С. К. ТРЕМЕЙН

ПРИЗРАКИ ВОДЫ

РОМАН

Перевод с английского Елены Тепляшиной

The Wrecker’s Girl by S. K. Tremayne

Copyright © S. K. Tremayne 2026

Книга издана при содействии Rachel Mills Literary Ltd. и Литературного агентства Эндрю Нюрнберга

 

 

 

 

 

С. К. Тремейн

Призраки воды. — М.: Вимбо, 2026.

 

ISBN 978-5-00224-929-9

 

© Е.А. Тепляшина, перевод, 2026

© Андрей Бондаренко, оформление, макет, 2026

© Litbuk LTD, 2026

© ООО «Вимбо»

 

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

 

 

Автор выражает благодарность д-ру Ричарду Тейлору, психиатру и писателю, за бесценные сведения из области судебной психиатрии и психологии

Тогда

Дождь, вечный дождь. Эмма открыла дверь и вгляделась во враждебное утреннее небо. Так и есть. Дождь все еще не утих. Она вздохнула, медленно, с чувством. Надо бы все же прогуляться. В доме или слишком жарко, или слишком душно, или слишком холодно, разговоры с родней мужа просто невыносимы, а сам Эндрю где-то вечно прячется, предоставляя Эмме биться в паутине светской болтовни, — словом, столь ожидаемая поездка на западное побережье Корнуолла обернулась чем угодно, только не расслабленным отдыхом, который Эндрю обещал ей в Лондоне.

Все будет так романтично! Ты только представь, как мы гуляем по скалам.

Какая там романтика. Каждое утро Эмма просыпалась на рассвете, угрюмые серые тучи ползли по небу неутомимо и решительно, будто выполняли миссию. И с миссией этой они справлялись на отлично, а потом еще и Эндрю куда-то запропастился, словно не мог больше оставаться под одной крышей с родственниками, своими собственными отцом и матерью.

Дождь.

Медля у двери, Эмма снова спросила себя, куда все же подевался Эндрю. Опять улизнул в соседний городок? И пьет в “Сарацине”? В любом случае сейчас она одна, и в эту минуту никто не изучает ее под лупой, не разглядывает ее, не пристает с расспросами — не оценивает, не докучает. Она просто стоит у двери, и перед ней дорожка, которая ведет к невозможной красоте, а во время этих корнуолльских каникул Эмме редко выпадала возможность побродить где хочется. Такие прогулки она всегда особенно любила.

С минуту Эмма размышляла — может, сказать, что она уходит, оставить записку, дать знать, где она? Но потом решила: обойдутся. Хотелось в полной мере ощутить себя беглянкой — только она и никого больше, насладиться восхитительным одиночеством, которое никто не нарушит.

Да и дождь, кажется, постепенно стихал. Теперь слышался только глухой, отдаленный рокот моря, а кроме того, чей-то голос где-то за спиной, в глубине дома. Неужели ее кто-то ищет?

Нельзя допустить, чтобы ее нашли. Она не вынесет еще одной партии в карты, еще одной чашки чая или еще одного раунда бессмысленной болтовни, не вынесет, когда невозможная красота — рукой подать. Как они могут жить так? Сидеть в четырех стенах, когда их окружает такое великолепие?

Хватит.

Эмма решительно влезла в пальто, зашнуровала ботинки и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Повернув налево и пройдя мимо конюшни, где пофыркивали лошади с лоснящимися шкурами, Эмма зашагала по тропинке, спускавшейся к океану. Знакомая дорога. За недельный перерыв между промозглыми муссонами Эмма успела полюбить это прекрасное и печальное место с его бухточками и заливами: Пенберт, Ле Скейт, Портгварнон¹, Зон Дорлам. Здесь дикие пустоши граничат с неприрученными лесами, те, хромая, выходят к опасным скалам, ко всему, что исторгает океан, а в небе, патрулируя принадлежащие только им нагромождения гранита, кружат морские птицы.

Через полчаса Эмма вышла к развилке. Она сразу решила, по какой дорожке идти.

По ее любимой.

Зон Дорлам. “Бухта с водопадом”! Все говорили ей, что здесь опасно, скользко, что это место пользуется дурной славой — красивое, но с угрожающе острыми камнями, и со всех сторон его окружают трухлявые деревья и осыпающиеся скалы, покрытые гнилой слизью. Эмма не обращала внимания на эти предостережения, потому что лесная тропинка, что вилась между кустами утесника, ежевики и гребенщика, выводила ее к просоленному морскому простору. Вбирая в себя окружающее великолепие, Эмма не раз уверенно шла вперед, перепрыгивала через остатки ступенек, пробиралась сквозь колючки, по крутому склону спускалась на безлюдный в конце ноября берег.

Но сегодня?

Сегодня впервые за эту дождливую неделю Эмма оказалась у Зон Дорлама не одна.

От удивления она приоткрыла рот. Там кто-то... спал. Как будто ребенок. У самого водопада. Причем ребенок одетый. Он пришел не понырять в море. Он просто лежал там.

На холоде. В сырости.

Эмма замерла, не зная, как быть, ее сковал страх. Почему маленький ребенок поздней осенью лежит на берегу? В таком опасном месте? Сразу стало ясно: что-то не так. Может быть, ребенок не спит, а все куда хуже?

Выбора нет. Надо проверить. Обогнув валуны, Эмма нашла место, откуда было лучше видно. Это был не ребенок.

На холодных камнях, в чаше водопада, там, где каскад воды переходил в поток, лежала молодая женщина. Ее лицо скрывал капюшон. И слава богу. Потому что Эмма уже поняла — перед ней тело, мертвец, труп. Ни один живой человек, у которого бьется сердце, не станет лежать под водопадом — неподвижно, под струями ледяной воды.

Эмма осторожно приблизилась и заглянула под капюшон. Это был не просто труп. Лицо женщины ужасало — разлагающаяся плоть, кости. Рядом с трупом лежал ботинок, единственный, сиротливый детский ботиночек, кожа покоробилась, съежилась — совсем как лицо женщины.

Здесь произошло нечто куда более страшное, чем несчастный случай, а может, даже более страшное, чем убийство. Нечто совершенно немыслимое.

Дождь с шорохом сыпался на море и скалы, на папоротники и липкую грязь. Эмма закричала.

Наши дни

1

Я сижу в великолепной гостиной и смотрю на мою самую молодую и самую богатую клиентку. Ромилли Келхелланд, утонченно-изысканная в черных джинсах и пепельно-сером кашемировом свитере, прервала свой монолог, чтобы не торопясь сделать глоток какого-то прозрачного зеленого напитка, его только что доставила на серебряном подносе горничная. Мне таких напитков никогда не предлагали, отчего я начинаю подозревать, что это алкоголь. Когда во время сессии наступает естественная пауза — как, например, сейчас, — Ромилли иногда выпивает стаканчик чего-нибудь покрепче. Или же стаканчик-другой появляется в конце сессии, пока я собираю вещи и думаю, как буду возвращаться домой, на пароме до Фалмута².

Пока Ромилли пьет, я любуюсь знаменитым видом из окна ее дома, роскошного Тамарис-хауса. Наверняка именно из-за него богатый капитан-англичанин и его жена-португалка в 1820-х годах построили здесь этот величественный особняк в стиле Регентства.

Из эркера Тамарис-хауса виден весь Сент-Мавес³, очаровательная маленькая гавань, Плейс-Мэнор⁴, окруженный зеленым лесом, Джизус-бич, а по ту сторону — Сент-Энтони Хед⁵. Даже в серый ноябрьский день вроде сегодняшнего гавань выглядит жизнерадостно. Здесь всегда толкутся лодки.

Я оглядываюсь — проверить, что и как. Ромилли погружена в свои мысли, и я, пользуясь минутой, снова рассматриваю раскинувшийся передо мной город.

Где-то там внизу, в Сент-Мавесе, неустрашимые туристы, задержавшиеся до конца сезона, пройдут мимо отеля “Тресантон”, мимо паба “Виктори”, спустятся к пижонскому отелю “Айдл Рокс” и магазину, где продают свежую рыбу; магазин соседствует с кафе-мороженым, которое сейчас закрыто. Болтая и смеясь, они пройдут мимо почты и парома на Фалмут, куда паромщик Джаго Мойл запускает пассажиров.

И я спрашиваю себя, заметит ли хоть кто-нибудь еще один чистенький, очаровательный розовый дом с викторианской террасой, где когда-то счастливо жили молодая специалистка по судебной психологии, ее муж-юрист и их худенькая дочка Минни.

Сомневаюсь. С чего бы им его замечать?

— Каренза, с вами все в порядке?

Реальность возвращается, я оживаю.

— Да, прошу прощения, просто, знаете, воспоминания...

Я приказываю себе собраться. Работай. Ромилли Келхелланд — частная клиентка, она оплачивает мое время своими деньгами — или деньгами своей семьи. Я больше не сижу в ярко освещенной больничной допросной с белыми стенами, где мебель привинчена к полу и где я беседую с очередным детоубийцей о его фиксации на мягких игрушках. С тем миром покончено, сбылась моя мечта. Моя новая работа совсем другая, и мне хочется верить, что я понемногу строю новую карьеру, просто сейчас клиентов еще маловато. Но эта работа тоже требует сосредоточенности, хоть и на других вещах.

— Что вы сейчас пьете, Ромилли?

— “Сбирулино”. У меня зависимость.

— Это же алкоголь, да?

Ромилли хихикает.

— Ну ладно, профессор Мориарти. Тут вы меня поймали. С поличным.

— А не рановато?

— Рановато? Ах, Каренза, я просто не могу удержаться, эти коктейли восхитительны. Мы с Тэш открыли их прошлым летом во Флоренции.

— Что это вообще такое?

— Их смешивают в “Ривуар”, да? В знаменитом кафе на пьяцца делла Синьория? По-моему, там джин, финокьетто, шампанское и сироп из спирулины. Вы давно там были? Во Флоренции? В “Ривуар”? Обязательно попробуйте!

Я смеюсь. Мне бы лучше полпинты “Дум Бар” в “Виктори”, в компании паромщика Джаго.

— Я в такие места не хожу. Но по описанию — приятное заведение.

Ромилли, привыкшая очаровывать, улыбается ангельской улыбкой. Точеные скулы, светлые волосы, прозрачные зелено-голубые глаза, соблазнительная улыбка молодой женщины, у которой в жизни все хорошо. Ей двадцать три, она богата и прекрасно образованна. Улыбка жестоко обманчива.

Доведись вам увидеть Ромилли в модном баре в Брикстоне или Бруклине — обычно она проводит время именно там, если только не прячется в своем корнуолльском доме, — вы бы ни за что не догадались, что под этими дорогими джинсами скрываются зарубки шрамов. Розовые деления на счетчике самоистязаний.

Вы не сразу догадались бы и о том, что под серым кашемиром скрываются темные синяки. Отметины, оставленные наркотиками, отметины, оставленные травмой, издевательствами, опасностями. Как много всего скрыто. Взглянув на великолепные особняки и яхты, услышав про аристократические фамилии с титулованными кузинами по всему Корнуоллу, кто догадается, что эти родословные, эти почтенные династии таят в себе столько тоски, даже несчастий?

Я это знаю, знает и Ромилли. Мы с ней здесь для того, чтобы что-нибудь с этим сделать, как-нибудь исправить.

И я, подавшись вперед, предлагаю поговорить — поговорить, например, о маме. Ромилли Келхелланд, вздыхая, соглашается, и вторую половину нашего с ней часа мы проводим, обсуждая ее эгоистичную, помешанную на пластической хирургии и кокаине мать — женщину, которая, по моему глубокому убеждению, и есть главная причина того, что Ромилли Келхелланд иногда стягивает джинсы и проводит острым ножом по обнаженному бедру. И испытывает восторг, глядя, как сочится кровь, чувствуя, как нарастает боль.

Милая мама.

Мы обсуждаем мать Ромилли полчаса, и по прошествии этого получаса Ромилли выглядит опустошенной, но, возможно, очистившейся, пусть и немного. Во всяком случае, я на это надеюсь. Если я не в состоянии помочь, то в моей новой работе нет смыс ла, ведь я хочу в первую очередь быть полезной.

Сессия близится к концу. В ознаменование этого Ромилли иногда просит — и получает — еще одну порцию “Сбирулино”. На этот раз предлагает стаканчик и мне. Я вежливо отказываюсь.

Пока Ромилли потягивает свой роскошный напиток, я сижу как бедная родственница и пытаюсь припомнить, была ли я вообще во Флоренции. Все, что я помню про Италию, — это один сумасшедший тур по стране. Мы с Кайлом (мне двадцать два, я бакалавр психологии, Бристольский университет) тогда попытались втиснуть как можно больше всего в десять безумных дней; в эти же десять дней вписался и великолепный секс в дешевых итальянских гостиницах, где банные полотенца были как хлопчатобумажные салфетки. Ездили мы тогда во Флоренцию? Может, и ездили, всего на одну ночь, за которой последовал день в столпотворении картинной галереи...

Или это была Венеция?

Те каникулы — слишком много впечатлений за слишком короткое время. Но тогда это ничего не значило, тогда мы почти всегда были счастливы. Наши отношения походили на абсурдно затянувшийся медовый месяц — с нашей первой встречи (подумать только, в университетском альпинистском клубе) до первого секса, а он состоялся три дня спустя, и отношения эти протекали гладко, естественно, казались такими правильными. Путь этот был весел, я стажировалась в Модсли⁶, Кайл заканчивал свои юридические штудии, и оба мы вовсю пользовались временем своего студенчества, позволяя себе иногда сорваться на какую-нибудь великолепную неделю, часто — в альпинистский тур. Кручи Пиренеев, Старик из Сторра⁷...

Звонят колокола городской церкви. Оплаченный час почти прошел. Я поднимаю глаза и вежливо покашливаю — истинный профессионал.

— Ромилли? Наверное, закончим на этом? Или задержимся, если хотите?

Но внимание Ромилли поглощено телефоном, она улыбается какому-то сообщению или картинке, иногда с ней такое случается, и я научилась мириться с этими последними минутами сессии, когда нужно дать ей завершиться естественным образом, и погружаюсь в воспоминания. Спрашиваю себя: может, что-то пошло не так еще раньше? Может, мы допустили оплошность, проглядели предостережение?

Вряд ли. Годы учебы закончились, начались первые годы профессиональной жизни и первые годы брака. Я, полная амбиций, с головой ушла в докторскую диссертацию, работала в Де Креспеньи. Кайл избрал для себя карьеру обвинителя. А потом появилась Минни — и настоятельная потребность свить гнездо. Мы вернулись домой, в Корнуолл.

Снова вежливое покашливание. На этот раз — Ромилли. Она смотрит на меня с улыбкой сочувственной, но ленивой.

— Каренза, нам необязательно всегда встречаться здесь, в Тамарис, если... м-м... если Сент-Мавес иногда... как бы сказать... вызывает у вас слишком сильные чувства.

Я сдержанно киваю. Моя клиентка, со свойственной ей апатичной вежливостью, явственно дает понять: если вам тяжело возвращаться в этот город со всеми его ассоциациями, мы можем встречаться где-нибудь еще.

Собравшись с духом, я качаю головой:

— Все нормально.

Потому что предложение сделано из лучших побуждений, но оно лишнее. Обычно я принимаю частных клиентов у себя дома в Фалмуте, у самой воды, в комнате для гостей, но Ромилли хорошо платит и я хочу угодить ей, к тому же, несмотря на воспоминания, паромная переправа в компании Джаго Мойла проходит весело, да и в целом поездка в Сент-Мавес — приятное развлечение. Я бываю здесь раз в неделю, а значит, могу заглянуть к бабушке в ее полную любви и сплетен муниципальную квартирку над городом. Я могу мириться с ассоциациями — или прогнать их.

Если только они не слишком настойчивы. Как сегодня.

— Честное слово, Ромилли, все в порядке...

Мы болтаем еще немного, но уже бесцельно, просто так.

— Ну что же, думаю, на сегодня мы закончили. Мы далеко продвинулись.

В ответ Ромилли улыбается.

Вот бы мне пятнадцать таких состоятельных Ромилли Келхелланд в неделю! Но пока у меня их нет. Я еле держусь на плаву, меня затягивает в водоворот долгов, и все же я отказываюсь признать, что решение насчет частной практики было ошибочным. Отказываюсь признать, потому что альтернатива — вернуться в прежний мир — поистине ужасна.

Прежний мир — это тюрьмы, психиатрические отделения, бренчание ключей; вернуться в прежний мир означает выслушивать самооправдания какого-нибудь человекообразного, который рассказывает мне, как разрезал свою подружку от пупка до шеи, потому что его преследовал российский президент. Мучительно тоскливые сессии, заставлявшие меня думать: почему ты остался жить? Почему ты? Не она? Почему мир так несправедлив?

— Ну, Ром, увидимся в следующий понедельник, в это же время?

Ромилли улыбается и кивает.

Я снимаю с вешалки свой видавший виды плащ, прощаюсь, мы коротко, по-сестрински, обнимаемся, я иду по прекрасному Тамарис-хаусу мимо мрамора и красного дерева, мимо удачно подобранных современных картин — у мамы хороший вкус — и оказываюсь в саду, который спускается по длинному склону. Вдыхаю свежий, с острым морским запахом, корнуолльский воздух.

Тридцать пять минут третьего. У меня еще добрый час, прежде чем Джаго направит паром назад, в Фалмут. Последний рейс стремительно укорачивающегося ноябрьского дня.

Так что время у меня есть. А в сумке лежит небольшой подарок для Бетти Спарго.

2

После недолгого подъема по другому склону — Сент-Мавес окружен крутыми зелеными холмами — я подхожу к муниципальному обиталищу своей бабки в единственном в городе муниципальном квартале единственного, наверное, муниципального района во всем Сент-Мавесе. Вся прочая городская недвижимость облагорожена, отреставрирована и перепродана в сто раз — или на несколько миллионов — дороже. Большую часть муниципальных квартир выкупили их обитатели — и, конечно, перепродали.

Теперь моя бабушка со стороны матери, Элизабет Мэй Спарго, живет в блестящей изоляции⁸. Мне нравится воображать, что она, быть может, последняя корнуоллка Сент-Мавеса, не считая временных постояльцев вроде меня, которые то есть, то нет. Потому что ни один истинный корнуоллец не живет больше в чудесном корнуолльском городке Сент-Мавес, у самого моря. Ни один корнуоллец не живет больше на более просторном и таком чудесном корнуолльском полуострове Роузленд. Больше не живет.

В наши дни быть корнуолльцем в лучших местах Корнуолла слишком дорого. В наши дни очаровательный Сент-Мавес и Роузленд, на котором он расположен, населены приезжими.

Взбираясь по серым ступенькам серого бабулиного дома, я в сто девяносто восьмой раз в жизни задаюсь вопросом, почему власти Корнуолла решили сделать все муниципальные дома по возможности серыми. Может, в качестве наказания, чтобы устыдить их обитателей? Если да, то с моей бабушкой это не пройдет. У бабули Спарго нет стыда, да и стыдиться ей нечего: она отдала свой фамильный дом в Сент-Мавесе нам — мне, Кайлу и нашей девочке. А сама, сменив несколько частных квартир, водворилась здесь. Взобралась еще выше по холму.

Бабушка встречает меня у двери со своим обычным энтузиазмом. Она уже раскрыла объятия:

— Каренз-з-за! Дорогая! Так-так!

Бабуля, как всегда, делает вид, что мое появление для нее чудесный сюрприз, хотя мы к этому времени успели трижды созвониться и я каждый раз говорила, что приеду. У любого другого пожилого человека я заподозрила бы деменцию, но насчет Бетти я точно знаю, что деменции там и близко нет. А еще я знаю, что Бетти — самый маленький человек из всех, кто мне встречался в жизни, примерно четыре фута десять дюймов. Крашеные рыжие волосы, блестящие карие глаза. Бетти любит над собой посмеяться, когда-то давно она говаривала, ероша мне волосы: “В детстве я могла пробежать под лаской!”

Я живо помню, как Бетти рассказывала мне об этом. Я, шестилетняя — мама была еще жива, — как-то спросила, правда ли это, ведь бабушка Спарго и правда маленькая. Я спросила маму: “А правда, что Бетти Спарго могла пробежать под лаской?” — и мама рассмеялась и ответила: “Нет, конечно, бабушка тебя разыгрывает, не верь ни одному ее слову”.

Так я впервые столкнулась с выдумками — выдумками в хорошем смысле слова. Сложная вещь. Может быть, тогда-то у меня и пробудился интерес к человеческой психологии. Включая мою собственную персону, куда более застенчивую и неловкую, чем Бетти Спарго.

— Заходи, Каренза, заходи!

— Да я и так уже зашла.

— Вот, значит, и ты. Как я рада! Садись. Ка-а-ак я рада тебя видеть! Прекрасно выглядишь.

Я радостно хмыкаю.

— Мне надо похудеть, Бетти, я похожа на большой яблочный пирог.

— Чепуха. — Бетти, посмеиваясь, решительно направляется на кухню, до которой всего три ярда. — Мужчинам нравится, когда есть за что подержаться. Кстати, как там Джаго?

— Да ну тебя, Бетти.

Она хихикает. Я хихикаю.

Бетти Спарго вечно пытается выдать меня замуж — лучше всего, за Джаго-морехода. Она считает, что корнуоллка вроде меня должна выйти замуж за корнуолльца вроде него. Кайл для нее был недостаточно корнуолльским, скорее девонширским или эссекс-бристольским. Нам такие не подходят.

Пока Бетти возится на кухне, я разглядываю ее квартирку: ракушки, всякие симпатичные пустячки, книги Бронте, а также пейзажи с изображением гавани Сент-Мавеса авторства самой Бетти, очень неплохие работы для любительницы.

На каминной полке в первом ряду ее любимые фотографии — мы с братом, Лоиком-бродягой. Где он сейчас? В Алжире, в Амстердаме? В Антарктике? За Лоиком следуют правнуки. Тут же красивый портрет мамы, дочери Бетти, фото сделано незадолго до маминой смерти (она умерла от рака). Потом парный портрет: Бетти, гордо улыбаясь, стоит рядом с мужем, ныне покойным; после войны он служил в авиации.

Красотка. И мама тоже была красоткой.

А я никогда не могла похвастаться такой привлекательностью. Я смотрю на стоящую на каминной полке нашу с Кайлом фотографию — ее сделали, когда мы с новорожденной Минни только-только переехали сюда. В хорошие дни я выгляжу неплохо: круглолицая, довольно милая; еще мне говорят, что у меня красивая улыбка. Средний рост, средняя фигура, все среднее. Темно-русые волосы неопределенного оттенка, совсем непохожие на мамины темные блестящие волосы, такие же были у бабушки, пока не поседела. Теперь Бетти красит волосы, и огненно-красная, буквально пылающая прическа делает ее похожей на сгусток энергии ростом в четыре фута десять дюймов.

Фотографии моего единственного ребенка на полке нет. Наверное, бабушка держит эти снимки у себя в спальне, чтобы не расстраивать меня, когда я прихожу к ней. А может быть, ей самой невыносимо смотреть на них.

— Ну, что тебе подать? Выбирай!

Бабушка уже принесла чайный поднос, вариантов всего два. Коричневый керамический чайничек с чаем — или бутылка дешевого бренди из “Лидла”.

— Бетти, я всегда пью чай.

Бетти, посмеиваясь, наливает нам по кружке чая и себе — стаканчик бренди. “Чтобы не простыть в сырую погоду, милая”. Иногда мне кажется, что я единственный на весь Корнуолл человек старше двадцати одного, который не пребывает под мухой с ноября по март.

— Ну, рассказывай. — Бетти устраивается в другом кресле. — Как там Эль Хмуррито?

— Прекрасно. Все еще держит меня на расстоянии вытянутой лапы.

— И все еще боится маленьких собак?

— Угу.

Эль Хмуррито — это мой кот. Бетти подарила его мне три года назад, сразу после, он тогда был совсем еще котенком. Для меня он стал возможностью отвлечься — котенок-спаситель с какой-то невнятной травмой. Отсюда и проблемный характер. Из-за его отстраненности и хмурого вида в сочетании с внешностью — по мнению Бетти, он похож на испанца — я и нарекла его таким странным именем, Эль Хмуррито.

“Испанец” в устах Бетти звучит двусмысленно. С одной стороны, она считает испанских матадоров эффектными, ей нравятся отважные маскулинные мужчины: рабочие с оловянных рудников, мародеры-грабители потерпевших крушение судов, пираты, Мореход Джаго; с другой стороны, она считает, что “испанцы расхищают рыбные богатства Корнуолла”, она всегда использует именно этот восхитительный в своей точности термин — расхищают. Не “излишний лов” и не “воровство”. Она любит поговорить, Бетти. И мама любила. Я куда молчаливее и задумчивее. Я больше люблю наблюдать, чем участвовать.

Меня пронзает печаль. Как же не хватает моей несгибаемой мамы-болтушки. Как же мне ее не хватает. И как я ненавижу рак.

— Ты думаешь о Дженет, да, моя девочка?

— Откуда ты знаешь?

— Оттуда.

— В смысле?

— Все ты понимаешь! — Бетти широко улыбается, ловко сворачивая с грустной темы.

— Бетти, — с деланой серьезностью говорю я, мне ясно, к чему она клонит, — у тебя нет дара, у тебя нет шестого чувства — ни у кого его нет. Чепуха это все.

Бетти беззлобно смеется. Этот диалог происходит, наверное, в миллионный раз — к нашему обоюдному удовольствию.

— Хочешь сказать, что это неправда? А, Каренза? Спарго владеют этим даром многие сотни лет. Женщины из рода Спарго. У твоей матери он тоже был, да и ты Спарго в той же мере, что и Брей, он и у тебя есть. Вот почему тебе так хорошо дается твое ремесло: ты можешь заглянуть на другую сторону, ты видишь людей насквозь, видишь рядом с ними их призрачные сущности.

— Нет, бабуля, я могу определить расщепление эго, сумеречное расстройство и, если повезет, распознать психопатию на ранних стадиях. Это называется судебная психология.

— Пф-ф. — Бабушка одним махом опустошает свой стаканчик. — Это дар Спарго, благодари своих кельтских предков. Мы привезли его из Гренландии, еще когда по Лобич бродили динозавры.

Бетти Спарго знает, что все это абсолютная чепуха, я знаю, что она это знает, и мы хохочем, после чего бабушка делает виноватое лицо — значит, собралась покурить. Бетти Спарго официально бросила курить десять лет назад, но в ее представлении “бросить курить” означает “курить в окно”.

Бабушка курит в окно, подбородок опущен на изящную ладонь — странно-обольстительная, настоящая соблазнительница, — и расспрашивает меня о клиентах. Бабуля Спарго любит сплетни даже больше, чем большинство любопытных, бойких на язык пожилых дам, и уж любимой бабушке-то я не могу отказать. Никому больше я не выкладываю подробностей о клиентах. Это непрофессионально. Только ей, да и кому это навредит?

Пока бабушка с удовольствием пыхтит сигаретой, я рассказываю ей про Келхелландов. Про Ромилли, ее мать, про всю эту безумную семью, болезненную, тоскливую, но карикатурно богатую. Дослушав, бабушка оборачивается ко мне и словно между прочим говорит:

— Ты в курсе, что бабушка Ромилли была бисексуалкой?

— Что?

Бетти прожила в Сент-Мавесе всю свою жизнь, она знает практически всех и практически всё, все истории, все сплетни. Оставшиеся пробелы она заполняет при помощи почтальона, или Джаго, или мясников в лавках, что недалеко от набережной. Так что я не сомневаюсь в точности таких сведений и все же удивлена, но подобная информация на вес золота.

— Правда? Ты уверена? Матриарх? Маргарет Келхелланд? Я думала, она сама благопристойность, а тут... бисексуалка?

Бетти кивает и, затушив сигарету, возвращается в кресло.

— Да. Об этом поговаривали в “Виктори”. У нее был роман с няней, они снимали на час комнаты в этом кабаке в Руан Ланихорн⁹. Неудивительно, что они все странноватые, такое же всегда вылезает наружу. Да я и сама подумывала попробовать лесбийский опыт, но мне духу не хватило.

Бетти смешит меня. Она всегда меня смешит. Иногда я провожу у нее не один час, и все это время мы с Бетти смеемся, но сейчас время вышло, скоро последний паром. Я встаю, Бетти кивает, и уже в дверях я вспоминаю:

— Подожди-ка, совсем забыла. Принесла же к чаю!

Достаю кекс в фольге, который испекла вчера для Бетти. Настоящий бисквит. Бетти обожает кексы, она когда-то сама пекла, но узловатыми артритными руками много не напечешь. Поэтому за выпечку теперь отвечаю я. Бетти, наверное, ждала этого кекса, ведь обычно я приношу ей что-нибудь, и когда она берет сверток, глаза у нее блестят от слез.

— Что ты, милая, зачем! Ну правда, ты так занята, интеллектуалка...

— Ах, если бы! У меня слишком много свободного времени, и я всегда рада испечь для тебя что-нибудь... К тому же ты только что выложила мне такие сплетни про Маргарет Келхелланд!

Бетти уже улыбается, относит кекс на кухню и крепко, словно в последний раз, обнимает меня. Я выхожу за дверь, машу ей на прощанье. Вот-вот опоздаю на паром. Джаго, конечно, будет ждать, но не вечно же. В ноябре темнеет быстро.

Взглянув на часы, я пускаюсь бежать. Уже смеркается, небо над Кэррик-Роудс¹⁰ темное. Торопливо спускаясь к морю, я размышляю над словами бабушки Спарго о даре Спарго. Бабушка Спарго проницательна не хуже моей мамы, она умна и видит то, что остается скрытым от других, но все дело лишь в женской наблюдательности и умении слушать — действительно дар, однако никак не связанный с эволюцией и прочим.

Честно говоря, разговоры о “даре” меня слегка злят, хотя я никогда не показываю Бетти своего раздражения. Идея о “даре” отправляется к прочей сомнительной чепухе на тему “Кельтский Корнуолл”: одержимость каменными кругами, колодцы плодородия, а также Мен-ан-Тол¹¹, а еще девицы в дредлоках с ярмарки в Труро, из Сент-Агнес, с их кружевными викканскими¹² зодиаками и картами таро — все это просто смешно.

Это просто другая форма религии — только, может быть, более безвкусная. Пошлый способ отрицать смерть. А смерть, как мне довелось узнать, отрицать невозможно. Смерть невыносима, но вынести ее придется.

3

Я успеваю. Джаго и его паром еще тут. Жизнерадостный Джаго Мойл, мореход. Его маленький паром подпрыгивает у причала, словно самим волнам не терпится пуститься в путь.

— Эй, на берегу! — говорит Джаго, изображая Пирата — как всегда, когда ему хочется подразнить меня.

Я улыбаюсь ему, однако стараюсь, чтобы улыбка вышла не слишком широкой. Бетти Спарго кое-что учуяла, и она не так уж ошибается. У Джаго темные-темные волосы, белые-белые зубы и красивое лицо урожденного корнуолльца. Я не так уж невосприимчива к его шарму.

— Вы чуть не опоздали, так нельзя.

Он подает мне руку, помогает подняться на борт. Мне нравится, как он это делает, нравится, что ладонь у него крепкая и шершавая, что улыбка широченная, а ко всему еще и прилагается почти непристойная история о хулиганской семейке, которая промышляет ловлей угрей и сибаса в Ковереке¹³ последние семьдесят биллионов лет. Джаго Мойл настоящий корнуоллец. В тридцать пять все еще холост. У него слабость к молодым туристкам, которые собираются летом на пляже в Портскато¹⁴, и ко мне тоже слабость. Иногда я всерьез спрашиваю себя...

Но я прогоняю эту мысль. Мне тридцать восемь, я разведена, детей нет — сейчас нет, — у меня пара питомцев, любимая, хоть и не особо прибыльная работа, и все. Мне не нужен мужчина, даже если я хочу мужчину. Так ведь?

— Как там девица Келхелланд? Очередную яхту покупает?

— Вот бы вам за ней приударить. Вдруг она склонна к неподходящим мужчинам средних лет.

Джаго улыбается. Я смеюсь. И думаю: как легко мы каждый день соскальзываем в это удобное взаимное подтрунивание. Мойлы и Бреи, как и Спарго, знают друг друга уже многие поколения. Корнуолльцы, работавшие на оловянных рудниках, связаны друг с другом так же, как — на свой манер — связаны друг с другом корнуолльцы, владевшие оловянными рудниками.

Джаго уходит в рубку, и мы отползаем от Сент-Мавеса. Я, как всегда, сажусь на носу и сую в уши наушники. Достаю телефон, чтобы выбрать музыку. Колеблюсь между двумя вариантами. Один — минималистичный и элегантно простой, с повторяющейся структурой, под такое хорошо думается. Rose Engine “Спиро”¹⁵ или отрывок из Филипа Гласса¹⁶.

Другой вариант — навороченный языческий нео-фолк, к нему-то я и склоняюсь. “Хейлунг”¹⁷ — Kriks-galdr. Слушая двенадцатиминутную композицию, составленную из завораживающих, повторяющихся распевов и размашистого языческого йодля, я погружаюсь в состояние, как нельзя лучше подходящее для того, чтобы прикинуть, как работать с клиентами завтра, а еще ее как раз хватает на дорогу до суетливого Фалмута, который по сравнению с Сент-Мавесом кажется Лондоном.

— До встречи, Джаго.

— В следующий раз нужно выпить по пинте в “Виктори”! Нет, по две пинты!

Я улыбаюсь, машу на прощанье и направляюсь по центральной улице Фалмута — мимо стремных пабов, обглоданных ветром магазинов и относительно процветающих ресторанов, мимо новенького Морского музея на набережной, и вот наконец дверь моей спартанской, современной, с отделкой из дерева и стекла квартиры, где имеется та самая комната, в которой я принимаю клиентов, и великолепное видовое окно, выходящее на фалмутскую бухту.

Дом.

Я отпираю дверь и вхожу, испытывая чувство благодарности, потому что нежно люблю свой прохладный, пустой, приносящий успокоение дом. Я подарила себе это место после того, как мы с Кайлом в конце концов прекратили взаимный обмен ужасными обвинениями и пришли к мысли, что нам, как и многим другим семейным парам, потерявшим ребенка, следует развестись. Я вернула себе девичью фамилию — снова стала Брей, — и мы продали наш идеальный, отмеченный печатью трагедии, красивый домик в Сент-Мавесе богатым лондонцам. Продали дорого.

Мне хотелось остаться на прежнем месте — рядом с друзьями, отцом, бабушкой Спарго, работой, воспоминаниями, жизнью — и в то же время хотелось чего-то радикально другого. Поэтому я пустила все свои деньги на самый большой взнос, какой возможен в наших краях, а значит, ипотека у меня маленькая, и, думаю, это лучшее в моей жизни решение, потому что будь у меня сейчас ипотека выше, с частной практикой пришлось бы покончить.

Мне нужны еще клиенты.

Я захожу в гостиную, бросаю ключи на стеклянный столик. Смотрю через огромные окна в осенние сумерки. Вид не столь эффектен, как вид на Сент-Мавес из Тамарис-хауса, но его суровость неизменно приводит меня в восторг: толчея в гавани, прогулочные катера, гудя, покидают Майлор¹⁸, ощетинившиеся военные корабли направляются в океан. Второй по величине порт в мире. Или третий?

Обернувшись на мяуканье, я улыбкой приветствую Эль Хмуррито. Особо приветливым он не выглядит, но это для него обычно. Зато он выглядит определенно голодным. Другое его состояние — зашкаливающий восторг. И тогда он мурлычет, как шумный и, возможно, неисправный мотор. Словом, Эль Хмуррито довольно эксцентричный кот. Иногда мне кажется, что он — первый случай маниакально-депрессивного расстройства у кошек.

Я подхватываю Эль Хмуррито, обнимаю и с жаром целую, он заходится в громком ошалело-радостном мурлыканье. Иду на кухню и выдавливаю ему корм из пакетика.

— На, Хмур. И постарайся не мурлыкать, когда ешь, а то подавишься.

Теперь пора проведать второго моего питомца, Отто. Отто — хамелеон. Иногда я спрашиваю себя, почему я завела хамелеона. Изо всех сил пыталась быть эксцентричной, горюющей одиночкой со странными музыкальными вкусами? “Она даже держит хамелеона!” Да неважно. Отто забавный. Он меняет цвет. Время от времени.

— Ты что, опять серый? Отто, ты же хамелеон. Ты должен менять цвет.

Отто вращает одним глазом и разглядывает меня — проницательно, но не без приязни. Может быть, серый цвет означает “Ну ладно, жизнь как жизнь. Справляюсь помаленьку. А еще я слышу, как громко урчит Хмуррито, он что-то жрет”.

Кажется, все хорошо, я справилась со своими скромными домашними обязанностями. Завариваю себе в кружке чай, наслаждаясь осознанием, что у меня есть собственный дом и я в нем одна. На площади внизу — устричный бар, чайки таскают у туристов чипсы. Это мой дом. Мой замок, мое логово, моя крепость, защита от жестокого страшного мира, место, где меня ничто не ранит, ничто больше не ранит, если только я не полюблю слишком сильно, так, чтобы он или она, умерев, разбили мне сердце.

За исключением Бетти Спарго. И, может быть, Джаго. И моего брата. И пары друзей. Иногда — отца. Вот они — исключение. Но что я могу поделать? Неуязвимых крепостей не бывает, всегда найдется какой-нибудь забытый потайной ход под восточной башней.

Вторжение: звонит мобильный телефон, и стеклянный столик чуть слышно гудит от вибрации.

На экране высвечивается: “Кайл”.

Я колеблюсь. Нужен ли мне этот разговор? У меня хорошие отношения с бывшим мужем, но они не отменяют воспоминаний. Я намерена двигаться вперед, а он по-прежнему юрист в Труро¹⁹, каждый день общается с полицейскими, преследует мужей-абьюзеров, выпивает в “Парике и пере”, где обсуждает суровые приговоры и трудные случаи. Ничего этого я не хочу. Ничего. Ни коронерских судов. Ни рассмотрений перспектив на условно-досрочное освобождение.

Ни вердиктов о смерти вследствие несчастного случая.

Нет.

Телефон продолжает звонить. Настойчиво. Придется взять трубку.

— Кайл?

Сама слышу напряженные нотки в своем голосе. Не хочется быть невежливой, но именно сейчас мне не нужны телефонные беседы.

Кайл, кажется, угадал мое настроение. Браки, длящиеся свыше десяти лет, способствуют развитию таких умений. Мы проскакиваем светскую часть разговора, и Кайл переходит к делу:

— Каз, ты слышала когда-нибудь такое имя — Натали Тьяк? Ничего не напоминает?

— Нет.

После некоторого молчания Кайл спрашивает:

— Правда?

— Да. Правда. А что?

— Натали Тьяк. Молодая женщина, которую год назад нашли мертвой в бухте, на западе Пенуита²⁰. Южное побережье, между Пензансом²¹ и Лендс²²...

— Кайл! Я корнуоллка в тринадцатом поколении. Ты что, забыл? Я знаю побережье как свои пять пальцев. Место красивое, отдаленное... И?..

— И все же ты не слышала об этом случае. Как же так, Каз? Об этом писали в местных газетах, он даже в теленовости попал, а Корнуолл все же не Нью-Йорк.

Я допиваю чай, наблюдая за громадной серебристой чайкой, которая высматривает чипсы. На Фалмут и Роадс ложатся оранжево-оловянные сумерки.

— Да очень просто, Кайл. В прошлом ноябре я читала лекции в Австралии. Два семестра. Так что, наверное, все пропустила. Это как ты едешь в отпуск, и тут умирает какая-нибудь знаменитость, а ты узнаешь об этом шесть лет спустя... Ладно. А какое отношение тот случай имеет ко мне? Мне бы клиентов найти.

— Я поэтому и звоню. Хочешь подработать? Новые клиенты.

Так, выключаем режим отчуждения, я несправедлива к Кайлу, он хочет помочь.

— Хорошо. Извини, пожалуйста, продолжай.

— Это дети, дети Тьяков, — говорит Кайл уже мягче. — Им нужна помощь. А тебе всегда хорошо давалось общение с мелкими. Служба психического здоровья для детей и подростков. Малолетние преступники. С детьми ты работаешь гениально.

— Спасибо.

Я отгоняю очевидную мысль, что работу с одним, тем самым, ребенком я провалила.

— Ты же знаешь, что можешь вернуться на старую работу хоть завтра?

— Я не хочу возвращаться. Пожалуйста, не будем об этом больше!

— Ладно, ладно...

— Так зачем ты позвонил? Если там смертельный случай и преступник, то почему мне не звонит старший инспектор Эллис или еще кто-нибудь?

— Да им влом потому что. Никому не интересно, они сразу забили на этот случай...

Кайл молчит, видимо что-то обдумывая, после паузы продолжает:

— Ладно, вот тебе предыстория. Суть в том, что полицейские ничего не нашли. Насколько мы поняли, мотива для убийства ни у кого не было. Ни у кого не было причин убивать Натали. Это не самоубийство. Но и на несчастный случай не похоже, поскольку Натали Тьяк хорошо знала бухту. Там небезопасно, но она все время там гуляла. Местные красоты, водопад на берегу, всякое такое.

Я задумчиво смотрю в окно. Стекло усеяно первыми брызгами дождя.

— Задача со звездочкой. Но я не следователь, и меня она не касается. Больше не касается.

— Но ты осталась все тем же мозговитым психологом, которого я встретил в Бристоле, верно? С талантом к разгадыванию загадок? Голову даю на отсечение, что тебя все еще притягивают странные, необычные особенности характера, особенно у детей. В Бедламе²³ ты обожала такие случаи. Просто обожала.

Не отрицаю, такие случаи продолжают притягивать меня. Одно из моих последних увлечений — расторможенное расстройство привязанности: дети, которые не умеют взаимодействовать со взрослыми. Они слишком дружелюбны с чужими, слишком общительны, эта избыточная привязчивость ставит их в уязвимое положение. Я несколько недель слушала аудиокниги на эту тему, накручивая километры по корнуолльскому побережью, хотя жутковатого уединенного участка между Лендс-Эндом и Пензансом избегала. Ехать туда скучно — слишком далеко.

— Ладно, я в деле. Давай подробности. Молодая женщина упала со скалы. Продолжай.

— Как я и сказал, у нее остались дети. Двое. Я разговаривал с ними во время первичного расследования, в клинической больнице в Трелиске²⁴. У меня чуть сердце не разорвалось. Когда — если — ты этих детей увидишь, то сама все поймешь.

— Расскажи о них.

Кайл, почуяв мой интерес, начинает частить:

— Соломон и Грейс. Все еще живут в этой диковатой сельской усадьбе с отцом, того зовут Малколм. В лесной глуши, у моря. Мальчику исполнилось семь, девочке лет девять-десять. Он разговорчивый, она замкнутая.

— Дальше.

— Семья довольно богатая — старые деньги, рудники, голубая кровь. Отцу позарез нужна психологическая помощь, вмешательство третьего лица, и за эту помощь он готов платить.

— И в чем конкретно должно выражаться это вмешатель ство?

— В том-то и дело, Каз. Дети начали вести себя... странно.

— Ничего удивительного, они наверняка не отгоревали. У них мать умерла, а они еще маленькие.

— Верно, но тут... как бы выразиться... дело не в горе. Дети, с их слов, знают, что случилось с их мамой.

Я смотрю в кружку. Жалко, что чая осталось на донышке. А может, сейчас пригодилась бы кружка с чем-нибудь вкусным и слегка туманящим голову — под стать завлекательной головоломке.

— Это всё?

— Не совсем. Но и сказанного, согласись, достаточно. Там самая настоящая тайна. Откуда несчастные дети знают, что произошло? На скалах никого не было, дети мирно спали. Откуда им знать хоть что-нибудь? И все же они, кажется, кое-что знают. Все, кто с ними говорил, в этом убеждены.

— Я правильно понимаю, что детей опрашивали?

— Естественно. Но они ничего больше не скажут. Как воды в рот набрали. Вот почему они всех пугают — и в школе, и вообще везде. Они, по их словам, знают, что с мамой произошло нечто плохое, но что именно — не говорят. Странно, да? Каз, тут нужен хороший психолог. Психолог, который умеет разгадывать загадки и который понимает, как устроены дети. Тут нужна ты.

Поболтав еще немного, мы заканчиваем разговор на дружеской ноте. Напоследок Кайл дает мне номер, а я обещаю подумать.

С кружкой свежезаваренного чая я медленно брожу по тихой квартире, обдумывая услышанное. Отправляю сообщение своей давней подруге Дайне — веселой и умной любительнице пофлиртовать, с социальной точки зрения она моя полная противоположность. Дайна тут же отвечает: “Да, смутно припоминаю тот случай. Почему бы тебе им не заняться? Может, он тебя увлечет?” И эмодзи — оттопыренный большой палец.

Ответ меня воодушевляет, но Дайна всегда меня воодушевляет, она во всем видит один только позитив, и все же я не спешу с решением. Детское горе — для меня это слишком личное, но загадка захватила меня. К тому же нужны деньги.

Еще один круг по квартире, еще раз спросить себя, какие у меня варианты.

Эль Хмуррито с довольным видом спит у большого окна. Тут ничего нового. А вот Отто внезапно заиграл новыми красками. Нечто зеленоватое. Оттенка коктейля “Сбирулино”, который пила Ромилли. Но что еще важнее, этот зеленый похож на зеленый свет светофора. Движение разрешено.

4

Серебристая морось сыплется на божий мир. Изнывая от нетерпения, я тащусь за фермерским грузовиком, с которого летят клочья сена. Предполагается, что это главная дорога между Фалмутом и Хелстоном²⁵, и все же ее в любой момент может перекрыть — как, например, сейчас — какой-нибудь необъятный трактор. Или трейлер, который мотает туда-сюда, пока заблудившиеся туристы разглядывают старые шахтерские дома.

От раздражения я напеваю сквозь зубы. В Корнуолле чем дальше на запад, тем больше эта земля похожа на себя, по-корнуолльски непокорная. Машины тянутся медленнее, дороги становятся уже, сигнал прерывается чаще — все словно делается бледнее и одновременно милее. И я знаю, что за Пензансом и дальше, на побережье Пенуита, начнутся места еще более глухие.

— Да живее же!

Грузовик приводит меня в бешенство, я уже чуть не ору. Криком, конечно, не поможешь. Внезапно является незваное воспоминание: Минни смеется в машине, показывает на грузовики и коров, поет песенку... Нет.

Нет.

Я не хочу вспоминать об этом, не здесь, не сейчас. Дрожащими руками включаю музыку, выбираю дэт-метал, какой угодно, лишь бы скорее. Скорее, скорее.

Вот. Havoc Unit²⁶, “Растворение сознания” — более чем уместное название, это-то мне и надо. Я люблю, я употребляю, я поглощаю изрядные дозы дэт-метала. Густой грохот блокирует все мысли, особенно нежеланные. От бешеной какофонии сознание становится девственно чистым. Музыка не подпускает ко мне демонов.

Мне требуется несколько минут. Сердце теперь стучит медленнее, машина едет быстрее, грузовик исчез. Я смотрю на часы. Половина второго. Обед?

Можно использовать время с умом. Мне нужно побольше информации. С какофонией покончено. Прилетает эсэмэска от Дайны: “Не забудь, завтра в семь пьем в «Моёвке»!”

Я прошу гугл-ассистента набрать номер Кайла. Бывший муж отвечает почти сразу, его голос наполняет мою ржавую “хёндэ”. На заднем плане слышен шум — похоже, Кайл в пабе.

— Пинта, сэндвич со стейком, “Парик и Перо”. Угадала?

Кайл смеется.

— Нет, Каз, сегодня я гуляю. Салат по-гречески и бокал совиньон блан. “У Рокко”. А ты? Направляешься в крепость Тьяков?

— Да.

— Значит, все в порядке?

— Да. Позвонила вчера отцу, Малколму. Он немного подозрительный, но я уже еду. Еще раз спасибо, что свел меня с ними.

— Все нормально. Я знаю, тебе нужны деньжата.

— Это верно, — говорю я. — Но у меня остались кое-какие вопросы.

— Давай.

Я замолкаю. Потому что не хочу задавать этот вопрос, он кажется мне неправильным. Но и не задать невозможно

— Кайл, скажи честно, насколько под подозрением Малколм Тьяк. Муж, который старше жены. Красивой молодой жены, погибшей при подозрительных обстоятельствах. Он должен быть подозреваемым номер один.

Судя по звуку, мой бывший жует оливку — обдумывает ответ. Наконец он говорит:

— Ну да, конечно, номер один. Но у полиции ничего нет. Полный ноль. Ни подозреваемых, ни мотива, ни предсмертной записки. Все, что у нас — а теперь у тебя — есть, — это чокнутые детки. Сосредоточься на них, и все, это же твоя работа. Как будешь действовать? Малколм Тьяк не пригласил тебя пожить у них?

— Нет. Я бы от него такого и не ожидала. Ехать далеко, но за день обернусь, туда и обратно. В крайнем случае переночую в Маусхоле, в “Овце”.

Кайл бормочет что-то о том времени, когда мы там останавливались, и что он как-нибудь свозит туда своего второго ребенка, недавно родившегося. Я стараюсь сосредоточиться на дороге. Скучная окраина Хелстона: “Теско”, автомойка. И вот я оказываюсь в той части старого Хелстона, что тянется вдоль реки. Приметы старинного промышленного города, которые никто толком не ценит.

— Ладно, Кайл, я лучше не буду задерживаться. Расскажи только еще о матери, как ее звали — Натали? Расскажи о ней побольше. Я видела ее фотографию, получила твое письмо, но мне хочется услышать, что ты думаешь о ней как юрист. Ты же бог заключительных речей.

Кайл ехидно хмыкает:

— Подлиза. Сейчас, только фету доем. — На время замолкает. — Ну ладно. Она красотка. Была красоткой. Согласна? А еще она была очень умной и любознательной, даже слишком. Из местных. Жизненный путь — чисто мыльная опера: мама из Редрута²⁷, наркоманка, алкоголичка, проблемы с психикой, да и отец, судя по всему, не лучше. Похоже, сбежал, когда Натали родилась. Мать умерла от передоза, Натали подростком угодила в приют. Паскудный детдом в Пензансе. Экзамены она благодаря уму удивительным образом сдала на отлично, но в университет не попала — наверное, из-за долгов. На Малколма она, видимо, смотрела как на систему соцзащиты. Тьяки — это старые деньги. У Малколма два ресторана, один в Сент-Айвзе, другой в Портлоу, на Роузленде, ты, наверное, его знаешь — “Фальшборт”...

— Конечно, знаю. Мы с Бетти бывали там пару раз. После порции сердцевидок ее одолела слабость.

— То есть она хватила водки.

— Может быть. Но у бабушки Спарго вообще сердечная слабость к сердцевидкам. Боюсь подумать, что будет, если она дотянется до рыбы-пенис²⁸.

Кайл хихикает. Я улыбаюсь, но моя улыбка увядает, я снова чувствую резкую боль. И отгородиться от нее на этот раз не получится, не выйдет врубить очередной грохочущий дэт-метал. От такого четкого воспоминания не отгородиться.

Потому что на миг мы — все трое — снова благословенная молодая семья, мы смеемся на кухне нашего домика в Сент-Мавесе, Минни танцует танго возле холодильника, демонстрирует новые па, а я, мама... нет, не так, я не мама, а Мама, стою у плиты и помешиваю мидии с пряными травами и вином, Папа расслабляется с бутылкой пива в руках после дня в суде, и Минни прекрасна, ей восемь лет, она пребывает в блаженном неведении насчет ужасов этого мира, мы смеемся на кухне — а теперь меня переполняет тьма, она вгрызается в меня, она бушует, и шторм этот столь страшен, что я думаю, не съехать ли на обочину или, может, зарулить прямо в ограждение набережной на Лонг-Рок.

Минни. Минни Шепланд.

Минни.

— Каз, ты как там? Все нормально?

— Да...

Я сбрасываю скорость. Вот и набережная. Впереди, на горе Сент-Майкл, высится романтичный аристократический замок, от остального мира его отделяют бурные волны. Дождь совсем утих, небо сияет синими прорехами. Я останавливаю машину.

— Я... Я... Ладно. Просто... До скорого, Кайл. У

...