автордың кітабын онлайн тегін оқу Южное солнце. Квартет аккомодации
Елена Ананьева
Татьяна Дзюба
Сергей Дзюба
Ярослав Савчин
ЮЖНОЕ СОЛНЦЕ. КВАРТЕТ АККОМОДАЦИИ
Составитель антологии — Елизавета Долгорукая
Книга открывает Международную книжную серию «БРИЛЛИАНТЫ СЛОВ». Это — сборник поэзии на русском и украинском языках.
В антологии представлены краткие и подробные творческие биографии нашей ВекаВедии (в конце), стихотворения, а также переводы некоторых из них с русского на украинский и с украинского на русский языки
ЕЛЕНЫ АНАНЬЕВОЙ — Германия — Украина
ТАТЬЯНЫ ДЗЮБЫ — Украина
СЕРГЕЯ ДЗЮБЫ — Украина
ЯРОСЛАВА САВЧИНА — Украина
Поэтическое слово наиболее ярко выражает мысль. Как сказал Константин Паустовский: “Ничто так не омолаживает слово, как поэзия”. Поэзия в переводах открывает еще дальше новые горизонты и дает волю образотворчеству. У каждого поэта нового “Квартета вдохновения” свой метафорический ряд, но объединяет всех свободолюбие, утверждение самостоятельности и особой мелодичности поэтического языка, напитанного жаркими лучами южного солнца, горячего ветра, четких формаций и оптимистического идеала. Но на кончике пера Музы четверых зависла жгучая капля, прошедшая сквозь сердце навылет, сострадающего по сегодняшнему дню Украины. Особенно на востоке, там, где восходит обжигающее, Южное Солнце. Оно дало поэтам живительную силу и энергию слова. В нем любовь к стране, женщине, матери, героям, традициям народа, оптимизм и жизнеутверждение, добро и миролюбие, желание его сохранить и укрепить, прекратить противостояние между странами.
Составители новой Международной серии «БРИЛЛИАНТЫ СЛОВ» и антологии «ЮЖНОЕ СОЛНЦЕ», 1 книга — «Квартет Аккомодации», 2018 год, Елизавета Долгорукая и редколлегия международной ассоциации деятелей литературы и искусства «Глория/GLORIA/ЛИК».
Иллюстрация обложки — Нинель Котляровой, Заслуженного народного художника Украины.
Антология поэзии
“ЮЖНОЕ СОЛНЦЕ. КВАРТЕТ АККОМОДАЦИИ”
четырех поэтов
ЕЛЕНЫ АНАНЬЕВОЙ
ТАТЬЯНЫ ДЗЮБЫ
СЕРГЕЯ ДЗЮБЫ
ЯРОСЛАВА САВЧИНА
открывает
МЕЖДУНАРОДНУЮ КНИЖНУЮ СЕРИЮ «БРИЛЛИАНТЫ СЛОВ», 2018
Прелюдия квартета
ЕЛЕНА АНАНЬЕВА — Германия
Холст для вышивки — стихи
Заколов за краешек луны,
замотав на пяльцы нити,
холст для вышивки —
стихи
лягут гладью и крестом
по наитию.
Вышиваю то, что не дано забыть,
обозначу тонких ив просветы,
миражи в дороге,
ям узлы, пыль тревог,
пыл солнечного лета.
И на древко — перезвоны нот,
пересмешки вензелей
и формул. И от жизни
сгустки истин для тебя,
петлями канвы в основе формы.
ТАТЬЯНА ДЗЮБА — УКРАИНА
Аккомодация к времени
Хлопья снега вскормлены метелями —
Матерями всех чудес на свете.
В плоскость неба с глобуса летели мы —
Белые апостольские дети.
И бросалось солнце вслед щеночком рыжим,
И от смеха в кровь рассекались губы.
Горизонт в морозной дымке, становясь всё ближе,
Отдалялся, как цветное фото жаркой Кубы.
В туристическом журнале… Так звезда вертепа
Вносит святки в будней серые шинели.
Статика сарматских баб как способ темпа
Космоса — от компаса шалела.
Хлопья снега вскормлены метелями —
Матерями всех чудес на свете.
В плоскость неба с глобуса летели мы —
Белые апостольские дети.
СЕРГЕЙ ДЗЮБА — УКРАИНА
Тане
Душа — как скрипка: то в пыли она,
То вдруг страдает на высокой ноте.
Не думай о годах — ещё струна,
Влюбись в меня пронзительно в субботу.
Душа — как рифма: ищет дом и свет,
Век странствуя от строчек, строф — к поэмам.
Пусть хорошо, где нас с тобою нет, —
Влюбись в меня в Париже и Сан-Ремо!
Ты отдохни, как розу не сорву,
Ведь у меня лишь чуб от Одиссея…
Так хочется душе, как божеству,
Чтобы молились на неё и с нею.
ЯРОСЛАВ САВЧИН — УКРАИНА
ВИРІЙ СОНЦЯ
Це просто — я.
Мій подих на землі,
Де вартість міряють і словом, і ділами.
Де рідну пісню стережуть джмелі
І небо святить долі поміж нами.
А сонце плине незбагненним вирієм.
Купає в літі води наших мрій.
Хай сіячі лани пшеничні вимріють.
Й хлібину свіжу замедовить рій.
Тетяна Дзюба
Дзюба, Татьяна Анатольевна — украинская писательница, литературовед, переводчик, журналист, учёный — доктор наук по социальным коммуникациям, профессор, академик Национальной Академии наук высшей школы Казахстана.
И Академии литературы, искусства, коммуникации (Франкфурт-на-Майне — Берлин).
Член Национального союза писателей Украины (с 2002 года).
Балада про Перелесника
Ти приходиш опівночі, коли з неба зоріють душі
а капельним співом над соборами сімома,
як на відстані подиху чорно і всюдисущо
розпросторює крила пес летючий Сімаргл.
Ти приходиш лічити шпиталі, шпилі,
штиль розколюєш диханням і танками свіч.
Ти розгойдуєш місто, як сýдно розгойдують хвилі,
у некрополі осені з вічністю віч-на-віч.
Ти приходиш, як вибір без вибору,
ти приходиш — так справджують вироки
за печатями сімома,
повкидавши ключі у вирій
чи сховавши на дні безокому,
Перелесником, перелячищем, цокотом
по бруківці підків — на щастя,
по розколинах дзвону — на сполох,
ти вплітаєшся у позачасся,
як мотив уплітаєшся в скоєне.
No men nescio
Бути квартиронаймачем полишених печер, мушель, щільників, келій цього міста. Залишати відбитки тіла у м'яких фотелях, знаки на підлозі та глевкому глеї, продукувати світлини, щоразу підтверджуючи власну зникомість. Відчувати фізичну присутність у переповнених електричках. Розглядати наскельні розписи у дзеркалах, особисте зображення на чужих полотнах. Клонувати ранки-дні-вечори-ночі, доки не з'явиться вміння не полишати відбитки на склі, сліди на снігу, подих на люстерку.
Сезон рибальства та полювання
Ескадрильї мальків пересрібнюють небо, глибше вудок антен та мілкіше сонячного дна. Зграйка срібних пташок перелітає дощ, вище зерен шамких листопада, нижче мрії Ікара і дня. Тут, у місті, що пахне літаками і гумою, розпочався сезон рибальства та полювання.
* * *
Сріблясте хутро, коштовна здобич для Мономаха.
Там, де немає, мій друже, віри — немає страху.
Сніги лягали, нерівні, білі, — псальми пророчі.
Там, де немає, мій друже, світла — не видно ночі.
А треті півні склюють зірниці вогнем і криком.
Живих не бійтесь, а бійтесь Бога і мрій безликих.
Втонулим дзвоном озвалась осінь в сліпій пустелі:
«Усі стежини, криві і кволі, дай перестелю,
Усі слідочки, бліді й непевні, як анемія,
Зберу докупи з вчорашнім снігом, — і занімію.
Здавалось, осінь не зійде з серця мого ніколи,
А календар віщує інше: стрічай Миколи…
* * *
Ця зима витіка обіруч,
повз сріблястим розмаєм.
І не клич її, і не руш, —
Не повернеш, немає.
Леви сині у неї на подив,
У биків кришталеві копита.
Забиває морозом подих
пересвіженість оковита.
У кватирку різдвяних небес
перешіптані вкотре бажання.
Народився рік чи воскрес,
як трава у травні?
Білі нетлі торкають плече.
Підростає термометра розтин.
Час нуртує, як ртуть, тече,
вперто, врозтіч, вперед, наосліп.
Уривається помах руки.
Мов лубок з козаком Мамаєм,
Силует із сніговиці — ти,
А зими не повернеш, немає.
Біля кляштору Босих Кармелітів
Я вперто раз-по-раз повторюватиму молитву,
так, наче вкотре, набираючи потрібний номер:
«Почуй мене, Господи, почуй…»
У костелі на березі річки
серед впокорених гордих шляхтянок,
з силуетами запалених свічок,
свічками зусібіч обступлених.
І тягтимуться вени, напнуті, шорсткі, тротуарів
до тебе, до річки.
І перетяті до води за полегшенням спадатимуть,
де на листках-човнах осінь відпливає,
багряними ордаліями за собою
спаливши мости.
А ще ж недавно тут тріпотіли лускою
пругкі, грайливі сині літні дні,
спіймані на вудки міських антен.
І пущена навесні шкаралуща крашанок
чіплялася за весла водяними лілеями.
І ти, мій Боже, непомітно з’являвся
прихожанином у костел, до вечірні,
на цьому березі річки.
Саломея
Із ким ти порадишся, куди підеш у герці, у танці?
Блакитна кров льону у білих одеж.
Одвічне питання: камо грядеш?
Глава Іоанна — на таці.
Танцюй, Саломеє, бо кров — не вода,
Від неї нерони хмеліють.
Танцюй, Саломеє, бо ти молода
І ще не спізнала похмілля…
Тимпани. І ковзко й непевно ступні.
Червоно — на сніг і на сум без причини.
На святки у школах тепер вихідні,
Лункі, мов «Кларнети» Тичини.
«Ти сторожем братові тільки не стань», —
Благаю. Схитнулися шальки,
Мов твій, Саломеє, догідливий стан
І ледь закривавлені пальці.
Та били тимпани — і він не почув
Чи зріс корчмарем для скитальців?
А ким мені бути, як стрінуть дощі:
Таріллю, главою чи танцем?
І з ким ти порадишся, куди підеш?
Так добре, аж ворог жаліє.
Від краю до краю, від меж і до меж
Неспинний танок Соломії.
* * *
хорали осені на вулиці Листопадового Чину
присмерк Європи присмак кави
резиденція мишачого короля
(предки львівських мишей прописалися
тут ще за Польщі та Австрії)
якого ніяк не вполюють кам’яні леви
наша зустріч випадкова веселкою край неба
моя самотність кованими трояндами під нігтями
тут спиняються годинники
і втомлені атланти й каріатиди
не в змозі втримати старовину
біля суворого костелу бернардинців
твоя усмішка на моїй долоні
подих осені у свіжості серпневій
кілька століть — крихти що склюють голуби
тільки ж чому як езотеристи
здалеку вчувають відьму
я відчуваю близьке розставання
* * *
Ты сегодня пришла с похмелья
В демонических жухлых венках.
Отдавало погостом и цвелью,
А не славой святых в веках.
В свежевыкопанную высь
Грудью падает вороньё.
Ох, Виктория, помолись,
Заслонив рукавом враньё.
Враньё, что рваньё:
Прорастает на пятнах солнца:
На ржавых ржаных коржах.
Подымают шеи жертвенные подсолнухи:
Агнец взалкал ножа.
Колебания — хуже предательств.
Детали — бельмо в сюжете.
Кровь помады, хвала Создателю,
Кровь подсолнуха на манжете.
Пьяные всхлипы по гадкой
Победе, вылезшей боком.
Мальчик целится из рогатки
В печного Бога.
Ты сегодня пришла с похмелья…
* * *
Останешься только узором вокзальным
На утлых причалах гадалки-судьбы,
Где чёрный цыган в белокаменном зале,
Качая ребёнка, латает гробы.
Ты — скользкий орнамент, химерный и тонкий,
Начертанный камнем на глади без брода.
Ты — знак поворота в безудержной гонке,
Который мной пройден (без права прохода).
В круг мандалы верность и вера, сплетаясь,
Похожи на ветки младенческих ручек.
Узор бронзовеет, как тень золотая,
Как охра на теле индейца-гаучо.
Как роза миледи с фатальной иголкой,
Где яд инкрустирован в чистый берилл,
Любовь — это зомби.
Любовь — это Голем.
Любовь — это робот, который убил.
Баллада о Перелеснике
Ты приходишь обычно в полночь, зажигая на небе души,
А капельною мессой — во семь горл — костёлы сходят с ума,
Когда на дистанции вдоха, чёрный и вездесущий,
Расправляет крылья летучей мыши твой Буцефал — Симаргл.
Ты приходишь считать госпиталя и шпили,
Разрывая штиль, как дамский бюстгальтер.
Ты разрисовываешь мой город тонким античным стилем.
Кто ты? Гравер? Харон? Капитан? Дон Жуан? Бухгалтер?
Ты приходишь, как выбор без выбора:
Так инквизиторы делают выговор,
Превращая его в приговор
От семи церквей,
Ты приходишь, — как суховей,
В город, где степь
Заменяет брусчатый степ,
Ты привносишь полынный темп,
Оглашая расколотым колоколом:
— Вот оно, наше племя!
Ты вплетаешь себя в безвременье,
Как мотив вплетается в преступление.
Аккомодация к времени
Художнику Сергею Поляку, который не дожил до своего девятнадцатилетия
Издохли псы. Пришли в негодность мимы.
А этот снежный выцветший батист
Течёт в ладони, как непогрешимый
Огонь Христа по пальцам аббатис,
Изрезанных решёткой монастырской, —
На этот холст, завещанный Эль Греко,
Где карнавал, спрессовываясь смыслом,
Пророчит тиф. Юродивый калека
Меж двух атлантов здесь остался третьим,
Как очерк трупа мелом на асфальте.
Они глядят с его автопортретов,
Сложив в молитве сморщенные пальцы.
На кожу лиц, на алебастр сердец
Ложится снег, как булла консистории.
Два яблока в раю — один конец:
Гореть в аду, попав на Суд истории.
Там, на картинах он дожил до дня
Морщинки первой: праздничность фрагмента —
Терниста так, что звёздная стерня —
Ковровый путь на бунт рисорджименто.
Саломея
Куда ты пойдёшь? На таран? На танцы?
В Крестовый поход за веру?
Льняная лазурная кровь на снежных одеждах.
Извечный вопрос: камо грядеше?
Глава Иоанна — на блюде легионера.
Танцуй, Саломея: кровь — не вода,
Кровь — атомарное зелье.
Танцуй Саломея: ты — молода
И ещё не познала похмелья…
Тимпаны. Тюльпаны. Движенья чумные.
В снег забинтованные тычинки
Алых цветов. Карантинные выходные —
По школам:
Не надо учить «Кларнеты» Тычины!
«Не стань соглядатаем брату», —
Молю. Качнулись весы.
С руки Саломеи — кровавым каратом —
Соскользнули гранатовые часы.
То били тимпаны, — но он не просёк,
Предпочтя тишину скитальца.
А кем мне стать, когда выйдет срок?
Чашей?
Весами?
Танцем?
Куда ты пойдешь? Ну, куда ж ты пойдёшь?
Жалеть и враги умеют.
Увядают тюльпаны. И тает снег.
И кровь разбавляет дождь.
Танцуй, Саломея.
Танцуй, Саломея…
Танцуй, Саломея!
* * *
Штакетник жарких батарей
Не защищает от метелей.
Зима рисует лук-порей
На стрельчатом стекольном теле.
Полей его грядущим вслед
Дождём — холодным, будто глыба.
Полярных льдов, чей твердый след
На ощупь знает только рыба.
Что не разбавлено вино, —
Известно только винограду.
Дождю и снегу всё равно,
Чем падать:
Манной? Бомбой? Градом?
А нам — никак… Никак… Лови
Удар кинжала — блиц и скерцо,
Случись душе не взмыть до головы,
То голова падёт до метки сердца.
Триптих
I
Все беды — не глубже, чем Веды.
Моллюском в зелёном порту
Колышется полночь. К обеду
Её подожжёт на мосту
Луч дня. В синеве полотнища —
Штрих крика отчаянных чаек.
Брось время, как мелочь для нищих. —
Хазарская чайная чарка
Чеканит пути Киммерии.
Прибой обращается в брагу.
Восток — справедлив, как мерило:
Кто выживет:
Раб или каган
В ольвийской земле саркофагов?
II
Я, наверное, с Анатолии — Анатольевна,
анатомией, третьей кожей, Таней,
Загуменной ли, тронной стану?
По-язычески, с до-верой
(собираю хворост, а небо палевое)
Припадаю к веку до нашей эры:
Мосты из Аида — спалены.
III
У калины — осанка муфтия.
Посадив себя, как на клей,
Омела образует мумию
Из кораллов живых ветвей.
Я сама, расстилаясь скатертью,
Само-бранкой явлюсь на пир:
Брань и бронь.
Пусть из ранки скатится,
Кровь калины, спасая мир.
* * *
Земля, покрывшись
Скорлупой границ,
В предчувствии
Своих реинкарнаций
Крахмальное приданое
Девиц
По швам кромсает
Для весенних граций.
Звезда сливает хлорофилл зелёный
На косы ив, на лягушачье око,
На мазь аптек, на хаки опалённых
Фронтами рощ, на мшистый склеп барокко.
Неясен миг,
Как свистопляска Змия.
И город изумрудный сник.
Сон века —
Веки Вия.
* * *
День отступил вокзальной суетой —
И тени стали длинными, как рельсы,
Ведущие в полуночный тупик.
Его пересекают Донны Анны,
Безвинно обмельчавшие Каренины,
Которым избавление от бед
Всего лишь до рассвета обеспечит
Транквилизатор — средний по цене.
* * *
И сбудется безмолвие надежды.
И победит беспрекословность счастья.
И яблоко расколется, упав,
На дольки две.
Счастливые влюблённые
Тотчас съедят их, не заметив в гуще
Тенистых рощ заплаканную Еву,
Болеющую авитаминозом.
* * *
Режиссер прибьёт к сцене
монету
и опять
начнётся
театральный
сезон.
Но на этот раз
что-то собьётся
В сценарии
Высшего постановщика,
где всегда было так:
ты в зале —
а я на сцене,
но с точностью до безумья.
Рампа условностей жизни
Нас больше не разделит…
Мы не станем тревожить тени
классиков,
ты
не окрестишь
меня
Офелией,
вдохом из букво-нот
составив простое имя
с музыкой изнутри.
Я сыграю тебе свою юность,
ты сыграешь мне свою верность,
природа четыре раза
декорации перекрасит…
Потом останутся письма,
как билеты на погорелый,
изъятый их репертуара
спектакль,
фото, как неиспользованные
афиши,
порыжелый снег, притоптанный сплин,
рампа и две минуты,
пока не опустят
занавес.
* * *
Всевышний видел, насколько велико растление
людей на земле — все помыслы и деяния их
направлены были на зло во время любое.
И прервалось Его терпение. И сказал Он:
«Сотру людей с лица земли, ибо раскаялся, что сотворил их».
Ной же заслужил расположение Господа.
Этот троллейбус — ковчег и храм,
он спасает от опоздания на работу,
подобную вечным очередям,
осыпается город соцветьями дальними
фонарей бледнолицых, нацеленных в лоб домам.
День завис парашютом
над полем мещанских забот
и бюргерских шуток,
испаряющих едкий
азот.
А вон, на площади очередного Ноя
выгуливают стерилизованных псов,
пахнет пеклом или смолою
от булгаковских примусов.
После газет икается —
отрыжку рождает помпа…
помнишь библейское раскаяние?
помнишь его, помнишь…
От сотворения мира градус добра не повысился,
зло упрямо играет в своё лото,
у синоптиков — юмор висельников:
опять обещают
потоп.
* * *
Узнав, подсчитав увечья,
По справке, что он здоровый,
Теряешь его навечно,
Пугаясь на стигмах крови.
В изюминках горьких — город
Каштаном покрыт, как пледом:
Сегодня — впервые холод
И тёплое — напоследок.
Брусчатка ржавеет мелом:
Здесь дворник — бомжей начальник.
Зачин — потому несмело.
Финал — потому печально.
Погрешность — почти фатальна.
В глазах — не признать зеркал.
На белых свечах каштанов
Горит восковой вокзал.
Вожди развратили Клио.
Карету украли воры.
Ты — мим мирового клипа:
Покаемся Режиссёру.
* * *
Ветер листья гонит в бензобак.
Самокрутки курят дымари.
Дождь судьбы, скрутив крутой табак,
Нижет кольца белые на крик
Лебедей-гусей. Крылом парчи
В снежный цвет окрашен птичий юг.
Осень-бесприданница молчит,
Сыпля перлы из дрожащих рук
Девы со святой дырявой шалью,
Обречённой боль играть, как роль.
Королева, в платье попрошайки,
Где твой голый святочный король?
* * *
Пора поэзии проходит.
Строфа осеннею листвою
Несёт обугленную пыль
Чахоточных ноябрьских клёнов,
Уже отнюдь не алых — серых
От безразличного дождя.
Пора поэзии проходит.
И мудрый дождь об этом знает
И потому костёр разводит
На пепелищах древних грёз,
Как инквизиторские книги,
Бросая клочья слова в рифму,
Которую съедает пламя…
А на рассвете дождь, нахлынув,
Огонь преображает в пепел.
Пора поэзии…
Почтовый вагон
Вагон-субмарина.
Вкус чая. Хруст хлеба.
И, с облаком пух тополиный сражаясь,
По сахарной ватой оббитому небу
Уносит разлуку, усталость, и жалость,
И всё, чем по край наполнялся твой голос, —
То в ярких бравадах, то в истинах голых, —
Так, меряет нитью этап столбовой
Размотанный в провод комок горловой.
Раскрашены буквы. Измяты конверты.
На полках плацкарта царит благодать.
Там спит проводница по имени Вера.
Солдатское пиво. Бродяжья селёдка.
Бумажная быстрая детская лодка.
Вагон-субмарина. Битловская вера
В ночной полустанок,
Где можно отстать.
* * *
Время сочится солью,
Как песок из древних часов,
Бередит, выпекает, жжёт,
Отдаляется, растворяется,
Становится морем,
Которое поднимает
На волнах воспоминаний.
Досада одна — недолго:
Ведь люди живут на суше,
Где море — соль…
Химерные седые пилигримы
С небес крошилась штукатурка,
И пахло ладаном, и тени белых век,
Как булку, пополам ломали век…
Святых церквей окружностью грешна,
Быльём белья сверкала белизна:
Так пахли булка и моя вина.
И колокол желал достигнуть дна,
Роняя ладан в пыль твоих следов,
Рассвет сиял на маковках слюдой.
Сквозь иней близорукая весна
Прочесть пыталась строки телеграмм,
Не нужных ни тебе, ни мне, ни нам
Двоим одновременно.
По мостам
Стояли, вдохновенны и легки,
Хранители зимы — снеговики…
Молекулы их тел летели мимо —
Химерные седые пилигримы.
* * *
Время ластится, как собака.
Ложится под ноги.
Тонко скулит секунда,
Встречая поминки.
Перспективы имеют свойство
Сжиматься в точку
Дороги,
Которая ночью,
Когда отключается зажигание, —
Сродни минуте молчания.
А я а тебя гляжу
Глазами Рублёва, —
Собаками, фарами и дорогами,
Ночами, машинами и тревогами,
Всеми на свете скудными
Остановившимися секундами.
Обратная перспектива…
Стиль веры — костюмы ретро.
Одной лишь надежды снятся
Модные километры
Цветастых платьев.
* * *
Беру телефонную трубку. Звоню лишь по тем номерам,
Которые знаю на память. Слышу лишь длинный зуммер.
Именно в этот миг можно услышать то,
Что хотелось уже давно,
Но отвечавший «Алло!» голос
Тебе мешал.
С украинского перевела Евгения Бильченко
* * *
Пора поезії минає.
Рядки у світ осіннім листям
Несуть кленову гіркоту.
Пора поезії минає,
Іде пора дощів.
Думок важкі грозові хмари
Більш не мережить світло мрії.
На осені вогнях багряних
Горять надії.
І слово, кинуте у риму,
Мабуть, востаннє
Летить на крилах журавлиних
В чуже світання.
Пора дощів рядки змиває…
* * *
Березово-брунатний ліс
Спливає від спеки підталим ескімо.
Сосни мляво відпускають шпильки,
Захлинається скоромовкою осика.
А старий мухомор знай труїть своє:
«Нічого шукати цвіт папороті,
Його вже піднімали колись
Над сільрадою».
Верховіття дерев шаткують сонце.
Коли його голова покотиться долі —
Впаде червоний захід і у тій крові
Втопить і мрії, і спогади…
А ранок, здається, назавжди
Заблукає серед трьох дерев.
Поштовий вагон
У вазах дворів — білі гілочки безу,
Тополі зганяють із неба хмарини.
Листи відпливають в замріяну безвість —
Південно-сліпучі легкі субмарини.
Згасає мелодій розчулений голос
В ошатних бравадах та істинах голих,
І сонця прощально-усміхнений лик
Змітає із площі старенький двірник.
Розкришений в букви цей день у конверті,
У зірочки безу, що щастя віщують.
Пливуть «субмарини» в вагоні обдертім,
Де бомжі і мрії, обнявшись, ночують.
* * *
Час просочується сіллю,
Як пісок із найдавнішого годинника,
Пече, випікає, ятрить.
А потім даленіє, розчиняється, —
І стає морем,
У якому добре гойдатися
На хвилях спогадів.
Шкода тільки — недовго,
Бо люди мешкають на суходолі,
Де море — сіль…
* * *
Світ — намотаний дріт,
Що від тебе до мене
Пролягає крізь зорі
І розбиті шляхи.
Світ — намотаний дріт,
У якому не треба
Розпорошувать істин
І ховати гріхи.
Світ — безмежний, у ньому
Загубитися просто,
Помилитися номером
І зірватись униз.
Світ — намотаний дріт,
Де іду акробатом я,
Де простий телефон —
Це смертельний карниз.
Примарні білі пілігрими
Із неба сипалась старезна штукатурка
І пахло ладаном, і тіні від повік
Надвоє переломлювали вік…
Святих церков округлість грішна
І грішна сяйна білизна.
Так пахла ладаном моя вина
І дзвони добивалися до дна
Твоїх загублених слідів,
Як день на банях відрадів
І впала паморозь сумна.
Давно розведено мости
І телеграми відблукали,
Та ходим поряд я і ти
Холодними сніговиками.
Примарні білі пілігрими…
* * *
Бабине літо — це спогад.
До справжнього, що відійшло,
Можна повернутися,
Ступаючи по сивій павутині.
* * *
Час, неначе собака, ласкавий,
Лягає під ноги.
Тонко скиглить секунда,
Упавши в колодязь чекання.
Перспектива — завершені
В крапку дороги.
Крапка — це щось сумне,
Мов хвилина мовчання.
Я на тебе дивлюся
Очима Рубльова,
Не боюсь, що учора і взавтра
Реальніші стали сьогодні.
Перспектива зворотня…
Як сукні мої старомодні.
А надії все сниться
Вбрання кольорове.
* * *
Вино, бокал і тост непроголошений.
Слова, немов шпаргалки-папірці,
В думках тремтять.
Сузір’я у руці —
Хороших вин автограф канонічний.
І шепіт чийсь, і погляд чийсь цинічний.
Вино, бокал… Та посуд істини
Умить розбивсь на друзки.
Вина на скатерті розсипані пелюстки.
А тост — за істину. Шкода — нема вина…
* * *
Історія — голова професора Доуеля:
все знає, але не воліє
говорити.
* * *
Там батьківщина, де нам добре,
та все біда, що добре тільки
вдома.
* * *
Думки доводиться розштовхувати і будити,
як стомлених бомжів на вокзалі, —
і жодної причетності до декабристів.
* * *
Королівни завше діставались дурням, —
переконує народна
мудрість.
* * *
Добре щасливим і тим,
у кого годинники
справні.
* * *
Дітлахи побіля школи
ганяють шайбу до весни,
а потім знов їй лід чекати.
* * *
Каштан упав —
розкрилася
душа.
* * *
Якось тобі надійшов невагомий конверт
без зворотної адреси і штемпеля,
з нього випали: білий аркуш,
яким ти відразу затулив дощове небо,
а ще — оркестр сонячних зайчиків,
що розсипався живим сяйвом
навкруг.
Але саме нагодилася та жінка,
з намертво приклеєною посмішкою, —
і впевненим підбором наступила
на сонячний промінь.
Стало тихо і сіро —
катастрофа спіткала диригента.
Назавтра жінка, з намертво
приклеєною посмішкою,
понесла лагодити черевик,
їй відмовили, звідтоді
вона кульгає, а тобі часто
надходять важезні конверти,
з моєю зворотньою адресою.
Ти висипаєш з них іржаві шрифти —
і проклинаєш сльотаву погоду.
* * *
Такої осені ще не було од віку
Мого, твого чи ще від створення землі.
У позолоти теплі ріки
Давай завернем журавлів,
Немов гусей, лозиною із вирію.
Давай нездійснене обернемо в «було».
Журба-жебрачка від туману сіріє,
Їй повні коси листя намело.
...
