Темные легенды, скрытые в веках…

Всюду есть множество заброшенных домов, скрывающих свои секреты от посторонних. Доводилось ли вам видеть хоть один из них вблизи или побывать внутри? Сколько раз вы со страхом или любопытством смотрели в угрюмые окна, разглядывали облупленные стены, покосившиеся крыши?

За плотно закрытыми дверями, заколоченными наглухо ставнями, на пыльных чердаках и в подвалах можно обнаружить следы, которые приведут туда, где когда-то начались волнующие истории, скрытые под покровом забвения.

Признаться, я вовсе не искала их.

Они сами нашли меня.

Судьба порой подбрасывает сюрпризы, которые все меняют в одночасье. Для меня таким сюрпризом стало обретение старого дома под Выборгом — внезапное наследство, доставшееся от двоюродной тети, ничем мною не заслуженное.

Дама она была весьма эксцентричная и обожала бросать вызов условностям. Я смутно помню, как бывала у нее в гостях несколько раз еще в детстве: тетя не расставалась с длинным мундштуком, беспрестанно курила папиросы, носила невероятные наряды и тюрбаны, поражавшие мое детское воображение, но больше всего меня зачаровывали рассказы о ее жизни, полной приключений.

Тетина яркая жизнь казалась мне порождением готического романа — пугающего, но завораживающего, — и, воспользовавшись тетиной благосклонностью, я уносила с собой книги, которые обычно не поощрялись к чтению другими взрослыми. Дождавшись, пока все лягут спать, я с замиранием сердца зачитывалась историями римских императоров, итальянских кардиналов, испанских инквизиторов и королевских домов с шокирующими подробностями: интригами, тайнами и убийствами.

Всякий раз тетя так увлеченно рассказывала о своих экспедициях, что я могла бы слушать ее часами. Это было совсем не похоже на скучные уроки истории, которыми нас мучили в школе. Тетя была ни на кого не похожа, и, признаюсь, я мечтала стать такой, как она, но понимала, что моя врожденная робость воспрепятствовала бы этому. Тетина яркая, увлекающаяся натура была бесконечно многогранной: кроме путешествий по родной стране и зарубежью, она занималась музейной деятельностью, коллекционировала предметы старины, многие из которых выглядели жутковато или причудливо, писала статьи в научные журналы, выступала с лекциями, которые собирали полные залы. Казалось, она знала обо всем, о чем бы ее ни спросили.

Судьба на время развела наши дороги, о чем я весьма сожалею. В последний раз мы виделись более десяти лет назад, но это не помешало тете сделать выбор, который меня удивил. Отчего-то она решила посвятить меня в свои планы и оставить на мое попечение дом со всем его содержимым.

Ее внезапное письмо всколыхнуло во мне те самые воспоминания, пробудило угасшие чувства, волновавшие в ту пору, когда я навещала тетю и ночью читала тайком книги из ее библиотеки, вооружившись фонариком. Испытала я волнение и сейчас, получив письмо и распоряжения касательно части ее имущества.

И вот, нерешительно застыв на пороге старого дома, построенного еще до революции, я разглядывала входную дверь с потертой латунной ручкой, которой не раз касались тетины пальцы. Дом стоял в окружении заросшего сада — последние годы им никто не занимался — и казался брошенным, одиноким стариком. Дорожки занесло опавшими листьями, а между поросшими мхом каменными плитками росла густая трава. У покосившегося крыльца готовился распуститься куст сирени. Его вид поразил меня и навел на мысль, что среди этого запустения и хаоса он выглядел отчаянной попыткой сохранить хоть какие-то признаки жизни. Когда-то дом утопал в зарослях сирени, и в пору цветения ее сладкий, головокружительный аромат заполнял все вокруг.

Оставалось подняться по деревянным ступеням и открыть дверь.

Внутри ожидаемо пахло плесенью и пылью, ведь дом несколько лет был необитаем. Тетя долгое время не посещала его по причине болезни, о которой мне стало известно вместе с ее завещанием. Осторожно осматриваясь, я принялась исследовать скрипучий старый дом, хранивший множество невероятных воспоминаний. Я была тут слишком давно, чтобы помнить каждую мелочь, но многие вещи оказались не на своих местах.

Из полутемного коридора я попала в просторную веранду. Войдя туда, я на мгновение перенеслась в прошлое: пыль рассеялась, исчезла грязь на окнах. Плыл голубоватый дымок от зажатой папиросы в зубах кудрявой, коротко стриженной женщины в черной шифоновой блузке в красный горох, а от стен отражались звуки печатной машинки, над клавишами которой мелькали тонкие пальцы.

Мой взгляд рассеянно скользил по высоким стопкам книг и бумаг, громоздившихся на столе, диване и полках. Судя по слою пыли, их давно никто не касался. Но в последнем письме, адресованном мне, тетя упоминала о нескольких замшевых папках, спрятанных посреди этого необъятного бумажного хаоса. К счастью, мне не пришлось искать долго, так как тетя сжалилась надо мной и оставила еще один ориентир, на который стоило обратить внимание, — бронзовую статуэтку кошки в углу книжного шкафа.

В его темных глубинах я обнаружила указанные папки. Замша достаточно поистерлась, и ее бордовый цвет значительно потускнел там, где серые ленты, обвязывающие толстые пачки бумаги с проглядывавшими наружу пожелтевшими листками, едва сходились.

Надпись, выведенная красивым каллиграфическим почерком: «Хроники проклятых», — также поблекла, но еще угадывалась. Заинтересовавшись содержимым, я немедленно развязала ленты и открыла первую папку. Края листков от времени потемнели. Почерк, несомненно, принадлежал моей тетушке. Я узнала его: похожим было написано и последнее письмо от нее, но уже более слабой рукой. В нем тетя просила прочесть содержимое папок и выражала надежду, что я отыщу издателя, который бы взял на себя труд опубликовать эти записи под псевдонимом, который сочту нужным выбрать.

В письме тетя прояснила, что во время рабочих визитов и путешествий по Европе, в частности — Румынии, Венгрии и Франции, она собрала разрозненные материалы на основе легенд и исторических фактов, но не успела их упорядочить, оставив заметки и надеясь создать из них роман в свободной форме. Поэтому просила сделать это за нее, если этот труд не слишком меня обременит.

Заинтригованная письмом и найденными папками, я пожелала немедленно ознакомиться с содержимым, устроившись на диване с ворохом пожелтевших бумаг. Безукоризненный тетин почерк значительно облегчил чтение — страницы летели друг за другом с легким шуршанием.

Я не торопилась уходить: за окном зарядил шумный летний дождь, а мое любопытство было слишком велико, чтобы ждать...

Пролог. Город Шегешвар[1]. 1431 год

По стенам скользили кривые, трепетные тени. Они рождались от огня свечей и неспокойного пламени в очаге — источника спасительного тепла и света, отгонявшего тьму. Скрипели сухие половицы под поспешными шагами. Осенний ветер выл и швырял сухие листья в окно. Они царапали мутное дрожащее стекло и летели прочь по воле стихии. Ветер так яростно сотрясал окна, что становилось ясно: это не обычный ветер, рождающийся благодаря природным силам. Нет, эти силы пугали куда больше. В этом ветре была заключена злая воля обитателей мрака с их тяжелым бешеным дыханием и ненавистью ко всему человеческому роду. Самый конец осени принес с собой тревожные ночи, когда после захода солнца ни одна живая душа не пожелает очутиться на улице, чтобы не попасть под пристальные взгляды крадущихся демонов.

Ветер выл, словно потревоженный охотниками зверь, но его все же приглушали жалобные крики, доносившиеся из-под светлого полога, нависавшего над постелью. Мелькали тонкие белые руки, комкавшие простыни в пятнах крови и пота, мокрое женское лицо, слипшиеся на лбу пряди черных волос, искусанные от боли губы. Над постелью склонялась худая повитуха, ловко ощупывая бедра роженицы, приговаривала, бормотала, потом бросалась к изголовью постели, где курился пучок трав, хватала пузырек с маковой настойкой и подносила к бледному лицу женщины.

Ослабевшая роженица на постели послушно делала глоток, с глухим стоном откидывалась на спину, и лицо ее снова искажалось от боли и усталости.

Повитуха иногда бросала боязливый взгляд в окно, где чуть вдалеке виднелись край каменной башни и темная арка въездных ворот. Ее пугал злобный, неистовый вой, но сквозь него доносился колокольный звон, чтобы напомнить людям о благотворной силе веры. Эти отдаленные, но настойчивые звуки проникали сюда, чтобы подарить надежду на спасение.

На улице было пустынно и зябко. Одинокий трепещущий огонь факела не мог одолеть вездесущую тьму. Но даже его слабый свет, чьи желтые отблески плясали по булыжной мостовой и стенам домов, был некоторым утешением. И вздумалось же младенцу попроситься на свет Божий в ночь Святого Андрея, когда добрые христиане проводят вечера в смиренных молитвах и просьбах защитить их от нечистого. Повитуха знала, что если можно было бы приоткрыть окно, то это помогло бы бедной женщине скорее родить. Но только не в эту лихую ночь! Злых духов и так приманивали крики, доносившиеся из темного угла, где стояла постель. Демоны чуяли кровь и боль, и, стоит грешной душе попасться, от них не будет избавления.

Повитуха втайне надеялась, каясь про себя перед Господом, что роженица продержится до самого рассвета и родит на заре, чтобы самой повитухе не пришлось брести домой в эту страшную ночь. Но ей уже посулили щедрое вознаграждение, и она не могла посметь возразить, отказаться от данного обещания. Дома ее ждали собственные дети и муж, которые тоже молились и ожидали со страхом ее возвращения. Они просили высшие силы о заступничестве, о благоприятном исходе, ведь если с роженицей что-то случится, то вся вина падет на нерадивую повитуху. Не дай бог мать или ребенок погибнут: тогда ей придется туго. Поэтому женщина делала все возможное, чтобы не допустить несчастья.

Она уже множество раз молила Святую Анну о благополучном разрешении бремени госпожи, упомянула и духов-хранителей, и ангелов-заступников. Жаль, нельзя было дать роженице больше дурманящего отвара. Много его пить не рекомендуется, иначе станет совсем вялой и сонной и не справится с потугами.

За дверью уже стоял священник — плохо дело. Святого отца позвали, чтобы успеть окрестить ребенка и причастить мать, если вдруг за ними нагрянет смерть. Упаси боже оставить душу несчастного младенца без креста, да еще и сегодня, когда нежить так и вьется кругом. Ждут, высматривают алчные бесы, кого можно пожрать и утянуть в огненное пекло.

Правда, повитуха надеялась, что ангелы Божьи скорее придут на помощь, раз уж призвали их преданного слугу и защитника веры. Молись, молись, святой отец! Иначе как одолеть бесконечную тьму, как перестать слышать коварный шепот насмехающейся над слабыми людьми нечисти?

Роженица с воплем перевернулась на бок, и повитуха снова кинулась к ней, чтобы обтереть вспотевшие лоб и шею. Она намочила тряпку в святой воде — верное средство! Оно не раз выручало, но отчего-то сейчас святая вода не принесла облегчения несчастной. Повитуха сама задрожала всем телом: если эта ночь завершится не жизнью, а смертью, она пожалеет не раз. Перекрестившись еще трижды, повитуха снова взмолилась всем святым, кого могла вспомнить. Она умоляла простить ее грехи, обещая совершить паломничество в монастырь, лишь бы ребенок скорее появился на свет невредимым, а мать осталась в живых.

Сквозь окна мелькнул яркий голубой свет, и почти сразу же дом сотряс внезапный раскат грома. Повитуха вскрикнула, но женщина на постели лишь жалобно застонала, протягивая руки вверх, точно звала кого-то. В стекла ударили тяжелые капли дождя, и ледяная стена воды хлынула на замерший в тревожном ожидании город.

Повитуха снова схватилась за пузырек с отваром, чтобы напоить им роженицу, но тут дверь скрипнула и приоткрылась. Повитуха замерла с пузырьком в руке, и подбородок ее задрожал, когда суровый взгляд священника остановился на ней:

— Что ты даешь ей?

Его спокойный, но грозный голос испугал женщину не меньше, чем раскаты грома. Святой отец хмурил густые брови и с недоверием вглядывался в полумрак комнаты, где смутно белело женское тело в длинной рубашке. Губы повитухи затряслись.

— Святой отец, — забормотала она, — госпоже совсем дурно. Я лишь пытаюсь облегчить ее муки…

Он покачал головой и остановил ее движением руки:

— Разве не сказал Господь наш, изгоняя грешных нечестивцев из Эдемского сада: «Умножая, умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей»? Каждая женщина несет на себе тяжесть первородного греха и проступка своей прародительницы. Ее муки оправданы грехом, и это значит, что никто не властен отменить справедливое решение. Или ты подвергла сомнению то, чему учит святая церковь?

Повитуха отпрянула, выронив пузырек, затрясла головой. Благие заступники! Не хватало еще немилости от верного служителя Господа. Ну что за испытания ей решила сегодня устроить судьба?! Святой отец снова оглядел содрогавшуюся на постели женщину и побледневшую повитуху.

— Молись. — Он воздел руки к небу. — Молись и делай свое дело. А я вознесу молитвы вместе с тобой, чтобы нас услышали.

Дверь за ним закрылась. Не выдержав дрожи в ногах, повитуха бухнулась на колени, обращая взор в угол с иконами. Кто, кроме Бога, поможет ей самой и несчастной госпоже? Кто прогонит крылатых тварей, чьи когти царапают крышу и стены, чтобы добраться до беззащитных людей? От волнения она путала слова, заикалась, не сводя глаз со строгих ликов святых. Их нимбы вспыхивали красноватым золотом от слабого пламени свечи, а мелькающие тени придавали живости лицам, отчего казалось, что они внимательно следят за действиями повитухи.

Поднявшись с колен, она вернулась к постели, чтобы осмотреть роженицу, и вскрикнула от радости: ребенок готовился появиться! Вот что значит снова уверовать! И она попросила прощения у Бога за свои слабость и малодушие, вновь и вновь совершая крестные знамения.

Внезапно роженица, прекратив глухо стонать, приподнялась на локтях, будто придя в себя, и встретилась взглядом с обрадованной повитухой.

— Мое дитя, — заговорила она поспешно. — Мое дитя! Помоги мне!

— Осталось немного, госпожа, — взволнованно сказала повитуха. — Напрягите низ живота! Я вижу ребенка!

Роженица кивнула, собираясь с силами, но тут ее взор переместился с повитухи куда-то позади нее. На искаженном лице отразились дикий ужас и непонимание.

— Кто это? Кто позади тебя? — закричала она. — Зачем ты пустила его сюда?

Повитуха в панике тут же оглянулась. Она решила, что это священник вошел в комнату, хотя до конца родов он не должен был этого делать. Но позади никого не было. В окне плясали вспышки молний, озаряя окрестности и нависшие над городом тучи.

— Мы одни, госпожа, — поспешила уверить испуганную женщину повитуха. — Никто не посмеет войти без необходимости.

— Он смотрит на меня! Он хочет забрать моего ребенка! — выдавила сквозь зубы роженица, дрожа всем телом. Очередной приступ боли скрутил ее, заставив выгнуться и исторгнуть громкий протяжный вопль.

— Святые угодники! — Повитуха снова перекрестилась, осматривая затемненные углы в комнате, куда не проникал свет от очага и свечей, но никого так и не заметила. Пожалуй, ей еще не приходилось усерднее молиться и поминать Бога, чем сегодня, но, видно, настал час испытаний ее веры.

— Госпожа, — попробовала она успокоить роженицу, — вам может видеться лишнее. Я давала вам настойку для облегчения боли. От нее временно может помутиться разум, но скоро это пройдет. Вам ведь легче?

Женщина ничего не ответила, взвыв от волны скрутившей ее обжигающей боли. Она снова выгнулась, часто задышала, пробормотав:

— Прошу, прогони его… Прогони… Он хочет забрать душу моего ребенка!

Повитуха не знала, что ответить, к тому же ее отвлекла новая сильная судорога, которая сотрясла тело госпожи, и она снова склонилась над роженицей, подбадривая ее:

— Еще, госпожа, еще, вот сейчас!

Громкий женский крик слился с пронзительным плачем новорожденного. Роженица, вся взмокшая, обессиленно раскинулась на постели, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Повитуха подхватила дитя, ловко перерезала пуповину подготовленным для этого раскаленным лезвием остро заточенного ножа, тщательно обтерла влажной тканью. Сердце ее колотилось от радости: «Счастье какое! Оба живы, и мать, и дитя!»

— Здоровенький, крепкий, — сказала она, пеленая младенца в сухое. — Сейчас займусь вами, госпожа. Тужьтесь! Вам еще надо избавиться от последа. Я…

Тут она запнулась, непонимающе уставившись на сморщенное личико ребенка. Из уголка закрытого глаза медленно выкатилась темная, словно густое вино, слеза и поползла по нежной коже, оставляя еле заметный красный след. Остолбенев, повитуха осторожно вытерла его пальцем.

— Да что же это? — забормотала она, ничего не понимая.

— Что, что там еще? — Женщина на постели задергалась, задыхаясь. — Скажи мне!

Повитуха пыталась выдавить хоть слово, но взгляд ее теперь был прикован к углу с иконами, где свет пламени так же метался по лицам святых, а золото нимбов вспыхивало от танца огня.

— Да что же это? — повторила она, все так же покачивая сопящего младенца, приближаясь к иконам против своей воли, не в состоянии оторвать от них глаз.

По строгим лицам святых катились багровые слезы, стекая вниз тонкими ручейками. Ручейки ширились, марая белые рушники с затейливой вышивкой, и красные пятна неумолимо расползались по ним, будто озера, выходящие из берегов. За мутным оконным стеклом, среди черных туч, яркими вспышками пронеслись сияющие огненные звезды, упавшие откуда-то из небесных глубин. При виде их повитуха, застывшая столбом, чуть не выронила младенца, но вовремя спохватилась. Больше всего ей хотелось забыть все, что пришлось пережить сегодня, очутиться у тихого домашнего очага, не помня кошмарных знамений, от которых волосы вставали дыбом.

«Проклятые черти… Да чтоб вас всех Святой Илья поразил!» — пронеслись тревожные мысли в голове у повитухи, пока она переводила перепуганный взгляд с икон на грозовое небо. Она была уверена, что там сейчас происходит нешуточная битва с погаными дьявольскими отродьями, которые охотятся за человеческими душами.

Роженица снова приподнялась, еле опираясь на руки. Она вся содрогалась, зубы стучали друг о друга, как в ознобе. Ее дикий опустошенный взгляд скользнул по потолку, где во всю ширь расползалась красная тень, так похожая очертаниями на распростертые крылья.

— Почему он еще здесь? — глухо выдавила она, едва выговаривая слова. — Прогони… Прогони его, молю!

Она упала на постель, вздрагивая всем телом, будто в конвульсиях. Зыбкий туман, клубившийся за темными окнами, вполз в комнату. Он жадно поглощал все на своем пути. Полумрак становился абсолютной, вездесущей тьмой, из которой невозможно было выбраться. Кровавые слезы молчаливо плачущих святых смешались с этим черным жутким туманом и красной крылатой тенью, заполнили все вокруг. И сквозь безграничную тьму доносился слабый звон ночного колокола, словно возвещавший о скорой погибели.

---

Глава 1. Гостиница на реке Арджеш. 1884 год

Елена глубоко вздохнула, поспешно открыла глаза, и сон тут же развеялся, пропал, точно неясная дымка. В груди еще надрывно билось испуганное сердце, но она уже понимала, что это был всего лишь сон. Один из тех кошмаров, что преследовали ее с давних пор.

Чуть подрагивающей рукой Елена откинула покрывало и опустила ноги вниз. Тело горело, будто занялось пламенем. Неслышно ступая босыми ступнями по холодному каменному полу, избегая толстых ковров, она даже зажмурилась от наслаждения и приблизилась к большому окну. Яркий свет луны заливал землю под собой ослепительным сиянием, отчего холмы, горы и извивающаяся река отливали ледяным серебром.

Елена все еще слышала чей-то тихий, но настойчивый зов. Его эхо пульсировало в голове, заставляя напрягать память в бесплотных попытках. Этот голос был ей смутно знаком. Кто-то из густого тумана тянул к Елене руки, из темноты проявлялись черты лица, которое она где-то видела, но никак не могла вспомнить, где именно.

При пробуждении сон улетучивался вместе со всеми образами, оставляя неясное томление. Или всему виной ее неизлечимая меланхолия, припадки, которые с трудом удавалось погасить усилиями врачей? В памяти пронеслись мгновения, когда, пытаясь вылечить владевшую ею тяжкую болезнь, Елену держали в ванной, наполненной холодной водой, но больная почти не чувствовала холода, ведь ее словно охватывало дикое удушающее пламя. Оно рождалось где-то в глубине, отчего тело мгновенно становилось жарким. А иногда ее запирали в комнате — обездвиженную, связанную по рукам и ногам, точно Елена была сумасшедшей, — и наблюдали, выискивая в ее поведении признаки безумия.

Если бы она не ходила во сне и не просыпалась от того, что оказывалась где-то далеко от дома, никто, возможно, и не узнал бы об этих приступах.

Елена уже перестала делиться тайными мыслями даже с тетей Софией, заменившей ей родителей. Научилась скрывать то, что беспокоило, или делала вид, что более не страдает от сомнамбулизма. За долгие годы, пока тетя изо всех сил пыталась вылечить несчастную племянницу, она научилась избегать ответов, которых от нее ждали, лишь по одной причине: ни одно лечение не принесло ощутимых результатов. Елена потеряла надежду обрести собственную семью, ведь кто пожелает связать себя с неуравновешенной особой, которая бродит без сознания по ночам? Что творится у нее в голове, пока ее душа летает неизвестно где? Кому она принадлежит в этот миг? И не отрекается ли от Бога, прельстившись сладкими, но темными объятиями сатаны? Стоило Елене впервые рассказать на исповеди о горячем пламени, которое пробуждается в ней иногда, как священник поставил на ней клеймо одержимой. Несмотря на тайну исповеди, это стало известно другим прихожанам, что породило новую волну домыслов, замешанных на суеверном ужасе.

Многие из ее знакомых понимали: Елена не самая завидная невеста, несмотря на красоту выразительных черных глаз, сияющих осенним пожаром кудрей и белую кожу, такую прозрачную, что, казалось, упади она — и тут же разлетится на множество фарфоровых осколков. Если сперва мужчины и юноши останавливали на ней внимательные, полные восхищения взгляды, то находились люди, спешившие объяснить грозившую им незавидную участь. Мало кто решился бы связать себя узами брака с прекрасной девушкой, чей разум мог помутиться в любой миг. Говорили, что душа Елены угодит прямиком в ад, потому что сам дьявол возжелал ее.

Елена находила утешение в чтении книг, которых, к счастью, было предостаточно в местных книжных лавках, а еще — в рисовании и прогулках. Она была единственным ребенком у своих родителей. Это был угасающий старинный род, которому грозило полное забвение, ведь и у тети Софии тоже не было детей. Казалось, тяжелый рок преследовал их вырождающуюся семью, где вместо сильного и крепкого наследника родилась слабая девочка, страдающая приступами сомнамбулизма. Страшный пожар, безвременно унесший жизни родителей маленькой Елены, едва не погубил и ее, оставив тяжкие воспоминания, которые она предпочла бы стереть из памяти. Девочка поселилась у родной тети, которая приложила все усилия, чтобы дочери ее почившей сестры жилось как можно лучше. Тогда особенно и проявились приступы, усиливавшиеся с годами. Они ужасно пугали бедную тетю Софию, не знавшую, как бороться с подобным недугом. Он казался ей каким-то тяжким проклятием, испытанием, ниспосланным небесами. Кто только не побывал в их доме: священники, врачи и даже знахарки-цыганки пытались изгнать хворь из тела несчастной малютки. Не помогали ни молитвы, ни строгий пост, ни ледяные ванны.

Повзрослев, Елена ясно осознала тщетность этих попыток и решила, что, пока ее не упрятали в сумасшедший дом, придется скрывать и мысли свои, и поступки. Она запирала изнутри свою комнату, привязывала себя к кровати, чтобы снова не оказаться посреди ночи вдали от дома. Еще она замечала, что малейший страх, испытанный ею, или какое-то потрясение могли заставить ее болезнь пробудиться. Чтобы подавить недуг, Елена должна была оставаться всегда настороже и беречь свой рассудок.

Но вот несколько месяцев назад, когда она почти смирилась со своим бедственным положением, один из врачей посоветовал прекратить бесцельное сидение в ледяной воде, пока больная не подхватила серьезное воспаление, и направил Елену на один из лечебных источников в горах, где управляющим был его хороший друг.

«Все, что вам нужно, — это покой, отдых и чудесный вид из окна. И, поверьте, вам станет значительно легче», — констатировал он, улыбаясь.

Испытав все знакомые им средства, тетя София согласилась отвезти племянницу на целебные воды, которые давно считались модным увлечением среди людей их круга. Лечения водами не гнушались ни цари, ни императоры, а мнение высшего света многое значило для тети Софии.

Отгремела яростная война[2], унесшая многие тысячи жизней, оставив мертвых лежать в могилах, а раненых и калек — справляться с новым положением. Один из храбрых румынских офицеров, получивший серьезное ранение в грудь и выживший просто чудом, тоже приехал на лечебные воды. Петру был молод и хорош собой, бодр телом и духом. Хотя ему бы хотелось забыть многое из того, что он повидал на войне, он благодарил Бога за возможность ходить по родному краю, который так долго отвоевывал независимость в многовековой борьбе.

Молодая Румыния обретала свободу, за которую ее дети проливали свою и чужую кровь. Будто до краев переполнилась жертвенная чаша, которую наполняли столетиями, чтобы избавиться от ненавистных притязаний других государств.

Повеяло ветром перемен, которых так давно ждали. Это чувствовали и молодые, и старые, надеясь, что больше никогда не придется отстаивать свои границы.

Петру впервые увидел Елену на закате, когда солнечные лучи превратили ее волосы в расплавленное красное золото. Она шла по парковой дорожке с полной, затянутой в серый креп зрелой дамой, приходившейся, как потом он узнал, ей родной тетей. Обе дамы явно наслаждались тишиной и покоем. Пролившийся дождь принес свежесть мокрой листвы, отчего легко дышалось полной грудью. Сладко благоухал буйно цветущий жасмин, и потому легонько кружилась голова. А теперь голову вскружил бледный лик незнакомки с огненными волосами.

Петру, всегда решительный в бою, замедлил шаг, не отрывая глаз от прелестной девушки. Она будто плыла над парковой дорожкой, опустив глаза, пребывая где-то далеко в своих мыслях. Ему вдруг больше всего на свете захотелось узнать, о чем же думает эта грустная красавица, похожая на грациозных и таинственных дев с полотен Боттичелли[3].

Его нельзя было назвать прирожденным ловеласом и покорителем женских сердец. Достойным образом воспитанный, Петру относился к женщинам с особой учтивостью, всегда готовый прийти на помощь, и они виделись ему как более слабые, беспомощные, но прекрасные существа, без которых этот мир был бы невозможен. И именно такой перед ним предстала Елена. В чертах ее лица он усмотрел печать необъяснимого внутреннего страдания и притом — смирения, что возвысило девушку в его собственных глазах.

Петру думал о том, как выбрать удачный момент и заговорить с Еленой. Но опасался прослыть неотесанным грубияном. Будь они сейчас в обществе, на великосветском приеме, он бы нашел общих друзей или попросил хозяина дома представить им очаровательную незнакомку. Впрочем, обстановка здесь казалась куда более непринужденной, поэтому можно было предпринять попытку. Вскоре вмешалось само провидение, чтобы познакомить молодых людей.

По утрам было заведено завтракать на открытой террасе, если погода благоприятствовала. Врачи не уставали напоминать о пользе свежего воздуха и близости к природе. С террасы открывался чудесный вид на верхушки Карпатских гор, и Петру, как обычно, занял свой столик, пока официант наливал чай. Прекрасная незнакомка была здесь же в сопровождении тетушки. Петру несколько раз ловил рассеянный взгляд выразительных черных глаз, стараясь унять волнение. От досады, что ему мешают условности, он строил планы, как можно заговорить с девушкой и не навлечь гнев ее компаньонки.

В этот миг словно сама природа услыхала его. Усиливавшийся ветер совсем окреп и несколькими могучими порывами сорвал с плеч девушки шелковый платок, который тут же понес прочь. Петру еще не успел подумать, как вскочил со своего места и кинулся к платку, летящему прямо на него. Это ли не судьба? Вскоре он предстал перед изумленной дамой в летах и предметом своего обожания.

— Прошу прощения. — Он поклонился. — Я взял на себя смелость оказаться вам полезным. Сожалею, если несносный ветер досадил вам.

Грозная дама посмотрела на него вполне миролюбиво. Ей пришлись по душе его хорошие манеры. Юная незнакомка не подала и виду, что растеряна или смущена, и лишь едва заметный румянец окрасил ее щеки.

— Как вас зовут, юноша? — поинтересовалась тетя София, приветливо улыбаясь. И это означало, что пал еще один бастион.

Он снова поклонился.

— Петру Синешти, к вашим услугам. Был счастлив оказаться поблизости.

Дама благосклонно кивнула и назвала свое имя.

— Мы благодарим вас за оказанную любезность. Это, — она чуть повернулась к девушке, — моя племянница Елена. Мы приехали отдохнуть от городской суеты и, кажется, нашли редкий покой среди этих гор и лугов. А что вас привело сюда?

— Боюсь, городская суета еще не успела наскучить мне, так как редко меня беспокоит. Но я прибыл сюда поправить здоровье.

— О! — шумно выдохнула тетя София. — Но вы так молоды. Что с вами случилось?

Петру печально улыбнулся, и две ямочки обозначились на мужественном лице, придав ему немного детское выражение.

— То же, что случилось со всеми нами, сударыня, — война. После тяжелого ранения меня отправили в госпиталь. Врачи сказали, что выжил чудом. Но не волнуйтесь: последствия ранения уже почти не тревожат меня. Я приезжаю сюда последние три года и пока всем доволен.

Дамы слушали его внимательно: женщина кивала с пониманием, все больше проникаясь симпатией к этому молодому человеку, а девушка смотрела молча, но в ее глазах светилось сострадание.

— Как это прекрасно! — Тетя София взмахнула кружевным веером. — Господь сохранил вас для вашей семьи! Мы встали на путь, который приведет к процветанию. Я искренне молюсь за нашего славного короля, чтобы ему не помешали внутренние или внешние враги. Хотя он и католик![4] — посчитала нужным добавить она. — Верю, что теперь для нашей страны все изменится.

— И в этом наши желания едины, — подхватил Петру, поглядывая на девушку, которая все так же хранила молчание, но смотрела чуть более заинтересованно. — Что ж, — произнес он после секундной паузы, понимая, что при первом знакомстве следует проявить больше такта. — Более не смею беспокоить вас. Я здесь один и всегда буду рад увидеть вас снова, если позволите.

Обменявшись любезностями, новые знакомые расстались, а тетя София коснулась руки племянницы, вынеся вердикт:

— Очень приличный юноша. Мне такие попадаются в последнее время не столь часто. Видно, что его хорошо воспитали. Ах, если бы таких было побольше. Что скажешь, дорогая?

Елена чуть улыбнулась. Она привыкла к тому, что в родном городе люди сторонятся ее, узнав о болезни, поэтому не торопилась с выводами. Хотя Петру понравился ей. Он был мил и любезен. Но что будет, когда и он узнает о ее неприятной хвори? Елена предпочитала не жить в иллюзиях и смотреть правде в глаза.

— Вы правы, тетя. Но, возможно, мы больше не увидимся, — ответила она.

Однако на следующий день служащий принес им букет белоснежных цветов — с наилучшими пожеланиями от господина Синешти. Елена с Петру стали видеться чаще, узнавая друг о друге все больше. Конечно, тетя София не отходила от племянницы ни на шаг, но симпатизировала Петру, так что встречи эти приносили удовольствие и радость ожидания. Елена сказала себе, что, даже если их дружба закончится, принимая во внимание обстоятельства, она сохранит в воспоминаниях прекрасные дни, проведенные вместе.

Елена узнала, что он живет с матерью в родовой усадьбе среди Карпатских гор, на границе с Трансильванией. Отец скончался от чахотки, когда мальчику было семь лет. У Петру еще был дядя по имени Александру, который давно уехал за границу, рассорившись с родственниками. Правда, узнав о смерти отца Петру, он смягчился и время от времени писал трогательные письма его вдове, вплоть до собственной кончины. У Александру также был сын по имени Влад, и он выражал надежду, что когда-нибудь им удастся снова встретиться.

В последнюю неделю пребывания на источниках Петру выглядел все более взволнованным. Во время прогулок или за ужином мог ответить невпопад, но тут же извинялся. Наконец, не вынеся ожидания, он выбрал удобный момент, чтобы объясниться с девушкой, и, как признавался потом, почувствовал себя «счастливейшим из смертных», когда она дала свое согласие.

Но перед этим Елена посчитала своим долгом признаться Петру в своем недуге, готовая к тому, что его расстроит эта новость и, скорее всего, заставит отступить.

— Я прошу вас подумать, — произнесла она, чуть печально улыбаясь. — Не желаю, чтобы потом вы винили себя в опрометчивом поступке.

— Но, милая Елена, — вскричал он, — я посчитал бы подобное предположение оскорблением, если бы не знал, что вы самая искренняя и прекрасная девушка, каких я встречал на этом свете! Простите мою запальчивость, но мои чувства к вам настоящие! И меня не испугает ваша болезнь. Поверьте, я приложу все усилия, чтобы помочь вам.

Елена задумчиво посмотрела на него, а потом в ее глазах Петру увидел ответ, которого так ждал.

— О, как я боялся, что вы ответите отказом! — сказал он, сияя от радости. — Вы подарили мне надежду и веру в любовь. Простите, я ненадолго покину вас, чтобы скорее переговорить с вашей тетушкой. И смею надеяться, что она не станет возражать против нашего счастья.

Тетя София, очевидно, заметила смятение Петру, проявлявшееся в последнее время, и потому в ответ на его вопрос, не будет ли она возражать против союза своей племянницы с наследником старинного рода, сказала:

— Известно ли вам, что бедная девочка страдает от лунатических приступов? Они усугубились после того, как ее родители погибли в пожаре. Подумайте как следует. Моя племянница — самое дорогое, что у меня есть. Возьмете ли вы на себя столь непростые обязательства?

Петру еще раз повторил, что это не пугает его, а, напротив, вызывает еще больше желания позаботиться о Елене. И тогда тетя София благословила их и пожелала познакомиться с матерью Петру, которой он тотчас отправил письмо, сообщая о своих намерениях, умоляя дать и ее благословение. Уверил, что это благопристойная семья, но, подумав, умолчал о болезни невесты. Петру хотел, чтобы мать полюбила ее до того, как он расскажет об этом. Ведь матушка могла выразить излишнее беспокойство по этому поводу, а ему казалось, что недуг Елены можно излечить. Он сам ни разу не замечал никаких проявлений нервного расстройства, а склонность невесты к меланхолии объяснял ее характером от природы.

И вот, заручившись поддержкой матери и тети Софии, Петру поспешил домой, окрыленный и счастливый, как никогда. Там он проговорил с матерью весь вечер и теперь только и думал, что о предстоящем свадебном торжестве.

«Милая Елена, — писал он, — как я и думал, матушка совершенно не возражает против вашего приезда. Напротив, она, как и я, очень ждет этого. Вам следует добраться поездом из Бухареста до станции в Питешти, откуда конный экипаж доставит вас в гостиницу, так как поезд прибывает поздно вечером, а я бы хотел, чтобы вы отдохнули. Это очень приличная гостиница, и вам окажут всяческое содействие. Я позабочусь об этом и сообщу о вашем прибытии. Утром я приеду за вами, чтобы сопроводить в поместье. О, как я жду этого мгновения, пока пишу эти строки. Говорят, что от любви люди глупеют и теряют разум, но если и так, то я готов быть глупцом! Зато самым счастливым из всех! Вы возродили во мне любовь к жизни. Целую ваши руки, дорогая Елена. И до встречи!

P. S. Прошу вас телеграфировать при малейших сомнениях или вопросах. Мне очень хочется, чтобы ваше путешествие прошло с наибольшим комфортом.

Ваш Петру».

«Мой Петру», — думала Елена с нежностью, вспоминая послание.

Как он был добр и внимателен к ней! Разве когда-нибудь она видела подобное отношение к себе? Только тетя София беззаветно любила ее, стараясь оградить племянницу от мира, который мог причинить ей боль. Впрочем, размышляя о своей судьбе и о других людях, Елена пришла к заключению, что они боялись того, что не способны были объяснить. Странная болезнь заставляла людей относиться к девушке с предубеждением. Но Елена понимала их, а потому не осуждала.

Теперь все будет иначе. Сбывались ее робкие мечты и надежды на будущее, которое прежде представлялось таким неясным.

Она вспомнила о таинственном мужском образе, преследовавшем ее с давних пор. Настойчивый зовущий шепот, необъяснимое притяжение, силуэт, скрытый во тьме, как и лицо. Но мужчина тянул к ней руки и просил следовать за ним. Что, если это были вещие сны? И теперь, когда знакомство с Петру привело к столь быстрому развитию событий и ее нарекли невестой, Елена предположила, что это он снился ей — суженый, посланный самой судьбой.

Елена постояла у окна еще немного, наблюдая за луной, медленно плывущей по темному небосводу. В полнолуние всегда усиливались злосчастные приступы. Вот и сегодня приснился очередной кошмар, но она хотя бы не бродила во сне. Должно быть, лечение понемногу приносило свои плоды. Да и врач говорил, что приступы могут зависеть от настроения и обстановки. А она сейчас была так счастлива! Вот истинное лекарство от ее болезни! Бедная девушка отчаянно верила, что со временем та покинет ее насовсем.

---

Глава 2. Путешествие

Крепкие вороные легко несли экипаж вдоль высоких холмов, усеянных белыми цветами. У лесной чащи в солнечных лучах блеснул край озера и тут же скрылся за вновь выросшим зеленым пригорком.

— Долго ли ехать? — спросила тетя София у Петру, откинувшись на подушки.

— Часа три, сударыня. Погода нам благоволит. Лошади резвые, а дорога — удобная.

— Не могу отвести глаз от этих дивных пейзажей, — заметила Елена, глядя в окно. — Так случилось, что мы с тетей всю жизнь провели в Бухаресте. Но не расспрашивайте о бесчисленных раутах и походах в оперу: их было не так много, как бы хотелось. К счастью, поблизости от нашего дома был чудесный парк. На озеро прилетали лебеди и утки, и мне нравилось за ними наблюдать. Они молчаливы, лишены человеческого бахвальства и не способны к осуждению. А еще наш дом издавна окружен тихим садом, где мне нравилось слушать заливистое пение зарянок. Я провела бесчисленное количество часов, сидя в уютной беседке за чтением книг, слушая птичье пение. Неизвестно, когда бы мне довелось вблизи увидеть красоту Карпат, если бы любезный доктор не прописал мне лечение на водах. Признаюсь, горы меня необычайно взволновали.

Невеста вела рассказ с простодушием и даже посмеивалась, но за этой напускной непринужденностью Петру виделось страдание ее одинокой души, которое Елена пыталась скрыть изо всех сил. Он поклялся себе, что приложит все усилия, чтобы ей никогда не пришлось переживать одиночество снова. Теперь он еще больше укрепился в мысли, что правильно поступил, выразив желание обвенчаться как можно скорее.

— Понимаю, — улыбнулся Петру. — От величия гор захватывает дух. Вам еще предстоит поближе познакомиться с красотой этой части Румынии.

Елена кивнула.

— Наверное, вы удивитесь, но я счастлива, что мне довелось покинуть столицу. Это прекрасный город с чудесными зданиями и лучшими магазинами, театрами, в котором почти не переставая кипит жизнь, но эта суета начала порядком утомлять меня. К тому же по известной вам причине мне не удалось обзавестись друзьями в той степени, как это бывает принято. Если я и буду скучать по чему-нибудь, так разве что по моим прогулкам в парке или по тому, как поют птицы в нашем саду.

От Петру снова не ускользнула та нотка грусти, с которой девушка произнесла это.

— О, Елена, — ласково рассмеялся он, — в нашем саду вы сможете слушать птиц сколько угодно. Сами убедитесь, как он хорош. Не берусь рассказывать вам о нем, потому что не владею в должной степени мастерством поэта.

— Тебя послушать, моя дорогая, так покажется, что, кроме сидения в саду, ты ничем не занималась, — вмешалась в разговор тетя София. — Поверьте, Петру, она значительно преуменьшила свои таланты. Моя племянница замечательно играет на фортепиано, вышивает и рисует. Видели бы вы ее акварели! Кажется, что они вот-вот оживут! Учителя всегда хвалили ее за способности и усидчивость.

— Вот как? Отчего же вы скрыли от меня это? Я с удовольствием взгляну на акварели, так как мне тоже по душе хорошая живопись.

Елена немного смутилась. Ею овладевало беспокойство, когда на нее обращали слишком много внимания.

— Мои способности вполне посредственны. И тетя так говорит лишь для того, чтобы поддержать меня.

— Тогда обещаю быть беспристрастным судьей, — заявил Петру. — Вы ведь знаете, что мне по душе честность. Но обещаю также проявить такт и не слишком докучать вам с просьбами о музицировании, хотя, уверяю, меня интересует все, что касается вас.

Тетя София довольно улыбнулась, раскрыла веер и принялась им обмахиваться. Петру нравился ей все больше. Бедная девочка заслужила немного счастья. Безусловно, тетя София понимала, что Елена покинет ее, поселившись в поместье мужа, но Петру уверял, что почтенная дама может проводить в их доме столько времени, сколько ей захочется. Она была благодарна Петру за великодушие, но осознавала, что злоупотреблять гостеприимством в подобной ситуации не стоит, ведь в поместье была другая хозяйка — мать Петру. И кто знает, поладят они или нет.

Дорога тем временем пролегала меж зеленых холмов и пастбищ, то убегая ввысь, то спускаясь к зарослям буковых и дубовых рощ. На пастбищах мирно бродили стада овец, паслись лошади, за которыми приглядывали усатые пастухи в овечьих шапках. На зеленом лугу деревенские жители размашисто косили траву, и ее свежий запах в какой-то миг проник в быстро едущий экипаж. На пригорках у петляющих рек рассыпались многочисленные деревни. Елена увлеченно разглядывала приземистые дома с высокими соломенными крышами, которые напоминали шапки здешних пастухов. Иногда крестьянские жилища оказывались совсем близко, и тогда можно было разглядеть плетеные изгороди, увитые зеленым плющом и цветами. Елене все казалось интересным и стоящим внимания.

— Мне уже хочется нарисовать несколько таких мест, — заметила она. — Не терпится взять в руки краски и кисти. Здесь все дышит спокойствием и счастьем.

Петру невольно улыбнулся, услышав ее бесхитростные слова.

— Ах, дорогая Елена, боюсь, местные жители не поспешили бы с вами согласиться. Многие из них тяжело трудятся от рассвета до самой ночи и не имеют возможности просто созерцать эти красоты, к которым давно привыкли, считая их чем-то вполне само собой разумеющимся. Бо́льшую часть времени они проводят в поле, возделывая его, собирая урожай, заготавливая корм для скота. Женщины встают еще до восхода солнца, чтобы успеть надоить коз и коров, испечь хлеб, управиться с работой по дому. Отдыхают они в дни праздников и гуляний, когда это позволено. Еще местные весьма набожны и по воскресеньям посещают церковь, но это не мешает им вспоминать о старых богах, которых давным-давно принесли сюда даки[5], римляне, фракийцы. Кто только не бывал на этих землях! Удивительно, сколько народов принесли сюда свои обычаи. Многие из них стали частью верований, больше похожих на сказания и мифы, о которых вам лишь доводилось читать, сидя в уютной библиотеке. Мне вот, к примеру, рассказывали прелюбопытную историю, будто где-то в наших краях до сих пор исповедуют культ волка. Вот уж не поверил бы, что на заре нового столетия, когда нам стали доступны электричество, железные дороги, паровые машины, в какой-нибудь темной пещере совершают жертвоприношения. О, не пугайтесь, дамы, — поспешно добавил Петру, заметив, как изменились лица тети и племянницы. — Простите мне мои слова. Я увлекся рассказом.

Тетя София приняла извинения, милостиво кивнув, но девушка поспешила уверить, что он не так понял:

 — Мне, напротив, это очень интересно. Продолжайте. Так вышло, что моя няня читала мне французские и немецкие сказки, обходя вниманием родной фольклор. А я отчего-то, признаюсь, упустила это. Поэтому буду счастлива познакомиться с ним с вашей помощью.

— Местные крестьяне жутко суеверны, обожают легенды и сказки, связанные с нашим краем, который станет и вашим домом отныне. Они полагают, что в нашем мире духи обитают буквально всюду. Шагу нельзя ступить, чтобы не потревожить кого-нибудь из них. Разумеется, я не столь суеверен, хотя в детстве обожал сказки, которые рассказывала мне моя нянюшка. Она французских сказок не читала, так как сама проживала в соседней деревне.

— Вот как? — полюбопытствовала Елена. — Расскажите и вы. Мне по душе старинные предания. Кажется, здесь они обретают подлинную жизнь. В Бухаресте мне, пожалуй, ни разу не встретился ни один дух. Должно быть, избыток прогресса пагубно отразился на них.

— Извольте. Вы наверняка заметили на развилках деревянные кресты и маленькие часовни. Так вот, их устанавливают, чтобы одинокий путник или запоздавшая телега с извозчиком могли чувствовать себя в безопасности от злых духов, которые только и ждут, чтобы навредить христианской душе.

— Хорошая традиция. Я и раньше замечала кресты у дорог и слышала, что это скорее напоминание, что все мы принадлежим церкви Христовой, — заметила тетя София и перекрестилась, когда чуть вдали показалась деревянная часовенка. — Ничего дурного я в этом не вижу.

— Я тоже, уверяю вас. Но порой эти люди слишком далеко заходят в своих слепых убеждениях и ничего не желают слышать о науке, которая могла бы спасти жизнь. По слухам, вместо того, чтобы обратиться за врачебной помощью, они верят в силу древней магии, зовут старых знахарок и, поминая Христа, не забывают помянуть и какого-нибудь Дарзаласа[6].

— Господь с вами, — махнула рукой тетя София. — Быть того не может. Я всегда была уверена, что мы все честно исповедуем одну веру. И при чем тут ваш Дарзалас?

— Сударыня, я вовсе не утверждаю, что так оно и есть. Чтобы знать наверняка, нужно переодеться крестьянином и пожить среди этих милых людей. Пока это всего лишь слухи, которые ничем не подтверждены, — примиряюще заговорил Петру. — К тому же это, скорее всего, выдумки.

— Прошу вас, продолжайте, — попросила Елена. — Я узнавала о преданиях только из книг, и мне интересно услышать несколько историй из уст человека, который к ним гораздо ближе, чем городские жители.

— Через две недели наступает Троицкая неделя, — сказал Петру. — Если вам случится отправиться в ближайшую деревню, скорее всего, вы не встретите ни одного человека, от которого бы не пахло полынью или, даже чаще, чесноком. Даже наши слуги в поместье считают своим долгом опустить в карман чеснок. Особенно если ходят к реке или озеру.

— И зачем им этот чеснок? — спросила Елена. — Хотя нет, постойте, я предположу. Эти растения способны отгонять нечисть?

— По их повериям — да, — подтвердил Петру. — Няня рассказывала, что существуют разные духи. Есть, например, иеле[7]. Она уверяла, что сама едва спаслась, когда по глупости забрела в чащу, куда не стоило ходить. На поляне ее окружили грациозные девы с длинными волосами, укутанные в белые накидки.

— И что, ее спас чеснок? — недоверчиво спросила тетя София.

— Нет, сударыня, — смеясь, ответил Петру. — Оказалось, что она по забывчивости не взяла чеснок или потеряла его, я плохо помню. Но няня говорила, что есть другой способ, как противостоять иеле. Как только они хватают несчастную жертву, нужно изо всех сил сохранять спокойствие и молчать. Не надо ни причитать, ни просить о пощаде: все это только выведет иеле из себя. Надо позволить им позабавиться немного и молиться, но не вслух, иначе иеле точно разъярятся, ведь они не выносят молитв. Когда они поймут, что вы покорны и смиренны, то просто отправятся искать себе жертву поразговорчивее.

— И все это случилось с вашей няней? — спросила тетя София, полагая, что, вероятно, жених ее племянницы насмехается над ней.

— Она уверяла, что так и было. И после этого на нее даже напало заикание, которое прошло лишь после посещения монастыря и принесения обета Святому Петру. Так няня и исцелилась чудесным образом.

— Что лишний раз доказывает, как сильна истинная вера! — торжествующе воскликнула тетя София, сделав утешающий ее вывод.

— Я ни в коем случае не спорю с вами, сударыня, — сказал Петру и улыбнулся Елене, чьи глаза горели восторженным огнем, а щеки разрумянились.

— Расскажите еще, — попросила она. — Среди этих тенистых лесов и могучих гор мое воображение уже вовсю разыгралось. Уверяю, в каменных лабиринтах столицы я была лишена этого ощущения. Проезжая густые рощи, я воображаю, что там поджидают коварные иеле, чтобы украсть мою душу.

— Упаси Господь! — Тетя София перекрестилась. — Даже в шутку не стоит бросаться такими фразами, дорогая.

— Сейчас мы снова окажемся у реки, и я вам покажу кое-что связанное с местными преданиями. Запаситесь терпением, — попросил Петру.

Экипаж съехал с заросшего цветами холма на каменистый берег и покатил вдоль широкой и быстрой реки. Бурная вода с шумом неслась вперед, с плеском ударяясь о выступающие, гладко отполированные камни. Зеленые волны пенились, закручиваясь в водоворот, и с грохотом устремлялись дальше.

— А теперь, — сказал Петру, указывая на близко подступающую стену леса, — посмотрите сюда. Видите эти засохшие венки? Жители местной деревни, что стоит за лесом, плетут их и вешают на деревья, чтобы помнить об опасности, которая исходит от реки, а также в честь тех, кто однажды вошел в эту реку и больше не вернулся. Крестьяне уверяют, что ненасытные духи воды часто требуют жертв. И потому оказаться на берегу близ воды, особенно под вечер или ночью, значит непременно отправиться на тот свет.

— Еще немного, и я попрошу повернуть обратно. Ваши рассказы начинают пугать меня! Да и вряд ли после них Елене удастся спокойно уснуть. Не к добру в ее состоянии слушать подобные истории, — произнесла тетя София. Она постаралась сказать это в шутку, но голос все же дрогнул.

— Ах, милая тетя! По́лно вам! — воскликнула племянница, покраснев. — Мне совсем не страшно! Это ведь всего лишь предания! Вас ведь не пугают сказки, не так ли?

— Сказки сказкам рознь, — взволнованно сказала тетя София. — Слушать их дома, в столице, зная, что за окнами протекает обычная жизнь, — одно дело. Но когда мы оказались здесь, среди дикой природы, дремучих лесов и рощ, откуда могут глядеть чьи угодно глаза… Нет уж, увольте.

— Тетя! — рассмеялась Елена. — Не думала, что и вы подвержены фантазиям. Но дайте же Петру договорить.

Тетя София с неудовольствием посмотрела на улыбающихся молодых людей и пожала плечами.

— Как пожелаете, впрочем. Но мне не хотелось бы, чтобы потом тебе снились кошмары.

Елена с мольбой взглянула на жениха.

— Петру, пожалуйста! Обещаю, что не буду бояться. Скажите: отчего же духи воды так ненасытны?

Он кашлянул, пряча улыбку.

— Что же, раз вы не возражаете, я закончу. И в свое оправдание хочу напомнить, что эти рассказы — лишь красивые суеверия и легенды, которые передаются из уст в уста. Вы ведь это понимаете? Жители этих деревень в своем большинстве — необразованные крестьяне, которые верят в русалок и прочую нечисть лишь потому, что не могут объяснить природу многих естественных процессов. Когда разливается река, она неизбежно приносит несчастья. Как и град, который побил урожай, или молния, поразившая зазевавшегося путника посреди поля. Как это может объяснить человек, который не знает наук? Очень просто: всему виной злые духи либо воля Божья. Я сам как-то был свидетелем тому, как испуганная крестьянка уверяла, что ее молодого брата утащила в воду штима[8]. А все потому, что он проявил неосторожность и утонул. Но за свою жизнь мне ни разу не довелось видеть ни одного духа: ни лесного, ни водяного, ни какого-нибудь еще. Почему? Их просто не существует. И я отношусь к этим легендам снисходительно, понимая, что человеческое воображение и неспособность объяснить явления природы могут принимать любые формы.

Его слова могли бы показаться несколько высокомерными, но Петру говорил в шутливом тоне, всячески стараясь убедить дам, что им не следует относиться к его рассказам всерьез.

Однако тетя София чуть строго глянула на него.

— Мне бы хотелось, чтобы вы были осторожнее, когда рассказываете о чудовищах, живущих здесь. С того времени, как родители Елены погибли в пожаре и проявился ее тяжелый недуг, я всячески ограждала ее от любых волнений.

При этих словах Елена взволнованно посмотрела на нее. На лице девушки мелькнула досада.

— Право же, тетя, вы чрезмерно опекаете меня. Я очень благодарна вам за заботу и любовь и сама люблю вас, но не стоит так сильно переживать из-за меня.

Петру, поняв, что грядет буря, решил успокоить тетю Софию.

— Прошу прощения, сударыня, что заставил вас поволноваться. — Он учтиво склонил голову. — Уверяю вас, у меня не было никакого дурного умысла.

Кажется, вот и назрела первая маленькая ссора. Этого еще не хватало! Пальцы Елены вцепились в обивку сиденья. Она понимала, что тетя тревожится о ее судьбе, но, пожалуй, сейчас это было чересчур. Елена вдруг впервые подумала, что замужество избавит ее от чрезмерного внимания тети. Эта мысль показалась ей пугающей и одновременно занимательной.

Тетя София, с неудовольствием поджав губы, снова взялась за свой веер. Елена устремила извиняющийся взор на Петру, но тот ответил ей понимающей улыбкой и легонько кивнул. Он совсем не сердился и не расстроился.

Она опустила стекло и выглянула наружу, с удовольствием вдыхая свежий воздух, напоенный запахом луговых трав. Темная стена леса закончилась, река убежала куда-то за высокий зеленый холм, и экипаж выехал на дорогу среди бесчисленных полей.

В экипаже на какое-то время повисло молчание. Тетя София даже задремала ненадолго, утомленная жарким полднем, а когда проснулась, то услышала громкий крик возницы, остановившего лошадей перед каменной аркой с железными воротами, над которыми возвышался семейный герб. Ворота распахнулись, и экипаж покатил по длинной буковой аллее, устремлявшейся вверх по склону холма. Высокие густые кроны приветственно зашелестели листвой, и девушка загадала, что непременно обретет свое счастье здесь.

— Вот мы и дома! — объявил Петру с довольным видом, когда экипаж выехал из-под тени аллеи на широкую площадку перед старинным особняком. Сердце Елены учащенно забилось. — Матушка с нетерпением ожидает нас.

---

Глава 3. Поместье Синешти

Благословенная тишина, окружавшая поместье, приятно пора­зила Елену. С высоты, сквозь верхушки деревьев, открывался захватывающий вид на залитую солнцем холмистую долину с деревнями и посевными полями, на синие горы, укрытые лесами.

Большой чудесный дом с террасой являл собой причудливую, но отнюдь не отталкивающую смесь архитектурных стилей, присущих итальянским палаццо и византийским дворцам. Вдоль выступающего фасада тянулась крытая галерея с изящной аркадой, и Елена сразу вообразила, как приятно гулять по ней во время дождя. Особняк стоял на высоком каменном цоколе, и к главному входу вела широкая лестница, где уже выстроилась вереница слуг, готовая приветствовать прибывших.

Судя по довольному взгляду тети Софии, поместье тоже весьма пришлось ей по душе.

Внутреннее убранство особняка произвело не менее благоприятное впечатление. Обставленный со вкусом, дом показался тете Софии несколько старомодным, но милым. Елена же была рада очутиться в прохладных стенах особняка после припекающего солнца.

Из просторного холла они поднялись на второй этаж под внимательными взглядами дам и кавалеров с портретов, заключенных в тяжелые бронзовые рамы.

— Это все ваши предки? — вежливо поинтересовалась тетя София, рассматривая запечатленные художниками лица и фигуры.

— Да, сударыня. Наш род весьма древний. К сожалению, сохранились далеко не все портреты, хотя я бы желал видеть их все в нашей семейной галерее.

— Понимаю, — согласилась она. — Зато вы можете продолжить славную традицию и завести собственные. Портреты жениха и невесты будут замечательно здесь смотреться.

— Несомненно, — улыбнулся Петру. — Прошу сюда.

Они прошли через распахнутые двери в большую зеленую гостиную. Сквозь высокие стрельчатые окна проникал солнечный свет, отчего на тяжелой хрустальной люстре вспыхивали разноцветные огни. С удобной кушетки им навстречу поднялась хозяйка дома, и на ее чуть уставшем, тронутом увяданием, но все еще красивом лице расцвела приветливая улыбка, когда Петру порывисто шагнул к ней, чтобы поцеловать тонкие руки с перстнями.

— Матушка, позвольте представить вам наших дорогих гостей…

Он продолжал говорить, а у Елены от волнения даже зазвенело в голове, но она машинально присела в реверансе. Ей отчаянно хотелось произвести благое впечатление на самого близкого ее жениху человека. Но стоило ей снова посмотреть на мать Петру, как сомнения ее рассеялись: их определенно ждали здесь.

— Простите, что не встретила вас на пороге, — приятным грудным голосом произнесла Милица. — С недавних пор меня снова стали мучить сильные боли в ноге — печальные последствия тяжелой травмы. В молодости я обладала слишком живым характером и обожала носиться по округе на любимом скакуне, пока однажды не случилось непоправимое. Теперь же в зрелых годах расплачиваюсь за это.

— О, как жаль это слышать, — с чувством сказала тетя София. — Я, признаюсь, всегда предпочитала удобство экипажей. Что же говорит ваш врач?

— Ничего существенного, — рассмеялась хозяйка дома. — Все, что прописывают остальные врачи, — покой, который, признаться, порой становится мне в тягость.

В сердце Елены шевельнулось сочувствие к этой женщине, которая сразу понравилась ей.

— Прошу вас, — Милица грациозным жестом обвела обитые шелком диваны, — располагайтесь. Вы с дороги и, должно быть, устали. Расскажите: каким вы нашли наш тихий уголок? Впрочем, после пышного Бухареста, полного светских развлечений, вам может показаться скучной наша спокойная провинциальная жизнь.

Она жестом велела двум служанкам, стоявшим около дубового буфета, подать чай.

— Что вы, госпожа Синешти! Мне очень здесь нравится! Я в восторге от здешней природы и ее красоты! — вырвалось у Елены, и, поймав удивленный взгляд тети, она сконфузилась.

Но этот искренний возглас, напротив, вызвал у хозяйки дома широкую улыбку.

— О, не смущайтесь, дорогая. Ваши простодушие и молодость мне по нраву. И я рада слышать, что наш чудесный край вызвал у вас такие чувства.

— Боюсь, я несколько наскучил милым дамам разговорами о преданиях, — признался Петру. — Мне хотелось развлечь их по дороге сюда.

— Поверьте, мы были вам весьма признательны, — сказала Елена, а тетя София промолчала, воспользовавшись моментом, чтобы выпить чаю.

Петру послал ей благодарный взгляд, что не ускользнуло от его матери.

— После чая вы можете отдохнуть в ваших комнатах, а после мы поужинаем в тихой домашней обстановке, — предложила она.

Разговор продолжался в непринужденной манере. Петру поделился соображениями о том, что хочет перестроить кое-что в доме, и, переглянувшись с матерью, выразил желание восстановить разрушенную часовню, сделав из нее домовую церковь, чтобы обвенчаться именно там, заручившись позволением архиерея.

Тетя София, впрочем, была несколько обескуражена этим. Она полагала, что венчаться следует в настоящей церкви или в соборе, но Петру напомнил, что встревожен состоянием матушки, ведь ближайшее такое место находится далеко отсюда, что было бы весьма неудобно, а деревенская церковь не подходит. По его словам, при особых обстоятельствах дозволялось венчаться именно в домовой церкви, чем он хотел бы воспользоваться. Елена, обеспокоившись словами тети, принялась уверять, что всецело готова довериться Петру. Несомненно, следовало принять во внимание здоровье госпожи Синешти. Елене и самой понравилась мысль о том, чтобы церемония прошла в спокойной обстановке, без посторонних.

После чая тетя София выразила желание прилечь, но Елена призналась, что совсем не устала, и Петру предложил ей прогуляться по поместью, на что она с радостью согласилась. Прячась от жаркого солнца, они углубились в пышно разросшийся сад с могучими дубами и стройными ясенями, лохматыми пихтами и елями. Во все стороны разбегались извилистые дорожки, посыпанные гравием, а тенистые аллеи были засажены боярышником и сиренью.

— Дождитесь осени, Елена, — сказал Петру, заметив ее восхищенный взгляд. — От красоты этого места вам захочется слагать стихи. А еще я буду ждать от вас акварельных пейзажей. Вы ведь не откажете мне в удовольствии увидеть ваши работы?

Елена подумала, что к этому времени их с Петру уже назовут мужем и женой, и новый вихрь счастья подхватил ее, заставив улыбаться.

Петру остановился, любуясь невестой, а потом вспомнил разговор в гостиной.

— Ваша тетя довольно строга, — заметил он с некоторой веселостью. — Я не думал, что мысль о венчании дома принесет ей столько беспокойства.

— Тетя набожна и воспитана в строгости, — ответила Елена. — Не сердитесь на нее. В душе она очень добра.

— Не хотелось бы, чтобы в нашем маленьком семействе начался раздор. Вы правда не возражаете против венчания здесь?

— Вовсе нет! Мне даже показалось это наилучшим решением. К тому же ваша матушка нездорова. Нет-нет, даже не переживайте насчет тетиных слов. Сколько же времени уйдет на то, чтобы перестроить часовню? — поинтересовалась она.

— Я уже пригласил архитектора. Он должен представить план. Жду его со дня на день. Собственно, вот и она сама.

Часовня пряталась за аллеей ясеней, в окружении цветущих розовых кустов, и имела довольно жалкий вид.

— Как же так вышло, — спросила Елена, — что часовня оказалась заброшенной?

— Вы еще не знакомы с предысторией этого места, — ответил Петру. — Я не решился рассказать это при вашей тете, побоявшись, что она неверно истолкует то, что я хочу сказать. Когда-то давно здесь стоял монастырь, который был разрушен до основания при довольно странных и загадочных обстоятельствах. Моему далекому предку Яношу Данешти[9], от которого осталась и наша фамильная ветвь, на основании высочайшего дозволения были пожалованы эти земли за особые заслуги. Часовню возвели, как мы всегда думали, в память о разрушенном монастыре, а дом построили на его фундаменте. Мой предок посчитал, что это принесет счастье и процветание его роду. А заброшенной часовня оказалась по иной причине. Вы не поверите, но ее уже восстанавливали несколько раз. Трижды в нее била молния, приводя к пожару. Точно природа невзлюбила именно это место. И тогда один старый священник посоветовал после восстановления храма непременно заложить алтарь с частицей мощей какого-нибудь святого и обязательно провести обряд, связанный с самой усадьбой, с судьбой моего рода… Вы смотрите такими испуганными глазами, дорогая Елена, — рассмеялся Петру. — Простите, я опять наговорил лишнего, да?

Елена тут же пришла в себя и затрясла головой, переводя взгляд с жениха на обрушившуюся крышу часовни и обветшавшие стены.

— Нет же, Петру! — воскликнула она. — Мне еще ни с кем не было так интересно. Вы поражаете меня все больше. Моя жизнь была такой скучной, но с вашим появлением все изменилось.

Он с облегчением вздохнул, улыбаясь, осторожно взял руку невесты и нежно поцеловал ее, отчего девушка зарделась.

— Дорогая Елена, — объявил он. — Я счастлив, что стану вашим мужем, и обещаю, что вы никогда не пожалеете, что дали свое согласие. Я буду рассказывать предания, пока вам не надоест.

Она счастливо рассмеялась.

— Тогда сохраним тайну часовни. Пожалуй, тете Софии пока лучше о ней не знать.

— Пожалуй, что так, — согласился Петру и предложил Елене руку, на которую она оперлась. — Идемте поближе, чтобы вы лучше рассмотрели часовню. Внутрь заходить не будем: это может быть опасно. Там, за ней, открывается великолепный вид на горные склоны. Лучше всего ими любоваться на закате, но, поверьте, при свете солнца это тоже незабываемое зрелище.

Несмотря на опасения Елены, ужин прошел спокойно в гостиной, где развели огонь в мраморном камине, потому что под вечер стало заметно прохладнее. Слуги быстро накрыли стол, в бокалах не заканчивалось токайское вино. Замена блюд была почти незаметной, и тетя София позднее похвалила хозяйку дома, восхитившись тем, что ее слуги так вышколены. Петру со свойственными ему тактом и обходительностью аккуратно избегал вопросов, связанных с перестройкой часовни. Тетя София нашла другую занятную тему для беседы — политику. Впрочем, потом, к радости присутствующих, заговорили о европейской литературе и художниках. Милица спросила, обратила ли Елена внимание на чудесный портрет дамы в голубом, когда поднималась по лестнице. Девушка ответила утвердительно, и тогда хозяйка дома с гордостью призналась, что это портрет ее матери, который написала сама Виже-Лебрен[10]. Мать Милицы тогда путешествовала по Европе и, разумеется, посетила Париж, где и заполучила желанный портрет.

— А вы бывали в Париже? — поинтересовалась тетя София, разделываясь с жареным кроликом.

— Была, но в самой юности. После рождения Петру мы редко покидали эти края. Мы были очень счастливы здесь.

Госпожа Синешти при приглушенном свете зажженных свечей выглядела особенно молодо. В ее темных волосах не было еще ни единой серебристой пряди, и Елена подумала, что хотела бы так выглядеть в расцвете лет. Тетя София, на удивление, была молчалива и задумчива, а на расспросы лишь отвечала, что всему виной легкая меланхолия из-за предстоящей разлуки с племянницей. Разумеется, хозяева принялись убеждать ее, что их дом в ее полном распоряжении.

Покои, отведенные тете Софии и Елене в левом крыле дома, были весьма удобными, и гости нашли в них все необходимое для пребывания в поместье.

Комнаты тети и племянницы были объединены, их отделяла лишь межкомнатная дверь. Тетя София, готовясь ко сну, хоть и восхищалась домом и хозяевами, все же выразила надежду, что Петру изменит свое решение насчет бракосочетания в перестроенной часовне. Это казалось ей какой-то новомодной блажью — делать из часовни домовую церковь, вместо того чтобы, как и положено, венчаться в намоленном и давно освященном месте.

— Но, тетя, — пыталась возразить племянница, — вы ведь слышали, что это и забота о собственной матери. Ей трудно передвигаться даже с этажа на этаж.

Тетя София что-то недовольно проворчала, но затем вздохнула.

— Ты права, дитя мое. Прости меня, видно, я устала за сегодняшний день. К нам проявили столько внимания и гостеприимства... Не хочу показаться бестактной, но ты знаешь мой характер. Иногда я бываю несносной.

Елена рассмеялась, обняла тетю, убеждая ее довериться этой прекрасной семье, пожелала спокойной ночи и удалилась в свою комнату, закрыв дверь. Она понимала тетю, но ей хотелось побыть в уединении, чтобы предаться грезам о том, как они заживут с Петру в поместье.

Лишь оставшись одна, Елена вспомнила о смутном беспокойстве, которое ощутила сегодня у разрушенной часовни. Она не призналась в этом жениху, но, когда они приблизились к часовне, чтобы лучше рассмотреть ее, испытала необъяснимую тревогу. Быть может, причина крылась в обугленных от пожара стенах и ползущей по гниющим доскам плесени, но странное оцепенение охватило девушку.

Несмотря на жаркий день, повеяло могильным холодом, который проник прямо в сердце и стиснул его ледяным кулаком. Неведомая сила заставила Елену подойти как можно ближе к часовне, хотя она испытывала безотчетный, панический страх, не желая этого. Петру удержал невесту от того, чтобы войти внутрь, хотя ее отчаянно влекло туда. Тянуло опуститься на сгнивший, покрытый сажей пол, коснуться его ладонями, прислушаться к шорохам.

Позвать кого-то… Но кого?

Опешив от происходящего, Елена была рада покинуть часовню. Осмысливая свой испуг, она пришла к заключению, что всему виной именно неприятный вид сгоревших стен, которые напомнили ей о далекой трагедии.

Видно, неспокойные мысли дали о себе знать. Призрак старой часовни так и не отпустил ее. Стоило закрыть глаза, как Елена снова очутилась возле часовни, но теперь уже в ночной мгле. Из глубин мрака раздался шепот — странный, еле слышный, вкрадчивый. Он овладел ее сознанием, проник в самую душу. Здесь не было Петру, чтобы он остановил ее, и, не отдавая себе отчет, против собственной воли, Елена толкнула покосившиеся створки дверей, которые со скрежетом отворились. Пахнуло сыростью земли, влажностью и гарью. Девушку обдало холодным дыханием, словно она очутилась в склепе.

«Вспомни…»

Елена шагнула во тьму, слыша лишь биение собственного сердца. Если это была освященная часовня — хоть и давно, — здесь должно было сохраниться незримое присутствие Бога. Но все, что ощущала оцепеневшая в ледяном мраке Елена, — чье-то зловещее присутствие. Ей хотелось воззвать к небесам, попросить заступничества, но уста будто сковала невидимая печать. Тяжелое, хриплое дыхание, похожее на волчье, послышалось прямо за спиной, обожгло шею и плечи, а потом Елена безмолвно полетела в глубокую пропасть, замирая от ужаса.

Где-то среди непроглядной бездны она судорожно вздохнула, пытаясь встать, но ладони ее уперлись в грубую, шероховатую поверхность. Ничего не понимая, Елена принялась ощупывать ее над собой и сбоку, пока девушку не осенило: это крышка и стенки деревянного гроба, а она оказалась похороненной заживо в этой кромешной тьме.

---

Глава 4. Неожиданная находка

Архитектор Селяну явился даже раньше условленного срока, воодушевленный данным ему поручением.

По его словам, он посчитал особой честью то, что ему доверили восстановление старой часовни, а точнее, перестройку в домовую церковь. Самое важное, впрочем, было другое: следовало получить дозволение архиерея. Петру в душе опасался, что могут возникнуть некоторые препятствия. Но архиерей принял во внимание особые обстоятельства и посчитал возможным сделать исключение для столь уважаемой семьи, но под строгим надзором епархии, чтобы были соблюдены все каноны.

Петру был вне себя от счастья. Ему казалось, что раз и это препятствие удалось преодолеть относительно легко, то, вне всякого сомнения, сам Господь решил вмешаться в столь богоугодное дело.

Некоторое время заняло утверждение плана церкви: первый план отвергли и внесли замечания архиерея касательно устройства и внешнего вида, которые архитектор сразу принял во внимание.

Как только это произошло, Петру поспешил показать невесте чертежи, которые, по его мнению, были превосходно сделаны. Елена пристально рассмотрела их, стараясь, чтобы жених не заметил ее дрожащих рук.

Кошмар, пережитый ею во тьме часовни, наложил свой отпечаток. В ту ночь Елена проснулась с отчаянным криком, вся в слезах. Удивительно, как ее не услышала тетя София. Видно, она спала глубоким и спокойным сном, и Елена даже порадовалась, что ее ночной кошмар прошел незамеченным для остальных. Хотя мать Петру и тетя утром расспрашивали, отчего она так бледна, пришлось отделаться полуправдой: девушка заверила, что от радостного волнения попросту долго не могла уснуть, но теперь чувствует себя намного лучше.

Елена понимала, что никто из присутствующих не повинен в ее беде. Нельзя было посетовать и на саму злосчастную часовню, при одном виде которой у нее снова начинали дрожать пальцы.

Елена изо всех сил старалась не подавать виду, что угнетена. Каждый раз, ложась в постель, она опасалась новых кошмаров, но, к ее облегчению, они не являлись к ней. И вскоре девушка начала засыпать спокойнее, надеясь, что это была ли