автордың кітабын онлайн тегін оқу Введение в сингулярную философию. Монография
Информация о книге
УДК 1
ББК 87
Г51
Рецензенты:
Клягин С. В., доктор философских наук, профессор Российского государственного гуманитарного университета;
Варава В. В., доктор философских наук, профессор Финансового университета при Правительстве РФ.
Многие все еще думают, что в России нет никакой философии. Россия – это рынок сбыта интеллектуальной продукции Запада. Данная книга отклоняет это мнение. Появление сингулярной философии позволяет сказать: в России ХХI века есть философия. Русская философия существует. О чем эта книга? О человеке, возникновение которого автор называет взрывом галлюцинаций, сингулярным событием. Сингулярное – значит не оставляющее после себя никаких следов существования, своей уникальностью отменяющее всякое повторение. Каким автор видит человека? Раздвоенным на внутреннюю жизнь и на внешнюю. Внутренняя жизнь человека начинается с палеолитической живописи, внешняя – с дара. Человек, говорит Федор Гиренок, художник. Быть для человека – значит спать наяву, проснуться – значит растворить себя в позитивности. Совпадение внешнего и внутреннего вводит нас в мир, из которого исчезает человек. Что это за мир? Это мир, мерой которого является число. Философские концепты профессора Ф. И. Гиренка побуждают читателя обратиться к мысли о бытии человека.
УДК 1
ББК 87
© Гиренок Ф. И., 2020
© ООО «Проспект», 2020
Посвящаю Н. Н. Ростовой
ПРЕДИСЛОВИЕ
В основе этой книги лежит курс лекций, прочитанных мной для магистров философского факультета МГУ в осеннем семестре 2019 года. В этом курсе я изложил результаты своего исследования вопроса о том, что есть человек сам по себе. По ходу дела мне пришлось отвечать и на другие вопросы, такие как: что такое философия? Что такое бытие? Что такое сознание? В результате я пришел к выводу, что человек — это сингулярное событие, то есть такое событие, которое не может оставить после себя никаких следов своего существования. А сам по себе человек есть существо грезящее, галлюцинирующее. Решающим событием в жизни человека стал, на мой взгляд, взрыв галлюцинаций в эпоху позднего палеолита, заставивший человека существовать по двойной логике: внешней жизни и внутренней. Завершается это существование при совпадении внешнего и внутреннего в мире, основанном на числе.
При ближайшем рассмотрении философия предстает не как онтология, а как антропология. Если онтология ограничена миром чувственных предметов, то антропология охватывает мир чувственно-сверхчувственных предметов, к которым относится и то, что не существует, но дано человеку. Поскольку философия касается перехода от вещей чувственных к вещам сверхчувственным, постольку она носит спекулятивный характер.
В европейской философии был только один человек, который первым пришел к выводу о том, что философия сводится к вопросу о том, что есть человек. Правда, звали его Иммануил Кант. Парадокс состоял в том, что эта мысль Канта была отклонена европейской философией. Открытие бессознательного только укрепило европейских философов в мысли о том, что никакой пропасти между человеком и животным, о которой говорил Кант, не существует. Напротив, для них граница, отделяющая человека от нечеловеческого, условна, и, возможно, ее вообще нет. Под нечеловеческим сегодня понимается не только органическое, но и техническое.
Изучая истоки мысли о том, что бытие бытийствует вне связи с тем, что бытийствует человек, нельзя было не прийти к поэме «О природе» Парменида. В изложении Хайдеггера Парменид как будто бы указал человеку один путь — путь понимания бытия. На самом деле Парменид указал на два пути, по которым можно было пойти людям. Первый — путь бытия и изучения истин бытия. Второй — путь человеческих кажимостей и правдоподобия. Парменид действительно выбрал первый путь. За ним пошла греческая философия, и это определило судьбу европейского человечества. На этом пути бытие и мысль понимались как суть одно и то же. К их тождеству человек не имеет никакого отношения. В нем нет ничего человеческого. Главным вопросом философии стал вопрос о том, что есть сущее. Ницше, который сказал, что суть сущего в воле, завершил историю европейской философии.
Современная философия совершает переход от онтологии, система понятий которой ориентирована на внешний мир, к призракологике, концепты которой ориентированы на изучение внутреннего мира человека. Сингулярная философия как раз и возникает в результате перехода к созданию метафизики чувственно-сверхчувственных предметов.
Эта книга не могла бы появиться без помощи Анны Медниковой.
Лекция № 1.
ВВЕДЕНИЕ В СИНГУЛЯРНУЮ АНТРОПОЛОГИЮ
Лекция — это отживающий способ передачи информации от преподавателя к студенту. В современной лекции важна охота за мыслью. Поэтому мы с вами будем охотиться. Может быть, мы что-то и поймаем в этом рискованном мероприятии. Но преподаватель не только «охотник» за мыслью, он еще и артист. Поэтому время от времени я буду развлекать вас. Как развлекать? Уклоняться от мысли, уходить от нее в сторону, заниматься не делом, а тем, что находится в промежутке, между делом. Моя задача — рассказывать так, чтобы сказанное было интересно и вам, и мне.
Что читать по курсу? Мои книги: «Удовольствие мыслить иначе», «Абсурд и речь», «Аутография языка и сознания», «Клиповое сознание».
1. Об алгоритме
Предупреждаю: скоро лектора заменит алгоритм. И книги будут не нужны. Вы перейдете на дистанционное обучение, профессора заменит робот. Я человек. У меня плохая память. У алгоритма она хорошая. В него загрузят все философские тексты. И он к вам придет и скажет: «Ну что, ребята, поговорим?» И вам он понравится. Он все знает и все помнит. Он ничего не забудет. Вам нужен Ницше? Вы хотите поговорить о последнем человеке? Нет проблемы. Он у вас на глазах процитирует Заратустру и то, что думал о Заратустре Делез, и вы сможете с ним поговорить о сверхчеловеке. И все же лучше учиться у преподавателя с плохой памятью, чем у машинного интеллекта с хорошей памятью. Почему? Потому что робот действует по логике мысли, а преподаватель — ради мысли.
Возможно, вы еще не знаете, что мы с вами живем в мире, в котором появился алгоритм. Что это значит? А вы знаете, что значит ад? Ад — это то, что мы втайне от себя желаем, то, чего нет, но что мы с вами очень хотим, чтобы оно было. Алгоритм рожден нашими желаниями. Он появился необратимо. Его нельзя изгнать, как призрака.
Мир человека изменился. Произошла революция, а мы ее даже не заметили. Мы ждали волнений, стрельбы. Чепуха. Напрасные ожидания. Алгоритм появился тихо, как домашний пылесос. Но этот будничный умный пылесос совершил самое революционное действие за последние двадцать тысяч лет. Он поставил под вопрос само существование человека. Но ответной реакции человека на машинный интеллект пока не последовало. Где луддиты? Философия онемела. Ей, видимо, нечего сказать. А может быть, ей не жаль человека? А мне жаль. И я объясню, почему мне жаль. Давайте вспомним, что говорил Есенин «красногривому жеребенку», который хотел обогнать поезд.
Милый, милый, смешной дуралей,
Но куда он, куда он гонится?
Неужель он не знает, что живых коней,
Победила стальная конница?
Сегодня человеческий интеллект гонится за машинным интеллектом. Неужель он не знает, что кремний победил органику? Нам с вами нужно будет, не покидая поле философии, ответить на вопрос, почему он победил. Для этого мы проведем различие между искусственным интеллектом и естественным.
В нашей жизни почти не осталось места для сознания, и много места в ней подготовлено для алгоритмов. Почему? Потому что мы с вами не любим сознание. Нам нравятся алгоритмы. Почему они нравятся? Потому что думать не надо.
Наперед могу сказать: жизнь — не логический процесс, опасайтесь быть логичными. Конечно, мы живем в обществе. Нельзя жить в обществе и быть свободными от его алгоритмов. Общество — это набор алгоритмов, в которые закован человек. И уже одно это обстоятельство заставляет нас по-новому посмотреть на общество. Если вы будете вести себя последовательно, если работа будет требовать от вас порядочности, вы станете профессионалами. Но одновременно вы попадете в зону риска. Вас отправят на пенсию в 20 лет. Вас заменят алгоритмом. Почему? Потому что у вас есть знания, но нет сознания.
Поэтому мое послание вам простое: не будьте последовательными. Бунтуйте. Следуйте мысли о том, что жизнь абсурдна. Взбрыкивайте, ловите неожиданное вдруг, и это вас убережет. От чего? От прогресса, от замещения сил человека силами алгоритма.
В России был один проницательный человек. Звали его Казимир Малевич. Он был директором какого-то института. Однажды к нему пришли с визитом вежливости обэриуты: Хармс и Введенский. Поэты встали перед ним на колени и склонили головы. Малевича восхитила театральная находка гостей, и он в свою очередь тоже встал на колени перед ними. А затем произнес свою знаменитую фразу: «Идите и остановите прогресс». Что значит эта фраза? Во-первых, художник и поэт не подчиняются прогрессу. Во-вторых, остановить прогресс цивилизации невозможно. Мы незаменимы тогда, когда предоставлены самим себе. Когда мы следуем порядку, мы не интересны даже самим себе. Почему? Потому что мы становимся органикой без галлюцинаций.
2. О философской антропологии
О чем мой курс? Для чего он? Для того, чтобы ввести вас в мир философской антропологии и тем самым в философию. Пожалуйста, вы должны запомнить, что философская антропология — это не рассуждения о человеке. Сейчас многие пытаются рассуждать о том, каков человек в XXI веке. Как будто мы знаем, каким он был в XX веке.
Нет, не это нас интересует. Нас не интересуют рассуждения философов о человеке. Кому интересны рассуждения о человеке Серла? Немногим. Почему? Потому что у него человек интерпретирует мир. О чем это говорит? О том, что человек живет в мире. Но это, во-первых, банально, а во-вторых, неверно. Интерпретирует мир тот, кто не живет в нем. Нас интересует не человек и его расы, не человековедение. Знать все о человеке — это все равно что знать все о зонтиках. Я вообще людей плохо понимаю: разве можно понять, что они думают, что они говорят и делают, какие сны они видят? Мне не важно, как они ходят, во что они одеваются, на каком языке говорят, какая у них культура, где они живут, во что верят. Это, видимо, все крайне интересно историку культуры, культурологу, но не имеет никакого отношения к нашему курсу.
Втянуть в поле философии можно любую вещь. Втянуть-то ты ее втянешь, но есть ли у тебя силы для того, чтобы ее удержать в мысли?
Что такое антропология? Наука. А что такое наука? Это все то, что появилось в поле зрения, открытом философией. А что такое философия? У философии нет предмета. Вернее, предмет философии — сама философия. Если философия беспредметна, то это не значит, что она может говорить обо всем. Вступая в беспредметный разговор, она порождает предметы для разговора. Поскольку у философии нет своего предмета, постольку у нее нет и своего языка. Она, как Библия, говорит на простом языке людей. Но говорит она не о том, что видно, а о том, что видится. В свое время Аристотель опубликовал содержание своих бесед с Александром Македонским. Александр возмутился. Аристотель его успокоил: опубликовать еще не значит сделать доступным для публики.
Это хорошо понимал и Гегель. В 1802 году в «Сущности философской критики» он писал: «По природе своей философия есть нечто эзотерическое, не для толпы сотворенное и к приготовлению для вкусов толпы не приспособленное; она потому и философия, что прямо противоположна рассудку, а тем более здравому человеческому смыслу…»1 И далее Гегель сказал следующее: «…относительно здравого смысла мир философии в себе и для себя есть мир перевернутый»2. Здравый смысл видит одну последовательность причин и следствий. Философия видит другую последовательность, прямо противоположную. Философия как бы выворачивает мир наизнанку, чтобы показать его сокровенное. У здравого смысла прямой взгляд на вещи, у философии — парадоксальный. Именно поэтому рассудок не может быть инстанцией, которой принимается решение о том, что является философией и что ею не является. Философия как наука о мире наизнанку невыносима для трезво мыслящих людей.
Хайдеггер в «Основных проблемах феноменологии», поддерживая Гегеля, сделал вывод о том, что «онтология или философия вообще, в отличие от наук о сущем, есть критическая наука или наука о мире наизнанку»3.
Гуссерль в 24-м параграфе «Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии» говорит о принципе принципов, суть которого состоит в непосредственном созерцании тех истин, которые сами себя в нас показывают. На этих истинах основано все познание. Этот принцип звучит так: «Любое дающее из самого первоисточника созерцание есть правовой источник познания, и все, что предлагается нам в “интуиции” из самого первоисточника… нужно принимать таким, каким оно себя дает, но только в тех формах, в каких оно себя дает»4. Гуссерль требует в качестве вещи (Sache) понимать абсолютную субъективность. Принцип всех принципов отклоняет язык как помеху в деле созерцания первоисточника. Галлюцинация — субъективность сознания. Что значит субъективность? Это значит то, что не подчиняется алгоритму. Что пытается подчинить субъективность алгоритму? Язык.
Язык — это позитивность сознания, которая «просто придает выражение такого рода данностям через посредство их простого эксплицирования и с помощью точно примеренных значений, не делая ничего сверх этого»5. Необходимо исходить из субъективности сознания, а не из его объективности. Язык только затемняет предельную очевидность первоисточника. Стремлению философии к предельной очевидности противостоит стремление к абсолютному знанию. Гуссерль противостоит Гегелю. Предельная очевидность — это подлежащее забвению прошлое. Абсолютное знание — это недостижимое будущее. Между этими двумя полюсами лежит пропасть, разрыв. Между чем разрыв? Разрыв между, с одной стороны, сознанием, а с другой стороны — знанием. Сознание принадлежит человеку. Знание принадлежит абсолюту. Предельная очевидность жертвует знанием на пути к абсолютной субъективности. Знание жертвует очевидностью на пути к абсолютному знанию. По словам Хайдеггера, редукция к очевидности дает возможность обосновать объективность всех объектов. Тогда как редукция к знанию растворяет человеческую субъективность в позитивности фактического. Поэтому наука растворила свой ум в позитивности.
Последние сто лет с подачи немцев мы научились говорить о каком-то бытии. Наши учителя — Гегель, Хайдеггер и отчасти Сартр. Все они думали, что от ответа на вопрос «что есть бытие?» зависит много разных других ответов, в том числе ответ на вопрос «что есть человек?». Но у нас с вами другой взгляд на этот вопрос. Философская антропология — это философия, которая говорит, что ответ на вопрос о том, что такое бытие, зависит от ответа на вопрос «что есть человек?».
Мысль о том, что философия — это антропология, с трудом прививается у нас, и не только у нас. Европейская философия за две тысячи лет не смогла даже поставить вопрос о человеке. Почему? Не знаю. У меня есть некоторые гипотезы. Например, потому что всех нас соблазнил Аристотель. Поэтому он, на мой взгляд, нехороший философ. Чем он нас соблазнил?
Он в своей «Метафизике» поставил вопрос «что есть сущее?». И две с половиной тысячи лет все крутилось и до сих пор крутится вокруг этого вопроса. Вчера у меня в гостях была одна француженка, она странная. Я ее первый раз увидел. Оказалось, что у нее папа из Мали, мама русская. Они жили здесь, в России. Теперь уже двадцать лет живут во Франции. Она закончила Сорбонну, а также закончила нашу консерваторию. Она пианистка, которая аккомпанировала Березовскому. Я был ею покорен и восхищен. Но она хочет писать диссертацию по философии. Я говорю: «Ну, я-то Вам зачем?» И показываю ей Мейясу. Она говорит: «Кто это?» Я говорю: «Ну как? Это ваш философ». Она говорит: «Я о нем не слышала». Отвечаю: «Странно, а у нас о нем только и говорят. Мейясу захотел соединить бытие само по себе с мыслью об абсолюте». А совсем недавно, где-то с полмесяца назад, я вступил в переписку с музыкантами из Лондона, которые почему-то заинтересовались археоавангардом, патом и взрывом галлюцинаций. Они сделали какой-то рэп: сочиняют музыку, берут мои тексты на русском языке и все это накладывают друг на друга. Им надоело бытие. Они хотят взрывать галлюцинации.
О чем все это говорит? О том, что Европе нужны новые дикие, нужна новая «кровь». Мы — это дикие, варвары.
3. Кто поставил вопрос о человеке
Я начал с того, что Европа не смогла поставить вопрос о человеке. Кто это понял? Фуко, который, в свою очередь, попытался все это объяснить Бадью. А вот Бадью был крайне удивлен такой постановкой вопроса. Философия для него имеет смысл, если она рассуждает о бытии.
3.1. Фуко и Бадью
В 1965 году Фуко, отвечая на вопросы А. Бадью, заговорил о появлении в начале XIX века антропологического стиля мышления. В это время, на его взгляд, «впервые возник вопрос, который Кант сформулировал в своей “Логике”: что есть человек?». Бадью был удивлен этим ответом. «Но ведь и до Канта существовали труды, которые исследовали природу человека», — поправил он Фуко. Но Фуко стоял на своем: «…Для меня философия никогда по-настоящему не исследовала вопрос о природе человека», — ответил Фуко. Кто из них прав? Конечно, Фуко.
3.2. Философия — наука о внутреннем. Кант
В европейской философии впервые вопрос о человеке поставил Кант во введении в «Логику». Отличив школьное понятие философии и мировое, Кант скажет, философия есть наука о «внутреннем принципе выбора между разными целями». Внутренний принцип, то есть скрытый внутри человека, на поверхности ненаблюдаемый. Чтобы его обнаружить, нужно порядок существования вывернуть наизнанку, иначе не понять, ради чего существует разум и для чего его использует человек. Кант во введении еще раз вернется к мысли о философии, чтобы сказать для тех, кто не понял, что «философия есть наука о последних целях человеческого разума».
Обращает на себя внимание сочетание слов «наука» и «цели». Наука претендует на истину и объективность. Цели — это субъективность. То есть философия — это наука о субъективности. Но ведь это оксюморон, нечто невозможное: искать истину в сфере субъективности. В свою очередь, определение последних целей человеческого разума вытекает не из представлений об устройстве мира. Оно вытекает из ответа на вопрос, что есть человек.
Хайдеггер видел опасность кантовской философии в том, что она якобы погружает философию в тьму человеческой субъективности. Гуссерль, следуя за Кантом, открывает существование трансцендентальной субъективности. У Канта слово «трансцендентальный» означает «человеческий». Гуссерль заговорил о нечеловеческой субъективности, то есть трансцендентальной. Хайдеггер, решив спасти философию от субъективности, определит ее как науку о бытии. В «Основных проблемах феноменологии» Хайдеггер пишет: «Философия есть наука о бытии»6.
3.3. Ошибка Мерло-Понти
Ошибка Мерло-Понти состоит в том, что для него философия — это не наука о внутреннем, а наука о внешнем. Что это значит? Это значит, что он помещает сознание в границах тела.
Антропология исходит из того, что сознание возможно не в границах тела индивида, а в границах субъективности, которые, в свою очередь, определяются отношением человека и его медиума. Что значит медиум? Для ребенка — это его мама. Для человека — это то, что связывает его с сознанием. Если бы сознание было природным свойством тела, то медиум ему был бы не нужен.
Мерло-Понти ошибся, взяв за основу отношение «сознание и тело». Сознание — не внутреннее тела, а тело — не внешняя граница сознания. Между сознанием и телом нет никаких отношений. Границей сознания является субъективное. Границей тела — другое тело. А восприятие существует не для того, чтобы внешнее вошло во внутреннее и там структурировалось. Восприятие человека — это воображение.
Можем ли мы рассматривать содержание внутреннего чувства по аналогии с внешними чувствами? Конечно, можем, если решим, что внутреннее время, время галлюцинаций и время вещей аналогичны. Если допустим, что это одно и то же время. Даже Кант делал такие допущения. Даже он колебался в решении вопроса о том, что делает человека человеком. В результате ему приходилось отказываться от продуктивного воображения. А отказать воображению в создании новых образов — значит отказать человеку в праве на существование, отличное от животного существования.
3.4. Чего боялся Кант?
Кант боялся, что воображение человека возьмет верх над рассудком, над здравым смыслом, и тогда окажется, что человек изначально болен неким неистовством, что им правит не память, а воображение, не логика, а случай. Иными словами, правила соотношения памяти и воображения таковы: кто помнит, тот еще не воображает, а кто воображает, тот уже не помнит. Кто забывает, тот начинает все с самого начала, кто помнит, тот повторяет.
Антропологические идеи Канта следует прочитывать зеркально. А это значит, что поиски чистого разума приводят на самом деле не к уму, а к чистому безумию, к воображению, которое управляет человеком. Если признать, что образы человека порождены воображением, а не внешними чувствами, то необходимо нужно будет признать также и то, что человек — это не функциональная вещь, а чистая спонтанность. Конечно, внешние чувства порождают в нас многие представления. Но не все. Если бы они определяли все образы, то человек был бы абсолютно невозможен. А поскольку они определяют не все образы, постольку появляется возможность для воздействия человека на самого себя.
Возникает вопрос: а кто же порождает остальные образы? Почему в нас всегда есть так называемые свободные образы? На этот вопрос существует два ответа. Один из них дал Фрейд. Вот что он пишет в статье «Невроз и психоз»: «В норме внешний мир проявляет свою власть над Я двумя способами: во-первых, посредством новых актуальных восприятий, во-вторых, благодаря запасу накопленных воспоминаний о прежних восприятиях, которые в виде “внутреннего мира” выступают как собственность и составная часть Я»7.
Внешний мир для Фрейда — это реальность. Внутренний мир он заключает в кавычки. А это значит, что никакого внутреннего мира для него нет. В лучшем случае это память о накопленных восприятиях внешнего мира.
Фрейд создает примитивную антропологию, в терминах которой нельзя понять, как же человеку удается проявить свою власть над миром, как ему удается учредить новое и почему человек раздвоен еще до того, как его «Я» противопоставит себя «Сверх-Я» и вступит в конфликт с самим собой.
Другой ответ дал Кант. По его словам, воображение человека создает больше образов, чем их могут создать внешние вещи. Канта интересует прежде всего человеческий способ познания предметов, а не какой-то иной, нечеловеческий. Конечно, есть еще и третий ответ. Он состоит в признании того, что человек есть чистая галлюцинация. Но если бы это было так, то люди всегда были бы детьми, и Бог не смешал бы языки, и люди построили бы Вавилонскую башню, то есть получили бы, как говорит Деррида, доступ к самому высокому, Всевышнему.
3.5. Открытие бессознательного
Открытие бессознательного Фрейдом — это не открытие географом материка, ибо никакого бессознательного самого по себе нет. Есть сознание, но оно, как дом, может быть пустым и может быть полным. Пустое — без хозяина, который куда-то отлучился. Полное — это когда хозяин на месте, в доме. Факт присутствия выражается в слове «Я». Фрейд в молодые годы видел, как на сцене перед публикой загипнотизировали девушку. Ее сознание осталось без хозяина, и гипнотизер вошел в сознание, как в пустой дом. Он получил прямой доступ к сознанию и стал в нем хозяйничать без согласия на то хозяйки. Действие гипнотизера в сознании девушки — это и есть ее бессознательное, то, о чем она ничего не знает. Гипнотизер или психоаналитик внушают, то есть помещают в ее сознание инструкцию, слова, причиняющие определенные действия. А сознание как раз и предназначено для того, чтобы реагировать на сигналы сверхчувственного, данного вместе с чувственным, то есть реагировать на слова. Кто реагирует на образ, тот реагирует и на язык.
После того как девушку вывели из состояния гипноза и она вернулась в свой дом, то есть в сознание, сработала производящая причина слов «возьми зонтик». Девушка взяла зонтик. Ее спросили, зачем она это сделала. Девушка ответила: чтобы посмотреть, не ее ли это зонтик.
Фрейд, наблюдая за этой сценой, решил, что сознание лжет, обманывает. Фрейд ошибался. Сознание не обманывает. Оно не имеет никакого отношения к истине и лжи. Оно может давать только смысл тому, что смысла не имеет. В данном случае бессмысленным оказался зонтик. Дать ему смысл — это работа сознания.
Вторая ошибка Фрейда состояла в том, что он перепутал субъект с объектом. Не сознание покидало девушку, а девушка покинула сознание. Не дом покидает хозяина, а хозяин оставляет свой дом. Так было и в эпизоде, известном психоаналитикам как «девушка с зонтиком».
Человек покидает свой дом, если не он причина своего сознания. Он может быть бездомным, без сознания.
Иметь сознание опасно. Когда ты в сознании, то неясно, кто становится субъектом твоих действий: ты сам или анонимный другой. Психоаналитики и идеологи пытаются проникнуть в тебя, не спрашивая у тебя на то согласия. Но отсутствие сознания не означает присутствия бессознательного. Оно означает присутствие другого сознания.
Белку можно дрессировать. Людей тоже можно дрессировать. Их дрессируют социальными ролями, социальными институциями, социальными профессиями, и все это делает монстр, имя которого социум. И тогда примитивный мозг человека, не зная различия между символом и знаком, будет готов отдавать человеку примитивные команды.
Открытие бессознательного — это осознание того, что наше бессознательное формирует общество, культура, наши тела. Каким образом? Посредством алгоритмизации наших сознательных действий. «Благодаря наблюдениям за бессознательным, мы, — говорит Фуко в интервью Бадью, — наконец, осознали, грубо говоря, что никакого человека на самом деле не существует».
Фуко хочет сказать, что на самом деле мы никогда не были людьми. Почему? Потому что мы жили в обществе, которое посредством сознания формировало наше бессознательное. Что значит формировало? Это значит, что общество занималось переложением сознания на язык алгоритма. Поэтому наше бессознательное — это язык и наши учителя. Мы все думали, что у нас есть родители, есть бабушки и дедушки, но на самом деле все оказалось иначе. Они оказались фикциями сознания, будучи фигурами нашего бессознательного. Фуко говорит: «Психология открыла, что наши родители, мама и папа, — не больше, чем фигуры бессознательного». Открытие бессознательного заставило перестраивать все социальные и гуманитарные науки. Почему? Потому что они исходили из факта существования сознательного человека. Теперь им нужно исходить из факта несуществования человека и существования бессознательного. Так философия открыла возможность для создания нечеловеческой антропологии.
3.6. Парадокс философии
В чем состоит парадокс? В том, что Кант говорит, что философия сводится к ответу на вопрос о том, что есть человек, а Ницше, Фрейд, Фуко и современная философия приходят к выводу, что вообще никакого человека нет. И философия сводится к чему угодно, только не к человеку. То есть кантовский вопрос остается открытым. Ответ на вопрос, что есть человек, не найден. Если есть только бессознательное, то тогда цель не является для человека законом. И нужно радикально пересмотреть наши представления о социуме, языке и сознании. Все отношения между людьми складываются у нас за спиной. Они невидимы для нас и не могут быть осознаны. Европейская философия пошла другим путем: она стала искать способы построения антропологии животных и социума без человека.
3.7. Идея трансцендентальности и кризис философии
В чем состоит смысл идеи трансцендентальности, придуманной Кантом? В том, чтобы выделить, обозначить человеческий способ познания предметов. Философию интересует не познание вообще, а человеческое познание. Слово «человеческое» является здесь решающим. Естественно, возникает вопрос: а что делает человеческое познание человеческим? На этот вопрос можно ответить, если мы знаем ответ на вопрос: а что человека делает человеком? Или, что то же самое: как вообще устроен человек?
Все это имел в виду Коген, который под трансцендентализмом стал понимать не познание предметов, а исследование человеческой способности познания. Что это за способность? Нельзя ли человеку ускользнуть от необходимости познавать? Нельзя ли ему просто жить, чтобы знать? Почему человек должен думать, размышлять, чтобы знать? Нельзя ли нам знать, не думая?
Но европейская философия не поддержала антропологический поворот философии Канта. Трансцендентализм был опознан ею как следствие несовершенного устройства языка. Ничего нового об устройстве человека мы так и не узнали от нее. А затем под влиянием насмешек Ницше над философией Канта европейская философия и вовсе отказалась от идеи человека, объявив его чем-то незавершенным (Шелер) и даже несуществующим (Фуко, Делез).
3.8. Чем Кант рассмешил Ницше?
Что же рассмешило Ницше в философии Канта? Открытие Кантом синтетических суждений априори, или доопытной продуктивной способности воображения. Что дает нам это открытие? Оно говорит нам, что одних чувств мало, для того чтобы производить знание. Должно быть еще и сверхчувственное.
Это открытие позволяет нам также понять, что особенность человека состоит не в устройстве тела, не в приспособительных практиках и не в реальности, к которой надо приспосабливаться, а в видимостях, которые не отсылают к чему-то видимому, то есть делают человека слепым. Ему показывают теперь себя какие-то химеры, иллюзии. И он эти иллюзии кладет в основание своей жизни. То есть человек по своему существу — художник, а не бесконечно эволюционирующее животное.
Канта поддержал Шеллинг, открывший в человеке способность к сверхчувственному. А Ницше смеется над методологией этого открытия. Ницше спрашивает: почему опиум действует снотворно? И отвечает: следуя кантовской методологии, нужно сказать так — в силу его способности творить сон. «Мы, — говорит Ницше, — стали старше — сон улетел. Мы стали тереть себе лоб: мы трем его еще и поныне. Все грезили — прежде всего старый Кант. “В силу способности” — так сказал или, по крайней мере, так думал он. Но разве это ответ? Разве это объяснение?»8 И Ницше предложил заменить кантовский вопрос «как возможны синтетические суждения априори?» другим вопросом — «зачем нужна вера в такие суждения?». Эти суждения, полагает Ницше, не должны быть вовсе возможны. Мы не имеем на них никакого права. Это, полагает он, совершенно ложные суждения. Нам нужна вера в иллюзию, которая входит в состав перспективной оптики жизни.
Но жизнь человека тем и отличается от жизни животного, что в ее состав входят иллюзии, которые существуют «не для того, чтобы, не потому что». Они бессмысленны. Мы же к ним относимся как к чему-то действительно существующему. Мы придаем им смысл. Ведь осознать что-либо — значит придать смысл. Таково назначение изобретенного человеком сознания.
Открытие же Канта состояло в том, что он нашел априорные иллюзии, которые существуют, если даже мы не относимся к ним как к чему-то действительно существующему. Вот они-то и являются результатом продуктивной способности воображения априори, тем, благодаря чему мы живем и знаем что-то о жизни, не обращаясь к каким-либо размышлениям. Смешно не то, что человек грезит, а то, что его грезам Ницше захотел найти жизненное обоснование. Но жизнь, к сожалению, не грезит. Ницше ошибся. В европейской философии идея трансцендентальности была переосмыслена так, что она больше не ведет к вопросу «что есть человек?». И Ницше здесь стоит первым. Он-то и есть настоящий убийца темы человека в европейской философии. А Делез с Хайдеггером — его поклонники.
3.9. Освобождение желания. Делез
Что должно было в мире произойти, чтобы в нем стало возможно желание? В нем где-то должна была мелькнуть греза. Греза, как молния. Желание — это гром. Где грезят, там и желают. Желают внутреннее и желают внешнее. И неважно, является желаемое совокупностью множественного, как у Делеза, или это просто нужда, как у Гегеля, завершающая себя в осознании желания. Делез не увидел молнии, не услышал грома и придумал универсальный план имманенции как план без различия. В этом плане нет «ни природы, ни человека», в нем «внешнее и внутреннее больше ничего не значат»9. В этом плане нельзя отличить лягушку от камня, на котором она сидит, коня — от всадника, который на нем скачет. Повсюду желающие машины. Везде производство.
Гваттари, друг Делеза, захотел создать психиатрическую больницу, в которой пациента нельзя было бы отличить от врача, безумца — от вменяемого человека. И он ее создал. В ней сумасшедший выглядел не как некий «ублюдок» (Делез), не как тот, нездоровье которого оттеняет наше здоровье, а вполне прилично, как сотрудник заведения. Но успеха клиника не имела. Не потому ли, что в ней был забыт принцип, высказанный Гегелем: «только человек имеет право на безумие»? И этим он отличается от любого живого существа. Обитатели клиники Гваттари этого права не имели. Чтобы его получить, нужно было отказаться от принципа имманенции и восстановить в правах человеческое, то есть принцип бинарности. Человек как «вечный служитель машин вселенной» распадается на те же атомы, что и таракан. Делез, видимо, не читал «Распад атома» Г. Иванова, который мог бы ему рассказать о том, что в этом случае никакая антропологическая граница не работает.
Единственное свойство желающей машины — это не быть организмом, а быть сломавшейся машиной. Организм со времен Спенсера понимался как целое, у которого есть органы. У органа есть функции. Они служат целому. Никакое производство не сможет создать это целое. Никакая машина не может чувствовать себя. Производство может превратить организм только в биомассу, в то, что встроено в технический порядок. Желающая машина — это дезорганизованный организм, разъятое тело в сознании шизофреника, описанное Гегелем в «человеке-ночи». Или даже вообще не организм, а тело без органов, как у вируса.
Общество — это, конечно, не спенсеровский организм. Это совокупность плохо работающих социальных машин. Но это не открытие Делеза. Если социальные машины работают плохо, то тогда есть два варианта поправить дело. В одном случае нужны будут герои, залатывающие своими личными качествами социальные дыры. Так происходит в России. В другом — потребуется анонимная социальная машина, основанная на человеке-цифре, вернее, алгоритме. Так происходит на Западе.
Анализируя рисунки шизофренических больных, Делез сделал вывод о том, что Платон ошибался, что никаких идей нет. Шизофреник, рисуя стол, утопает в деталях: в ножках, перегородках, ящичках, содержимом ящичков, ручках и прочем. В итоге появляется не стол, а что-то другое, какой-то монстр с головами. Делез говорит, что все дело в потоках желания, в случайных пересечениях серий. Шизофреник хочет взорвать целое, идею единства. Где осуществлена идея единства? В обществе. Это то целое, которое мешает шизофренику взрывать общий мир для всех. Следовательно, дело не в Платоне и не в шизофренике, а в работе сознания. Сознание — это не машина желания, а способ расширения реальности посредством мнимостей. Делез, разрушая органическое, разрушает и возможность философского понимания того, что есть человек.
Машина желать не может. Желание всегда противостоит машине.
В работе «Имманентность: жизнь…» Делез задает вопрос: «Что есть трансцендентальное поле?»10 Отвечая на этот вопрос, он не упоминает ни об априорном знании, ни о том, что дает наша познавательная способность самому познанию. Трансцендентальное для него — это поток бессубъектного сознания. Что значит бессубъектное сознание? Это значит субъективность, которая не преодолена субъектом, то есть это поток галлюцинаций. Почему это — поток? Какой перепад заставляет бессубъектное сознание течь? Делез это не объясняет. Он говорит лишь о том, что в трансцендентальном нет места для тебя, оно безлично. Но как оно создает лицо? Возможно, надо бы было сказать еще и о том, что оно беспредметно и не фигуративно. Если оно без меня, то, наверное, оно и без другого. А если оно без другого, то, значит, и без языка, без структурирующих трансцендентальное знаков.
Иными словами, трансцендентальное в трактовке Делеза ничего не говорит о человеке. Оно не нуждается в нем. Делез не позволяет ему заговорить, представляя его как движение без начала и конца. Но и о движении он больше ничего сказать не может. Такая неопределенность в понимании трансцендентального нужна Делезу, видимо, для того, чтобы сказать, что трансцендентальное — это вообще не сознание и к человеку оно не относится. А относится к жизни в целом и, может быть, даже к космосу. Сознание для Делеза становится фактом лишь в случае, когда субъект порождается одновременно с объектом за пределами трансцендентального. Что порождает субъект-объектную дуальность и почему эта дуальность удерживает внутри себя сознание — Делез ничего об этом не рассказывает. Трансцендентальное он вывел за пределы отношения человека к самому себе, за пределы субъективности. Оставив, видимо, ответы на эти вопросы для тех, кто еще обеспокоен вопросом «что есть человек?».
Трансцендентальное, лишенное сознания, Делез называет имманентным. А субъект и объект именуются им как трансценденты. Следующим шагом Делез объявляет, что имманентное нужно понимать как жизнь, как нечто абсолютно тотальное, в котором содержатся субстанция, субъект и объект. При этом субъект и объект, по словам Делеза, выпрыгивают из имманенции. Так вопрос о трансцендентальном приводит Делеза к философии жизни.
То, что Делез называет имманентным, похоже на жизнь, но это не жизнь. Жизнь не тотальна. Она ограничена органикой. В свою очередь, органическая жизнь ограничена эволюцией, которая ставит под запрет способность живого к галлюцинированию. Человек есть единственное грезящее существо во всей вселенной. Поэтому представления Делеза о том, что жизнь — это потоки грез, а космос — это потоки галлюцинаций, сомнительны. Эта сомнительность видна и в рассуждениях Делеза о детях.
3.10. Дети
Все маленькие дети, замечает Делез, очень похожи друг на друга и ничуть не индивидуальны. Им присущи единичности: улыбка, жест, гримасы. Но Делез упорно не хочет замечать, что эти единичности указывают не на то, что дети пронизаны какой-то имманентной жизнью, а на то, что они сами по себе есть не что иное, как самоаффектирующая самость, субъективность без субъекта. Разве не об этом рассказывает нам миф о Вавилонской башне?
Сначала мы видим галлюцинации и только потом говорим. Но когда мы начинаем говорить, мы забываем, как на самом деле выглядит мир, как он устроен. А кто об этом знает? Конечно, не ученые, а дети. Почему? Потому что все дети, в отличие от ученых, спят одинаково. Что значит «они спят одинаково»? Это значит, что они все видят один и тот же сон. И этот сон есть мир. Это значит также, что взрослые спят иначе, ибо каждый из нас видит свой сон. Когда дети станут говорить, тогда язык разрушит их единочество. И каждый из них начнет также видеть уже свой сон, подчиняясь существованию неустранимой множественности языков. Поэтому никто, кроме детей, не знает, как устроен мир на самом деле. И Делез не знает, ибо все мы забываем, что жест у детей отсылает к сознанию, а улыбка — к продуктивной способности воображения априори. Дети ближе всего к самоочевидному. Они знают, что только чудо очевидно.
3.11. Априори
Человек устроен так, что в его знании всегда есть априорное знание, которое отличается от всякого другого знания тем, что позволяет человеку узнавать это знание до всякого опыта. Иными словами, если мы в сознании, то мы не можем чего-то не знать. Для Фрейда сознание предстает как часть психики, для Канта оно вне психического. Априорное знание не психическая данность сознания. Субъективность, представленная априори, объективна. Между собой и внешним миром человек помещает трансцендентальную реальность.
Вот как Кант выражает эту мысль. Он пишет в «Антропологии…»: «…воображение богаче представлениями и порождает их больше, чем внешнее чувство»11. В этом высказывании Канта является ключевым слово «больше». «Больше» означает, что у человека есть образы, которые учреждаются до опыта воображением. Они существуют как действия, источник которых не принадлежит к внешней реальности и не порождается внешними чувствами. Эти образы избыточны. Избыточность этих образов реализуется в искусстве и творчестве вообще. Пока они существуют, существует искусство. И есть творчество. Из этой кантовской мысли следует также, что человек есть прежде всего художник, действие которого развертывается сначала в априорном поле образа, а затем уже в пространстве вещи. Тогда как современное искусство реализуется сразу же в пространстве вещи. И тем самым показывает дефицит связей с продуктивным воображением априори.
3.12. Фантазии
Воображение создает образы непроизвольно, ибо никакой воли еще нет. Поэтому образы естественны, а не субъективны. Субъективен человек, подчинивший себя образу. Кант страшится непроизвольности воображения. Благодаря воображению человек может принять сон за явь, небытие — за бытие. Внутреннее воздействие может пересилить силу внешнего, и человек может стать непроизвольной игрушкой своих образов. Кант этого боится и называет непроизвольность фантазией. Фантазию, которая согласована с понятиями, Кант называет гениальностью. Гений — оригинал. Он не подражает. Он первоначально изображает предмет. Но что делать с той фантазией, которая не согласована с понятиями? Если ее убрать, то вместе с ней исчезнет согласование и исчезнут гении. Если ее оставить, то нужно принять безумие человеческого существования как плату за существование гениев.
Обнаружив парадокс в философии, попробуем найти пути разрешения этого парадокса. Я приведу три тезиса о философии. Сама по себе философия — это проблема. Что это? Как к ней подойти? Как за нее взяться? Не ищите ответа на эти вопросы в книгах. Особенно в энциклопедиях. Итак, три тезиса о философии.
4. Три тезиса о философии
1. Философия сегодня перестала быть любовью к мудрости. Любовь к мудрости осталась там, где она и была, в античности. Философия сегодня — это сознательное сумасшествие. Эту же мысль Хайдеггер выразил иначе. Он на месте слова «сумасшествие» поставил другое слово: «чудачество». Ваше сознательное сумасшествие началось, как только вы поступили на философский факультет. Пусть это вас не удивляет. Это не значит, что вы больны. Почему сумасшествие? Потому что быть сумасшедшим — это единственный способ в эпоху числовых измерений не быть исчисленным. Человек — это не алгоритм, а неожиданное вдруг. Почему сознательное? Для того чтобы избежать пребывания в доме для сумасшедших. То есть ты всегда можешь сказать: я в сознании. Я вменяем.
2. Философия — это не онтология, не наука о бытии. Разве не об этом говорит Кант в работе под названием «О вопросе, предложенном на премию королевской берлинской академией наук в 1791 году: какие действительные успехи сделала метафизика в Германии со времен Лейбница и Вольфа»?
Бытие — это не то, что выражается словом «есть». А теперь послушайте далее сумасшедшую совершенно формулу. Она такова: ничего, помимо сущего, нет. Правда, еще кое-что не есть, но дано. Что это? Бытие. Бытие — это то, чего нет, но что дано человеку. Для чего оно нам уже дано? Для того, чтобы у нас был доступ к сущему. Не будет бытия — мы не сможем понимать то, что есть. Не сможем быть самими собой.
Кто так говорит? Хайдеггер. Если вы так легко приняли это выражение, то я не вижу никаких проблем в работе с вами. А вы за эту формулу зацепитесь, потому что это очень важная вещь. В каком режиме, регистре фиксируется то, что не дано? Как то, что существует. Итак, бытие — это то, что не существует, но что дано человеку. Но что значит «дано»? И кому дано? Каким способом? И что из этого следует? Поскольку бытия нет, постольку о нем ничего нельзя сказать. Ничего нельзя говорить о том, чего нет. А теперь вы услышите нечто парадоксальное. Поскольку нечто дано, постольку о нем ничего нельзя сказать на языке истины. О нем можно говорить только правдоподобно. Как о чем? Как о призраке. Но разве бытие — призрак? Поскольку о нем можно говорить только правдоподобно, постольку призрак. На языке истины можно говорить о том, что существует.
То, что дано, дано не извне. Все, что дано извне, мы чувствуем, как то, что существует для нас. Все внешнее не дано, но существует для нас. То есть то, что дано, не существует; то, что не дано, существует. Все внутреннее становится призрачным. В философской антропологии бытие понимается так: бытие — это врата в мир сновидений. Не в мир природы, а в мир грез. Но эти врата всегда заперты. Почему? Я думаю, что сегодня это главный вопрос, на который пытается ответить философия. Почему они заперты? Кто запер? Для чего? Что мы достигнем, их открыв? Чего мы не достигаем, их не открывая?
О чем говорит Кант, когда рассуждает о доброй воле, о свободе как свойстве причинности? О человеке, который ищет закон не вне себя, а внутри себя. Почему Кант не рассуждает в терминах бытия? Потому что в этом случае ему нужно будет поместить бытие внутрь человека. Что значит самому себе давать закон? Это значит пребывать в мире сновидений. А животное где ищет свой закон? Вне себя, в чем-то отличном от себя.
3. Философия — это антропология. Наивные греки думали, что в мире есть сущее и ничего больше нет, кроме сущего. А вы уже знаете, что так думал Аристотель.
Аристотель ошибался. Сегодня мы будем исправлять его ошибки. Почему? Потому что, кроме сущего, в мире еще есть то, что дано человеку. Что лежит в основе этой данности? Данность человека самому себе. Но данность себе не означает идентичности с собой. Если я вычеркиваю человека из списка сущего, то вместе с ним я еще что-то важное вычеркиваю. В мире есть такая сторона, которая существует, если мы хотим, чтобы она была. Что это за сторона? То, что дано человеку. И это не вещи. Вещи принадлежат природе. Эту данность называют разными словами: грезы, видения, кажимости, образы, галлюцинации. Скажите, образ — это вещь? Нет. А изображение — это вещь? Нет. А картина? Это вещь, но странная. Она не совсем вещь. Вернее, это чувственно-сверхчувственная вещь. А деньги — это вещи? Нет, это тоже чувственно-сверхчувственные вещи. Чем же деньги отличаются от картины? Деньги принадлежат социуму. Картина — человеку. Деньги являются тем способом, которым социум контролирует человека, который самому себе дает законы. А что делает картина? Она заставляет человека совершить путешествие в мир данного, воображаемого и невообразимого.
Все существующие сегодня антропологии ищут человеку место в мире. Искал его и Шелер. Об этом свидетельствует его работа «Положение человека в космосе». Итак, все антропологии ищут место человека. Мы с вами искать его не будем. Почему? Потому что знаем, что для человека нет места в мире. Знаем и то, что эта мысль с трудом находит понимание. Мы все очень привыкли к мысли о том, что человек — это некоторая вещь в ряду других вещей. Если вы меня выбросите в окно, я буду лететь так же, как летит любая другая вещь. И по закону сохранения массы моя масса никуда не денется. Она будет вечна в разном виде, сначала как компост. Затем еще в каком-то виде. Это меня уже не волнует. Главное, что вместе с этим исчезнут все странные мнимости, которые проросли во мне. Мир без меня обеднеет на одну грезу.
5. Человек — призрак мира
Что я думаю? Не человек — часть мира, а мир — часть человека. И эта часть называется неорганическим телом. Я не гуманист. Но я и не постгуманист. Я не ищу общих ценностей с искусственным интеллектом. Что я говорю? Человек — не часть мира. В мире нет причин для того, чтобы был человек. А он есть. Я говорю — это невозможно. Это абсолютная случайность. Человек не центр мира. Человек — призрак мира. Или, как говорит Кант, человек есть высшая ценность, главный предмет во внутреннем мире. Звезда не главный предмет, а человек — главный. Почему? Потому что он сам себе дает законы. Он сам себя ограничивает.
У меня есть подозрение, что органическая жизнь — это мировое недоразумение. Пусть никто не обманывается, что с течением времени мало-помалу неорганика непременно родит органику. Ничего она не родит. Чепуха. Органику извлек из небытия случай. Второй раз он ничего не извлечет. Ибо это будет уже не случай, а закон. Я, конечно, мог бы сказать иначе: ничего страшного, умрем мы, придут другие, природа создаст новое мыслящее существо. Но это неправда.
А кто нас научил мыслить мир как часть человека? Любимая нами русская философия. Ни французская философия, ни немецкая философия, ни тем более английская философия. Русская. Эта формула была придумана Бердяевым. Что из нее следует? Что в человеке есть что-то, что телом не улавливается. Или к телу не редуцируется, хотя им и производится. Что это? Галлюцинация. Зачем человеку галлюцинации? Чтобы ими заполнять пустоту, образуемую изъятием человека из природы.
Если мир — часть человека, то это значит, что человек всегда будет находиться как бы в подвешенном состоянии. С чувством неуместности своего существования. Он будет чувствовать себя как пассажир без места в вагоне природы. И с этим чувством ничего поделать нельзя. Мы неуместны. Мы откуда-то сбоку, слева, незаконно проникли в мир.
Позже я вам прочту одну басню. Эту басню любил читать очень знаменитый немец. Она древняя. Там есть ответ на вопрос, кому что в человеке принадлежит и что означает гумус. Я вам прочту басню, рассказанную Хайдеггером. Вы знаете, что он так просто ничего не делает. Но он же научил нас обращаться к изначальному. К грекам. Туда мы и пойдем.
6. Поход к грекам
Чему научили нас греки? Греки научили нас тому, что человек — это душа. Но если человек — это душа, то тогда вселение души в тело — это жизнь, а отделение души от тела — это смерть. Так думали греки, народ.
А что думали философы? Они думали другое. Напомню, мы живем в культуре, которая определена греками. Мы к ней прислонились. Я не знаю, что я буду говорить через десять лет. Может быть, мы начнем изучать Лао-цзы, то есть прислонимся к другой культуре. Я говорю это серьезно. Я даже думаю иногда, как мы будем читать иероглифы, если сами китайцы иногда их не могут прочесть. У меня был один знакомый китаец, мой студент, но его выслали в Китай, потому что он стал бить стекла, хулиганить, рисовать. Мы его заставили переводить Лао-цзы, второй стих из Дао Дэ Цзин. Мы взяли переводы «Дао» на русский японца, русского и еще одного автора, а затем посадили за перевод живого китайца, чтобы сравнить все эти переводы. Результат такой: китайца нет, он в Китае. А переводы есть. В чем-то они совпадают с каноном, чем-то отличаются. Мы с вами можем их почитать. В них есть забавные вещи. В переводе живого китайца исчезла всякая философия.
Итак, греческие философы думали не так, как думал народ. Они думали, что отделение души от тела — это подлинная жизнь. Вы все читали «Апологию Сократа», про смерть Сократа. Как Сократ рассуждает? Ему говорят: «Сократ, лодка подошла, убегать надо». Сократ: «Я жить хочу, я мыслить хочу, мне это тело дрянное мешает. Тут же мыслить нельзя. То пей чай, то иди ешь, то еще что-нибудь делай. Я хочу, чтобы у меня душа развернулась и думала. Дайте цикуту, я выпью, и гори оно все синим пламенем». Мы-то с вами другие, мы хитрые. Мы говорим: «Нет, Сократ. Не нужно нам цикуту. Мы чай пить хотим».
Мы с вами пойдем, конечно, не за народом, а за Платоном. Почему? Потому что он нашел источник света в самом человеке, а не вне его. Мы пойдем за ним, но своим путем. Куда? К французам.
7. Путешествие к французам
Сегодня, следуя за французами, мы можем сказать, что в мире есть только тела и силы. Кого я процитировал? Делеза. И я с ним согласен. Смотрите, что я сделал. Я с ним согласился, хотя я с ним не согласен. Но зачем я согласился? Затем, чтобы сделать хитрый ход, чтобы попробовать обмануть неприятеля.
В мире есть только тела и силы. Трезвая, очень трезвая мысль, если вы скептики. А если мы не скептики и спросим у Делеза: а где наши души? Где душа? Посмотрите вокруг, — скажет он, — вы видели ее? Нет. А дух? Он разве мимо нас пробегал? А мы ему робко ответим: в нас есть еще свет. И пока в мире есть свет, в нем будут грезы, в нем кто-то будет грезить.
В отличие от Делеза мы знаем разницу между телами для эволюции и телами для грез. Это еще одно терминологическое различие. Его надо запомнить. Я не сказал, что есть грезы, я сказал, что есть тела, у которых есть способность грезить. Я как будто бы сохранил тезис Делеза, но фактически я его изменил. Я ввел в него то, что я хотел, — мнимость. А это уже революция.
В европейской философии утвердилась мысль о том, что человек — это живое разумное существо. Так все думают и поныне. Почему разумное? Потому что говорит. Почему живое? Потому что умирает. Но живое не потому, что разумное, а разумное не потому, что живое. Эта формула — ловушка, очень хитрый капкан. Многие в него попались. Все живое и говорит, и умирает. Даже Кант попал в эту ловушку. Но не все живые существа соединяют воображаемое и реальное. Что сказал Кант в работе «О предполагаемом начале человеческой истории»? Он сказал, что инстинкт — это «глас Божий». Что это значит? Это значит, что животное разумно. Подождите, но разумен ведь человек? Да, но человек разумен иначе. Тем, кто потерял инстинкт, приходится жить с ограниченным разумом. Кто потерял? Человек. Что его ограничивает? Опыт. Человеческий разум устремляется за пределы опыта и делает ошибки, попадая в антиномии и создавая всякие паралогизмы. Ограниченный разум — это не полный разум, то есть это неразумие, которое, однако, только и создает для нас законы. Но это же неразумный разум? Как это возможно? Ответ на этот вопрос находится в философии Канта.
В разуме вообще замаскирована мысль о нечеловеческом разуме. Этот разум есть просто рассудок или логика. Не называйте человеческий разум разумом вообще. Если вы это сделаете, то попадетесь в ловушку просто так, бездарно. Разумен не тот, кто говорит, а тот, у кого есть инстинкты. У нас с вами их нет. У животных они есть. Поэтому разумны животные. Человек не разумен. Для нас говорить — значит безумствовать, то есть придавать смысл бессмысленному.
Но после того как появились неживые разумные машины, мысль о связи живого и разумного потребовала корректировки. Эта коррекция достигается посредством стирания границ между живым и неживым, сознающим и не сознающим. Органический интеллект дополняется машинным интеллектом, человечество расширяется благодаря параллельному человечеству. Тем самым европейская философия, на мой взгляд, растворила в себе яд толерантности и отравилась. Она болеет. Ведь у нее есть философы, которые перестали вообще что-либо понимать в том, что происходит с человеком. Они перестали понимать, что человек — это призрак, мнимость и сновидение, которому не предшествовало бодрствование. Значит, что я буду делать в своем курсе? Напоминать о том, что предано забвению.
В «Логике смысла» Делеза есть главка о трех философах. В ней Делез говорит, что человек не пещерное существо, измеряемое глубиной, и не душа-птица, измеряемая высотой, а плоское животное поверхности, подобное блохе или клещу. Мы в ответ скажем: а где вы видели человека без пещеры? Да, мы живем в пещере мнимостей. Кто из нас не радуется, когда нам говорят: «Какой вы глубокий человек»? Делез же нам говорит, что это неприлично — быть глубокими людьми. А я вам говорю: не надо бояться глубины. Если у нас не будет глубины, то мы не сможем опустошиться. А без пустоты мы не сможем встретиться с собой. Не бойтесь Делеза. У него детская боязнь темноты. Поэтому для него человек — поверхностное существо. Мы, действительно, не дубы, пускающие корни. Мы, и в этом Делез прав, ризома, садовая клубника, стелющаяся по поверхности. И действительно, где вы видели человека с корнями? Все как перекати-поле. Откуда-то приехали и куда-то уедут. Ни у кого нет корней, у всех есть какие-то крючочки, усики. Но это всего лишь социология. А метафизика человека другая. Мы онейрические существа, лунатики дня, как сказал Ницше. Мы существа внутреннего порядка.
Итог какой? Поверхностный человек — это всего лишь одна страница из истории европейской философии. А человек не плоское животное. Делез ошибается в главном. Человек — существо, связанное с иным миром. Человек — сингулярное существо. А мы с вами пытаемся познакомиться с идеями сингулярной антропологии. Сингулярная антропология появилась у нас не так давно в рамках Московской Антропологической Школы.
8. Что такое сингулярность
Что такое сингулярность? Это то, с чего
...
