах: есть слова, произнести которые не составляет особого труда, например, выражая поддержку и сочувствие; а есть вещи, говорить о которых тяжело, и поэтому о них умалчивают или прибегают к намекам. Это обычно касается негативных чувств или личного мнения, которое отличается от мнения большинства. Вот и вопрос, как и что говорить, вы в открытую обсудили только сейчас, на четвертой встрече, а до этого осторожно нащупывали его, обходя острые углы и боясь приблизиться вплотную. Мне даже интересно, что заставило вас сделать это именно сегодня.

Все молчат. Орна, прочищая горло, смотрит на Маргалит, которая нервно передвигает стул. Рут не выдерживает первой:

– По-моему, то, что мы повысили голос и осмелились высказаться в открытую, – это признак сближения. Это значит, что мы чувствуем себя здесь более комфортно, свободно, как у себя дома, а значит, можно позволить себе высказать и менее приятные вещи.

– Я в любом месте предпочитаю быть сама собой и говорить то, что думаю, – спокойно произносит Мики. – Вы уже меня немного знаете, я не умею сдерживаться. Даже если мне это на какое-то время удается, все равно, все знают, что я думаю. Так что нет смысла молчать.

– Я согласна, что очень важно не кривить душой, но для меня не менее важно, чтобы мы уважали друг друга! Незачем обижать!

Орна с трудом заставляет себя перевести взгляд с Маргалит на Мики.

– Мы и так слишком ранимы в последнее время, – добавляет она.

– Не говорите за всех! – набрасывается на нее Мики. – Я вовсе не чувствую себя ранимой ни сейчас, ни в последнее время! Я могу вам показаться не слишком вежливой, но это потому, что терпеть не могу, когда кто-то говорит за меня!

И опять в комнате тишина, которую на этот раз нарушает Нири.

– Я чувствую, что что-то у нас сегодня здесь изменилось. Возможно, это связано с тем, что Рут назвала «чувствовать себя как дома». Давайте обсудим, что же это, по-вашему, значит.

– Дом – это безопасность! – говорит Орна. – Это твоя территория, там ты можешь быть сама собой, там тебя все хорошо знают.

– Да, – говорит Рут, – и для меня дом значит то же самое.

Остальные матери молча кивают в знак согласия.

«Дом, – думает Элла про себя, – дом – это место, куда ты спешишь, чтобы укрыться от внешнего мира, но при этом убеждаешься, что он не может защитить тебя от твоих собственных воспоминаний; и начинаешь понимать, что от боли не спрячешься, что она разъедает тебя изнутри».

– Тогда у меня возникает вопрос, – продолжает Нири. – Как можно здесь, в комнате, оставаться искренней, говорить открыто и свободно и при этом чувствовать себя уверенной и защищенной? Я думаю, что параллельно вы можете спросить себя, как на самом деле протекает у вас диалог с вашей дочкой. Удается ли вам в вашем «настоящем» доме говорить все, что у вас на душе, или вы предпочитаете иногда промолчать, лишь бы не вызвать осложнений?

«А что если есть вещи, о которых нельзя говорить? И если ты их затронешь, ты можешь оказаться на улице – тебя попросту выгонят?» – вопросом на вопрос мысленно отвечает ей Элла.

Мамы молча переглядываются. Орна первой нарушает тишину, при этом, оставляя вопрос Нири без ответа:

– Я думаю, требуется немало времени, чтобы почувствовать себя где бы то ни было как дома. И не меньше времени пройдет, прежде чем человек позволит себе говорить с другими открыто, высказывая все, что он думает.

– Попробуйте это сформулировать относительно себя, – предлагает ей Нири. – На что вам потребуется время?

Орна не спешит с ответом.

– Ну, к примеру, чтобы начать спорить или выяснять отношения. А самое тяжелое для меня – это высказывать кому-то что-то неприятное или выслушивать неприятные вещи в свой собственный адрес. Я не скоро сближаюсь с людьми и даже с близкими избегаю споров и сделаю все, чтобы не дойти до ссоры. Мне очень тяжело привыкнуть к чему-то новому, и необходимо время, чтобы я это переварила и усвоила!

– Значит, – подводит итог Нири, – возможно, и сейчас есть вещи – чувства, переживания, о которых вы еще не в состоянии говорить, вам еще нужно время.

– Возможно, – задумчиво отвечает Орна. – Я еще должна это обдумать.

– А я вам вот что скажу, – громко заявляет Мики. – Кто держит все в себе, обязательно наживет язву, честное слово! Я уже давно решила, что это не про меня! Почему я одна должна страдать?! Пусть и вторая сторона знает, что это такое!

– Я с вами полностью согласна! – говорит Орна. – Но, к сожалению, у меня не всегда хватает смелости высказать все, что я думаю.

– У вас есть прекрасная возможность поупражняться, – с улыбкой обращается к ней Нири. – Я предлагаю попробовать прямо сейчас: скажите, что вас раздражает, и посмотрим, что из этого получится.

Орна опять не спешит с ответом, по ней видно, что она колеблется; наконец, сделав выбор, она неуверенно произносит:

– Нет, я еще подожду. Кроме того, я и не знаю, что сказать!

Анна, отступившая под натиском Мики, опять вступает в беседу.

– Несомненно, есть люди, которым нужно набраться смелости, чтобы высказать то или иное мнение или совершить тот или иной поступок. И многие так и не осмелятся на решительный шаг, все выжидая и откладывая, и загонят себя в тупик, из которого, скорее всего, так никогда и не выберутся.

– Это точно, – соглашается с ней Това. – Я тоже считаю, что нельзя трусить и нечего держать все в себе, даже если это может привести к осложнениям. Я говорю это из собственного опыта. Моим детям часто не нравится, что и как я им говорю; сами же они не пытаются смягчить каким-то образом свои высказывания в мой адрес, особенно это касается дочек. Зачастую это очень обидно.

– Интересно, что то, что говорят тебе абсолютно посторонние люди, обычно воспринимается легче, – замечает Маргалит и обводит взглядом сидящих рядом с ней женщин. – Но мы уже не посторонние. Это уже что-то другое. С одной стороны, это, конечно, не дом, но это и не чужое место. Возможно, это дом, который мы еще должны обустроить, а пока мы медленно-медленно привыкаем.

– Это то, о чем мы уже говорили раньше, – вступает в разговор Клодин. – Людям нужно время, чтобы привыкнуть к… да ко всему! Поэтому, когда у нас внезапно что-то случается, да еще и одно за другим, как у Маргалит, нам очень тяжело к этому привыкнуть. То же самое мы чувствуем в группе – пройдет время, пока мы по-настоящему сблизимся; и точно так же пройдет время, пока мы почувствуем себя готовыми стать бабушками!

«Тяжело говорить, тяжело решиться и рассказать про себя всю правду – все тяжело! – думает Элла, по-прежнему не вступая в беседу. – Может, надо было встретиться с Нири частным образом, поговорить обо всем только с ней. Ей я могла бы рассказать, она умеет слушать. И, кроме того, она высказывает интересные мысли. Она принимает меня такой, какая я есть, я это чувствую. И я ей интересна, я читаю это в ее взгляде, когда она смотрит на меня. И она по-настоящему видит меня, я для нее не пустое место».

Элла переводит взгляд на сидящих в комнате женщин.

«Вы мне совершенно чужие. С какой стати я буду рассказывать вам вещи, о которых я не рассказывала даже тем, кто были мне близки?!»

– Я полностью с вами согласна, – разговор в группе продолжается, и Рут обращается к Клодин. – Есть процессы, как, к примеру, сближение, для которых необходимо время. Когда вы говорили о том, как чувствовали себя готовыми или не готовыми стать бабушками, я хотела сказать, что, судя по моему опыту, период подготовки, или, если угодно, созревания, длится очень долго. Талья уже была беременна, а я все еще только присматривалась, примеривалась. Сначала все было очень неопределенно, как будто в тумане, и только постепенно я начала осознавать реальность происходящего. Как свет в конце туннеля: сначала ты медленно движешься в темноте, чутьем угадываешь направление, но вот туннель расширяется и светлеет, и ты шаг за шагом приближаешься к спасительному источнику света. Меня это завораживает! В начале ее беременности я как будто наблюдала за всем со стороны: я спешила сообщить всем, что Талья ждет ребенка, но совершенно не чувствовала, что это касается непосредственно меня – просто информация, новости, которыми я делюсь, когда меня спрашивают, что новенького. Сегодня это уже не так, хотя я все еще в процессе… Может, для этого я оказалась здесь, в группе: закончить, наконец, все приготовления и, как положено, засучив рукава, заступить на вахту?! Я ни разу не обсуждала эту тему с дочкой, но я уверена, что и она не сразу привыкла к своему новому положению. Сегодня мне совершенно ясно, что беременность касается нас обеих: она – часть меня, и ее ребенок – это тоже часть меня; поэтому все месяцы беременности мать и дочь проходят параллельно, у каждой из них своя дистанция, которую она обязана преодолеть. Я вдруг вспомнила, как мы встретились с родителями зятя, уже после того как нам сообщили о будущем ребенке. Отец зятя сказал мне что-то – неважно что, – а в конце добавил: «Правда, бабушка?» Я помню, как почти оттолкнула его рукой, как раздраженно ответила ему: «Я еще не бабушка!» Потом мне стало очень неудобно.

– Почему, правда, вы его толкнули? – спрашивает Нири.

– Потому! Потому что тогда я действительно еще не была бабушкой. Он тоже очень удивился, а я сказала ему: «Я пока что только мама Тальи, и – все!» Как видно, всему свое время. То же самое я чувствовала, когда вдруг стала мамой.

Рут выпрямляется.

– Когда родился Рони, мой старший, я посмотрела на него, потом на себя и подумала: «Я? Я его мама? Вот моя мама, она – мама! А при чем тут я?» Я даже чуть-чуть его пожалела: ведь он, бедненький, наверное, думает, что я умею быть мамой! То же самое происходит со мной и сейчас: что это значит, быть бабушкой? Мне необходимо время, чтобы этому научиться! Я тогда сказала отцу зятя: «Подожди, не спеши! Есть еще семь месяцев, куда ты бежишь?! В первую очередь, я – мама!»

Звонкий заразительный смех Рут вызывает улыбки у слушающих ее женщин.

– Я все еще не знаю, как это – быть бабушкой, – улыбаясь, продолжает она. – Правда, сейчас меня это уже не так пугает. Счастье, что беременность длится девять месяцев!

«К любым изменениям в жизни тяжело привыкнуть, – думает про себя Элла, – а еще тяжелее привыкнуть к тому, как поменялась я сама».

И тут же исправляется: «Нет, все-таки самое тяжелое – это признать, что все изменилось и то, что было раньше, кончилось и не вернется никогда.

А может, – вновь возражает она себе, – если не опускать руки и не терять надежды, а терпеливо переждать, пройдет время, и все образуется. Пусть будет не совсем так, как было, но похоже», – не сдается она.

– Предположение Рут, на мой взгляд, звучит вполне логично, – говорит Това. – Мама наравне с дочкой нуждается в этих девяти месяцах, чтобы созреть; для нее это тоже своего рода беременность. Но странно, я ничего подобного не испытываю. Может, потому что я боюсь и подсознательно избегаю думать о том, что еще не свершилось, потому что неизвестность меня очень пугает. Ведь то, что это естественно, вовсе не значит, что это просто!

– Совершенно верно! – поддерживает ее Орна. – Как мама, так и дочка, а вернее, бабушка и мама должны привыкнуть к своему новому статусу. Ребенок – это совсем не просто! Кроме всего прочего, это ведь огромная ответственность! Что касается меня, мне кажется, что я быстрее привыкла к новой ситуации, чем моя дочь. Иногда я смотрю на нее, и мне кажется, что, несмотря на то, что роды уже, можно сказать, на носу, она все еще не сознает, что вот-вот станет матерью. Может, это потому, что она изначально не была к этому готова. Она не хотела этой беременности и готова была сделать аборт.

– Серьезно?! – откликается Рут.

– Абсолютно! Первые три года после свадьбы они предохранялись и, думаю, продолжали бы и дальше, но Яэль наслушалась от подружек обо всяких осложнениях, о том, что многие годами не могут забеременеть, и испугалась. Когда ей стало ясно, что она беременна, она очень обрадовалась. Да мы все очень обрадовались, в первую очередь тому, что с ней все в порядке. Мы на какое-то время забыли, что Яэль еще не закончила учебу, и вопрос, а как это все будет, нас не тревожил. Я даже не представляла, какую роль во всем этом буду играть я. Мне все время приходится ее подбадривать; я снова и снова обещаю ей, что буду помогать чем только смогу. Сначала все было спокойно, но когда она начала плохо себя чувствовать, до нее начало доходить, что значит беременность и роды. Все чаще мы слышали от нее: «Что будет с моей учебой? Как я смогу ухаживать за ребенком? Как я со всем этим справлюсь?» Пока однажды она не заявила, что ей все это опостылело, и она идет делать аборт. Вы не представляете, чего мне стоило ее отговорить! До сих пор я не вижу, чтобы она радовалась, хотя она очень следит за собой, делает все анализы, не курит, хорошо питается, в общем, ей очень важно, чтобы беременность протекала нормально.

Орна тяжело вздыхает.

– К сожалению, мне кажется, что она все еще не готова ни морально, ни физически к рождению ребенка. Я, честно говоря, надеялась, что со временем она привыкнет, но, как видно, ошиблась. Ведь она уже на девятом месяце! И видит бог, она старается, но, наверное, одного желания тут мало. Мне вообще кажется, что она еще недостаточно повзрослела, даже просто для семейной жизни. Недавно она мне сказала очень простую вещь: «Если бы я подождала еще год – два, я была бы самым счастливым человеком, мне бы и в голову не пришло делать аборт! А сегодня я не могу через силу радоваться тому, что вот-вот у меня будет ребенок».

– А как вы сейчас относитесь к тому, что она согласилась оставить ребенка? – спрашивает Това.

– С одной стороны, мне больно за нее, но, с другой стороны – я ее понимаю! Я тоже не хотела и не думала, что это будет так! Я представляла себе, какой она будет счастливой, когда забеременеет, ведь это такая радость! Но, к сожалению, эта беременность ей радости не принесла. Иногда я чувствую такую безысходность… И она… Раньше, когда она видела маленького ребенка, она вся загоралась: «Ой, какая прелесть! Когда-нибудь и у нас будет такой же!» А сейчас проходит мимо беременных или детей и даже не смотрит в их сторону. Даже я стараюсь не затрагивать эту тему или отвлечь ее внимание, чтобы не обострять ситуацию лишний раз и не расстраивать ее и себя. Она чувствует, что теряет свою независимость, и в этом она права: в момент, когда у женщины появляется семья и дети, – прощай свобода! И навсегда! Так было и со мной. Я первый раз забеременела в двадцать два с половиной года и тоже хотела сделать аборт, но мама мне категорически запретила!

– Так для вас это повторение истории, – прерывает ее Нири.

– Да, но у меня это было иначе! Мне было тяжело, но я не вела себя так, как она! Моя дочка мне говорит: «У тебя была другая жизнь, другие цели. Ты вышла замуж, училась, родила; твой муж не был таким молодым». Мой муж старше меня на двенадцать лет и… я уже работала. Может, я была другой, другое поколение! Тогда рано женились, рано рожали – все делали рано… Если честно, то и для меня беременность Яэль пришлась не ко времени! Я, конечно, надеюсь, что все наладится, дай бог! Разве мне приятно вот так тащить ее на своих плечах и еще думать, что в такой ненормальной обстановке должна родиться моя внучка! И знаете, что странно? Когда я узнала, что Яэль беременна, первой реакцией была огромная радость, но почти сразу я стала думать, что, в принципе, я еще не готова. И это несмотря на то, что за пару месяцев до этого я кому-то сказала, что уже созрела стать бабушкой! Я помню, что бросила эту фразу за несколько месяцев до того, как Яэль забеременела.

– Что означало для вас тогда быть готовой стать бабушкой? – спрашивает Нири.

– Тогда я подразумевала совсем другое. Сегодня все выглядит иначе: сегодня это значит полностью посвятить себя новой роли. Я ведь обещала ей, что буду помогать! Даже сама беременность – это не так-то просто, ну а ребенок!.. Это же какая ответственность! И это на всю жизнь!

– Для бабушки? – осторожно переспрашивает Нири.

– Ну и для родителей, конечно, тоже, – отвечает Орна. – Я же вижу, что происходит с Яэль. Так что, когда я говорила – и ей тоже – что мне уже пора стать бабушкой, я имела в виду совсем другое. Я имела в виду обычную бабушку, а не такую, которая занимается только этим с утра до вечера. А теперь я понимаю, что она ждет от меня именно этого. Я, конечно, согласна помочь, но у меня есть и своя жизнь, от которой я не собиралась отказываться!

– А что еще вы думаете на этот счет? – задает очередной вопрос Нири.

– Просчет? – недоуменно уточняет Орна, и Нири тут же исправляет:

– Я спрашиваю, что еще вы думаете насчет вашей новой роли.

Орна смущенно улыбается, а затем добавляет:

– Только то, что с того момента, как родится моя внучка, мне придется распрощаться со свободой. Учитывая всю сложность сложившейся ситуации, я в этом абсолютно уверена. Я знаю, что жизнь Яэль уже никогда не будет такой, какой была до этого, и моя жизнь тоже станет совершенно другой. На массу вещей у меня уже просто не будет хватать времени. У большинства бабушек это выглядит совсем иначе. И, поверьте, мне очень нелегко! Может, еще и потому, что я как будто вернулась в то время, когда мне самой было двадцать, и я опять не могу делать то, что мне хочется.

– Вы находитесь в положении, когда вы, можно сказать, через силу берете на себя новые обязанности, потому что ваша дочь не в состоянии их выполнить, а, значит, вся ответственность падает на вас, – замечает Нири. – По всей вероятности, разговаривая с дочкой, а затем, обдумывая сложившуюся обстановку, вы составили для себя тот образ бабушки, к которому вам надо подготовиться. Как вы сами выразились, вы должны будете посвятить себя всю до конца. Вы готовите себя к тому, что опять потеряете свободу и, возможно, какое-то время даже будете вместо дочки нянчить малышку.

– Да, это так! Потому что я все время помню, что она не хотела этой беременности. Даже сейчас ей очень нелегко, хотя прошло уже достаточно времени с тех пор, как она решила сохранить ребенка. И сейчас бывают дни, когда она очень подавлена или жалуется, что у нее ни на что нет сил, и я спрашиваю себя, как она сможет смотреть за маленьким ребенком?! Вот так обстоят дела… И ей нелегко, и мне тяжело, хотя я ей этого не показываю. Она и так все время себя обвиняет. На этой неделе она мне говорит: «Я знаю, насколько важна связь между матерью и ребенком и как важно, чтобы ребенок родился желанным, но что поделаешь, если я не в состоянии это прочувствовать?! Счастье, что есть ты; и ты сможешь за ней ухаживать и дать ей все, что необходимо». Вот такие у нас дела!.. Я обещала ей, что помогу с ребенком, но за это время и с учебой у нее не все гладко: она сильно устает, легко раздражается и переживает из-за любого пустяка. Естественно, что в этом году у нее резко снизились оценки. До этого она была отличницей и планировала сразу пойти на вторую степень. Я ее успокаиваю: «Сделаешь ты и вторую степень, подожди! Ты увидишь: ты успеешь все! Ты увидишь: ты сделаешь все, что не сделала я, и даже больше! Я тебе помогу!»

Элла, которая сидит по соседству с Орной, поворачивается к ней всем корпусом; на лице ее добрая улыбка, глаза неожиданно блестят.

– Я надеюсь, вы все-таки будете той самой бабушкой, о которой мечтали! Это именно та бабушка, которой хотела бы быть и я! Я бы тоже хотела быть бабушкой «нетто», без всяких добавок – бабушкой, которая балует, которой не надо оставаться с внуками, когда они болеют, и успокаивать их, когда они плачут. В общем, которая получает от них только удовольствие! Ведь со своими детьми ты занята беспрерывно! Я помню, когда Эйнав была маленькая, у меня иногда возникало желание, чтобы ее кто-нибудь забрал, чтобы я могла хоть чуть-чуть отдохнуть! Когда ты бабушка, ведь это уже возможно?! Улыбка исчезает с ее лица так же внезапно, как и появилась, глаза потухли, руки привычно потянулись к бахроме накинутой на плечи зеленоватой шали.

– Знаете, о чем я думала сегодня по дороге к моей дочке? – вступает в разговор Клодин. – Каждый вторник я приезжаю к Лиат посмотреть, как она себя чувствует, достаточно ли ест и спит, короче, побаловать ее немножко. И вот сегодня я подумала, что мне будет обидно, если они не дадут мне нянчиться с внуком или я им что-то подскажу, а их это будет раздражать. Потому что я знаю свой характер, мне до всего есть дело. Что если я увижу, как его папа на него сердится, и буду с ним не согласна. Я надеюсь, что смогу сдержаться, потому что не хочу слишком вмешиваться. Я уверена, что если это не будет мешать моей дочке, так как он – все-таки мой внук, то обязательно будет раздражать моего зятя. Так что лучше быть немножко в стороне! Я надеюсь, что научусь сдерживаться и быть просто бабушкой.

– Что это значит «быть просто бабушкой», как вы себе это представляете? – задает очередной вопрос Нири.

– Быть бабушкой? – Клодин разводит руками. – Любить его, нянчить, когда это необходимо, не особенно вмешиваться. Я боюсь, что захочу быть мамой, вы понимаете? Что я захочу, например, чтобы он делал именно то, что я считаю нужным. Или, если моя дочка сделает ему что-то, с чем я буду не согласна, я не удержусь и сделаю ей замечание. И тогда наступит момент, когда ее муж не выдержит и решит «поставить меня на место». И, как обычно в таких случаях, скажет: «Это мой сын!», хотя у нее отличный муж, и у нас прекрасные отношения; он меня очень уважает, мы с ним настоящие друзья. Видите, я все понимаю, но все равно боюсь, что начну слишком вмешиваться. Я очень надеюсь, что буду обычной бабушкой: буду любить своего внука, буду, когда нужно, покупать ему подарки, буду нянчить его, когда это будет необходимо, но не более того. Я буду очень стараться не влезать в их жизнь. Меня вполне устраивает роль просто бабушки, которая любит своих внуков, балует их, приходит к ним, а они приходят к ней. И все… А то есть такие бабушки, которые всюду суют свой нос…

Мики встает со своего места и направляется к мусорной корзине, чтобы что-то выбросить. При этом она замечает:

– Это точно! Вот я, я часто себя останавливаю и не высказываю дочке своего мнения, хотя она очень мне доверяет, и ей всегда важно знать, что я думаю.

Това следит за Мики, даже не пытаясь скрыть своего возмущения, а Рут возмущенно бросает:

– Может, вы все-таки дадите Клодин закончить предложение?!

Мики спокойно усаживается на место, а Клодин смущенно улыбается:

– Ничего, ничего, здесь каждый имеет право высказаться.

Она замолкает, выжидая. Мики как будто не слышит высказанного в ее адрес замечания, и Клодин продолжает:

– У меня была тетя; она была очень привязана к своей младшей дочке и ее семье. Даже слишком привязана. И ее отношения с внуками уже дошли до того, что она ругалась на них, а они грубили ей. Я не могла видеть, как эти дети относятся к своей бабушке! Но я раньше никогда не думала, что во многом виновата сама тетя, потому, что она слишком вмешивалась в их жизнь, совала свой нос во все их дела. Для этого у детей есть мама. Если она разрешает что-то своему ребенку, то кто я такая, чтобы запретить?

Клодин шумно втягивает в себя воздух, поправляет волосы и переводит взгляд на Орну, которая пытается высвободить серьгу, зацепившуюся за нитку от блузки.

– Сегодня, когда я вспоминаю отношения между тетей и ее внуками, я точно знаю, что не хотела бы оказаться на ее месте. Я смогу пожалеть внука, если его мама будет на него сердиться; если она его накажет, я смогу сесть и поговорить с ним, объяснить ему. Но влезть и сказать дочке: «Зачем ты его наказываешь?» или сказать внуку: «Почему ты поздно пришел и почему…» Нет, это уже не мое дело!

Она кладет руку на спинку стула, на котором сидит Орна.

– Вы понимаете, почему я говорю вам, что я боюсь? Я боюсь, что начну вести себя, как будто я его мама. Я знаю, что моя дочка мне ничего не скажет, она привыкла. У нас дома все держалось на мне. Каждый раз, когда они чего-нибудь хотели и обращались к моему мужу, он говорил: «Спросите у мамы». За все отвечала я: воспитание, учеба, уроки, дни рождения – все было на мне. Все – я! Только мама! Хотите выйти, спросите у мамы; нужны деньги – мама! Мои дети никогда не шли прямо к папе. Он был очень хороший человек, с чувством юмора; детям было с ним весело, но поделиться они шли ко мне, и решала все я.

Вот этого я и боюсь, что то же самое будет и с внуком, что и здесь я начну устанавливать свои правила. Так что я уже сейчас говорю себе, что должна над собой работать, что я только его бабушка и не более того!

Рут, которая все это время согласно кивала головой, протягивает руку, как бы прося разрешения высказаться:

– Я тоже иногда думаю о том, что у моего внука есть отец и мать, а значит, мне необходимо научиться отходить несколько в сторону: молчать, не влезать, не лезть с советами. Это совсем другое состояние, другая фаза. У моей дочки есть муж, он мне не сын; надо ладить и с ним тоже и надеяться, что и он будет ладить с нами. Вообще, в последнее время мои отношения с ними стали намного ближе, чем были раньше. До этого в течение последних лет я вообще не знала, что у них происходит. Можно сказать, что связь между нами не развивалась постепенно, а произошел скачок из одной крайности в – другую. Я, как и вы, думаю, что главное, чему я еще должна научиться, – это терпению. Я все время себе напоминаю, что терпение нам просто необходимо в жизни в целом и при воспитании детей в частности. Но, может, это касается отношений с детьми в любом возрасте. Короче, бесконечное терпение! Дать вещам развиваться в своем темпе, не гнать, не форсировать события. Я думаю, это касается и нашего нынешнего состояния, когда мы находимся в процессе становления бабушками: не спешить, понять, что ничего «не горит». У меня есть достаточно времени: всю оставшуюся жизнь я буду бабушкой.

– Кроме того, у них тоже должна быть возможность совершать свои ошибки, – бросает Анна и с удивлением смотрит на Клодин, которая неожиданно начала громко смеяться.

– Знаете, чем все закончится в конце концов? – говорит она, смеясь. – С нами будет, как в той истории про домкрат! Мы тут сидим и обсуждаем, что будет, а что будет на самом деле, мы узнаем только, когда он родится.

– Что это за история? – интересуется Маргалит.

– Вы не знаете? – встрепенулась Мики. – Я вам расскажу. Один человек едет по пустыне, и вдруг у него лопается колесо. Тут он выясняет, что у него нет домкрата, а значит, он не может поменять колесо. Но он вспоминает, что по дороге видел большую ферму, и отправляется туда в надежде раздобыть там домкрат. Он идет и думает: «Наверное, они поймут, что у меня нет выхода, и потребуют с меня сто долларов». Он продолжает идти, его донимает жара, и он думает: «Они точно решат на мне нажиться и запросят двести долларов, нет, триста: не так-то часто здесь кто-нибудь останавливается!» И так он идет и все поднимает и поднимает цену, пока не доходит до фермы. Он не успевает постучать, как фермер распахивает дверь и сует ему домкрат: «На, бери и убирайся!» Группа смеется, а Клодин продолжает:

– Нет, правда, может, мы слишком преувеличиваем, и все будет гораздо проще – естественно, спокойно. Сами на себя нагоняем страху! Просто станем бабушками, и – все!

Нири смеется вместе со всеми и заключает:

– Один из вопросов, который мы затронули не только сегодня, но и в наши предыдущие встречи, – это насколько мы можем позволить себе быть самими собой: быть откровенными здесь, в группе, и в беседах с детьми; быть той бабушкой, которой мы мечтали стать; не подавлять свои чувства и не кривить душой. Еще одна тема, которая начала раскрываться только сегодня, это какую цену мы платим, подавляя собственное «я». К примеру, что происходит, когда я не говорю все, что думаю; что я чувствую, когда действительность заставляет меня быть иной бабушкой, чем я себе это представляла. Мы говорили о готовности к переменам и о том, что необходимо время для того, чтобы смириться с переменами и привыкнуть к ним. Очевидно, Рут была права, когда говорила, что, подобно вашим дочерям, вы, мамы – будущие бабушки, вынашиваете свой плод, который зреет и рождается – иногда в муках – и обретает те или иные формы, об особенностях которых мы еще поговорим. Параллельно с этим наблюдаются изменения и здесь, в комнате: группа проходит определенный процесс развития, разговор между вами становится более откровенным, вы сами меняетесь. С каждой встречей мы лучше узнаем друг друга и уже смогли сформулировать для себя, если можно так выразиться, устав группы, к примеру, о чем и как говорить. Наша задача – выявить все эти процессы и постараться их понять; в общем, прожить этот далеко не простой период как можно более эффективно.

Нири

В жизни случаются события, ожидание которых и подготовка к которым часто оказываются более волнующими и приятными, чем само событие. Взять, к примеру, свадьбу. В течение нескольких месяцев ты ходишь по залам, пробуешь разные блюда и напитки, выбираешь платье и кольцо, представляешь себе нарядных гостей, выстроившихся у входа в ожидании тебя, такой красивой, сверкающей, счастливой.

Или, например, роды. Ты видишь себя страдающую, но героически побеждающую боль. И наконец, когда в одно прекрасное мгновение боль прекращается, у тебя на руках оказывается розовощекий младенец, который самым естественным образом прижимается к твоей груди; ты устало смотришь на взволнованного мужа, и у вас обоих от счастья текут слезы.

А вот еще картинка, но уже о материнстве. Ты и твоя дочка вместе на кухне печете шоколадное печенье, вылизываете миску от остатков шоколадной смеси и распеваете куплеты, которые только что сочинили.

Ну, а теперь очередь бабушки. Ты будешь идти рядом с дочкой, которая с легкостью будет нести свой округлившийся животик, такая гордая и довольная: ты вновь наравне со своими подружками, успевшими стать бабушками раньше тебя. А после родов ты будешь гулять с коляской, неожиданно вспоминать песенки и стишки, которые рассказывала своим детям много-много лет тому назад, и на какое-то мгновение вновь почувствуешь себя молодой мамой.

Затем наступает отрезвление.

Выясняется, что в мечтах, как, впрочем, и в страшных снах, обычно представляется только часть общей картины.

Вспоминаются отдельные предупреждающие сигналы, которые возникали тут и там, но ты предпочла их не замечать.

После того, как ты оправилась от приступов эйфории и паники, перед тобой начинает вырисовываться реальность.

Почему у меня вдруг испортилось настроение? Из-за чего последняя встреча оставила у меня тяжелое впечатление?

Возможно, это напряжение, которое я чувствовала сегодня в группе. Это взгляды, которые я ловила сегодня и в которых наряду с интересом и участием читались горечь и обида. Глубокая обида. Это ощущение невидимых струн, натянутых в комнате, о существовании которых все знают, но никто не говорит. Это мгновение перед взрывом, в результате которого будет разрушена иллюзия, что все есть и будет хорошо. В группе – как в жизни.

Однажды, через пару месяцев после своего двенадцатого дня рождения, Нири проснулась со странным чувством: она точно знала, что что-то случилось с нею этой ночью. Знала и боялась откинуть одеяло и встать. В комнате было темно, и только редкие солнечные ниточки тянулись от маленьких отверстий в жалюзи и растворялись где-то на полпути к полу.

– Нири, пора вставать! – позвала мама из соседней комнаты. – Уже полвосьмого.

Нири знала, что ей надо спешить, если она хочет успеть на «танцевальную перемену», с которой начиналась в школе каждая среда.

Может, там будет Эран, и он окажется со мной в одной паре, – подумала она, почувствовала, как краснеет, и спрыгнула с кровати.

Большое кровавое пятно расползлось по простыне и пижамным штанам, и она сразу все поняла: у нее началось!

Почему это должно было случиться именно сейчас? И почему именно у нее, первой среди всех ее подружек? Ей хотелось плакать. Что делать? И как я смогу танцевать, будто ничего не случилось? Как я смогу притворяться, что я все та же самая Нири; как сделать так, чтобы никто не догадался? Как стыдно!

Тем временем мама зашла в комнату и, увидев пятно, радостно засмеялась:

– Началось?! Как здорово! Теперь ты женщина!

– Не вздумай никому говорить! – сердито зашептала Нири. – Даже папе! Это секрет!

– Хорошо, я никому не буду рассказывать, – ответила, улыбаясь, мама, – и вновь начала ее торопить:

– Иди, иди быстренько в душ!

Под звуки знакомой мелодии ребята выстроились в круг. Она стояла со всеми вместе и боялась поднять глаза, чтобы не встретиться взглядом с Эраном, который часто смотрел на нее исподтишка и всегда мучительно краснел, если она это замечала. После двух танцев она вышла из круга и сказала учительнице, сидевшей в углу, что плохо себя чувствует.

Весь день у нее было плохое настроение, она даже не спустилась во двор на большой перемене.

Вечером позвонила бабушка.

– Скажи, что ты хочешь в подарок, – весело объявила она.

В первый момент Нири не поняла, но, подняв глаза на маму, догадалась: ее тайна! Мама рассказала бабушке. Мама взяла ее тайну и бессовестно обнажила ее перед чужими глазами!

– Но я рассказал только бабушке, я не могла удержаться, – взволнованно оправдывалась мама. – Даже папа ничего не знает, и бабушка обещала никому не говорить!

– Я бы ей сама рассказала, – обиженно заметила Нири.

– Ты права, просто…

Мама пыталась найти правильные слова, понимая, что совершила непоправимое.

– Я прошу прощения. Я не думала, что тебе это так важно. Это же только бабушка, – добавила она в надежде смягчить обиду.

– Это моя бабушка, и я сама решаю, когда и что ей рассказывать или не рассказывать вообще! – гневно отрезала Нири и ушла к себе в комнату.

Ночью, ворочаясь с боку на бок, Нири горько расплакалась. Она оплакивала этот длинный и грустный день, несостоявшийся танец и всю свою жизнь, которая изменилась в одночасье без ее на то согласия, – жизнь, которая уже никогда не будет той, прежней; а, главное, она плакала от одиночества и от бессилия перед предательством.

* * *

Для меня бабушка была бабушкой, а не заменой мамы, – думает Нири. – И если бы я могла, я бы прервала связь, существовавшую между ними, и построила свои отношения с каждой из них в отдельности.

Если бы я могла, я бы изолировала их друг от друга – и точка, – вдруг поняла она, вспоминая маленькую девочку, которая зачастую оказывалась между двумя самыми близкими ей женщинами, вцепившимися одна в другую мертвой хваткой. Где уж ей, с ее силенками, было их расцепить?

В принципе, это не я была между ними, а моя мама металась между нами – своей дочкой и своей мамой – и не всегда могла найти точку равновесия.

И все-таки бабушка у меня была особенная: во-первых, потому что другой у меня просто не было, а во-вторых, потому что таких людей я больше не встречала. Она любила меня безумно, но маму мою, ее дочку, она любила больше.

У моей мамы была особенная мать, единственная в своем роде, о которой она говорила «моя единственная». От одного ее взгляда она становилась сильной и уверенной: она читала в нем безграничную, беззаветную любовь.

Обе они несомненно меня очень любили, но маму бабушка любила больше. А ты, мама? Кого больше любила ты?

Элла

В конце встречи Маргалит легко касается моего плеча и, грустно улыбаясь, спрашивает:

– Вы спешите? Может, выпьем кофе?

– С удовольствием! – сразу соглашаюсь я. Вот и новая подруга!

Мы прощаемся со всеми, и Маргалит уверенно направляется к выходу. Я иду за ней следом, бросаю прощальный взгляд на мам и на Нири, а внутри звенят фанфары: из всех она выбрала именно меня!

Она заходит в небольшое кафе тут же, в начале аллеи.

– Вы не против разделить со мной пирожное? – спрашивает Маргалит. – Что-то мне вдруг страшно захотелось чего-нибудь сладенького. После того, как поплакали, можно себя и побаловать!

Мы заказываем яблочный пирог и два кофе. Маргалит просит вдобавок два стаканы воды и выпивает их залпом один за другим, как бы пополняя свой водный запас, пострадавший от обильных слез.

Теперь я могу рассмотреть ее поближе. Темно-коричневые гладкие короткие волосы; нежная кожа, почти прозрачная. Голубоватая оправа очков оттеняет глаза, придавая им глубину. У нее мягкий добрый взгляд, он меня притягивает.

«Как естественно она себя ведет, – думаю я. – Даже не пытается скрыть свои чувства. У нее четверо детей, и при этом она находит время еще и для меня. Может, когда-нибудь мы будем сидеть и вспоминать нашу «первую встречу» в кафе и нас, свежих напуганных бабушек – вспоминать и смеяться… И познакомим наших дочек и внучек, и, может, даже проведем вместе короткий отпуск на природе, три женских поколения. Малышки будут играть, а мы будем сидеть с нашими дочками и рассказывать им о тех днях, когда они были такими же маленькими, и вспоминать детские песенки, которые они потом смогут петь своим дочкам. А затем сфотографируемся на память. И каждый год будем фотографироваться все вместе в той же самой позе. А через двадцать лет мы будем перелистывать альбом и улыбаться тому, как мы все изменились».

– Вкусно! – говорит Маргалит и слизывает с пальца крем, словно маленькая.

Я спешу присоединиться к ней – гулять так гулять!

– Расскажите, как это у вас, – просит она.

– Как у меня что? – переспрашиваю я.

– Как это быть бабушкой! Про себя мне уже больше нечего рассказывать, – смеется она.

Я поглаживаю ложечкой кремовую горку, сооружаю из нее что-то вроде клумбы, беру дольку яблока, располагаю ее в центре и улыбаюсь.

Маргалит смотрит на улицу, по-прежнему оживленную, несмотря на поздний час, и произносит:

– Я еще должна обдумать то, что сегодня услышала. Честно говоря, не ожидала, что в группе будет так интересно. Не знаю, что из этого получится, но это открывает некоторые вещи совсем с другой стороны. Человек не может измениться за одно мгновение, даже если он этого хочет и знает, что ему это необходимо.

Она продолжает.

– Я все время думаю, что́ заставило Михаль записать меня в эту группу. Если честно, она необыкновенная девочка – и всегда была такой – не по годам взрослая, умница; мне часто кажется, что она старше меня. Бывает, я еще не успеваю подумать, а она уже понимает, что к чему. Иногда мне даже стыдно, что она такая умная и способна анализировать вещи, подходить ко всему с точки зрения логики, а у меня – сплошные эмоции! Можете себе представить, я чувствую себя рядом с ней инфантильной дурочкой?!

– Вы боитесь ее разочаровать, – замечаю я.

– Да. И именно сейчас, когда я наконец-то на правах старшей могу ей помочь, поддержать ее, кое-что подсказать, оказывается, что я не в состоянии этого сделать. Я опять чувствую себя такой маленькой под ее всепонимающим взглядом, и я уверена, что где-то в глубине души она действительно очень разочарована. Я понимаю, что должна быть сейчас рядом с ней, а я все время занята только собой. А ведь и она потеряла бабушку, об этом тоже нельзя забывать! Хорошо, что хотя бы муж ей помогает. Вы замужем?

Вопрос Маргалит застал меня врасплох.

– Я? Нет.

Интересно, что за последнюю неделю это уже второй раз, когда интересуются моим семейным положением. Сначала Яир в кабинете у доктора Машаля, а теперь – Маргалит.

– Я никогда не была замужем. Если честно, то мужчина, от которого я забеременела, даже ничего не знает об этом до сегодняшнего дня.

– Вы это сделали специально?

– Нет, я вообще тогда об этом не думала. Мне было двадцать два года, мы даже с ним по-настоящему не встречались. Так, вышли в один вечер; не знаю, что на меня напало. Короче, случилось то, что случилось, и я решила сохранить беременность. У меня была соседка Далья, в то время она была моей самой близкой подругой; мы мечтали, как будем вместе ее растить. Я была абсолютно уверена, что у меня дочка, и так и оказалось.

– И что, вы никогда не хотели выйти за него замуж? – не сдается Маргалит.

– Нет. Я получила от него самый дорогой подарок – Эйнав, дальше он меня уже не интересовал. Я родила Эйнав, и нам было хорошо вдвоем. Мы были прекрасной парой! – горько усмехаюсь я, но Маргалит не замечает моего настроения и весело улыбается мне в ответ.

– Я не могу представить себя без Мордехая. Мы вместе еще со школы. У меня нет друга ближе его, я за ним как за каменной стеной; и я всегда могу выплакаться ему в жилетку, а ведь это такая редкость для мужчины! А что теперь?

На меня смотрят два слегка прищуренных голубых глаза, а я пытаюсь сообразить, о каком «теперь» она говорит.

Маргалит улавливает мое недоумение.

– Сейчас, когда у Эйнав уже своя семья, вы ведь остались одна! И вы по-прежнему не хотите с кем-нибудь познакомиться?

– С кем-нибудь познакомиться? – повторяю я за ней, и у меня такое чувство, будто это не я сижу здесь, в кафе, а какая-то актриса декламирует хорошо заученный текст. Я слышу себя, отвечающую вопросом на вопрос:

– А что, у вас есть кто-то на примете?

– Надо подумать…

Маргалит откидывается на спинку стула, а я изображаю на лице терпеливое ожидание.

– Я подумаю и, кроме того, спрошу Мордехая. А сейчас…

Маргалит бросает взгляд на часы на запястье.

– Мне очень жаль, но я должна идти. Завтра у меня очень напряженный день, и я хочу еще кое-что сделать дома.

Маргалит направляется в туалет, а я прошу принести счет и спешу расплатиться.

В следующий раз – приглашает она, дописываю я продолжение сценария.

* * *

Из всех дней рабочей недели я предпочитаю понедельник: в этот день клиника закрыта после обеда. Дни становятся все теплее, скоро начнется настоящая жара. Я пытаюсь представить себе лето, но мне не удается ощутить заново душную влажную тяжесть раскаленного тель-авивского воздуха, выносить которую с каждым годом становится все труднее. Когда я была девочкой, первые жаркие дни радостно сообщали мне о приближающемся лете, о долгожданных каникулах; какой это был кайф в той, прежней, жизни, пока не исчезла мама… Аллея полна родителями с колясками. Я неожиданно вспомнила, как как-то ранним утром по дороге в ясли я вдруг остановилась, глядя на тебя, Эйнав, сидящую себе в коляске – такая сладкая, милая, пухленькая, – и ты, поймав мой взгляд, шаловливо заулыбалась мне в ответ, обнажив два белоснежных зуба; и чувство такого безмерного счастья переполнило меня, что я даже вскрикнула. Моя самая любимая, самая красивая, как мне хорошо с тобой! А тебе хорошо со мной? Я помню, как мой отец сидел со мной на кухне и пытался убедить меня уехать в дальний, богом забытый городок и сразу после родов отказаться от тебя, отдать в какую-нибудь семью. А я смотрела ему в глаза и думала, абсолютно уверенная в своем выборе, что я справлюсь там, где он спасовал. Моя девочка будет счастлива, и ей будет достаточно меня одной; нам не нужен никакой папа, мне не нужен папа. И я радовалась своей беременности ему на зло и совершенно не боялась. Я приготовила для тебя маленький уголок рядом со мной в моей квартирке и стала ждать. Каждый вечер я вытягивалась на диване напротив раскрытого окна, гладила живот и пела тебе песни, которые когда-то пела нам бабушка Оры.

Мы продолжаем свой путь. Я высвобождаю твое маленькое тельце из коляски и поднимаю тебя высоко над головой – твои глаза напротив моих глаз – и твой ликующий смех звенит надо мной как волшебный колокольчик в руках сказочной феи. Я обнимаю тебя, прижимаю к себе обеими руками и внезапно решаю: я – лошадь, а твои ручки, обхватившие мою шею, – вожжи; и я пускаюсь в галоп, и мы хором визжим от восторга; и все смотрят на нас и думают, как им здорово вместе, какая молодая и красивая мама; и я скачу и скачу, и вдруг – падаю. Мои сандалии зацепились один за другой, и мы растянулись на земле. Как мгновенно сменяется твой смех на плач! Мы лежим на горячем асфальте, и я плачу вместе с тобой. Я поднимаю тебя, но на этот раз, подобно кенгуру, прижимаю к животу, а ты все плачешь и плачешь.

Остановившиеся прохожие уходят, подходят другие, с любопытством разглядывают испачканного плачущего ребенка и его беспомощную маму. Я сажаю тебя в коляску и бегу оттуда; твой плач сопровождает нас как сирена, но мне уже все равно. Я не слышу, не слышу, не слышу! Мы заходим в ясли, нянечка протягивает к тебе руки, и я невнятно шепчу что-то в свое оправдание.

А кто утешит меня?