Оглавление

1. Ксаны. По ту сторону моря
2. Ксаны По ту сторону моря
   1. Аошима
   2. Миниатюры
   3. Храм Эбису
   4. Рыба мечты
   5. Предложение Марса
   6. Последний Като
   7. Провидение
   8. Мацуяма
   9. Диаграммы и неожиданность
   10. Родители и кацумори
   11. Ноев ковчег
   12. Это было совсем не сложно
   13. Сад камней
   14. Прощай, Аошима
3. Ксаны Короткие рассказы
   1. Прощай
   2. Сбой
   3. Секрет
   4. Автомальчик
   5. Трио
   6. Поход
   7. Тандем
   8. Болезнь
   9. Пустынный странник. На Луну
   10. Выбор
   11. Бегство
   12. Пустынный странник. На Марс

Ксаны

По ту сторону моря

Аошима

Место для своего отдыха я выбрал на одном из экоостровов, расположенных в японском архипелаге. Для этого у меня имелось несколько причин.

Во-первых, я хотел быть как можно дальше от слишком надоевшей мне голосистемной цивилизации: подальше от поглощенных в собственные иллюзии людей, общающихся друг с другом исключительно через виртуальную связь; подальше от непрекращающихся реклам, кричащих о новом поколении операционной системы «Нандроид»; подальше от погрязшего, словно в болоте, голографического мира — технологического рая, за которым человечество гналось добрую сотню лет.

Во-вторых, я приехал на Аошиму, чтобы расслабиться и морально подготовиться к перелету на колонию, находившуюся на Марсе. Решение о переезде, после небольших колебаний и сомнений, я принял пару месяцев назад. Конечно же, это очень огорчило родителей, а также сильно взволновало моих друзей, но никто, кроме отца и матери, особо не пытался отговорить меня от столь кардинальных изменений, которые я решил предпринять в своей жизни.

В общем-то, мое отрицательное отношение к повальной зависимости нашей цивилизации от голографических технологий ни для кого не являлось большим секретом. Но последней каплей, перевесившей чашу сомнений в пользу переезда на Марс, явилось недавнее решение, принятое организацией земных содружеств (ОРЗЕС), установить новое поколение «Нандроида» не только на действующих операционных системах, но также и на экоостровах, где долгие десятилетия сохранялся статус-кво технологической независимости.

Его создатели обещали, что в новой версии операционной системы будут интегрированы инновационные разработки по эффективному планированию человеческой активности. До выпуска нандроида оставались считанные недели. Поэтому, пока ОРЗЕС еще не успела претворить свое решение в жизнь, я поспешил воспользоваться моментом, чтобы провести пару недель отдыха перед вылетом на Марс на одном из таких экоостровов, а именно на кошачьем острове, носившем название Аошима.

Почему я в итоге собрался перебраться на Марс? В общем-то не только из-за пресловутого решения ОРЗЕС и не из-за того, что меня туда пригласили. На Марсе я видел свое спасение от голосистем! Важным составляющим моего решения было то, что управление марсианской колонией наотрез отказалось внедрять у себя технологию нандроида и ОРЗЕС пришлось с этим смириться. К тому же немалое значение имел тот факт, что Марс являлся ведущим научным центром содружества — там проводились различного рода разработки и исследования высокой важности. По этой причине у колонистов не было ни капли свободного времени для того, чтобы понапрасну сжигать его в голосистемах. Конечно же, я не был против технологий как таковых — я был против их непомерно возросшего влияния на нашу жизнь. Всё увеличивающаяся зависимость людей от технологий могла, в конечном итоге, привести к полному подчинению человеческой воли искусственному разуму. Некоторые из нас опасались, что новое поколение операционной системы андроида всё больше и больше приобретало признаки самодостаточного интеллекта. А это уже была прямая дорожка к потере контроля над ним.

В отличие от Земли и колонии на Луне, Марс пропагандировал независимость человека от технологий. Но была и еще одна более веская причина, по которой Марс отказался внедрять у себя нандроид, — их сверхсекретные разработки требовали закрытой и защищенной компьютерной сети без внешнего доступа к ней. Каким-то образом разглядев в нандроиде угрозу для секретности своих исследований, управление колонией поспешило поставить на новой операционной системе большой жирный крест. После непродолжительных прений между Марсом и министерством по технологическому развитию, напрямую зависящему от марсианских разработок, последним пришлось сдаться и согласиться с требованием марсиан.

Итак, я прибыл на Аошиму.

Этот маленький остров расположен во внутреннем Японском море на юге Японии. Пятьдесят с лишним лет назад Аошима был официально признан ОРЗЕС как экоостров, и с тех пор установившийся на нем уклад жизни особо не изменялся. В общем-то, жизнь на этом маленьком клочке земли не менялась уже очень давно: количество коренных жителей здесь уже более семидесяти лет не переваливало за несколько десятков семей, основным занятием которых являлось рыболовство. Когда-то, чуть менее двухсот лет назад, население острова достигало девяти сотен, но Вторая мировая война привела к большим изменениям в стране, и молодежь стала уезжать за заработком на большие острова Японии.

Аошима — совсем небольшой остров, длиной около тысячи метров, который расположен в тринадцати километрах от побережья главного острова Сикоку. Поэтому я довольно быстро, за каких-то полчаса, добрался до него на пароме. Вместе с ещё двумя туристами, прибывшими со мной на Аошиму, и одним местным жителем я спустился на небольшой причал, расположенный у берега рыбацкой деревушки. Местный, поклонившись нам в традиционной манере, сразу же бодро зашагал по причалу, направляясь к лепившимся вдоль берега деревянным домикам, имевшим чисто японскую архитектуру, а я и мои коллеги по отдыху остались, чтобы подождать, когда выгрузят наш багаж.

До того, как приехать на Аошиму, я попытался узнать как можно больше о ее истории. Поэтому я знал, что было время, когда паром без перерыва курсировал между берегом префектуры Эхиме и берегом кошачьего острова, привозя толпы любопытных туристов, жаждавших собственными глазами посмотреть на кошачий рай. Эти туристы и прозвали Аошиму Кэт-Айлендом — кошачьим островом, что не очень пришлось по вкусу местным рыбакам. Вначале туризм доставлял местным жителям сплошную головную боль, так как мешал их рыболовным судёнышкам заниматься своим излюбленным делом. Но, начиная с середины двадцатых годов прошлого века, туризм стал приносить острову хоть какие-то доходы. Местные обитатели наловчились продавать фарфоровых кошечек и прочие сувениры прямо на причале. И тогда заядлые рыбаки, не мыслящие свою жизнь без сетей и удочек, примирились с назойливыми туристами, продолжив ловко вылавливать из моря кишащих вокруг них рыб. В то время, о котором я рассказываю, на острове обитало около двух сотен кошек, и они продолжали резво размножаться, пользуясь обилием рыбы, вниманием добродушных жителей, а также щедростью многочисленных туристов, которые подкармливали их рисовыми шариками, картошкой и даже шоколадом.

История кошачьего царства началась еще до Второй мировой войны с того, что рыбакам надоели полчища крыс, постоянно прогрызающих их лодки, и для борьбы с ними они начали завозить на остров кошек. Но около восьмидесяти лет назад, когда количество кошек превысило несколько сот особей и это стало основательно мешать жителям острова, власти префектуры начали проводить активную борьбу по снижению их популяции.

Сегодня это уже не был кошачий рай, хотя пару десятков бездомных кошек всё ещё рыскали вдоль набережной в поисках рыбьих остатков. Всё, что осталось от некогда процветающего кошачьего рая по прозвищу Кэт-Айленд, — это большая, позеленевшая от времени бронзовая статуя кошки, установленная на причале и встречающая одиноких туристов поднятой вверх лапой. Тем не менее свою работу по уничтожению грызунов рыбацких лодок кошки выполнили и даже перевыполнили — крысы и мыши уже давно напрочь исчезли из жизни обитателей Аошимы.

Пока мы ожидали наш багаж, я заметил, что мои попутчики, видимо, муж и жена, стоящие немного в стороне от меня, о чём-то шепчутся, периодически бросая на меня робкие взгляды. Наконец-то мужчина, сделав пару шагов ко мне, решился заговорить:

— Извините, что до сих пор не представились, — слегка поклонившись, произнес он, — Меня зовут Майк, а это моя жена Лидия, — он протянул мне руку, которую я тут же пожал.

— Очень приятно! — произнесла Лидия звонким голосом.

Я не был большим любителем компаний вообще, а на отдыхе тем более, и планировал провести следующую пару недель на острове в гордом одиночестве. Но эти люди еще на пароме произвели на меня приятное впечатление, и поэтому я не находил особых причин изображать из себя неприступную скалу.

— Рад знакомству, — ответил я как можно мягче своим скрипучим голосом, — Эйрик!

— Вы тот самый Эйрик, который выступил в голосети против нандроида? — спросил Майк.

Надо же, первое слово, которое я услышал на эко острове, было «нандроид»! А я ведь приехал сюда ради того, чтобы развеяться от всего того, что было связано или как-то напоминало о суперсовременных технологиях.

— Да, — без особого энтузиазма ответил я.

— Я хочу сказать, что мы полностью разделяем Ваши опасения, — поспешил успокоить меня Майк, расслышав в моем коротком «Да» недовольную интонацию.

Дело в том, что я был представителем небольшого общественного движения, борющегося за свободу от зависимости и засилья технологий. Нас называли модератами, потому что мы утверждали, что развитие технологий должно подвергаться жесткой регуляции и контролю, иначе говоря, модерированию. К сожалению, нас было очень мало; наш политический голос был слаб и подвергался острой критике мощного лобби внутри ОРЗЕС, активно продвигавшего развитие и внедрение андроидных технологий во всех сферах жизни. Это лобби имело практически полную поддержку среди населения всех содружеств Земли и жителей небольшой колонии на Луне.

Около семидесяти лет назад андроидные операционные системы различных поколений и версий начали вытеснять все остальные технологии. На сегодняшний день поколение андроида «мю», называемое «мандроид», занимало около пятидесяти шести процентов от общего рынка глобальной кибер-физической системы. Ожидалось, что появление следующего поколения «ню», которому, пользуясь стандартизацией в наименованиях, дали название «нандроид», значительно увеличит темпы вытеснения конкурирующих систем. По мнению нашего движения, такие тенденции были довольно опасны. К тому же разработчики нандроида заявили, что новое поколение будет включать в себя различные дополнения, которые любой пользователь сможет абсолютно свободно устанавливать на операционной системе своего биочипа. Биочипы, вживляемые в тыльную часть мозга, позволяли контролировать здоровье носителя, подключаться к виртуальным порталам, соединяться с внешними системами, а также устанавливать связь с другими людьми. Именно поэтому нандроид представлял наибольшую опасность для большинства из нас — на сегодняшний день биочипы были вживлены подавляющему числу людей. Мы считали, что подключение всего и всех к единой системе могло плохо закончиться для свободы человека.

— Говорят, что случайностей не бывает, — добавила подошедшая к нам Лидия. — Мы как раз взяли отпуск на экоостров, чтобы обдумать дальнейшее использование биочипов, — она машинально коснулась правой рукой отключенного голопорта на своем виске. — И тут мы встречаем Вас!

— Это явный намек свыше, — многозначительно произнес Майк.

Дело принимало интересный оборот. Я не особо верил в разного рода провидения и приметы, но такое совпадение было действительно необычным.

— Я не верю в предначертанное свыше, — ответил я, улыбаясь, — но с удовольствием могу помочь вам разобраться с биочипами. Если вы, конечно, не против.

— Что Вы, это будет очень кстати, — Лидия явно была счастлива представившейся ей возможности.

Нашу беседу прервал окрик паромщика, который выгрузил последнюю из наших сумок:

— Дэва одаидзи ни! Саёнара!

— Аригато! — крикнул ему я.

Слегка поклонившись, паромщик махнул нам рукой и скрылся из виду за бортом судна.

— Вы знаете японский? — удивленно спросил Майк, беря свои два чемодана.

Биочип, используя лингофон, мог бы мгновенно перевести слова паромщика, но так как голопорты были отключены, то связь биочипа с внешним миром не работала.

— Нет… — покачал я головой. — Так, подучил несколько разговорных фраз. Он пожелал нам всего хорошего.

Взяв свою поклажу, я и Майк, явно не привыкшие к тяжестям, тяжело дыша и обливаясь потом, заковыляли по причалу к домикам на берегу. Лидия, взяв лёгкую сумочку, пошла за ним.

На экоостровах запрещалось использование технологий, появившихся после 2044-го года. Поэтому еще перед посадкой на паром все наши продвинутые технологии были временно деактивированы. Именно по этой причине голопорты Майка и Лидии также были отключены. А заодно были деактивированы и антигравитоны, позволяющие переносить тяжести без особого усилия. Тем не менее использование биочипа было разрешено: во-первых, процесс его блокировки был не совсем приятен, а во-вторых, без активированных голопортов, служащих биочипу для внешней коммуникации, он лишь следил за функционированием организма.

Поэтому, за отсутствием антигравитонов, Майк и я надрывались от непривычной тяжести в руках, направляясь к разбросанным вдоль берега домикам, построенным в характерном японском стиле. Набережную деревушки украшали небольшие традиционные минки[1] различных типов: здесь были и двухэтажные матии[2] городского типа, и более простые деревенские ноки[3], и совсем уж простенькие рыбацкие строения, называемые гёка. Следует отметить, что, несмотря на рыбацкий уклад жизни местных обитателей, пристань и примыкавшая к ней часть деревни отличались чистотой — на улицах не валялся мусор, все домики были как будто только что покрашены, а в свежем морском воздухе не чувствовалось ни капли запаха разлагающейся рыбьей плоти. В общем-то, порядок являлся абсолютно нормальным явлением для японцев, которые были буквально помешаны на чистоте.

Пока мы тащили свой багаж до стоявшей прямо напротив причала двухэтажной матии, где мы должны были встретить управляющего деревней, мы не заметили ни одного человека. Только несколько рыжих котов, греющихся на солнышке возле мостика, лениво поднялись и неуверенно пошли к нам навстречу.

Оглянувшись, я заметил слева от причала пару рыбацких катеров, пришвартованных у берега и тихо поскрипывающих на морской ряби. Видимо, остальные суда были сейчас в море и их хозяева занимались своим промыслом.

Мы подошли к дому управляющего и коснулись панели звонка. Немного подождав, мы подёргали входную дверь и обнаружили, что она закрыта.

— Вроде бы прибыли вовремя, — пробурчал Майк.

— Все здесь очень занятые люди, — ответил я, ставя свою поклажу возле калитки дома и усаживаясь на нижнюю из двух ступенек, ведущих к двери.

Переглянувшись друг с другом, Майк и Лидия последовали моему примеру.

У меня появилось время более пристально присмотреться к своим попутчикам. Это была совсем еще молодая пара. Майк был высоким и худощавым брюнетом, а его немного вытянутое лицо с большими карими глазами и большим орлиным носом выдавало в нем представителя Восточного Средиземноморья. По его стилю разговора я понял, что он предпочитает тщательно обдумывать свои мысли перед тем, как их высказать. Лидия имела рост немного ниже своего супруга, но была такая же худощавая, как и он. В отличие от ярко выраженного восточного типа своего супруга, длинные и светлые волосы Лидии, ее немного полное лицо и голубые глаза говорили о славянских или скандинавских корнях. Красивой ее можно было назвать с натяжкой, но ее непринужденные манеры говорили о человеке с добрым и открытым сердцем — качества, которые мне очень нравились в людях.

— К сожалению, — добавил я, — многие из нас уже забыли, что это такое — работать от зари до зари; забыли, что такое физический труд. Крайнее удивление у нас вызывают люди, которые заняты чем-то, кроме как самими собой. И нас раздражает, что мы не можем обратиться к ним в любой удобный для нас момент. Эти рыбаки, — я указал правой рукой на берег, — проживающие на Аошиме, отказались от высоких технологий и отстояли своё право на натуральную, реальную жизнь — жизнь в симбиозе с природой. Они отстояли своё право на сохранение традиций и образа жизни своих предков. Видимо, — заключил я, — у управляющего какие-то срочные дела и нам остается только ждать и любоваться морем.

Майк и Лидия согласно покивали головами, и между нами установилась тишина, нарушаемая лишь скрипом нескольких старых лодок, оставленных у причала.

Я облокотился о верхнюю ступеньку и стал рассматривать панораму, открывающуюся из дома управляющего. Рыбацкая деревушка располагалась в небольшой бухточке, западная сторона которой была защищена от моря искусственно созданной насыпью. Эта бухта была поделена на два водоема: внутренний, который был поменьше, примыкал к берегу и был закрыт с южной его стороны двумя искусственными насыпями, между которыми имелся проход для катеров во внешний и более широкий водоем бухты. С внешнего водоема катера попадали во внутреннее Японское море, называемое Сето-Найкай; с восточной стороны располагался небольшой природный мыс.

Такое строение бухты служило хорошим прикрытием деревни от морских невзгод. Если на море штормило, то до побережья поселения докатывалась лишь мелкая рябь, которая не представляла никакой опасности для укрывшихся от непогоды жителей деревни и рыбацких катеров, пришвартованных к нескольким небольшим пирсам.

Немного сощурившись от солнца, я рассматривал горизонт за бухтой. Отсюда можно было различить несколько рыбацких катеров, ловящих рыбу на фоне подернутых туманной дымкой гор большого острова Сикоку. Погода стояла прекрасная — в это время года в северной части Сикоку преобладал мягкий средиземноморский климат, и после всех перелётов и волнений, связанных с моим непростым решением, здешняя тишина и приятный солнечный свет успокаивали и умиротворяли. Хотелось поскорей получить от управляющего ключи от своего домика-минки, упасть на кровать и дать волю сну.

— Да, наверное, нам это тяжело понять, — неожиданно произнёс Майк, прервав мои мысли, — всё кажется таким спокойным… как будто смотришь голофильм в замедленном действии.

— В ооочень замедленном, — добавила, хохотнув, Лидия.

Я улыбнулся их «неожиданному» открытию чувства свободы и хотел было уже пуститься в поучительную речь о том, что в результате слишком быстрого развития голографических систем человек потерял некоторую независимость своего мышления и действия, как увидел, что к пристани приближается катер, с которого какой-то пожилой японец машет нам рукой.

— Видимо, это наш управляющий, — произнесла Лидия, хлопнув от радости в ладоши.

Катер аккуратно подплыл к причалу прямо напротив нас, и с него спустился средних лет мужчина.

Это был типичный японец — небольшого роста, но плотно сбитый. Одет он был очень старомодно — темные брюки и свитер, из которого торчал воротник синей рубашки. Поверх свитера был надет серый в мелкую клеточку пиджак. Немного полное и добродушное лицо обрамляла короткая испанская бородка. Но что самое примечательное, в руке он держал видавший виды кожаный портфель.

Сказав что-то молодому японцу, сидевшему в катере, он развернулся и направился к нам. За ним с катера спустились две молоденькие японки, одетые в белые халаты и что-то несущие в пластиковых пакетах. Так же, как и мужчина, направляющийся к нам, они что-то весело пролепетали парню в лодке и последовали за человеком с портфелем.

Приблизившись, мужчина и две девушки, отдавая дань японской традиции, слегка поклонились нам.

— Ёкосо! — произнес мужчина на японском. — С приездом! — добавил он на чистом английском языке. — Извините за опоздание — срочные дела в Мацуями. Думал, что успею вовремя всё закончить, но небольшие незапланированные задержки помешали приплыть до вашего прибытия.

— Не стоит извинений, — ответил я, вставая со ступенек, — у нас впереди еще очень много времени для того, чтобы ничего не делать.

Мужчина улыбнулся и протянул нам руку.

— Я Токихиро Одзаки, управляющий этим островом, — представился он, — а это мои дочки, — он указал на улыбающихся девушек, — Шинджу и Сэнго.

— Эйрик Кэролл, — в свою очередь представился я.

Последовав моему примеру, Майк и Лидия встали со ступенек, и Майк представил себя и свою жену:

— Майк и Лидия Томские.

— Ну что ж, — управляющий поднялся по ступенькам, — проходите. Я выдам вам ключи от ваших домиков и познакомлю вас с нашими достопримечательностями.

Мы последовали за Токихиро, а обе его дочки мелкими шажками засеменили за нами, о чём-то перешептываясь и тихо хихикая за нашими спинами.

Токихиро прикоснулся к замку и сдвинул правую створку двери в сторону, позволив нам зайти в помещение. Сняв, по японскому обычаю, обувь в прихожей, мы оставили ее в специальном шкафу для обуви, называемом гэто-бако. Там же Токихиро оставил и свой кожаный портфель. Управляющий, которому было трудно снимать обувь стоя, уселся на ступеньку, возвышавшуюся над татаки, — специальном месте для снятия обуви в традиционном японском доме.

В отличие от своего отца, пыхтевшего над снятием туфель, Шинджу и Сэнго ловко сбросили свои сандалии, не опуская из рук пластиковые мешки.

Пройдя через небольшую, устланную паркетом прихожую, мы попали в залитую солнцем гостиную, устланную татами. Эта гостиная была огорожена от еще одного помещения с помощью фусума — скользящей перегородки, изготовленной из дерева и японской бумаги васи. Эту перегородку украшал незатейливый японский рисунок с изображением каких-то деревьев, напоминавших сосны, на фоне гор. Посреди гостиной, ближе к перегородке, на возвышении стояла большая напольная керамическая ваза белого цвета с композицией из цветов — икебана, а возле окон располагались небольшой столик и кучи подушечек возле него. На противоположной стене располагались встроенные настенные шкафчики и небольшая ниша, называемая токонома, где на невысокой ступеньке стояли старинная керамическая ваза с цветами и старинный керамический сосуд с ароматическими палочками. Стену ниши украшал живописный свиток прошлого века с осенним пейзажем в черно-белых тонах.

— Как у вас красиво! — воскликнула Лидия, хлопнув в ладоши.

— Спасибо! — ответил Токихиро. — Устраивайтесь, пожалуйста, поудобнее на подушечках, а мои дочки пока что приготовят нам чай.

Девушки поклонились нам, едва не вывалив содержимое своих пакетов на татами, раздвинули фусума и, продолжая тихо хихикать, скрылись за перегородкой, тщательно закрыв её за собой.

Управляющий с нежностью посмотрел вслед своим дочерям и с лёгкой улыбкой отправился к одному из настенных шкафов. Вытащив оттуда три планшета, специально изготовленных под технологии сороковых годов прошлого века и разрешённых для использования на экоостровах, он присел рядом с нами.

— Вы знаете, как ими пользоваться? — спросил он, положив планшеты на столик.

— Кажется, мы видели такие в музее компьютерной истории в Маунтин-Вью, что в Калифорнии, — задумчиво произнес Майк, вытащив один из планшетов из чехла и разглядывая его со всех сторон, — А еще я видел что-то подобное в одном из исторических фильмов, — добавил он.

— В музее у каждого стенда были инструкции по их эксплуатации, — продолжила Лидия, — но мы их не читали.

Ее глаза светились, и она явно была в восторге от увиденной ею копии раритета.

Я вытащил другой планшет из чехла и взял его в руки. Планшет представлял из себя кусок прозрачного пластика прямоугольной формы размером немногим более ладони и толщиной в пару миллиметров. С одной из узких сторон планшета проходила полупрозрачная полоска полтора сантиметра высотой, впаянная внутрь пластика.

Я положил планшет на ладонь и развернул его так, чтобы Майк и Лидия видели, что я делаю.

— Это очень просто, — сказал я и демонстративно дотронулся до белой полоски. В правом верхнем углу загорелась красная лампочка, и тогда я развернул планшет к своему лицу. Невидимая видеокамера просканировала сетчатку моих глаз и форму лица. Мои данные не были найдены, и на дисплее планшета появилось трехмерное изображение женщины-бетандроида.

— Желаете зарегистрироваться? — произнес бетандроид.

— Да, — ответил я.

— Для этого требуется разрешение администратора, — учтиво ответила трехмерная женщина.

Майк и Лидия, выпучив глаза, смотрели за моими действиями.

— Разрешаю, — весело ответил Токихиро.

Изображение бетандроида развернулось к голосу управляющего.

— Спасибо! — ответил бетандроид и вновь повернулся ко мне.

— Теперь Вы можете свободно пользоваться этой системой. Хорошего дня! — произнесла женщина, и её изображение исчезло.

— Вижу, Вы знакомы со старой техникой, — удовлетворенно произнес Токихиро.

— Для меня техника — это инструмент, а не то, во что ее превратили в наше время, — произнёс я.

Управляющий внимательно посмотрел на меня.

— Если бы Ваше мнение разделяла хотя бы десятая часть населения… — произнес Токихиро, безнадежно махнув рукой, как будто отбрасывая что-то бессмысленное.

— Но давайте вернемся к тому, ради чего вы сюда пришли, — добавил он, добродушно улыбаясь.

После того, как Майк и Лидия проделали ту же операцию и завершили регистрацию, Токихиро достал свой личный планшет из внутреннего ящичка в столе и, вставив его в узкий паз на поверхности стола, дал голосовую команду бетандроиду включить карту Аошимы.

Планшет управляющего включился и спроецировал трехмерную карту острова над крышкой стола. Та же карта, только в уменьшенном варианте, появилась и над дисплеями наших планшетов.

— Аошима, — управляющий начал свое разъяснение с описания самого острова, — это небольшой, по большей части незаселенный и заросший густым лесом остров, который растянулся с северо-востока на юго-запад. Его длина составляет приблизительно полтора километра и имеет ширину в пятьсот метров. Площадь острова составляет около ста двадцати акров. Первоначально это был пустынный остров. В середине семнадцатого века несколько рыбацких семей обнаружили, что этот клочок земли является хорошим местом для ловли сардины, и с тех пор на этом острове начали заниматься рыболовством. А уже в середине сороковых годов двадцатого века население острова достигло своего пика и составляло около девятисот человек, но с тех пор, по ряду причин, оно неумолимо уменьшалось и достигло ста человек в начале восьмидесятых годов двадцатого века. В пятнадцатом году прошлого века здесь ютилось всего лишь шестнадцать человек — в основном стариков.

— А что послужило причиной такого увядания? — прервал Майк четко отрепетированную речь управляющего.

— Видите ли, — ответил тот, — молодежь не особо хотела рыбачить и искала работу на больших островах. Вполне естественный процесс для всё увеличивающихся соблазнов и возможностей быстро прогрессирующего мира! — ответил Токихиро и продолжил: — Но затем, благодаря кошкам, — на его лице появилась улыбка, — положение острова стало исправляться, и население вновь начало расти, достигнув пятидесяти двух человек в тридцатых годах прошлого века. Но затем, вновь из-за кошек, которые стали реальной угрозой жителям острова, префектура вмешалась в их бесконтрольное размножение, и вот уже лет семьдесят население нашей деревушки особо не изменяется и на сегодняшний день насчитывает сорок три человека.

Сделав небольшую передышку, Токихиро продолжил:

— На нашем острове расположен храм Циндао, — увеличив проекцию карты на всю поверхность стола, управляющий ткнул пальцем в изображение некоего сооружения, — возле которого располагается некогда функционировавшая начальная школа. Это бывшее учебное заведение, после его закрытия в тысяча девятьсот семьдесят шестом году, стало общественным залом, — он передвинул палец, и на проекции показалось заброшенное здание школы. — Есть еще остатки храма Эбису — богу рыбалки и труда… — проекция показала точку на самой крайней восточной оконечности острова, — и синтоистское святилище, которое вы увидите по пути к своим домикам. Ну вот, в общем-то, и всё, — подвел итог своей речи Токихиро.

— А что за история с кошками? — спросила Лидия. — Откуда они здесь взялись в таком количестве?

Вкратце рассказав кошачью историю острова, Токихиро закончил знакомить нас с местными достопримечательностями и выключил свой планшет.

— А теперь о некоторых правилах поведения, — управляющий перешел на официальный тон. — Вы, конечно же, можете свободно передвигаться по всему острову и общаться с любым из здешних жителей — здесь нет абсолютно никаких ограничений. Но вам должно быть хорошо известно, что наш остров является экоостровом и использование на его территории какой-либо техники, выпущенной после декларации о нераспространении техноновшеств на экоостровах, карается законом с внесением нарушения в личное дело. Думаю, что мне нет никакого смысла рассказывать вам о последствиях такого рода нарушений?

Мы дружно закивали головами.

— Если будут какие-либо вопросы ко мне, — продолжил управляющий, — или возникнут какие-либо проблемы, или же вы просто захотите поговорить со мной, то вы всегда сможете связаться со мной или с моими дочками с помощью планшета. Вы должны лишь назвать наше имя, и бетандроид сразу же свяжется с нами: наши контактные номера уже внесены в планшет. Обычно мы все кушаем в общей столовой, но если вы хотите совершать трапезу в своих домиках, то предупредите об этом заранее.

Токихиро поднялся с подушечки и подошёл к перегородкам, за которыми скрылись его дочки.

— Осталось выдать вам ключи, — сказал он, — но перед этим… — слегка приоткрыв фусума, он позвал: — Шинджу! Сэнго! Гости ждут чая!

Закрыв створки и улыбаясь, он вернулся к нам и вновь уселся на свою подушечку.

Откуда-то раздалась приглушённая мелодия, и под звуки бамбуковой флейты фуэ по комнате распространился сладостный запах жасминовых листьев.

Фусума раскрылась, и показались две девушки — Шинджу и Сэнго. Только теперь они уже не были облачены с головы до ног в белые одежды, а переоделись в традиционные японские халаты-кимоно светло-серого цвета, подпоясавшись темно-синими поясами оби с большим бантом на спине. Собрав свои длинные черные волосы на макушке, они подвязали их светлого цвета лентой. В руках, вместо пластиковых пакетов, они несли фарфоровые принадлежности для чаепития: чайник, пиалы и чашечку с листьями жасмина. Все эти фарфоровые изделия имели традиционно неровную форму и были разукрашены синими фиалками. Вместе со всем этим они несли поднос со сладостями, а также венчик и подстилку, сделанные из палочек бамбука.

Белые халаты, местами запачканные после поездки, в которых мы увидели обеих сестёр на пристани, а также пластиковые пакеты, которые они держали в своих руках, и немного растрёпанные волосы не позволили мне составить должного представления об этих девушках. Но сейчас их театральный выход вызвал у нас немое восхищение. Заметив наши восторженные взгляды, сестры заулыбались и, опустив от смущения глаза, подошли к нам.

Я продолжил с интересом рассматривать девушек: одна из них была небольшого роста и чертами лица, немного полноватого и добродушного, была похожа на своего отца. В общем-то, её внешность была типичной для многих японок и не являлась особо запоминающейся для нас, европейцев. Обратив свое внимание на вторую сестру, я почувствовал, как мое сердце застучало быстрее: внешне она совсем не походила на своего отца и была на полголовы выше сестры. Высокая и стройная, она отличалась нежными и правильными чертами лица: огромные и, конечно же, черные глаза с длинными ресницами, обрамленные небольшими и аккуратными бровями; небольшой и прямой нос правильной формы; слегка полные и чувственные губы, а также маленький и нежный подбородок. Всё это делало девушку просто неотразимой. И даже небольшой, едва различимый старый шрам с правой стороны подбородка, идущий от его основания к шее, лишь добавлял некую изюминку к ее гармоничному лицу.

Заметив мой пристальный взгляд, она на мгновение подняла на меня свои огромные глаза, но тут же стушевалась и быстро отвела их в сторону. Я поспешил напомнить себе, что невежливо рассматривать незнакомок, тем более под носом у их отца в его же доме. К счастью, никто, кроме самой девушки, не обратил на это никакого внимания.

Поставив чайные принадлежности на стол, девушки присели рядом с нами на свободные подушечки дзабутоны[4].

— К сожалению, мы не можем провести полную чайную церемонию. — произнёс Тохимиро после того, как его дочки заняли свои места. — Это заняло бы много времени. Но всё же у нас принято встречать гостей, тем более столь редких, нашим старинным традиционным ритуалом.

Раздав нам самоиспаряющиеся салфетки для дезинфекции рук и предложив нам угоститься богамоти — сладостями из сладкого риса и пасты из бобов адзуки, Токихиро начал укороченную церемонию распития чая с риторического вопроса:

— Знаете ли вы, что чай в Японию завезли ещё в седьмом веке из Китая?.. О распитии чая в те времена имеются сведения в различных письменных источниках двух последующих веков. Но потребовалось еще пять столетий, чтобы, начиная с двенадцатого века, распитие чая получило свое распространение по всей Японии, и еще три столетия для того, чтобы в пятнадцатом веке монахи начали осваивать технику чайного ритуала. А в следующее столетие эта техника достигла своего совершенства, превратившись в известную нам чайную церемонию.

Токихиро приоткрыл крышку чайничка и высыпал туда немного жасминовых листьев. Слегка помешав содержимое чайничка венчиком, он закрыл крышку, и по комнате распространился еще более насыщенный запах жасмина.

— Таким образом, — продолжил управляющий свой рассказ, — чайная церемония олицетворяет собой изящество и благость покоя, которые были присущи японским монахам, следующим идее ваби, мировоззрения, провозглашающего стремление к простоте и естественности. Кстати, — улыбнулся Токихиро, — в средневековой Японии чайную церемонию обычно проводили мужчины, но в наше время инициативу в свои руки взяли женщины, — он лукаво посмотрел на своих дочек. — Только вот в наше время эту церемонию теперь мало кто проводит. Разве что в специализированных ресторанах.

«Это логично, — подумал я. — Ведь в наши дни умы большинства людей поглощены голосистемами. Сегодня не надо быть в Риме, чтобы посмотреть Колизей, — можно просто войти в его голографическую репродукцию, задать необходимые координаты, и точная копия античного амфитеатра появится перед вами в полном масштабе в мельчайших подробностях. Зачем выходить из дома, если, сидя в кресле, можно рассмотреть любую царапину на любом кирпиче любого архитектурного сооружения? Лежа на диване, можно побывать в любом уголке Земли, посетить открытые для широкой публики научные лаборатории Марса, принять участие в играх, соревнованиях, представлениях… Вполне объяснимо, что какие-то там чайные церемонии, проводимые вживую, сейчас мало кого интересуют».

— Это очень прискорбно, — произнес я. — Необходимо как-то ограничить вмешательство всей этой высокоорганизованной технологии в нашу жизнь. Из-за нее мы теряем связь с реальностью и свою индивидуальность.

Токихиро вновь внимательно посмотрел на меня:

— Полностью согласен, — сказал он. — Я хотел бы поговорить с Вами об этом как-нибудь на досуге, но сейчас предлагаю продолжить наслаждаться легким чаем, который мы называем усуча.

— А разве не принято пить всем из одной чаши? — спросил Майк, наблюдавший за выверенными движениями управляющего, расставляющего пиалы в ряд. — Я где-то об этом слышал…

— Если бы мы проводили полную церемонию, — с полной серьезностью ответил Токихиро, — то мы начинали бы чаепитие с особого чая, который готовится в специальной чаше — пиале тяване — из густого порошкового зеленого чая — маття. Именно такой чай принято пить из одной чаши, передавая ее по старшинству и соблюдая полную тишину. А после этой стадии церемонии принято пить легкий чай в отдельной чаше для каждого гостя.

— Это все так необычно, — задумчиво произнесла Лидия, — у меня такое ощущение, что всё происходящее сейчас со мной проходит в каком-то замедленном действии. На душе так непривычно спокойно и тихо…

«Добро пожаловать в рай!» — подумал я.

— Для этого и существуют такие места, как наш остров, — неожиданно вмешалась в разговор одна из сестер — та, что была поменьше ростом.

Вторая сестра легонько стукнула ее по руке и посмотрела на нее с некоторым укором во взгляде.

Это незаметное движение, казалось, ускользнуло от всех, но только не от меня, искоса наблюдающим за понравившейся мне девушкой.

— Здесь заняться нечем только, — произнесла она шепотом, явно смущаясь своих слов и своего несовершенного английского.

— Сэнго! — резко одернул ее отец. — У нас гости, которые приехали к нам отдыхать, и сейчас не время для таких разговоров!

Сэнго улыбнулась и вежливо кивнула отцу, опустив голову. Но ее плотно сжатые губы явно говорили о том, что она испытывает некий дискомфорт, слушая разговор о спокойствии и тишине. Сэнго вновь бросила на меня взгляд своих больших глаза, а затем повернулась к своей сестре и что-то прошептала ей на ухо. Обе хихикнули.

После этого небольшого инцидента Токихиро попросил Шинджу разлить чай. Вновь размешав венчиком содержимое чайничка, девушка разлила горячий напиток каждому в его пиалу, и мы принялись, дуя на кипяток, пить обжигающий губы божественный напиток древних японских монахов. Пусть церемония и не была проведена по всем правилам, но вкус и аромат горячего и утоляющего жажду напитка от этого никак не пострадал.

Вдыхая аромат жасмина и наслаждаясь незатейливой мелодией фуэ, мы непринужденно слушали рассказ Токихиро об истории Аошимы.

— Мы так и не увидим Вашу жену? — неожиданно спросил Майк, когда управляющий окончил свое повествование.

Лицо Токихиро, до этого весело рассказывающего о кошках, заполонивших Аошиму в прошлом веке, вдруг сразу погрустнело и осунулось. Погрустнели и его дочки, а в особенности Сэнго.

— Она давно не с нами, — грустно ответил он, — умерла при родах Сэнго.

— Извините, — сконфузившись, произнес Майк.

— Это было двадцать с небольшим лет назад, — Токихиро повернулся к окну и засмотрелся на раскинувшееся за ним море. Помолчав некоторое время, он вновь повернулся к нам. — Боль уже притупилась… Вы меня извините, но меня ждут дела и нам пора прощаться.

Видимо, решив, что он явился причиной окончания приема и смены настроения у семейства Одзаки, Майк потупил свой взор. Заметив это, управляющий дружелюбно добавил:

— Майк, не думайте, что это из-за Вас. Мне действительно необходимо решить несколько не терпящих отлагательства дел.

Закончив чаепитие, Токихиро перевел коды ключей от наших домиков со своего планшета на наши. Напомнив об обеде и ужине в общей столовой, управляющий начал кланяться нам на прощание. Поблагодарив его, мы обулись и вышли на улицу, вдохнув полной грудью свежий морской воздух.

Несмотря на то, что путеводитель на планшете показал нам, как добраться до домиков, управляющий счел нужным послать с нами своих дочерей, чтобы они проводили нас до предоставленных нам на ближайшее время жилищ.

 Минка — традиционный японский дом.

 Матия — тип городского жилого здания в традиционной Японии.

 Нока — традиционный крестьянский японский дом.

 Дзабутон — японская плоская подушка для сидения.

Миниатюры

Время близилось к вечеру, и на острове уже ощущалось дуновение освежающего ветерка. На поверхности моря начала появляться небольшая рябь, которая через час другой должна была превратиться в волны средней высоты, доставляющие определенное неудобство небольшим рыбацким катерам.

Хотя особой опасности в этом не было, но мы заметили, как несколько лодок уже заплывают в бухту и медленно, неся в своем трюме пойманный улов, приближаются к пристани. Кошки, возившиеся всё это время у пристани, учуяв добычу, подняли хвосты и, жалобно мяукая, начали группироваться возле причалов. Еще несколько рыжих котов повылезали из каких-то только им известных нор и, ловко лавируя между нашими ногами, присоединились к своим собратьям.

— Надо будет завтра их накормить, — произнесла Шинджу, обращаясь ко всем нам, — а то совсем оголодали бедняжки.

— Вы их подкармливаете? — спросила Лидия, с детским умилением на глазах рассматривающая разношерстную, с преобладанием рыжего цвета, ватагу кошачьих.

— Да, — ответила Шинджу, говорившая, в отличие от своей младшей сестры, на английском практически без акцента, — каждый раз, когда мы возвращаемся с Нагахамы[1], мы привозим с собой пакетики с кошачьей едой.

— Шинджу может говорить о кошках много и долго, — вмешалась Сэнго, — но вы, наверное, много устали? — спросила она нас.

Я и Майк согласно кивнули в ответ. Взяв свои чемоданы, мы двинулись за девушками, повернувшими налево от своего дома. Пробравшись через небольшую стаю усатых рыжиков, ринувшихся было за ними, девушки пошли впереди нас по узкой заасфальтированной дорожке, идущей между теснившихся друг к другу домиков-минка.

Пройдя метров пятьдесят, мы очутились перед ступеньками, ведущими на возвышенность к небольшому и отреставрированному зданию синтоистского святилища, которое мы раньше видели на карте в доме у управляющего. На первом лестничном пролете возвышались сделанные из белого камня тории священные ворота, ведущие к капищу, по бокам которых находились сделанные из такого же камня фонари.

— Дзиндзя[2], — указала Сэнго пальцем наверх.

Остановившись и опустив свои чемоданы, мы взглянули на местную достопримечательность.

— А оно еще функционирует? — поинтересовался Майк.

— Вы опоздали лет на сто семьдесят, — пошутила Шинджу.

— Интересно, а что делали в этом джинджу? — спросила Лидия.

Усмехнувшись над неправильно произнесённым словом, Сэнго ответила:

— Туда приходить, чтобы бросить монетку, — она сделала движение, как будто бросила вверх мячик, — кланяться, — она поклонилась в сторону святилища, — и хлопать ладоши! — Сэнго что есть силы хлопнула в ладоши и рассмеялась.

— Странная джинджу… — заулыбалась Лидия. — Интересно, зачем нужен был такой ритуал — с подбрасыванием монет, поклонами и хлопками?

— Сюда приходить, чтобы благодарить богов за хороший улов и просить хороший погода, — ответила Сэнго, — Только они забывать еще просить хороший работа.

— Дзиндзя — это синтоистское святилище, — останавливая свою шутившую сестру, серьезно ответила Шинджу. — Синто означает путь богов. Наши предки верили, что у многих вещей есть своя духовная сущность, называемая ками, которая сосуществует вместе с людьми и душами умерших. Поэтому они считали, что надо жить в любви и согласии с природой и с другими людьми, так как именно добро способствует укреплению гармонии в мире.

— В этом, безусловно, что-то есть, — задумчиво произнёс Майк. — Я считаю, что в мире нет случайностей. Может быть, путь богов и их принципы любви и добра помогут нам разобраться в самих себе и в том, куда катится этот мир, светящийся за бортом вашего острова.

— Кто-то искать себя в храме, а кто-то пытаться выбраться из него, — Сэнго явно не нравился этот разговор, и она, взяв сестру под руку, последовала дальше по дорожке.

Вновь подняв свои чемоданы и мысленно проклиная их за тяжесть и за отсутствие колесиков, мы продолжили идти за сестрами. Где-то метров через тридцать домики справа от нас закончились, и перед нами вновь открылся вид на море, огороженное от берега каменной насыпью. Пройдя еще немного, мы оказались возле двух примыкающих друг к другу двухэтажных домиков с небольшими двориками, заросшими подстриженной травой. В каждом дворике была высажена японская магнолия, и вдоль невысокого забора виднелись кусты азалии и гардении. С самих домиков открывался вид на бетонированное заграждение от волн и на море за ним. До воды было метров двадцать, и всё пространство от домика до заграждения заросло травой и какими-то неопознанными мной кустами. В общем-то, именно такое место я и искал: место, где я мог бы спокойно отдохнуть душой и телом; место, где я смог бы стряхнуть с себя пыль современного техномира. Море, солнце, зелень и тишина были мне просто необходимы.

Видимо, Майк и Лидия тоже были в восторге от увиденного. Лидия от радости даже захлопала в ладоши.

— Ну вот мы и пришли, — сказала Шинджу, — добро пожаловать к себе домой.

Из двух домиков мой располагался справа. Сославшись на усталость от переездов и поблагодарив еще раз за радушный прием, я махнул рукой чете Томских на прощание и двинулся ко входу в свой домик-минку.

Уже подойдя к двери, я услышал тихий шелест ткани кимоно за моей спиной. Обернувшись, я увидел серьезное и красивое лицо Сэнго. Томские еще что-то обсуждали с ее старшей сестрой, а она зачем то пошла за мной.

— Я что-то забыл? — в растерянности спросил я у нее.

— Можно я показать мистеру Эйку его новый дом? — неуверенно спросила она, остановившись в нескольких шагах от меня. — Я очень любить этот дом и всегда показывать его новым гостям, — объяснила она, заметив мой удивленный взгляд.

— Именно этот дом, а не тот? — я показал на смежный домик слева.

— Ага! — кивнула Сэнго.

Я посмотрел на Шинджу и Томских, которые дружно рассматривали морской горизонт. Шинджу обернулась к нам, ища глазами свою младшую сестру. Увидев ее рядом со мной, она крикнула:

— Сэнго, я уже ухожу домой!

— Я только показать мистеру Эйке его дом. Скоро вернусь, — ответила она.

— Только недолго! — Шинджу распрощалась с Томскими и зашагала обратно по узкой дорожке.

Майк и Лидия, тихо рассуждая о чём-то, двинулись к своему новому жилищу.

Я нажал на иконку ключа на планшете, и электронный замок, зажужжав внутри двери, открылся. Пропустив Сэнго вперёд, я зашёл за ней в помещение.

— Эйрик, — поправил я ее, когда мы остались одни.

В мгновение ока Сэнго превратилась из озорной и колючей барышни в милую и приятную девушку. Ее лицо, носившее маску бунтарства с налетом юношеского нигилизма, смягчилось, придав ей еще большую миловидность.

— Что — Эйрик? — переспросила она, улыбаясь.

— Мое имя не Эйка, а Эйрик.

— Имя Эйка[3] как-то идти тебе больше, — смущенно произнесла она. — Хотя изначально это быть женский имя, но в наше время это не важно уже.

— Эйка Кэррол… — попробовал я на слух, — Ну что ж, мне нравится, — улыбнулся я ей, — зови меня Эйка, если тебе так удобней.

— Я буду звать тебя Эйка Кэори[4], — засмеялась она.

— Пусть будет Эйка Кэори, что бы это ни означало, — не стал спорить я, поддавшись ее хорошему настроению.

Сняв обувь в небольшой прихожей и оставив там свои чемоданы, я и Сэнго прошли по коридору мимо лестницы с правой стороны коридора и мимо двери, закрывающей какое-то помещение. В конце коридора, прямо напротив входа, было расположено длинное узкое окно до пола, сквозь которое виднелись заросли кустов, а на полу стояла высокая напольная ваза с цветами орхидеи. Дойдя практически до конца коридора, мы зашли через открытые двери в просторный салон, занимавший всю левую часть здания. Увидев интерьер салона, я сразу понял, что внутреннее помещение домика оборудовано не под классический японский стиль, а больше походит на смесь японской сдержанности и европейского чувства комфорта.

Салон был метров шесть в длину и пять в ширину. Его стены покрывали светло-коричневые экосистемные панели с черной рамкой, соединявшиеся друг с другом черного цвета панелью с позолоченным кубическим орнаментом. Слева от входа располагались два больших окна, выходившие на небольшой дворик с видом на море. По краям каждого из них свисали шторы темно-коричневого цвета с горизонтальными линиями золотой окраски. Непосредственно перед окнами находилось небольшое возвышение с деревянным столиком темного цвета на нем и двумя мягкими диванами без спинок по обеим сторонам столика.

У левой стенки салона стоял диван побольше со спинкой и лежавшими на нем подушками. Стена напротив этого дивана была обрамлена панелями черного цвета с прожилками, в центре которой была встроена развлекательная система, сделанная под стандарты конца тридцатых годов прошлого века.

На полу был настил из отполированных досок опять же черного цвета, на которые в центре настелили паркет под цвет бамбука. На всём этом лежал ковёр в том же светло-коричневом тоне, что и экопанели, на котором стоял массивный журнальный столик из дерева.

То тут, то там по салону были расставлены керамические вазочки, некоторые из них с цветами, а на стенах были развешаны различные миниатюры, выдержанные в тон всего интерьера дома.

Убранство всего салона было просто идеальным, комфортным и очень эффективным. Даже ящички этажерки, примостившейся слева от окон, были столь искусно расставлены, что их практически не было заметно.

Потолок украшали две огромные биолампы, а возле дивана стоял торшер.

— Ух ты! Красиво! — только и смог выговорить я.

— Да, красиво очень! — Сэнго явно была очень довольна моей положительной реакцией и восхищенным выражением лица, отражавшим восторг от увиденного.

— Это — салон, а лестница, что мы видеть сразу при входе, вести Вас на второй этаж со спальней и ванной комнатой. А за ней сразу вход в кухню. Хощешь я тебе показать?

Вспомнив, что Сэнго обещала своей сестре скоро вернуться, я решил ее не задерживать.

— Спасибо! — ответил я. — Но я не хочу тебя задерживать.

Сэнго кивнула в ответ и, пройдясь вдоль салона, остановилась у окна. Одернув штору, она устремила свой взор за окно, явно не горя особым желанием побыстрее вернуться домой.

Я же, в свою очередь, стал разглядывать миниатюры, висевшие вдоль стен. На некоторых из них были изображены безмятежные и успокаивающие портреты женщин в темно-коричневых и черных тонах, выраженных в классическом японском стиле прошлых веков. На нескольких картинах автор изобразил спящих кошек всё в тех же темных тонах и в тех же умиротворяющих и расслабленных позах. Было понятно, что все миниатюры были тщательно подобраны и принадлежат кисти одного и того же художника.

— Это Икенага Ясунари[5], — Сэнго присела на диван у окна, — моя прабабушка очень любить его работы! Она говорить мне, что эти картины вызывать у неё мечтательный ностальгия.

— Да, — согласился я, — такое впечатление, что девушки, изображенные на картинах, словно бы пришли к нам из глубины веков и теперь непринуждённо взирают на нас с высоты своего прошлого. Все они выглядят такими спокойными, нежными, красивыми… — тут я замялся, — и чем-то похожи на тебя!

Произнеся последнюю фразу, я заволновался, подумав, что сказал что-то лишнее. Но, видимо, мой комплемент пришелся Сэнго по вкусу, так как она кротко улыбнулась и пригласила меня сесть на диванчик напротив нее.

— Здесь жила твоя прабабушка? — спросил я, разгадав секрет ее любви именно к этому домику.

— Ага! — Сэнго обвела салон долгим взглядом, словно бы пытаясь еще раз ощутить давно забытые чувства.

— Прабабушка, — продолжила она, — бабушка моего отца по материнской линии. Она родилась в Мацуяма, но в начале двадцатых годов прошлого века, когда ей исполнилось десять лет, они переехать сюда на Аошиму и купить эти две минки. В те дни здесь, благодаря кошкам и туристам, была хорошая заработок. Только вот через пять лет префектура истребила почти всех кошек и Аошима опять опустеть. Но семья прабабушки уже не хотели возвращаться. Они отремонтировать эти два дома — этот они жить, а второй сдавать в аренду.

— И ты жила вместе с ними?

— Отец часто приводить меня сюда, и я очень любить свою прабабушку. Ее звали Кумико, и за тринадцать лет, которые я успела с ней провести, она многому меня научила. Она умереть семь лет назад.

— Сожалею… — сказал я. — А что же прадедушка и другие бабушки и дедушки?

— Прадедушка умер молодым — утонуть во время шторма, когда ловить рыбу. А родители отца всё время работали, и я редко их видеть, но они всегда помогали и помогают нам, как могут. Сейчас они уехать отдыхать в Токио. А вот родители матери — они живут в Мацуяма — после смерти мамы поссориться с отцом и со всеми нами… — я заметил, как глаза Сэнго наполнились влагой, а еле заметный шрам на подбородке приобрел алый оттенок. — Отец с ними не общаться давно, а мы с Шинджу иногда их навещать. Отец мамы большой человек в префектуре и иногда, из-за этого, отцу тяжело.

Увидев мой сочувствующий вид, она встряхнула головой и весело заявила:

— Но что-то я тебя загрузить, Эйка Кэори! А ты зачем приехать сюда? — неожиданно спросила она.

Вспомнив слова Сэнго, произнесенные ею за чайным столом и возле храма, выражавшие ее обеспокоенность бесперспективностью проживания на острове, я тяжело вздохнул, мысленно готовясь к тому, что мое мировоззрение будет ей непонятно.

— Хотел отдохнуть пару недель перед своим вылетом на Марс, — коротко ответил я.

Упоминание о Марсе вдруг показалось мне таким странным и неуместным в этом тихом месте — словно пришедшим из фантастических рассказов, где люди из будущего возвращаются в прошлое и поражают всё человечество непонятной для них технологией.

— Так далеко?! — удивилась Сэнго. — Но почему именно на Марс? И почему надо отдыхать здесь — в таком месте, о котором все боги уже давно забыть?

— Это длинная история… — у меня не было желания пускаться в разъяснение всей моей истории, но большие глаза Сэнго, внимательно смотревшие на меня, словно сами собой развязали мой язык.

— Понимаешь, Сэнго, — заговорил я, — тебе это может показаться странным, но я устал бороться с технологиями, бешеный темп развития которых всё больше поглощает человеческий разум.

Посмотрев на нее, я увидел всё тот же внимательный взгляд двух глаз — взгляд двух темных озер — и продолжил:

— Я немногим старше тебя, но вот уже около восьми лет я состою в общественном движении, которое борется против повального засилья голографических технологий. А до этого я всегда был странным ребенком, который не хотел играть в голографические игры и вставлять в свой мозг биочип. Когда мне исполнилось семнадцать и я стал совершеннолетним, я начал активно работать в общественном движении, борющемся за умеренное развитие голосистем и за контроль над андроидными технологиями.

— Ты модерат?! — воскликнула Сэнго, прервав меня.

Я кивнул головой в знак согласия:

— Да, так нас называют.

— Я слышать о вас, но думать, что вы заниматься какой-то чепуха, — от волнения она стала еще больше путать слова.

— Сэнго, — взмолился я, — пожалуйста! Я приехал сюда отдохнуть от всех этих споров.

— Извини, Эйка! — улыбнулась она, успокаиваясь.

Встав с диванчика и вновь подойдя к окну, она немного помолчала и уже спокойным тоном продолжила:

— Я выросла на этом острове и любить его. Может быть, по моим прежним словам ты подумать другое, но это не так. Я еще молодая, но не как Шинджу, которая любить покой и простоту, — я любить действовать, я любить жизнь и общение, я любить все те технологические новшества, что ты не любить. Что человек без технологий? Этот как самурай без своего меча и саке!

Она задернула штору и обернулась ко мне, взирая на меня своими дивными глазами.

— Я любить Аошиму, любить свою семью и этот дом, но, как говорила моя прабабушка Кумико, повторяя нашу народную древнюю мудрость: «Никто не спотыкается, лежа в постели».

— Сэнго, — ответил я, — я вовсе не против технологий, а против их чрезмерно быстрого развития. Человек не успевает следить за всеми изменениями, к которым они приводят, а тут еще хотят выпустить на мировой рынок системы, которые включают в себя планирование человеческой активности. Представляешь, аппараты начнут принимать решения за нас! Этого ли хотела Кумико?

Сэнго непонимающе пожала плечами.

— Представь, что компьютерные системы начнут решать за нас, что и когда нам кушать, что и когда нам можно говорить, когда и куда нам можно ехать… О ЧЁМ НАМ МОЖНО ДУМАТЬ!

— Я думать, вы, модераты, слишком преувеличивать! — ответила она, вновь садясь на диванчик.

— Я так не думаю. Посмотри на эти картины, которые так любила твоя бабушка, — я перенес свой взор на стену салона, где висели миниатюры, — Почему она их любила? — спросил я у нее.

Сэнго подошла к одной из миниатюр и долго всматривалась в столь знакомое ей изображение женщины, как будто бы видя его в первый раз. Я тихонько подошел к Сэнго и остановился позади неё, чтобы посмотреть, что же ее так зачаровало.

На картине была изображена молодая девушка, — вернее, ее лицо и руки, — лежащая на одеяле, разукрашенном цветами: красивые кисти и пальцы рук расслаблены и покоятся перед полусонным и нежным лицом с правильными чертами лица; слегка полуоткрытый рот и полузакрытые глаза, собирающиеся вот-вот утонуть в мире грез… — вся зарисовка создавала атмосферу умиротворения от повседневных забот и проблем.

Неожиданно я поймал себя на том, что рассматриваю спину и затылок Сэнго, любуясь их тонкими и стройными контурами. Только я успел об этом подумать, как Сэнго резко обернулась, поймав мой не совсем уместный взгляд на ее фигуру.

Мне стало неловко, и я отвел глаза, чувствуя, что краснею, но Сэнго еще какое-то мгновение продолжала всматриваться в мое лицо.

— Наверное, мне пора, — пролепетала она, явно смущенная моим взглядом, и двинулась к выходу.

Я проводил ее до двери. Обувшись, Сэнго вышла во двор, вновь превратившись из милой девушки в озорную и колючую барышню.

— Спасибо за экскурсию по дому! — поблагодарил я ее.

Она склонилась в легком поклоне:

— Приходи к моему отцу, — сказала Сэнго, — я думать, что ты ему очень понравился.

«А тебе?» — подумал я.

Сэнго развернулась и отправилась обратно домой.

Я уже повернулся, чтобы вернуться в дом, когда услышал, как она зовет меня:

— Эйка! Кумико очень любить эти картины, потому что их подарить ей мой прадедушка, который утонул.

 Нагахама — портовый пригород города Одзу, к которому технически принадлежит остров Аошима.

 Дзиндзя — синтоистское святилище вместе с территорией вокруг.

 Эйка — японское женское имя, переводимое как «песня любви».

 Кэори — с японского переводится как «аромат».

 Икенага Ясунари — японский художник (р. 1965-й), продолжает древнюю японскую традицию живописи под названием Nihonga, одновременно добавляя в нее элементы из современной жизни.

Храм Эбису

Следующий день я решил посвятить своему знакомству с островом.

Встав рано утром и позавтракав яичницей со свежими булочками, заказанными мной заранее и обнаруженными в плетеной корзинке у входа, я переоделся в брюки для прогулки и в рубашку с длинными рукавами — на острове произрастало много зелени и высокой травы, о которую можно было легко поцарапаться.

Сложив в рюкзак пару бутербродов с сыром и бутылку с водой, я обулся, нацепил кепку и вышел на улицу. Освежающий запах моря окончательно взбодрил меня. Слышался успокаивающий плеск волн и шелест листьев магнолии, росшей во дворе.

Над морской поверхностью всё еще расстилалась утренняя дымка, не успевшая развеяться от летнего муссона, дующего со стороны океана на остров. За дымкой, вдали, плавали горы Сикоку. А на фоне всего этого чарующего пейзажа восходило Солнце, пробиваясь сквозь утренний туман и разливаясь по всей морской глади.

Где-то издалека, со стороны моря, раздавался едва слышимый свист пестролицых буревестников. Видимо, они кружили в поисках пропитания вокруг успевших выйти в море рыболовецких лодок.

На половине Томских стояла полнейшая тишина — наверное, они еще спали, так как я не заметил никакого света или движения за окном.

Вчера вечером, незадолго до того, как отправиться на боковую, я наметил маршрут предстоящего похода и предложил Майку и Лидии присоединиться ко мне. Майк после долгих раздумий выразил желание принять участие в прогулке, но когда Лидия извинилась, что устала от переездов и не сможет встать рано утром, с явным сожалением отказался от моего предложения.

Сегодня я решил навестить остатки храма Эбису, который находился на восточной половине Аошимы, а также осмотреть ту часть острова. Судя по карте, расстояние от моего домика до намеченной цели путешествия равнялось примерно тремстам метрам.

Выйдя на заасфальтированную дорожку, которая должна была привести меня к храму, я осмотрелся. За домом начиналась небольшая возвышенность, склон которой представлял из себя дикую смесь кустов и травы, над которыми возвышались высокие заросли деревьев. Я различил сред