Оглавление

Рассвет мертвеца

Такое случается… Но если что-то в этом странном мире и случается, то никогда это не бывает просто так.

Проявления исключительной случайности довольно редки. И в этой истории их точно нет.

Далеко от королей и лордов, от войн и интриг, от торговых делишек и научных изысканий… В общем, очень далеко это и случилось.

Небольшой городок, в окрестностях которого плодились слухи, тайны, мелкие преступления и вполне обычные люди, жил своей жизнью. На полях росло то, что потом становилось зерном, а в окрестных деревеньках то, что потом становилось удобрением, и не всегда добровольным или естественным путем.

Деревеньки также жили своей жизнью. А жизнь имеет свойство заканчиваться.

Небольшое кладбище на крутом берегу реки заросло сорняком и кустарником. Церквушка с провалившейся крышей не слыхала святых слов уже как десяток лет. Ограда покосилась, а железные ворота вместе с петлями кто-то прибрал к рукам.

Но подхоранивать усопшего, другого в ставшие безымянными могилы не переставали. Честный люд брезговал, а вот всякую падаль человеческую — только в путь. Иногда путь таких тел здесь только начинался, ведь окраина была богата на странности и неопытных, но старательных экспериментаторов. После полнолуния на второй день одинокая телега подкатывала ко входу, выкапывался гроб с грузом сомнительной свежести, а дальнейший путь определялся звоном монет. Где лучше звенит, туда и везли.

В эту дождливую весеннюю ночь серебро и медь хорошо звенели на ладони наследственного некроманта.

Он жил в одинокой невысокой башне, на скалистом отрожке. Вокруг лес и маленькая деревушка в получасе ходьбы вниз по склону. Постройка прочная, даже с полагающимся таинственным подвалом, где хранилась зеленоватая подозрительная консервирующая жидкость. Хранилась и настораживающе побулькивала. С виду же башня выглядела, как и положено, жутковато: пара ветвистых вечно голых деревьев (это потребовало определенных усилий, ведь почти круглый год хоть пара листочков, да и висит на ветках, а зловещему логову такое не под стать), прикормленные вороны, грубая каменная кладка и почерневшая от старости черепица. Возможно, хозяин так и задумывал, ведь в некромантии самое важное — это произвести первое впечатление, а возможно, строителям просто мало заплатили, да и архитектора с должным опытом не нашлось.

Сейчас же основатель был мертв уже как несколько лет. Он прожил достойную жизнь, полную научных открытий, оккультных успехов и любовных интриг. От одной из таких интрижек и уродился единственный наследник.

Вредная натура проявилась с детства. Неумелость в тонкой науке — тоже. После смерти отца дело перешло под его руководство, отчего до сих пор мучилась вся округа. Но извести злодея боялись. Хоть неопытный, но злобный засранец некромант. А что хуже всего — редко мылся, не чистил зубы и вовсе не имел манер.

В природе затаилась весна. Снег сошел, теплый ветер то и дело пролетал по пустой земле и щекотал голые ветви деревьев. Трава и цветы лишь готовились пробиваться сквозь землю, а потому вокруг царила предвещающая пустынность. Совсем скоро буйство красок, запахов и живности захлестнет мир и вновь принесет жизнь на его просторы.

Сейчас же тучи собирались в свинцовые фронты и продвигались на юг. То и дело орошая ливнем окрестности и пропуская сквозь бреши живописные лучи солнца.

Однако последние два дня поливало так, будто штормовое море разверзлось где-то в небесах.

Река вышла из берегов и смыла все, что только можно было смыть, а местами и то, что нельзя.

Колесо водяной мельницы разбитым маяком человеческих достижений лежало в заводи далеко от места, предназначенного ей умыслом творца. Его сорвало силой бурного потока и упокоило недалеко от кладбища. Здесь же лежал, оскалившись разбитыми гнилыми кусками, гроб. В нем было тело.

Лохмы одежды слились с подгнившей плотью и с четкостью художника Ренессанса огибали проступившие ребра, кости предплечья и впалый таз. Хотя в такой темноте никто бы и не разглядел.

Болотным кротокрысам зрение было вовсе ни к чему. Толстые крепкие лапы какое-то время громко хлюпали по мокрой земле. Слышалось голодное посапывание и гортанное порыкивание.

В почти непроглядной ночной черноте по гнилым доскам неуверенно заскрежетали прочные короткие когти. Ветхое и халтурное старание плотника было плохим препятствием на пути голода вышедшей из долгой зимней спячки природы. Раскат грома на некоторое время сделал паузу в стараниях падальщика. Но еще через несколько неотличимых друг от друга мгновений ночной грозы уже куда более напористо кротокрыс вновь взялся за дело с другой стороны гроба, не переставая подзывать собратьев. Те не заставили себя ждать.

Подгнившая плоть манила этих созданий не хуже, чем жирный кабанчик заскучавшую от феодальной рутины знать. В пещерах и гротах кротокрысов постоянно воняло падалью, которую те отлавливали и оставляли в укромном уголке до полной готовности.

Розовая мясистая тушка одного из них с трудом перевалилась на растерзанную рекой крышку и заглянула внутрь, принюхиваясь.

Изысканное блюдо взглянуло в ответ.

Пустые глазницы заполнила вода, щепки и какая-то мешанина из грязи и водорослей.

На мгновение яркая молния разрезала небосвод. Кротокрысы втянули голову и замерли.

Гроб вздрогнул. Голова трупа все так же всматривалась в темноту и падающие из нее тяжелые капли. Но болотных тварей дождь совершенно не интересовал.

Крупный самец, что залез наверх, снова хищно посмотрел на труп подслеповатыми черными глазками. А затем резким движением шеи вырвал своими крепкими резцами кусок щеки, оголив черные десны и челюсть мышцы челюсти мертвеца.

Довольно хрюкнув и проглотив вкуснятину, кротокрыс еще больше навис над трупом и попытался укусить снова.

Это было последнее в его короткой жизни, что тот успел сделать.

Костлявая рука перехватила не успевшее что-либо понять создание, а челюсти сжались на его шее, моментально преодолев сопротивление толстой кожи и слоя жира.

В истошном визге пролилась черная кровь, что в свете вновь сверкнувшей молнии была лишь немного темнее поглотившей весь мир воды. Вторая рука сжала яростно трепыхающееся тело, а последовавший укус прервал жизнь кротокрыса.

Оставшиеся члены стаи испуганно отпрянули от гроба и насторожились.

В этом мгновении бездеятельной тишины в разреженном воздухе витала угроза. Непонятная и оттого тревожная.

Неровными движениями, дерганными, будто у неумелого кукловода на пальцах, из гроба поднялась фигура. Патлы мокрых волос свисали с висков и затылка, на голой, облезшей от кожи макушке черепа зиял черный провал, будто от удара топором. Шея выгнулась вперед, а челюсть еле заметно шевелилась, словно память омертвелых мышц заставляла пытаться произнести последние слова. Между зубов застряли кусочки плоти. Кровь быстро смывалась струями дождя вниз по худой шее.

Внутри опустевших глазниц почти незаметно засверкали хищные огоньки. Не те, что можно увидеть в отблесках взора разъяренного человека, и не те, что затаились на непроницаемой для понимания морде хищного зверя, готового к прыжку.

Это был отблеск новой жизни, кощунственно дарованной мертвому телу в этой громогласной грозе. Столь яростной, что даже боги хранили молчание в ответ на самые искренние мольбы живых существ.

Мертвец сделал шаг.

Запнувшись о край гроба, тело безвольно опрокинулось в усеянный мусором и ветками береговой песчаник. Величие момента восстания было нарушено. Иногда жизни не достает книжной возвышенности…

Кротокрысы ринулись на добычу. Стремительно и молча.

Эти твари были подлыми и непредсказуемыми хищниками, которых люди очень не любили. Проголодавшись, они выбирались из своих берлог на поиск слабой добычи. Обмазавшись грязью, поджидали ее в укромных затененных местах. Бывало, что дети, играя, забирались в овражек, где под густым кустом пряталась пара этих болотных тварей. Раздробленные остатки костей таких трагедий то и дело находили в заброшенных пещерах кротокрысов…

Голова первой бросившейся в атаку тушки была впечатана в мокрую землю с громким хрустом. Пара других тварей дорвалась до подгнившей плоти и вырвала по нескромному куску из бедра и бока мертвеца. Но в следующий же момент жесткие руки отбросили одного из них с такой силой, что схваченная розовая лапка переломалась как сухая ветка. С писком создание приземлилось где-то далеко в прибрежных кустах.

Оставшийся кротокрыс попробовал напасть еще раз, даже не проглотив засевший в горле кусок мяса, но оказался схваченным за грудки.

Какое-то время он беспомощно мельтешил конечностями, всхрюкивая и рыча. Зубы яростно клацали в попытках укусить то за кисть, то за лицо. Да за что угодно, лишь бы выйти живым из этого противостояния.

На вытянутых руках мертвец пустыми глазницами таращился на тщетные попытки твари избежать участи своих собратьев.

Острые оголенные кости пальцев пробили бока кротокрыса, а руки сдавили тушку до треска. Быстрая и милосердная смерть.

Кровь и плоть. То, что делает живое существо живым, поможет и мертвому.

Неровные грубые зубы с жадностью отрывали кусок за куском. Голод у вновь обревшего жизнь создания был зверский. Единственный инстинкт, заполонивший все то, что пока трудно было назвать сознанием.

В нем не было ни вопросов, ни единой мысли, ни тени чувства. Только приятное восприятие жизни, просачивающейся в каждую клеточку тела через теплую кровь.

Дождь лил все так же яростно, но совсем скоро буре суждено было иссякнуть. Изредка небо вспыхивало узким белым порезом молнии, озаряя мир, которому не было дела до этой готической сиесты. Грязный, во всех мыслимых оттенках коричневого и серого, мир переживал встряску стихий, разбушевавшихся в преддверии настоящей весны.

Голод утолился быстро. Наступила тишина, в которой контурами загадочных теней мертвец начал узнавать что-то новое. Оно было в нем с самого начала. Сразу после невероятной и неподвластной описанию боли первых мгновений нового существования. Плотно охватывая всю его сущность. Но только сейчас проступало наружу. Неприятно скользило и прокрадывалось, прямо на виду, но все же невидимое для мысленного взора.

Голова повернулась в сторону реки и вдаль. Огоньки в глазницах вспыхнули чуть ярче. Что-то звало и тянуло омертвевшую волю туда. Не близко и не далеко. Без причины и понимания. Но не идти было нельзя.

Бесшумно и медленно давно преданное земле тело поднялось и разогнулось во весь рост, стряхивая оцепенение вечного упокоения. Мышцы, сухожилия, суставы двигались будто вслед за неслышимым приказом. Как если бы старались поспеть вслед за своим владельцем. Лишенная глазных яблок, но не зрения голова с неуютным хрустом разминаемой шеи посмотрела по сторонам.

Бурное течение реки даже мертвецу казалось отталкивающе опасным.

В росчерке молнии неуклюжая худая фигура начала движение и покарабкалась вверх, жестко цепляясь за остатки колеса водяной мельницы, а дальше за скользкие выступающие из пологого прибрежного склона корни. В зарослях камыша можно было различить болезненное верещание пережившего бойню кротокрыса. Этот звереныш очень скоро забудет о сломанной лапе и вновь вылезет на берег этой небольшой заводи, чтобы полакомиться мясом падших товарищей.

Это не жестокость и не безнравственность. Это природа и ее жизнь.

Понемногу вызволенное из хтонических глубин сознание начало понимать свое тело. Ноги меньше заплетались, а руки даже успевали зацепиться за ветки или ствол дерева, избегая падения. Получалось это не совсем ловко.

Пробираясь через рощу на крутом прибрежном склоне, мертвец зацепился за очередной каверзно торчащий крутой корень и все же упал вниз тем, что раньше могло называться лицом. Череп вскопал полосу почти жидкой земли.

Фигура замерла в комической позе. А капли дождя с беспечным весельем падали на нее с нависших ветвей. Гроза уже утихла, но темные тучи продолжали свое мокрое дело.

В тишине что-то привлекло внимание мертвого странника. Огоньки его глаз моргнули тусклым светом.

Под витым, густо заполонившим пространство кустарником прятался заяц. Его уши прижались к маленькой головке, а тельце дрожало.

Мертвец буквально чувствовал, как крохотное сердце часто бьется в теплой грудной клетке этого живого существа. Он медленно протянул руку.

Заяц зажмурил глаза и боязливо отвернулся, но с места не двинулся.

Буквально костлявые пальцы аккуратно дотронулись до мокрого густого меха.

Жуткая челюсть разомкнулась, и лишенный языка рот невнятно пробулькал нечто невразумительное. Но по ощущениям дружелюбное.

А через некоторое время заяц снова остался в одиночестве.

Размытая дорога привела мертвеца к старому мосту. Одна опора подломилась, и часть сооружения наклонилась близко к бурлящему внизу потоку. Перила с той стороны были обломаны, и на одной из подпорок бездвижно застряло тяжелое колесо от телеги.

Первый шаг по крепким разбухшим от влаги бревнам переправы сопровождался низким протяжным скрипом. Насторожившись, мертвец замер, вслушиваясь в ночную пустоту.

Дождь еще накрапывал, но это было лишь убаюкивающее эхо прошедшего бедствия. Луна продиралась сквозь плотный покров тяжелых туч и время от времени дарила этому миру свой тусклый свет. Повсюду земля была покрыта жухлой травой. В рощах и вдоль берега не осталось и островка снега. Совсем скоро на ветвях набухнут почки. А уже с рассветом можно будет услышать первых птиц, прилетевших с теплых земель.

Совсем недалеко от моста, ниже по течению, где берег был усыпан мусором из травы, почвы, деревьев и человеческих несчастий промелькнул небольшой источник света.

Кто-то поднял высоко над головой масляный фонарь. Защищенный стеклом, язычок пламени ярко озарил окружение.

— Нашел! Здесь лежит… — хрипло прокричал, державший светильник. Человек стоял по колено в воде. Он горбился, отчего казался еще ниже, хотя ростом и так не выделялся. Из-под капюшона виднелся огонек самокрутки, который время от времени терялся в густом сизом дыму.

Откуда-то из темноты отозвался другой голос, а вскоре по обрыву вниз соскользнула фигура человека в плотном плаще. Крупное крепкое тело выдавало в нем роль рук, а не головы этого тандема.

Первый жестом указал на что-то под своими ногами. Второй молча сдернул с плеча моток (почту бухту) крепкой веревки и, наклонившись, начал обвязывать что-то, найденное его напарником. Делал здоровяк это умело и быстро.

Через полминуты он уже карабкался на невысокий берег, удерживая конец веревки в одной руке. В это время первый свободной рукой и ногами распихивал и распутывал мешанину из мусора вокруг предмета их интереса.

Уходящая в плохо освещенную высь веревка натянулась. Пара сильных рывков — и по обрыву вверх потащился очередной мертвец в этой истории. Эта ночь явно была недобра к людям. Одну жизнь забрала, нечто вроде жизни вернула. Честный обмен.

Новое свежее тело было грубо брошено на тачку. Обычно в такой навоз да землю таскают.

Две фигуры молча стояли и смотрели на изломанный труп. Руки и ноги были вывернуты под неестественными углами, грудная клетка пробита острым бревном, а голова изрядно помята. Из ноздрей еле сочилась смешанная с водой и мозгами кровь. Одежда порвана в нескольких местах, один из сапог отсутствовал.

— Подойдет? — пробасил здоровяк.

Его напарник с сомнением пожал плечами и прикурил новую самокрутку от огонька фонаря. Первая затяжка куревом повлекла за собой приступ нехорошего кашля.

— У меня нет охоты переться на старое кладбище… Нам еще объяснять, почему повозка с трупами и… тем мерзким зельем свалилась в реку на подъезде к башне. В такую погоду и мертвый бы искать их не полез, — возникла полная мокрой тишины и едкого густого дыма пауза. — Этот уже объяснить не сможет. Хоть какую пользу принесет.

Разогнувшись и зло сплюнув под ноги, курильщик достал откуда-то из одежд небольшую склянку. Та тускло светилась жутким зеленым светом.

— Ох, ну и дерьмо. Чувствую, что округе еще придется расхлебывать последствия этой ночки…

Заскорузлый ноготь поддел пробку, и вязкая жидкость полилась на свежевыловленный труп.

— Помоги… Привяжем его на мосту.

После этих слов рука с фонарем поднялась выше, осветив полуразрушенную переправу. И замерла.

— Твою мать… — еле слышно раздались слова, обрамленные контуром сизого дыма самокрутки.

На другом конце моста стоял человек. Свет выхватывал лишь неясные очертания. Тонкие и бездвижные.

— Ты чьих будешь? — громко осведомился хриплый, щурясь и всматриваясь в гостя.

Ответа не было.

Напарники переглянулись. Здоровяк пожал плечами:

— Может, неместный?

— А на кой хрен в такие дни к нам кто-то попрется?

Оба посмотрели на труп в тележке. Снова переглянулись. Хриплый сплюнул на землю.

— Твою ж мать. Вот тебе и последствия! Готовь цепь… Не нравится мне его неразговорчивость. Ох, не нравится.

Лязг металла, хлюпающие шаги, приглушенные ругательства, дождь…

Масло шипело под тяжелыми дождевыми каплями, но огонь не унимался. Разбитый фонарь лежал на краю моста, в спешке брошенный убегающим человеком. Тело второго быстро неслось в бурном потоке прочь от этого места. А его голову постиг иной исход.

Примерно минутой ранее звуки речи этих людей возродили смутные отголоски в сознании мертвеца. Не дух, но плоть подстегивала несуществующую память. Он тоже мог говорить. Когда-то. И слышать речь. И слушать. И понимать услышанное.

Маленький человек подошел и посветил прямо в глаза. Другой прошел мимо.

На голову надели что-то тяжелое, а на шее что-то щелкнуло и повисло.

Это было необычно. И недавно оживший труп явно не понимал, что в такой ситуации стоит делать.

А потом парочка начала уходить.

Рывок. Цепь натянулась. Неприятное чувство. Еще рывок…

Безжизненная рука перехватила цепь, тянущуюся к шее от рук источающего искры неприязни человека. Рывок. Искры превращаются в пламя гнева.

Молчаливые люди бывают опасны. Они не говорят в открытую, что недовольны или рады. А при должном складе характера могут быть еще и очень вспыльчивы. Иногда приходится узнавать об этом уже по косвенным признакам в виде летящего прямо в лицо кулака. И это далеко не худший возможный вариант. Здоровяк был как раз из вариантов куда более худших.

Он обернулся. Брови над маленькими для столь объемной башки глазами немного сдвинулись. Крепкая рука ловким привычным движением кисти обернула парой витков вокруг предплечья старую цепь. Та натянулась.

Однако следующий рывок последовал в другую сторону. Кисть хрустнула, а человек пролетел несколько метров, не касаясь бревен моста прямо к ногам мертвеца. Раздался истошный вопль. Злость испарилась, выдавленная ужасной болью.

Из-под плоской железной маски с круглыми отверстиями для глаз на него, верзилу, взглянула сама смерть. Шея оказалась зажата в тиски крепкими худыми пальцами.

Рывок. В следующее мгновение обезглавленное тело завалилось и покатилось по разрушенной части моста в реку. В последний момент цепь легко соскользнула с изувеченного запястья.

Лязгнуло бьющееся стекло, и в ночной темноте быстро растворилась убегающая фигура. Оживший мертвец аккуратно держал неаккуратно оторванную голову, отныне хранящую в себе тишину вместо жгучей злобы. Кроме безмолвия в ней было кое-что еще.

Не обращая внимания на испуганный ор убегающего человека, покойник забрал это кое-что.

Тонкая кисть скользнула под холодный металл, а челюсти с почтением приняли дар, отбросив ставший бесполезным «сосуд». Священный ритуал преемственного познания прервал стон.

В тачке более свежий труп начал медленно оживать. Флуоресцентная жидкость быстро впиталась в плоть. Судороги били тело, но куда ужаснее был процесс другого плана.

Боль, растерянность, беспомощность и безволие. Вселенская несправедливость и паранормальная природа происходящего.

Едва не плененный мертвец слышал отголоски всего этого. В глубинах его сущности возникло чувство, схожее с неподдельным ужасом.

Лязгая тянущейся по земле цепью, он доковылял до тачки, едва не свалившись с моста, когда отшатнулся от жаркого пламени. Руки схватили прислоненную к труповозке лопату, ставшую этой ночью инструментом искреннего милосердия…

Пожалуй, вся округа не видела, да и не увидит никогда, столь странную форму декапитации.

Из редкого соснового подлеска открывался вид на узкую тропку, вьющуюся до самых дверей башни. Скала будто намеренно тянулась ввысь в этом месте, явно не рассчитывая на людские притязания в отношении хороших мест для постройки зловещих башен. Одна такая как раз здесь и возвышалась.

Дождь кончился, и темную гладь неба усыпали звезды. Загадочные яркие бриллианты, по-настоящему бесценные. В их свете по тропинке шла фигура.

На плечо закинута лопата, вокруг туловища обмотана длинная проржавевшая цепь, а глазницы мерцают уверенным потусторонним светом. С каждым шагом в них все больше осмысленности. Каждый увиденный предмет отдается в сознании словом. Бесчувственность, погруженная в восторг и трепет чуда быть живым. По-своему, но живым.

Дверь в башню была не заперта.

Неуверенным движением мертвец открыл ее и замер, вглядываясь в озаренную чадящей лампой комнату. Отсыревшие бревна пола устилала подгнившая солома и куриные косточки. Ведро с помоями у входа отвратно воняло. Грубый стол у закрытого шаткими ставнями окна был завален барахлом вроде грязных глиняных тарелок, исписанных свитков, ветхих книжек и даже пары черепов. Отбеленных человеческих черепов, с рунными начертаниями и оккультной перфорацией. Бывший владелец этого места точно бы не позволил себе столь дилетантские вещицы.

По левому стене помещения по краю уходила наверх крутая лестница, под которой в тени прятался заваленный мешками люк, повидавший за свое существование немало занятных историй. Потолок слегка приглушал громкий трехактный храп.

Мертвец распрямился, чувствуя скорое завершение пути.

Совсем не бесшумно он поднялся наверх. В небольшом камине тлели поленья. Над ним на полке стояла неряшливого вида скульптура горгульи. Еще один плевок в сторону профессионализма владельца помещения. В комнатке было душно и жарко, а все окна наглухо закрыты. На слишком просторной крепкой кровати лежал, укутавшись в теплые шерстяные одеяла, человек. На небольшом столике рядом ровно горела толстая свеча, оплывшая, будто десятком водопадов, затвердевшим воском. На полу и нескольких полках валялись в полном беспорядке книги вперемешку с тем, что даже мусором назвать было бы трудно. С низко нависших потолочных балок свисало несколько вязанок чеснока и трав. Отдельным штрихом в обстановку вписывались пузатые бутылки из-под дешевого вина. Пустые.

Зрячие искры в глазницах нежданного гостя вспыхнули ярче.

Он остановился совсем рядом с редко всхрапывающим телом и просто смотрел.

Не считая периодически вздымающейся от вздоха груди, спящий человек выглядел почти как мертвый. На его лице не отражалось ровным счетом ничего. Глаза закрыты веками. А чувств не слышно вовсе. Только отголоски живой воли…

Воли, болезненно и насильственно давшей жизнь мертвому телу. Стяжающей его намерения и мысли. Глухо зовущей через любые преграды. Без конца довлеющей стремлением подчинить. Волей, что порождала единственное чувство — ненависть. Тяжелую и абсолютную ненависть.

К одинокому и уютному звуку потрескивающих поленьев добавился короткий стук от упавшей на пол лопаты. Холодные руки потянулись к шее спящего человека. Но вздрогнув, замерли.

Бесплотная идея витала в воздухе.

Наклонившийся было над кроватью мертвец распрямился. И вновь. Тихий лязг потревоженной цепи заставил сознание встрепенуться. Вот оно.

Средство, несущее жестокость не ради выживания. А ради куда более мрачной идеи.

Животные не смогли бы придумать подобное. Это сделал человек. Взращенный с подобными себе и обративший свой ум против себе подобных. И сейчас круг завершался.

Будто вдохновленный свыше мертвец на удивление ловко стянул цепь. От короткого усилия ошейник не выдержал и лопнул. Руки перехватили широкий ржавый отрезок.

От звона металла лежащий на кровати проснулся и, приподнявшись, непонимающе взглянул на мир. В этот миг нога незваного гостя с силой уперлась в грудь человеку.

Тяжелые холодные звенья ударили по кадыку, оплетая шею. Изящный виток, и костлявые ладони накрест зажали в себе жизнь человека, еще не успевшего ощутить страх. Из прорезей железной грубой маски, ярко пылая, прямо на молодого некроманта смотрели огни иного мира. Далеко не те, что тот мечтал увидеть и познать.

В широко раскрытых глазах жертвы отразилось все. Будто четко выписанные буквы на бумажном листе.

Ужас. Ищущая спасения рука задела стол. Свеча стремительно полетела на пол, где и потухла.

Болезненная беспомощность. Пальцы побелели, а сухожилия вздулись, силясь хоть немного ослабить цепь на шее.

Отупелая ярость… Ноги бились под плотным покровом одеял в безумном и безнадежном танце.

Покорность смерти. Глаза сначала закатились вверх, а потом медленно закрылись.

Пришедшее спокойствие. Покрасневшее лицо разгладилось. Судорожно цепляющиеся за существование руки отпустили крепко натянутую цепь. Короткой вспышке эмоций на смену пришло безмолвие. В этот раз лишенное подтекста и гнетущей воли. Деяние завершилось.

В распахнутые ставни залетал свежий предрассветный воздух. Вместе с зарницей он подарил этому месту обновленную и спокойную чистоту. Мир обретал заслуженные краски. Цветастые одеяла. Шершавый серый камень в кладке стен. Охровые переплеты книг. Глубокий зеленый цвет стекла бутылок.

В кровати лежал мертвый человек, выглядевший почти как живой. Он был укрыт одеялами, а на лице запечатлелось выражение полного умиротворения.

У кровати стоял свежепознавший жизнь труп. Его взгляд был направлен на горизонт, видневшийся за раскрытыми настежь ставнями. Там вот-вот взойдет первое на его памяти солнце.

В сознании крутилась важная мысль. Обретенные ночью речь и язык требовали облечь ее в форму. Этот ритуал дал людям возможность заявить о себе прямо в лицо всему миру и стал неотъемлемой частью становления большим, чем сумма органов и инстинктов.

Спустя череду невнятных хрипов подгнившие легкие набрали-таки в себя воздух. Челюсти разжались. Еще не опробованный в деле орган, называемый языком, неуверенно шевелился. Со свободным свистом в первый раз мертвец обрел свое…

— Я…

Этот день был первым в череде теплых в этом году. Долгая зима и весенние бури потрепали все живое. Унесли много жизней и написали много историй. Которые, впрочем, так и останутся…

Нерассказанными.

Слишком злой, чтобы умереть

Было холодно. Не так, что мороз пощипывает неприкрытое лицо, а при вдохе ощущается бодрящая свежесть. Было по-настоящему холодно. Если снять с руки теплую меховую перчатку, то через минуту рука одеревенеет, и даже в тепле еще длительное время пальцы еле будут гнуться. Болезненно, словно на шарнирах.

Ветра не было. Звезды ярко блестели на призывно манящем пустотной чернотой небе. Луны не было вовсе.

На заснеженном поле скрипел снег. Резкие равномерные шаги одинокой фигуры звучали потусторонне этой ночью.

Руки человека накрест охватывали грудь и пытались сохранить остатки тепла в теле, безнадежно стараясь спасти обмороженные ладони подмышками. На правой не было рукавицы, и пальцы на ней, скорее всего, уже никогда не смогут держать даже ложку, если вообще останутся при владельце.

Высокие меховые ботинки, штаны, полушубок и меховой плащ с капюшоном. Теплая одежда, но не для такой зимы.

Подбородок и шарф под ним покрыты кристаллами замерзшей крови. Глаза смотрели вдаль, но что они видели даже Создатель не смог бы сказать. Крепко сжатые губы, напряженные скулы и сведенные брови — будто маска на мраморном надгробии.

Нога невысоко поднялась и с непомерным усилием передвинула человека на еще один шаг.

Мыслей в его сознании уже не было. Они угасли довольно давно. Не сказать, что и жизнь-то в этом создании теплилась, но, несмотря на потерю чувствительности ног и руки, боль в легких и промерзшее до костей лицо, за шагом всегда следовал следующий шаг.

То и дело человек вздрагивал, иногда даже выгибался всем телом, а потом некоторое время сгорбившись стоял, вперив пустой взгляд в снег. Зрачки так сильно расширились, что радужки глаза не было видно вовсе.

Совсем редко можно было услышать шепот, но слов было не различить.

Вот нога запнулась, и человек медленно упал лицом в снег, даже не выставив перед собой руки, будто связанный безумец. Раздался подавлений глухой стон. Настолько слабый, что вырвавшийся изо рта пар не растопил ни единой снежинки на заснеженной пустоши.

Подобравшись, человек поднялся на колени и запрокинул голову. Жилы на шее надулись, а смерзшиеся губы разомкнулись. Рот открылся шире, оскалив зубы. Щеки и губы покрылись трещинами, местами глубокими, но крови не было.

Еще одно облачко пара сопроводило беззвучный крик.

Медленно левая рука поднесла край рукавицы к губам. Резким движением головы замерзший путник оголил ладонь.

Скрип разжатых зубов и еще один натужный стон. Перчатка упала на колени.

Несмотря на дрожь, еле теплая рука поднялась к лицу и попыталась ощупать его. Закоченелые пальцы неуверенно скользили по покрытой белой изморозью коже.

Дыхание участилось. Легкие сгустки пара быстро бесследно таяли в морозном ночном воздухе.

Ладонь сильно дрожала, когда прошлась ко лбу поверх глаз. Замерла.

В каком-то отрешении, рука еще раз дергано повторила маршрут. Потом еще раз и еще.

Пусто.

Звезды, снег и непонятный ориентир так и стояли перед взором. Но глаза уже ничего не видели.

Человек замер. На коленях, с поднятой к лицу рукой. Казалось, он закончил свою борьбу с существованием. Безмолвная скульптура в безмолвном мире. Высшее искусство — не скрытое, но и никогда никем не увиденное.

Но нет. Пальцы закостенело согнулись, точно когти небесного хищника. И ладонь с силой прошлась по лицу, местами обдирая ногтями небольшие куски обледенелой плоти.

А после все тело выгнулось и издало самый душераздирающий крик, что только слышала здесь природа. Он был полон ярости, в него была вложена вся оставшаяся сила гаснущего сознания. Без жалости и мольбы, без обреченности. Без звука.

Императив воли над реальностью.

И вновь наступила тишина.

Холод. Снег. Звезды. Отголоски и вибрации гневного крещендо…

А спустя еще несколько неотличимых друг от друга моментов раздался скрип следующего шага.

А вот наступившее лето выдалось жарким. Будто в искупление за ушедшие в забытие холодных дней души, солнце расщедрилось и теперь в избытке дарило свой жар душистым лугам, наряженным в пушистые зеленые кроны рощам и ласковым тихим речушкам. Почва изрядно ожила после весенних паводков и теперь жирно блестела на вспаханных и засеянных полях. Колосья пшеницы с силой стремились вверх, обещая изобилие урожая изголодавшимся людям.

В форпосте, стоящем у излучины разливистой реки, велись работы. Телеги подвозили крепкий камень и строительный лес. Рабочие из окрестных лагерей, загорелые и окрепшие, день изо дня трудились, восстанавливая погоревшие зимой восточные и южные укрепления. Работы было много: часть стены уже расчистили и разобрали сгоревшие перекрытия, новые створки ворот и металлическую решетку уже можно было устанавливать в заново сооруженный портал входа, оплывшие под жаром камни обвалившейся внутрь башни были лишь блеклым напоминанием того ада, что развернулся здесь под конец зимы.

Магистр, отвечавший за восстановление этого форта, сидел в комнате коменданта, отосланного обратно в город, прямо напротив окна и наблюдал за успешно продвигающимся строительством. Люди сновали повсюду, камнетесы, белые от каменной пыли, с шумом подготавливали новые блоки, а стражники лениво развалились в тени конюшни, с удовольствием отдыхая от жары после караула на стене, который с полудня до вечерней смены было решено отменить.

Скоро их отдых окончится. Вечерело.

На столе лежали бумаги. Опись материалов, новые и старые отчеты о проделанной работе, гроссбух по инженерному делу и фортификации, папка контрактов и подписанных листов на жалованье и рапорт, расписанный на трех листах и затертый от чтения. Рапорт о пожаре в холодном далеком феврале.

Он сам написал его. В четырех экземплярах. Королевские экзекуторы все очень внимательно изучили. Даже маги были привлечены для обследования и дознания. От тех времен мурашки пробегали по спине уже облагороженного сединой, вечно щурившегося магистра.

Но теперь те события были как во сне. Зарыты глубоко в память. И даже не помеченные надгробиями. О них все выжившие старались не вспоминать.

Могилы зимой не копались. Много снега. И земля тверже стала.

Прогревшись на солнцепеке (здесь и вечером было изрядно жарко), магистр вновь перебрался в уютную темень. Он сел за стол и начал в задумчивости перебирать заметки, готовясь к составлению очередного отчета.

Опись инженера говорила о том, что восстановление башни займет немного больше времени. Также предлагалось изменить устаревшую конструкцию и соорудить площадку для масляного светильника.

Расходы… Переговоры… Письма…

Ресурсы на все это были. Выделенные запасы вполне позволяли, но конструкцию фонаря требовалось заказывать у цеха кузнецов и алхимиков. К тому же еще и постоянные расходы на содержание возрастали.

Требовалось также позаботиться о плесени и прогнивших перекрытиях подпола в кухонном зале. Слишком много еды пришлось оставить крысам.

Колодец был в полном порядке. Это радовало.

Крыши также выдержали суровые снежные завалы и даже не требовали серьезной починки.

Приказ о назначении нового мага на службу в гарнизон лежал несколько месяцев, но кандидат так и не прибыл. В гильдии отвечали, что требуется завершить обучение, а свободных адептов пока нет.

Пополнение состава стражников весной прошло успешно, но уже пора было подготавливать приказ о замене.

Комендант в лазарете, но вряд ли его вернут на тот же пост.

Продовольственные запасы в порядке…

Читая это строку, магистр долго сидел, вперив взгляд в привычные слова.

В голове мысль просто споткнулась, образовав многозначительную пустоту после себя.

Казалось, даже в комнате похолодало. Свет из окна уже не казался теплым, а напоминал те самые, обманчиво яркие и радостные, безжалостно холодные лучи зимнего солнца.

Магистр передернул плечами. Наваждение исчезло. Но он все же проверил стакан. Не слишком понимая зачем, но подсознательно боясь увидеть тонкую корку льда на ровной глади.

Ее там, конечно же, не было.

Раздался учтивый стук в дверь.

— Мастер Оливан, — это был басовитый и приглушенный дверью голос десятника. Всегда с ноткой усталости, свойственной человеку с таким объемом живота. Он провел зиму в городе. — К вам посланник из магистрата.

Магистр приподнял глаза от бумаг. Что-то попытался припомнить на счет планового визита, но нет — ничего.

— Пусть войдет.

Дверь приоткрылась, и, еле протиснувшись, мимо тучного стражника в комнату ввалилась худощавая фигура. На ней был плотный плащ и магистерская куртка со знаком отличия младшего ученика. Все в пыли, видимо, от долгой дороги.

Но внешность посетителя была еще примечательней. Точнее, та ее часть, что представала взгляду. Лицо почти полностью забинтовано. Желто-серые бинты растрепались, но все еще плотно охватывали исхудалые скулы, высокий лоб, еле очерченный нос, скорее всего съеденный болезнью и ввалившийся внутрь, острый подбородок, челюсти… От губ, видимо, также почти ничего не осталось. Бинты полностью закрывали рот от пыли, грязи и всего прочего, но не так плотно, чтобы человек не смог говорить.

Волосы отросли почти до плеч, но были собраны в хвост на затылке, сразу над плотным узлом перевязки.

Дверь закрылась.

Мастер Оливан откинулся на спинку кресла.

Посетитель что-то пробормотал про приветствие и неуклюже поклонился. Голос его был ломким, глухим. Похоже, болезнь и правда имела место быть. Человек попытался откашляться и сказал уже более внятно.

— По поводу этого, — он очертил ладонью лицо. — Врачи заверили, что инфекция подавлена. Иначе бы я не стоял здесь… Младший ученик магистрата, Грейвс.

Посетитель выпрямился, показав, что жизнь в его теле не просто теплится. Еле различимый сквозь полосы бинтов блеск глаз говорил мастеру Оливану о должной стойкости человека, прошедшего через такие трудности.

— Орден прислал с новостями или еще по какому поводу? — осведомился магистр. На приветствие низшего рангом было принято отвечать наклоном головы, что он и исполнил.

— Мастер Оливан, я скорее по личному делу, — сухо и не то чтобы учтиво ответил посыльный. Он не подошел к столу и даже не снял перчаток, не говоря уже о плаще. Зато сделал пару шагов к окну и положил руки на прогретый камень.

Магистр отметил, что перчатки на посетителе, похоже, из оленьей шкуры. А вот сумки посыльного с прикрепленной к ней печатью неприкасаемости не было. Это вызывало интерес. Нехороший и настораживающий интерес.

К тому же по личному делу приходили только от высших чинов. И дела были не из приятных. Одно хорошо: Магистрат никогда не присылал убийц, насколько ему было известно. Обходились обычно публичным судом. Этой процедуре предшествовали так называемые дознания. А кончалось, как правило, сожжением на костре.

Но и суд не грозил мастеру Оливану, не было ни одного дела, за которое можно было бы привлечь к такой… участи.

Да, слово «участь» здесь более уместно, чем ответственность.

— Слушаю, — мастер уже приготовился к неприятным известиям. Возможно, даже к срочному вызову в резиденцию.

Грейвс повернулся и через пару мгновений неподвижности (видимо, глаза вновь привыкали к полумраку комнаты) подошел к стулу напротив. Движения были слегка дергаными, иногда резкими. Особенно неуверенно чувствовали себя кисти рук, когда посыльный доставал что-то из внутреннего кармана плащевой накидки.

Это был лист бумаги.

Руки аккуратно и даже трепетно его охватывали.

Магистр заметил, что даже взгляд младшего ученика выражает какую-то значимость. Будто само это действие должно сообщить весь последующий контекст разговора.

Но посыльный лишь стоял.

Через край оконного проема было видно стремительно алеющее небо. Солнце милостиво уходило за горизонт, забирая с собой зной и уступая место блаженной тени.

Магистр начинал испытывать недовольство от ситуации. Ему было некомфортно. Будто он оказался на сцене, но реплик ему не выдали. И весь зал зрителей пристально следит… Как же актер проявит себя. Когда же начнется драма.

Мастер Оливан вопросительно поднял бровь. Грейвс спешно протянул лист, сопроводив его спокойной репликой:

— Никаких предписаний, только это…

Лист был слегка помятый, из дорогой бумаги, без порванных краев или следов времени. В нижнем правом углу — оттиск палаты исполнения. И ни единой строки. Он был пуст.

Тяжелый медленный вздох сопроводил скрип стула. Магистр поставил локти на стол, сомкнув ладони вместе, и, слегка наклонив голову, посмотрел в темные островки на лице точно не младшего ученика Грейвса. Туда, где при столь тусклом свете уже не были различимы глаза.

Фигура посетителя распрямилась. Он размял шею, все теми же слегка дергаными движениями. И сел на стул, закинув ногу на ногу.

— Признаться, метафоры мне не удаются, — голос его был все так же тих, но теперь лишен эмоций, спокоен и ни капли не ироничен.

— Послание? — холодно ответил мастер Оливан.

В открытом ящике стола лежал длинный нож для писем. Довольно острый. Стражу звать бесполезно. За дверью никто не дежурит. А подниматься по лестнице… Время.

А главное, что вводило в заблуждение, в поведении загадочного посетителя не чувствовалось никакой угрозы. Никакой враждебности или затаенного садизма охотника, который хочет поиграться с жертвой. А уж за свою жизнь и бытность помощником магистра в трущобах Еверфолла он повидал очень многое. С возрастом многие начинают чувствовать людей и понимать их склад характера. И мастер Оливан обычно точно знал, что за человек перед ним.

Сейчас же он пребывал в странном вибрирующем состоянии нерешительности. Следует ли опасаться незнакомца, или же все это просто чья-то очень большая… шутка?

— В форпосте довольно много стражников, — спокойно начал магистр. — Думаю…

— Шестнадцать. Еще два десятника. Рабочие и прочие люди… Я знаю, магистр.

Шелест голоса собеседника мастера Оливана был похож на скрип пера по пергаменту.

Разговор выглядел нелепым.

— Кто ты?

Пара секунд молчания. Голова, обмотанная бинтами, слегка наклонилась.

— Хм. Как я уже сказал, я не силен в метафорах. Если уж выбирать имя, то ни одно не хуже другого… Пусть будет — Никто. — Повисла еще одна пауза в диалоге, полная неоправданных ожиданий. Но все же посетитель продолжил: — Получилось не очень.

Солнце окончательно скрылось. И небо погрузилось в темные оттенки синего, обещавшие в скорости стать звездно-черными.

Раздался яркий звук колокола, оглашающий, что наряд заступил на ночную смену.

— Темно здесь, да?

Заглушенный перчатками щелчок пальцев. Оплывшая свеча на столе ожила невнятным блекло-желтым светом.

Магистр поежился. Такой свет отдавал холодом. А холод пожилому мастеру очень не хотелось вспоминать.

— Все мы знаем, что второй вопрос должен быть «зачем ты здесь?». И вот с ним я справлюсь лучше. — Небольшая пауза, на этот раз лишенная возвышенной многозначительности.

— Я буду говорить, ты будешь слушать, а потом ты умрешь. Да, я знаю, с таким не свыкнуться. Поверь, я и правда знаю. Но… так будет.

Магистр вопреки воле понял, что ощущает спокойствие. Он знал, что человек говорит правду. Хотя как правда может относиться к будущему? Но это было так.

Однако один вопрос он хотел задать.

— Раз уж мы дошли до этого, то… Почему? — его голос не дрогнул, и на миг мастер Оливан даже ощутил уверенность в своем сердце.

— Это тоже простой вопрос, — сквозь бинты была видна тень улыбки. — Я обещал, а теперь исполняю обещанное. Долг прощен, должник свободен. В народе именно так и говорят.

Камни хранили прохладу даже в самую страшную жару, но сейчас это проникающее внутрь чувство холода шло явно не от них.

— На этом листе бумаге. Весной. Могли появиться примерно следующие слова. Гхм… Под конец зимы мы находились в затруднительном положении: часть провианта оказалась испорчена плесенью, жители ближайшей деревни не смогли обеспечить нас едой и фуражом, избивший крестьянина солдат находится в камере заключения. Потом: отправили человека на сохранившей силы лошади в город — через шесть дней он вернулся без лошади, добрался только до третьего по дороге поселения, где его чуть не убили местные жители, возможно, они встали на путь разбоя, возможно, просто голодны. Дороги замело слишком сильно, до города не добраться…

Дороги замело слишком сильно, до города не добраться. На обратном пути лошадь скончалась. Кровавая пена у рта, но кровь еще была горячей. Посыльный сумел добраться обратно. Ближайшая деревня покинута. Он скончался от жуткого кашля. Оставшихся лошадей через двое суток зарезали.

Форпост был окружен снегом и холодом. Четырнадцать солдат, два десятника, комендант, магистр, конюх и повар. Два десятка человек, а провианта оставалось на две с половиной недели, если урезать до четверти нормы.

Наряды отменены, все люди расположены в казарме. Для обогрева запасов хватает. Провинившийся Джеймс Портер просидел в камере сутки. Он ободрал о холодный металл кожу с ладоней. Сейчас же от него были слышны лишь звуки кашля и невнятные ругательства. Умер через два дня после возвращения гонца. Магистр приказал убрать труп и не приближаться. Возможно, это не просто холод.

Четверо вызвались обследовать брошенную деревню. Отморозили пальцы и лица. Магистр не смог оказать им помощь. Запах гноя невыносим.

Кто-то прорвался ночью к запасам еды. Как оказалось, это были комендант и десятник. Они скончались довольно быстро. Рвота, диарея и кровавый кашель. А может, и что поострее. Никто из заточенных в каменной крепости презрения не скрывал.

Через неделю после их смерти мороз усилился. Ставни заколочены, но ветер иногда находил путь внутрь. Трое слегли в лихорадке. Один из стражников с гангреной рук ушел днем прямиком в снежную бурю и не вернулся.

Дневной рацион сильно ниже минимума. Колодец засыпан снегом, вода в нем еще раньше замерзла.

Часть казармы отделили под больных. Разговоры редкие и очень мрачные. Почти все ослабели. Неподчинение приказам стало нормой.

Семеро больных. Среди них повар и десятник.

Еще четыре дня прошли в жаркой вонючей полутьме, под стоны и кашель. Умирающие не собираются сдаваться.

Ночью пятеро из больных были зарезаны. Виновник сознался. Ему дали выбор быть казненным на месте или довериться милости божьей. Он поджег часовню и сбежал.

…

Оттепель наступила через четыре с половиной недели. До весны дожило восемь из десяти оставшихся человек. Форпост подлежит восстановлению.

Пока лишенный губ рот за маской из бинтов мерно произносил слова, магистр молчал. Он проживал заново те дни. Он принимал заново те решения. Он проговаривал про себя то, о чем никто с тех пор не сказал ни слова.

— Значит, ты как-то выжил?

Время тянулось, но пришедший с посланием молча сидел. Лишь отблеск блеклого огонька плясал в бездонных зрачках. Эти глаза сверлили мастера Оливана. Будто пытались найти ответ на какой-то вопрос.

— В меньшей степени, чем вы все, — теперь голос посетителя изменился. В нем звучала сталь и давно остывшая злость. Загрубевшая и спрятанная очень глубоко внутрь.

— Как не банально, но я повторюсь. Ты не имел права! — Магистр помнил кровь на своих руках. Он помнил, как метался от одного бездыханного тела к другому. Рано утром. Он помнил и мрачный суд над безмолвным обвиняемым. Тот сидел с ножом в руке, понурив голову, прямо в центре этой бойни. Даже не пытавшись уйти или спрятаться от возмездия за свой поступок.

Его сильно избили другие стражники. А некоторые лишь стояли в стороне. Магистр знал, о чем думал каждый из них. Но скорбно одобрял лишь злость первых.

— Права… — голова того, кто смог вернуться, дернулась. — Знаешь, ты ведь выжил. Ты мог бы и понять. Нет права. Нет закона. Нет даже правды! Никто бы не выжил. Лишь ты заставлял кормить больных. И ты знаешь, о чем говорили остальные. Среди тех, кого я убил, многие были мне друзьями. Твою мать, да мы прошли через ту шестую компанию вместе. Там был ад. По голень в дерьме и кишках. Мы упирали пики в пробитые ребра наших товарищей, которые и подумать не могли, что до такого дойдет. Они не собирались жертвовать собой. Они не собрались дать жить нам, а самим сдохнуть как зарезанным бешеным собакам в подворотне портового района. Они хотели пожить, а может, и просто денег. Но выжили мы… Они были мне ближе родных братьев!

Стул отлетел, а в неясном свете над магистром нависла исполненная гротескной зловещности фигура. Руки в перчатках уперлись в стол поверх бумаг и прочего барахла. Кружка звонко полетела на пол и покатилась в темный угол.

— Джейсон, Пит, Сэм, Уоллис и Грэм. Трое из них умерли в бреду. Пит видел это и согласился на смерть. Ты знаешь, он не мог говорить? Он сжал руку мне, мастер Оливан, сжал и приставил нож, уже забравший три жизни, к своему горлу. Но я вонзил его в сердце. И иногда кажется, что в свое. Только Грэм пытался ползти. Без ноги и без пальцев. После него я уже был не в силах…

Кулак, в ярости ударивший по столу, разжался. Лжепосланник откинулся на стуле. Его фигура осунулась и стала похожа на манекен, обтянутый одеждой не по размеру.

— Но…

— Никаких но, магистр, — голос снова выровнялся и стал угрожающе спокойным. — Это было сделано. Это цена за ваши, блядь, жизни. Жизни, которые, может, и буквально, были вскормлены этой зимой ИХ жизнями. Чудес не бывает, мастер. Магия — да. Чудес — нет. Так что заткнись и имей смелость выслушать до конца.

Сиплое дыхание вырывалось из груди человека, назвавшегося Никем. Раньше у него было имя. Но оно умерло. Этой зимой. Не так далеко от этого места.

— Я хочу тебе кое-что показать перед твоей смертью, — бинты приоткрыли голые удивительно белые зубы, страшно выступающие вперед из безгубого рта.

Магистр давно утратил спокойствие и уж точно не собирался умирать. Он чувствовал презрение. И на удивление не только к своему гостю. Тот говорил очень болезненную правду, о которой никто до него так и не решился сказать. В отчетах все было описано совсем по-другому. И вместе с принятием этой новой правды экзекуторами, выжившие тоже решили в нее верить. Так проще. Так легче.

История пишется теми, кто остался жив для того, чтобы ее написать.

Призрак прошлого сейчас стоял прямо перед магистром Оливаном, повернувшись спиной и резко обрывая бинты с лица. Вот он сбросил перчатки, оголяя то, что могло считаться кистями рук.

В холодном свете были видны лишенные кожи до запястья ладони. Местами даже лишенные плоти вовсе. Острые кости проступали наружу, словно не до конца обглоданные сытым псом подачки с хозяйского стола.

Не тратя ни доли секунды на размышления и слова, подгоняемый единственным правдивым мотивом — жить, — магистр прыгнул через стол на безумца, схватив длинный узкий нож.

Жертва упала на пол под весом сытого жизнью мастера Оливана. Будто почти невесомая тень того, что раньше было человеком.

Острое лезвие, направленное решительной рукой, проткнуло затылок у основания черепа. Тело дернулось. Но магистр быстрым и верным решением выдернул нож и с силой воткнул уже в голову.

Свет свечи ярко вспыхнул и погас.

Спокойная ночная темнота снова заняла положенное ей место в верхней комнате этой башни.

Мастер Оливан понял, что тяжело дышит. Воздух со свистом вбирался его легкими, руки неконтролируемо дрожали, а в голове, казалось, гномы решили устроить один из своих знаменитых пивных фестивалей.

Он откинул голову назад. В его возрасте такие рывки имеют определенную цену. В трущобах приходилось защищать даже не свою честь, а просто свою жизнь. Магистр не гордился этим, но некоторые из его противников ушли в землю благодаря его рукам.

Но в те времена все было проще.

А сейчас перед ним лежал мертвый призрак более близкого прошлого. Было так много вопросов… Откуда у него форма младшего ученика, как он выжил, сбежав в тот мороз без еды и воды, как он вообще прошел в замок в таком виде и почему именно сейчас… Уже полгода прошло.

Иногда прошлому не стоит возвращаться в мир настоящего.

Магистр тряхнул головой. Сейчас у него не было сил отвечать самому себе на эти вопросы. Он глубоко вздохнул и с удивлением понял, что снова чувствует тепло летней ночи. Теплый ветер доносил ароматы лугов с примесью каменной пыли.

Зима все же кончилась. Та ужасная холодная зима…

Теперь и ему нужно закончить с ней. Все же стоит подарить ему покой в пристойной могиле. Хоть поступки искупить он не смог, но в своих словах был прав…

Пошатываясь, мастер Оливан встал и направился к двери. Надо позвать десятника и позаботиться о многих вещах. На вопросы отвечать он будет уже с утра. Сейчас даже всаднику из бездны он не в силах был бы дать вразумительные объяснения.

«Скажу, что сбрендивший послушник или подосланный убийца. Назвался Никем. Вот же банальная театральщина. А на могиле все же напишу его имя… Как там его звали?..»

Магистр споткнулся и тяжело упал вниз, разбив лоб о дверь. Его правая лодыжка крепко удерживалась костлявыми пальцами.

В панике он попытался вырваться и, кажется, начал выть.

Невероятный ужас поглотил разум и каждую, даже самую малую, часть его тела. По ноге уже текла теплая пахучая струя. Ногти скребли дубовые доски двери, не доставая до окованного кольца. Кровь заливала лицо и проникала железным соленым привкусом прямо в глотку, которая истошно пыталась издавать звуки.

Вторая костлявая ладонь вцепилась в бок и, казалось, проткнула его, настолько болезненно впились в кожу и мышцы пальцы совсем недавно смирно лежавшего мертвеца.

Но самое страшное — мастер Оливан, несмотря на застлавший разум, душу и все возможные органы чувств ужас, чувствовал на себе взгляд.

Это взгляд холодным металлом проникал внутрь из глаз призрака прошлого. Глубоко. Бесконечно тоскливо и яростно. И магистр был готов продать душу любому из богов, чтобы у него появились силы не обернуться и не встретить эту бездну своими глазами.

Рывок. Настолько сильный, что обоссавшийся мастер и попечитель форпоста на миг потерял сознание.

Удар.

Чудовище с человеческими чертами подняло и швырнуло магистра к двери лицом к себе.

Тело перестало слушаться, а в местах, где руки предвестника самой смерти коснулись его, крепко застыл могильный холод.

Только бы не открыть глаза. Только бы не открыть проклятые глаза. Только бы не увидеть его…

— Когда я замерзал на пути в никуда, я дал себе слово: если выживу, не важно как, но, если выживу, я найду тебя, и ты умрешь.

Магистр все же открыл глаза. Не смотреть в лицо смерти было просто не в его силах. Сквозь кровь и слезы он увидел его. Это действительно был Никто.

Лицо будто сорвано: нос, губы, брови, вся кожа. Скальп тоже отсутствовал. Лишь почерневшие мышцы и голый череп. Импровизированный самодельный парик упал на пол. Вопрос «откуда взялась одежда ученика магистра» отпал. Видимо, от бедолаги потребовалось нечто большее, чем его одежда и лошадь.

А глаза… Глаз не было. Только бесконечно холодные яркие звезды, гневно смотрящие из бездны прямо в душу жалкого человеческого существа.

Мастер Оливан обосрался. Но так этого и не понял.

— Я не то чтобы выжил. Но слово надо сдержать. Долг прощен, должник свободен. Так ведь в народе говорят…

Эта маска из гнева и холодной испепеляющей ярости приблизилась к лицу магистра.

— Ты дал мне выбор: сдохнуть сразу или чуть попозже. Но…

Костлявые руки схватили скулящего человека за голову и начали неумолимо сдавливать. Сознание мастера Оливана в болезненной агонии задергалось в конвульсиях, но он все же услышал последние слова в его жизни:

— Я СЛИШКОМ ЗОЛ, ЧТОБЫ УМЕРЕТЬ.

Проклятый старый дом

Холодный ветер порывами пробегал по округе. Он проносился сквозь черные оголенные ветви деревьев, с упругим свистом огибал каменные трубы домов, с верха которых срывал потоки серого густого дыма. Ветер, как и всегда, играл в свои, лишь ему ведомые игры. Он одинаково беспристрастно кружил в себе жухлую ароматную осеннюю листву и забирал последнее тепло из уснувшего под забором пьянчуги. Кто-то определенно сказал бы, что он просто дул…

А на самой окраине небольшого городка в постоялом дворе за окнами был слышен лишь резкий порывистый свист. В зале было тепло настолько, что редко пустовавшее в обычные дни кресло у камина сейчас выглядело будто покинутым. Да и помещение в целом не кипело жизнью, несмотря на весь свой уют. Возле окна за столом сидело двое, да еще хозяин за стойкой со скучающим видом неспешно забивал трубку.

Вид у двух завсегдатаев был на удивление трезвый.

Обычно они приходили сюда и в течение дня медленно напивались, заканчивая, будто по традиции, свой вечер под лавкой.

Сегодня же, к большому удивлению владельца заведения, они заказали по чашечке кофе. Вид у них был смущенный, будто даже и сами не знали, почему сегодня захотели начать день именно так. Но переспросив, для верности, хозяин получил тот же ответ.

Вот и сидели понуро двое за столиком и смотрели, как пробегает за окном серое утро.

Наконец один решил подать голос:

— Так, Моритц… — неуверенно начал он. — Неужели то, что там… Правда?

Его исторический собутыльник поднял глаза на хозяина постоялого двора в молчаливом и явном согласии с вопросом своего друга.

Моритц Шварц, являющийся уже более 40 лет управляющим этого заведения и просто авторитетным человеком в местных кругах, раскурил трубку, пригладил усы, со значением оперся на стойку, а потом медленно, не отрывая от вопрошающих взгляд, ответил…

                               * * *

Отец Мартин смотрел на бесконечную тусклую пелену серого небосклона, словно и не замечая, как его кисти коченеют в тонких кожаных перчатках.

Небо сегодня было не самым интересным объектом в округе. Прямо перед исполнителем воли Церкви стоял большой старый дом. Раньше он принадлежал смотрителю парка, посреди которого этот дом и располагался. Сам парк был старым, и все старания ландшафтных инженеров, селекционеров и садовников потонули в кустах дикой ежевики и не менее дикой поросли плюща.

Вот уже как пару лет старик умер, и из дома вся жизнь очень быстро ушла.

Серые доски, заколоченные окна, содранная обшивка и обвалившееся крыльцо. Все тот же голый плющ, обвивающий угол здания, и заросший кустарник под окнами довершали картину обветшалой и жуткой обители.

Но отец Мартин смотрел на небо. Оно было серым и безмятежным.

Наконец, что-то для себя решив, церковный исполнитель сунул руки в карманы и подошел к сараю, где его ожидал, укрываясь от холодного ветра, помощник мэра этого небольшого городка.

— Холодно сегодня, — начал разговор отец Мартин. — Есть закурить?

Мистер Бауэр удивленно поднял брови и достал из кармана портсигар и спички.

— Что за табак?

— «Блэк-Ворнофф».

Теперь отец Мартин удивленно поднял бровь.

— Интересно, откуда он здесь. В вашей лавке я такого не нашел.

Помощник мэра укрыл в ладони зажженную спичку и дал прикурить исполнителю, после чего прикурил и сам.

— Это, действительно, очень интересная история, отец, — ответил мистер Бауэр и глубоко затянулся, после чего, видимо, решил не продолжать беседу.

С минуту оба молчали, лишь с удовольствием выпуская густой сизый дым. В такую погоду это было гораздо приятнее, нежели разговаривать. И оба собеседника с этим негласно согласились.

Минуты прошла. Два человека в том же молчании потушили окурки о дверь сарая.

— Место это многих пугает, отец, — потирая окоченевшие ладони, проговорил помощник мэра. — Старик был тем еще… Не знаю даже… В общем, злым очень. Но все же человек. А теперь, вон, вся округа боится и к дому ни ногой. Некоторые даже через парк не ходят. И так уж больше года…

Он снова замолчал. По его лицу не было сильно заметно, но отец Мартин понял, что история здесь глубокая и непростая.

— Почему тело все еще там? — спросил исполнитель, снова посмотрев на облетевший голый клен, с которого то и дело доносился одинокий и резкий оклик ворона.

— Мы не знаем, отец, — голос помощника звучал как-то устало, хоть и уверенно. Уверенно для человека, произнесшего «мы не знаем».

Он сделал паузу и снова заговорил, посмотрев в глаза отцу Мартину:

— Малец был сиротой, и мы не поняли сразу… Его другие дети и нашли. Они к дому на слабо ходят. Взрослые люди после старика никто в дом ни ногой. Страшно им. А дети могут… Только вот не до шуток нам. Дело темное. Здесь человек церкви нужен.

— И вы ждали полгода? — спросил церковный исполнитель. Его голос будто выцвел, а взгляд плавно обратился на мистера Бауэра.

Тот выдержал паузу и ответил:

— Наш священник пьет, отец. Мэр занятой, но все же делает свое дело. Пусть и полгода…

Помощник мэра отвел глаза и, смотря на довольно свежие доски на заколоченных окнах, очень тихо, только для себя произнес:

— Такое случается…

Отец Мартин все же услышал.

Да, такое случается. И о таком молчат. Много нерассказанных историй с этих слов и начинают свой ход.

Одна пара хранила под кроватью тело мертворожденного младенца, не захотев с ним расставаться. Церковный исполнитель пришел за телом лишь через пару недель, когда родственники пожаловались священнику на запах гнили.

В другой раз целая деревня молчала и не давала крестить девушке ребенка. Она не говорила, кто отец. И молча повесилась в амбаре при соседней церквушке, оставив ребенка в коробке для подношений. Тогда было тепло, и весь день шел дождь. Он выжил. Кричал и захлебывался, но выжил. В церкви мальчик получил имя Илай.

Сейчас отец Мартин смотрел на мир очень… сдержанно. Гнев бесполезен против такого молчания.

Столкнувшись с таким еще в первый год своего служения в сане исполнителя воли Церкви, он в гневе пробовал решить все сам. Но наткнулся на непроницаемую стену лжи.

В ту ночь он напился от бессилия в одиночестве и стесал кулаки в кровь, раз за разом в пьяном рыдании ударяя по каменной стене кельи. Тогда в своем уделе он случайно узнал от девочки, что с ее старшей сестрой делает их опекун. Тот был довольно состоятельный, имел дом, дело и приятную жену. Они приняли в свою семью пару детей… Младшая все же осталась жива. Она молчала, ведь даже и не знала, что именно видели ее глаза и слышали ее уши.

Но были и те, кто знал.

Настоятель тогда просто сел на колени рядом с послушником Мартином. Он в полной тишине, приняв на плечо рыдающее лицо молодого ученика, промывал, обрабатывал и перевязывал ему кисти. И слушал.

А на утро сам пошел вместе с городской стражей в тот дом. Как-то он заставил подкупленного сержанта сделать, что должно. И так же, только лишь, словом, заставил Мартина еле гнущимися пальцами омывать тело старшей из сестер. Было слишком поздно для ее спасения.

Но даже после произошедшего все молчали.

Такое случается…

Прозвенев в осеннем воздухе, эти слова унеслись прочь, куда-то вдаль этого несовершенного мира. Отец Мартин, еще раз взглянув на небо, произнес:

— Как я могу попасть в здание?

В голос его вернулась та доля тепла, которая делает речь естественной и живой.

— Только через подвал, отец, — незамедлительно ответил мистер Бауэр. И махнув рукой, пошел показывать путь.

Во второй руке он держал масляный фонарь. Вечереть начинало рано, да и в доме с заколоченными ставнями свет, очевидно, пригодится.

Они вместе обогнули дом с боку. Он не был очень большим, а потому массивные створки подвальных дверей вызвали в голове у отца Мартина несколько вопросов. К тому же, не считая ржавчины на ручках и посеревшего цвета древесины, они были полностью целы. Цел был и здоровый ржавый амбарный замок, повисший на закрепленных аж изнутри скобах.

— Ключ имеется? — спросил церковный исполнитель, обходя вход сбоку, чтобы удобнее было поднимать створку со своей стороны.

В этот момент под его ногами что-то тихо хрустнуло. Мистер Бауэр также посмотрел вниз.

Судя по всему, это был скелет кошки. Не самое жуткое, что можно было бы увидеть рядом с домом, в котором, по уверениям местных жителей, водились призраки.

Помощник мэра, взяв фонарь в другую руку, полез в карман и вынул гротескного вида ключ.

— Здание, вроде как городу принадлежит. И этот замок тоже. Вот копия и осталась, — пояснил он, ковыряясь в замке.

С этой стороны дома ветра не было. В руки отца Мартина даже начало приходить тепло. Он сжимал и разжимал ладони, вдруг осознав, что с приятным нетерпением ждет, когда же наконец войдет в дом.

В дом с трупом девятилетнего мальчика внутри.

Замок, видимо, проржавел только снаружи, поскольку поддался довольно быстро. Обошлось лишь одним словом, которое церковник относил к категории «простите, святой отец».

Раздался приятный слуху механический щелчок, и мистер Бауэр открыл замок и оставил его на одной из крепких проушин.

Не говоря ни слова, оба взялись за холодные ржавые ручки. По кивку помощника мэра они одновременно с силой потянули створки на себя.

Тяжелая дверца отца Мартина поддалась, а вот у мистера Бауэра ручка, видимо еще задолго до смерти последнего владельца дома мечтавшая стать историей, при рывке выскочила из крепкого дерева как из масла.

Помощник мэра по инерции повалился назад и упал в разросшийся куст, некогда бывший декоративным, а теперь просто колючим.

Пока мистер Бауэр поднимался и извинялся за непристойные слова, отец Мартин, добродушно улыбнувшись ему, вглядывался в отсыревшую темноту подвального входа.

Наконец сопровождающий церковного исполнителя отряхнулся и встал рядом.

Наступил момент тишины. Два человека стояли на мрачном пороге покинутого жизнью дома. Из открытого входа в подвал пахло ровно так, как и ощущалось это место. Затхлостью и пылью. Тишина будто вытекала под ноги, и лишь сверху легчайший ветер доносил шепот листьев.

Отец Мартин посмотрел на стоящего в легкой задумчивости и даже нерешительности помощника мэра.

«Если у кого-то и были ожидания, то сейчас они рассеялись. Так это и происходит. Пожалуй, это куда лучше, чем если бы они сбывались», — подумал церковник.

Мистер Бауэр же лишь всматривался в покрытые мхом каменные ступеньки. Он щурился, будто искренне верил, что пристальный взор сможет проявить во тьме причину жути, нагнанной этим домом на окрестных жителей. Но каменные ступеньки остались лишь старыми каменными ступеньками.

Тем временем отец Мартин почувствовал, что внутри будет явно теплее, чем стоять и глазеть в темноту снаружи, и вежливо указал своему сопровождающему на масляный фонарь. Но тот лишь напряженно смотрел внутрь.

— Мистер Бауэр, — позвал его церковник.

Помощник мэра вздрогнул и взялся за дело.

— Может, молитву какую прочитаете, — неуверенно спросил тот. — Не подумайте, я ни в коем случае не учу вас…

Чиркнула спичка, и на фитиле резво сплясал огонек. Закрыв дверцу, мистер Бауэр передал единственный светильник отцу Мартину и пропустил его вперед.

— Я всегда молюсь в своем сердце за всех живых и ушедших, — дал ответ церковник, ступая на первую ступень. — А вслух люди и так произносят слишком много молитв, которые бог никогда не услышит.

Но все же повернулся и окрестил своего сопровождающего. Тот благодарно сдержанно кивнул и, не отставая, последовал за церковным исполнителем.

Две пары, ног мерно стуча подошвами по каменным плитам, спустились во тьму. Фонарь разгонял ее мерным, уверенным теплым светом, оставляя по углам место густым теням и природным страхам.

Первое, что отметил про себя отец Мартин, что здесь дул слабый сквозняк. Он даже не ощущался, лишь слышался. Прерывисто. Тихо. Почти незаметно. Будто шепот ветра, которому здесь не место, но он вынужден быть. Второе, что заметил церковник, и это приятно удивило его, что подвал не затопило за пару лет. Затхлость и сырость обеспечивали сгнившие мешки и отсыревшая донельзя поленница, поросшая грибницами неприятных на вид поганок.

И третье, что заметили оба посетителя. До них здесь кто-то был.

На пыльном полу уходили вдаль, петляли и возвращались ко входу в подвал вереницы тонких длинных следов.

Не длинных полосок от пробегающей мыши, не аккуратные следы кошки или котят. А неровные тянущиеся следы небольших голых ступней, местами отчетливо, до пальчика, пропечатавшиеся в забытой пыльной глади каменных подвальных плит. Будто кто-то не раз проверял, не открылся ли путь наружу.

В доме, где погиб ребенок. В доме, где, по словам мэра, никто уже пару лет не появлялся.

В том самом доме, окна и заднюю дверь которого наглухо заколотили крепкими досками обеспокоенные серьезные взрослые мужчины это городка. Что-то знавшие и хранящие об этом молчание.

Мэр явно рассказал далеко не все, что знал.

Сзади мистер Бауэр чертыхнулся и отшатнулся обратно ко входу. Теперь его быстрое глубокое дыхание стало самым громким звуком во всем доме.

Отец Мартин обернулся и увидел, как ужас медленно заползает в этого человека. Глаза забегали из стороны в сторону. Руки крепко сжимали каменную кладку за своей спиной. Скулы и лицо сделались резкими. Церковник видел такое: у помощника мэра началась паника.

Видимо, тот тоже что-то знал.

Церковник поднял фонарь повыше и сделал шаг к снедаемому страхом человеку.

— Спокойно. Закрой глаза, дыши глубоко и слушай мой голос, — голос отца Мартина сделался одновременно железным и мягким. Он сделал еще шаг в сторону помощника мэра.

Он бы и не подумал, что успел пройти почти на середину помещения, если бы сейчас не двигался обратно так медленно и плавно, стараясь не сделать ни единого резкого движения. Медленно, шаг за шагом, преодолевая разделяющее их расстояние.

У мистера Бауэра слегка подогнулись колени, но закрыл глаза, отвернув голову и кивнул. Скорее даже отрывисто дернул головой.

— Сейчас здесь только ты и я. Слушай мой голос, — повторил церковный исполнитель и сделал еще один мягкий шаг вперед, не отрывая взгляд от дрожащего всем телом мужчины.

Никто не знает, что его в этой жизни может выбить из нормального состояния.

Бывает, кажется, что человек абсолютно нормален, но увидев что-то даже вполне обыденное для любого другого, ему сносит голову напрочь. Один такой зарезал семь человек в городском трактире. Перед повешением он рассказал отцу Мартину, что курица, насаженная на вертел над огнем камина, показалась ему головой его дочери. Он умер с улыбкой избавления на лице в то утро. Его дочь умерла за несколько лет до этого от тяжелой простуды.

Церковник сделал еще шаг и настороженно замолчал.

Мистер Бауэр уже сидел на полу, обхватив колени, и рыдал, даже не задумываясь отчего.

И именно в этот момент отцу Мартину впервые за шестнадцать лет пребывания в своем сане и исполнения доли возложенной Церковью и Господом, впервые за неподвластное памяти время стало страшно.

Это был не такой страх, как у мистера Мартина, не всепоглощающий ужас. Этот был тот страх, который испытывал далекий предок любого человека, когда он понимал, что у темноты за его спиной есть глаза. И если в них посмотреть, то что-то обязательно случится.

Здесь не было ветра. И снаружи у входа в подвал также нельзя было почувствовать холодного дуновения ноябрьского порыва.

А понял это отец Мартин потому, что даже сквозь громогласные рыдания разбитого паникой человека, он услышал все тот же тихий легкий и текучий шепот, похожий на свист.

И холод, пробиравшийся под теплые одежды глубоко внутрь.

Церковник резко обернулся, разгоняя тени ярким светом фонаря в твердой руке. Те в движении причудливо заплясали по стенам, мешкам, бревнам и балкам перекрытия, будто живые.

Ничего.

Подвал пуст.

И хищных глаз, нарисованных древним инстинктом в подгоняемом страхом разуме, нигде нет.

Заметив, что отец Мартин прекратил с ним говорить, мистер Бауэр открыл глаза и даже замолчал.

Казалось, теперь слышно было только участившееся биение двух сердец.

Но нет, шепот теперь не скрывался.

Это и пугает больше всего. Когда ты, посмотрев в глаза причине страха, понимаешь — все то страшное, что ты себе представлял, не было блефом. Оно здесь. И ты не знаешь, что будет дальше.

Или хуже…

Знаешь слишком хорошо.

Исполнитель вновь обернулся к помощнику мэра. Он сделал это невольно быстро. Потому что стремился узнать: показалось ему или нет? И за миг до случившегося позже, лишь за небольшую долю секунды. Он получил свой ответ.

А дальше ужас вновь завладел мистером Бауэром.

— Нет!.. Не я!.. — дико закричал он.

И с невнятным воплем бросился наверх. На ходу он засунул руки в карманы своего пальто, и тут же на второй ступеньке потерял равновесие, упал вниз. Лицом прямо на грани каменных ступенек.

Брызнула кровь. Крик стал вовсе нечеловеческим. Отец Мартин невольно отшатнулся.

Еще прежде, чем он успел отреагировать, помощник мэра вновь вскочил и в один момент взлетел по лестнице вверх. Раздался резкий скрип, лязг и очень отчетливый щелчок.

Подвал теперь освещал только свет фонаря.

Крики мистера Бауэра как отрезало.

И тишина была абсолютно полной. Даже шелест и тот стих. Скорее всего, это и вправду был ветер. В котором человек может услышать именно то, чего боится больше всего.

Так или иначе, а отец Мартин осознал себя стоящим в подвале заброшенного, заколоченного со всех сторон и запертого на здоровенный амбарный замок дома.

Сомнений почти не было, но церковник все же решил проверить.

Как он и думал, она не поддалась даже на толчки плечом.

Удивительно, но так ему даже стало спокойнее.

На ступеньках нашелся выпавший портсигар, спички и бесполезный с этой стороны ключ от закрытых дверей подвала.

— Ну что же… — только и произнес отец Мартин.

Сев на ступеньки, он закурил одну из самокруток и выпустил в воздух пару колец зеленого в свете фонаря дыма.

Внезапно кое-что вспомнив, церковник резко встал. Он начал оглядывать плащ, помня, что на этом месте разбил лицо его сбежавший сопровождающий. И даже, стоя в паре метров от него, успел заметить брызги крови. Прямо на том месте, куда отец Мартин сел перекурить. Видимо, даже несмотря на богатый жесткими и неприятными моментами жизненный опыт, стресс все же нашел дорогу в его сознание.

Ни капли крови нигде не было. Плащ лишь вымазался в пыли и грязи, а ступеньки молча блистали своей гладкой каменной поверхностью.

Короткая молитва сорвалась с уст отца Мартина. Уже не силясь ничего понять, церковник особо глубоко затянулся, закрыл глаза и застыл. Даже не дыша. Вера в Бога для него была совершенно отличной от веры в страшные сказки жителей глубинок. Но сейчас в голове отчетливо слышался стук собственного сердца, а не молитвы или рациональные рассуждения о природе несуществующего. И слушать его было гораздо лучше, чем вопящий глас рассудка, кричащий: на ступеньках была кровь! А сейчас ее нет!

Когда крепкий дым впитался в легкие и спокойствие немного вернулось, отец Мартин принял решение. Надо осмотреть дом. У него была здесь задача, и ее надо выполнить. Главное, не смотреть под ноги, на эти чистые холодные каменные ступеньки. Если чего-то избегать, со временем можно и вправду поверить, что этого не существует.

Подняв фонарь повыше над головой, исполнитель воли Церкви четким резким шагом отправился к виднеющейся в дальнем конце помещения винтовой лестнице.

Здесь и вправду был легкий сквозняк. Совсем не существенный для теплых одежд отца Мартина. Но странное ощущение холода, забирающегося внутрь, никак не покидало.

По толстому ковру пыли ступалось очень мягко. Будто по облаку, если бы по нему можно было ходить. Следы в ней все же были не самые свежие, как заметил про себя отец Мартин. И в основном они вели от выхода к лестнице в дом просто немного разными путями. Хотя одно ответвление все же было.

— Винный стеллаж? — удивленно произнес отец Мартин. — Да еще и «Sanguine Iudae»?

На запылившихся полках лежало лишь четыре бутылки. И если церковник правильно помнил…

Да, все верно. Клеймо с тремя засечками слегка смещено от центра на дне бутылки. Да еще и год. Пробки крепко сидят. И сургуч поверх них ничуть не поврежден.

Да, эти четыре бутылки стоят дороже, чем весь этот дом. Откуда вообще это бы здесь взялось?

Одну точно такую бутыль вина в прошлом году герцог преподнес самому Папе, отчего разгорелся немалый скандал в королевской семье, поскольку никто более не смог преподнести что-либо равноценное.

А здесь целых четыре.

И еще небольшой гроссбух.

Надеясь найти ответ на еще одну загадку этого дома, отец Мартин повесил фонарь за кольцо на специальный крюк и начал читать давние записи. Торопиться все равно некуда. Если осознавший ошибку мистер Бауэр и вернется, что совсем не факт, то это случится далеко не сразу.

Страницы были старыми, но еще не настолько, чтобы рассыпаться. На первом листе в ряд были написаны имена предыдущих смотрителей, кому вместе с парком по должности переходил и дом.

Все зачеркнуты, кроме последнего:

«Тобайас Рихтер»

— Мистер Рихтер значит… — задумчиво, бережно прикасаясь к памяти этого места, произнес отец Мартин. — Слепой старик, которого никто не любил. Но который все же был человеком…

Далее в книге были года, надписи, значения и суммы. Гроссбух был древним, гораздо старше самого церковника, но был заполнен не до конца. Здесь еще оставалось чуть больше десятка пустых страниц. Судя по объему хранившегося здесь в разное время, размер подвала смотрителя парка все же был оправдан. Рассады, инвентарь, черновой материал, продовольственный запас и временами даже барахло для выставок.

И все же в записях не было ничего интересного. Таинственные бутылки драгоценного вина с небезызвестного острова за тот год отмечены не были. Ничего интересного, кроме одной небольшой заметки в самом конце, сделанной на внутренней стороне обложки сразу после последней пустой страницы, написанной дерганым резким и неровным почерком при помощи карандаша.

«Даже сейчас не дарую прощения вам. Завещаю душу во гневе и кровь в этом вине лишь Господу моему и его воле. Т. Рихтер».

Отец Мартин сначала задумался, потом улыбнулся уголком рта. Никогда не знаешь, когда божье провидение настигнет тебя. Ведь полное название сана и должности отца Мартина было: Исполнитель воли Церкви и Длань воли господней отец Мартин. И сейчас эта самая Длань взяла себе одну из четырех бутылок. При свете фонаря в очищенной от слоя пыли бутылке игриво сверкнул рубиновый огонек.

— Благодарю вас, мистер Рихтер, — без иронии, искренне сказал церковник, убирая бутылку за пазуху в просторы внутреннего кармана плаща.

С легким скрипом он снял с крюка фонарь и, оглядев самое дорогое запустение в этом городе, отправился к лестнице наверх.

Ступать по рассохшимся доскам нужно было очень аккуратно. Некоторые из них натужно скрипели, а одна и вовсе треснула. Эта небольшая винтовая лестница привела церковного исполнителя к небольшой дверце. Маленькая круглая ручка приветливо блеснула медью. По неясной даже для себя причине, отец Мартин очень аккуратно к ней прикоснулся и повернул до тихого щелчка, после чего легонько оттолкнул.

Без скрипа не обошлось. За этим домом уже очень давно не ухаживали.

Выход был из-под парадной лестницы в вестибюле, рядом с основным входом в столовый зал.

И хотя здесь все было не такого размера, как в полноценных особняках, даже в пыли и относительно скудном проглядывавшемся убранстве помещение чем-то потрясало. Кто бы мог подумать, что в доме смотрителя парка есть вестибюль, парадная лестница и столовый зал.

А также тяжелая люстра. Она лежала на полу и выглядела подобно пирамиде, бережно укрытой пледом паутины.

Исполнитель воли Церкви медленно прошелся вдоль лестницы.

За окном уже было темно. Дневной свет бы не сильно помог, потому как основные окна были плотно задернуты портьерами. Даже сквозь слой пыли был виден их тяжелый изумрудный цвет.

Половицы под шагами церковника скрипели. Отчего жуткая атмосфера покинутого святилища безымянного ужаса сгущалась еще сильнее.

Лишь выйдя из подвала, отец Мартин понял, что к нему в тело снова вернулось тепло. Кисти рук больше не немели, а одежда начала согревать.

А еще совершенно неожиданно он понял, что сильно устал. Три дня в трясущемся дилижансе и весьма скудная пища по дороге не доставляли радости. Отсутствие хорошего табака, что скрашивал бессонные ночи. Эти ноябрьские стылые ветра, от которых не укрыться.

Устал отец не только телом. По какой-то причине в этом заброшенном старом и полном странностей доме, в котором где-то лежал одинокий мертвый мальчик, отец Мартин ощутил себя в состоянии полного покоя. Отрезанный от мира, его несовершенства и житейских проблем, от бремени сана и обязательств перед Всевышним. Все это осталось снаружи. Ведь он наконец пришел, и дальше никуда не надо было торопиться.

Мартин почувствовал слабость в ногах, дожидавшуюся своего времени и ждущую плату за прошедшие дни, и легкое ощущение бессилия.

Чтобы не упасть, церковник ухватился за крепкие перила и осел на первую ступеньку лестницы, местами заваленную непонятным хламом.

Он достал из портсигара еще одну самокрутку и с большой аккуратностью, чтобы не подпалить весь дом, прикурил от спички.

Сделав одну затяжку, отец Мартин откинулся спиной назад на перила и просто смотрел, как тлеет огонек на конце самокрутки, медленно обращая в пепел туго завернутый в тонкую бумагу табак.

Так он и сидел. Довольно долго. Смотря в одну точку и находясь в полном безмолвии. Внутри и снаружи. Мимо него проносилась жизнь. Не только его, а вообще… Он вспоминал истории. Хорошие и не очень. Он вспоминал детство и думал, что привело девятилетнего сироту в этот давно уснувший в забвении дом. И что же произошло… Ведь доски на заколоченных окнах были довольно свежими. Вряд ли они пережили больше одной зимы.

Жар тлеющей самокрутки подступил к пальцам. Плавным движением исполнитель воли Церкви взял окурок и потушил о раскрытую ладонь. Отряхнув с нее пепел, он посмотрел на гладкую и лишь немного испачканную, загрубевшую от многих лет труда поверхность кисти.

Конечно же, ожога не было. Это был своего рода фокус, которому его научил один старый друг. Друг, который был где-то далеко. А может, его и вовсе уже не было. Еще одно воспоминание медленно проскользнуло в сознание…

И в этот момент отец Мартин почувствовал.

Что-то произошло.

То ли шепот, то ли всплеск света внутри сознания. Но что бы то ни было, оно дало знание. Словно подсказка, которую ты сам себе выдал. Миг всепоглощающей ясности, идеального предчувствия и абсолютного спокойствия.

Совсем внезапно он понял, что будет дальше. И он бы сильно соврал, если бы сказал, что в тот момент не испытал укол страха.

Отец Мартин встал, отряхнулся от пыли и сделал пару шагов, высоко подняв фонарь. Мягкий свет заиграл по стенам, подсвечникам, тяжелым портьерам, занавешенному зеркалу и прочим элементам интерьера. Не показывая ничего специально, но и не скрывая, если ты знаешь, куда смотреть.

Церковник по необъяснимой причине отлично знал.

Он смотрел на парадную лестницу и стоял прямо перед ней по центру. А на пыльных мягких ступенях лежало то, что исполнитель сначала принял за груду хлама. Теперь же он видел, что это были кости. Обтянутые истлевшей, иссохшей кожей, словно хитин насекомого, и лишь слегка покрытые пылью. Отец Мартин чувствовал, что здесь произошло.

Он видел раскинутые по бокам руки, запрокинутую назад голову и очень широкую улыбку на лице умершего полгода назад мальчика. И новый гость в этом старом забытом и проклятом всеми окрестными жителями доме улыбнулся в ответ. Лишь уголками губ и отблеском в глазах.

— Поднимайся, — услышал он голос.

Голос мягкий, тихий, будто шелест ветра и неотвратимый, отдающий прохладой даже в самый жаркий день.

Отец Мартин с почтением обошел останки и прошел вверх по лестнице. По счастливому стечению обстоятельств ни одна ступенька не отозвалась протяжным скрипом. Лишь мягкие глухие удары в такт шагу и биению сердца.

Поднявшись по лестнице, церковник увидел перед собой красивые и элегантные в своей простоте двустворчатые двери. Было очевидно, что они ведут в зал. Или скорее Зал. Такие двери не могли притворять что-либо менее значимое.

На ручках пыли не было, но это уже не казалось хоть сколь-нибудь странным.

За одну из них отец Мартин потянул, наполовину отворив дверь, которая подалась легко и без привычного в этих стенах скрипа. Затем, приоткрыв створку фонаря, церковник задул фитиль и аккуратно поставил фонарь у входа. Вошел и прикрыл за собой дверцу.

Все же портьеры отрезали вестибюль от солнечного света.

Здесь в целой галерее окон в полный рост, занимавших всю стену напротив дверей, играл пурпурными, нежно-персиковыми и ярко-багровыми красками закат. И это был один из тех закатов, который человек, возможно, помнил бы всю свою жизнь, и эту жизнь отдал бы за него. Ведь этот закат был идеален. А прикоснуться к идеалу можно лишь на мгновение.

— Сегодня удивительные события происходят. Кто бы мог подумать, что к закату небо очистится…

Отец Мартин посмотрел на говорившего.

В одном из двух кресел (единственной мебелью, не считая столика между ними и книжного шкафа вдоль правой стены) сидел старик, контрастный свет мешал его хорошо рассмотреть. Кресла были обращены к окнам и полуповернуты друг к другу.

Воздух в комнате был свеж. Он пах морозом и шалфеем.

Церковник сделал пару шагов, не отрывая взгляд от захватывающего дух вида на закатное небо над склоном парка. И лишь поравнявшись с говорившим, рассмотрел его, перед этим вежливо представившись:

— Меня зовут — отец Мартин.

Старик также оторвал взгляд от оконной галереи и посмотрел на церковника.

Сидевший в кресле человек был высок, худ и очень стар. Четкие черты лица, длинные аккуратно спадающие на плечи чуть вьющиеся волосы и ярко-льдистые глаза. Все остальное как-то терялось.

— Что ж… молитвы тебе не помогут, так что не будем портить воздух, пока он свеж. Как ты, наверное, понял, меня зовут Тобайас Рихтер, — слегка кивнул из кресла старик.

Отец Мартин знал это. Он так же знал, что старик, сидящий перед ним, является почти что самой эссенцией опасности. Он не был чудовищем или хищником. Скорее уж обратной стороной существования. Его голос, слова и речь были будто вырезаны и камня, но при этом звучали деликатно и тихо.

— Я думал, вы умерли, — озвучил церковник догадку, в которой не сомневался.

Старик отвернулся к окну.

— У нас, к сожалению, мало времени. Прекрасный закат истает быстрее, чем мои слова. Я постараюсь быть тактичным. Ты все узнаешь, но твое время задать вопрос еще не пришло. У меня не было собеседника, а ты, думаю, подойдешь лучше всего. Поэтому ты выслушаешь… Это важно… а после сделаешь, что пристало человеку твоего сана.

Он помолчал.

— Тебе ведь не сказали про меня всю правду? — сделав акцент на слове «всю», сказал Тобайас Рихтер.

По неясной ему самому причине отцу Мартину было спокойно. Но он и сам чувствовал, что беседа будет недолгой. Есть вещи, которые просто должны случиться. Вне зависимости от того, хорошие они или плохие.

Однако сейчас церковника снедал тревожный интерес. Он знал, что в этом доме есть тайна страшнее, чем погибший сирота. Во всей этой пыли, во всем этом мраке, в этом городе было молчание, которое он слышал. Оно практически кричало и было гораздо хуже, чем ложь. Поэтому отец Мартин не тратил слов.

— Они сказали тебе правду. Я умер позапрошлой зимой.

Он горько усмехнулся.

Эта усмешка как будто звенела от грусти.

— Я не предложил тебе присесть не из грубости. Посмотри…

На втором кресле лежали кости, обернутые в домашний халат. А поверх них забыто и отстраненно скалился череп с истлевшим скальпом тонких белоснежных волос. Немного завивающихся и, наверное, красиво спадавших на плечи при жизни.

— Я был слепым стариком. Довольно скверным в характере, как и любой человек, переживший на несколько десятков лет всех, кто был мне ранее дорог. Долгая жизнь — это, поверь мне, совсем не весело… Та зима была худшей из всех, что я повидал или помнил. Холод убивал скот, если не пустить в дом, деревья лопались, словно набитые порохом. Людям, пожалуй, было тяжко.

Он прервался и посмотрел на свои ладони. Тонкие и белые.

— Я не мог себе готовить. По дому еще ходил, здесь все знакомое, но готовить и убираться не мог. Мне люди помогали. То один зайдет, то другой. Дверь не запиралась, а я всех знал на слух. И даже зимой попервой ходили. Как меня терпели, не знаю. Я ведь постоянно на них срывался. Но люди все равно заботились. Молча, иногда с упреком. Я ведь отлично слышал… Однажды я устал от жизни, хотел уйти. Так у меня из рук нож выдернули, а я и не знал, что в комнате не один. Видимо, люди и вправду заботились. Я не богат был, все что есть — этот дом и право на работницу, которая меня мыла и стирала мне. А ей и платил.

Но в ту зиму… Было очень тяжко. Снег не валил. Земля промерзла. А воздух, бывало, рвал легкие, если глубоко вдохнуть. Но меня все равно навещали. Сиделка слегла с чахоткой, как я слышал. Люди заходили хорошо если раз в два дня. Но все же.

Только вот…

Однажды никто не пришел. Я и не знаю, чья была очередь. Не знаю причин. Я просто ждал.

Я злился. Очень так, знаешь. Кричал, недовольно ходил по дому. Думаю, и прожил столько лет только из-за гнева. На себя и на мир. А в ту зиму, кроме злости, ничего и не осталось. Ни в подвале, ни на кухне.

Я голодал.

Когда прошло два дня, сил почти не было. Но это не худшее. Худшее — это была надежда. Мне все казалось, что скоро. Что дойдет очередь до следующего жителя, и кто-то придет. Обязательно…

Весь третий день для меня был пыткой надеждой. Я даже пытался жевать ткань или на нюх найти хоть крошку. Но потом решил сдаться.

Я не очень-то старался остаться в живых. Да и страшно мне не было. Ты, может, поймешь, если доживешь…

На четвертый день я на ощупь спустился в погреб и взял бутылку вина. Оставил последнее послание миру… Мой путь вниз занял часа полтора, настолько я ослаб. А наверх… Вечность, пожалуй… Я даже и не знаю.

Я был истощен и зол.

Зол насколько это возможно. Я хотел спалить этот дом, что бы хоть так обо мне вспомнили. Но не нашел спичек. Какая ирония… Горел от гнева и не нашел спичек.

Думаю, до кресла я добрался только благодаря своей ярости и отчаянию. Очень уж не хотелось умирать на полу или на лестнице… Вино я открыть не смог.

Пожалуй, именно тогда остатки сжигаемого гневом рассудка в своем всполохе все же дали мне то, чего не имел для себя очень и очень давно.

Честность.

Мне было ужасно больно. И ужасно одиноко. И я чувствовал дикий голод.

Даже после смерти, — и здесь он так горько улыбнулся, посмотрев отцу Мартину в глаза. Как может посмотреть только человек, у которого закончились слова, чтобы передать свою боль.

Не отрывая взгляд и говоря очень тихо и от того звеняще и оглушительно для разума, он произнес:

— Было поздно для этого знания. Мой гнев был слишком силен, чтобы дать мне умереть.

Он замолчал, глядя на последнюю зарницу заката.

И для отца Мартина не нужно было больше слов. Он прекрасно знал, что следовало в конце этой истории.

Молчание.

Молчание, когда хотели узнать, кто же забыл проведать старика. Молчание, когда мэр задал тот самый вопрос. Молчание, когда хоть кто-то должен был встать и сказать, что нужно забрать тело. Молчание, когда нужно было покончить с давящей неясностью. Молчание, когда мальчик погиб в доме, но люди не хотели входить внутрь и признать свою вину. Они лишь иступленно вопили о дьяволе, глядя через выломанную дверь на лежащего крестом ребенка с широкой улыбкой на лице. За порог так никто и не шагнул. Через день они молча заколотили окна и дверь. Пока царило молчание, они могли сказать, что старика забрали в приют, или за ним все же приехала родня или же он исчез. Они молчали… Зная, что тот умер голодной смертью в пугающе полном одиночестве, в холодную зиму, когда кто-то мог прийти… Ведь дверь никогда не запиралась.

И сейчас в зале царило молчание. Старик рассказал то, что хотел. А отец Мартин выслушал это, потому что есть вещи, которые должны происходить. И есть молчание, которое должно кончиться. И в некоторых случаях даже смерть не повод не говорить.

За окном уже стемнело.

Вокруг все изменилось. Старик встал с кресла и, оправив халат, зажег стоящую рядом в подсвечнике толстую свечу. Теплый свет еще сильнее показал отцу Мартину, что что-то изменилось. И это что-то не к добру.

Тобайас Рихтер сделал пригласительный жест в сторону двери.

— Время вышло. Ты и сам это знаешь, так что, прошу, пойдем. Даже отсюда я чую их смрад.

В сердце церковника не было страха. Он чувствовал, как и весь мир вокруг, будто что-то просыпается. И что-то неизбежно случится. Но перед тем как пойти ему на встречу, он хотел узнать…

Однако старик, уловив тень сомнения, тут же ответил:

— Это не тот вопрос, который тебе стоит задать, — с легким упреком, шагая к двери, произнес он.

Отец Мартин остался стоять на месте.

— Я должен узнать.

Не оборачиваясь и поочередно открыв обе створки дверей в зал, старик все же ответил:

— Нет, я не убивал людей. Я брал жизнь из случайно пролитой крови, усыплял и иссушал птиц, мышей, но не более.

На этих словах он повернулся к церковнику, и тот увидел, как сильно натянута кожа на его скулах. И как ярко блестят огни в провалах глаз.

— Если бы ты только знал, как же я голоден…

Все эти слова были правдой. Отец Мартин всегда такое чувствовал. И от этой правды ему становилось крайне жутко и холодно.

Они вдвоем спустились по лестнице к раскинувшему руки телу.

Здесь же слова были излишни.

Они оба «знали».

Здесь также было молчание. Перед взором отца Мартина пронеслась эта история и стиснула ему зубы обидой и горечью за ушедшую жизнь.

                               * * *

Мальчик играл с дворовыми ребятами летом. Они смеялись над ним за то, что он сирота. В тот день он решил покончить с этим и пройти испытание, на которое еще никто не отважился. Оно называлось «Мертвая ночь». Дети, в отличие от взрослых, знали и говорили об умершем в доме старике. И самым храбрым считался бы тот, кто проведет в том доме ночь. Никто из них еще не решался даже войти внутрь. Но именно этот мальчик согласился.

Нижние окна были закрыты плотно, крыльцо обвалилось на парадную дверь, а за дверью в черный ход, поговаривали, находилась прикрытая ковром яма с кольями. Но вот на втором этаже можно было открыть форточку и влезть. Под пристальным взором ребят и под их же серьезное молчание этот мальчик влез по фасаду. Он попытался открыть форточку, но она не поддавалась. Назад спускаться было бы позорно, и тогда мальчик решил разбить стекло.

От громкого звона разбитого окна все ребятня разбежалась за кусты, а потому никак не смогла увидеть, как обрадовавшийся было победе мальчик, оседлавший раму и почти перебравшийся через подоконник, вскрикнув, упал внутрь.

Яркие алые капли, а где-то и лужицы помечали путь недолгих скитаний мальчика. Поначалу он не принял рану на ноге всерьез. Пробравшись в дом, он походил по второму этажу, то и дело хватаясь за бедро, в котором резко кололо. Кричать было нельзя, иначе снаружи ребята в кустах услышат, еще и посмеются над пугливым ребенком. А было больно. И еще было очень темно.

Он быстро на ощупь добрался до зала, и, открыв дверь, увидел лишь два кресла на фоне темнеющего неба. Мальчик решил оставить двери открытыми, а сам сел посреди парадной лестницы.

Этого дома он не боялся. Кроме разве что ямы с кольями. Живых, он знал, здесь нет. А мертвые… Он видел, как хоронят в дешевом сосновом гробу его дядю и годовалую племянницу. Обоих в одном дешевом гробу… Что ж, мертвые — это грустно, но они безобидны.

Нога сильно беспокоила его. Она неприятно болела. К тому же он чувствовал, как кружится голова. Кровь пропитала штаны, и те мерзко липли к телу. Проведя по ране, мальчик почувствовал, что-то твердое. Ему было всего девять лет, и никто не объяснял дворовой ребятне основы первой помощи.

Нога сильно болела, когда ей шевелил, но это было бы лучше, чем с позором выйти из дома до утра. И поэтому, он представлял, как остальные ребята сидят в кустах и боятся за него. Он так же представлял, как они начнут его возносить, когда с первыми лучами солнца он выйдет из дома победителем «Мертвой ночи». Первым и единственным.

Он тогда не знал, что ребята не стали ждать утра, а разбежались вскорости по домам, чтобы родители ругались не особо сильно. Им было интересно, конечно, сможет ли малец осилить подвиг. Но не настолько, чтобы получить за свой интерес металлической пряжкой ремня по заднице.

Всего этого храбрый мальчик не знал. Он сидел в теплой мягкой темноте и хотел спать, а нога все болела. Осколок в ране ерзал, будто живой, и все жег тело и разум маленького храбреца.

Набравшись смелости, мальчик решил его вытащить. Руки уже ослабли, и он чувствовал, что что-то идет не так. Он начинал понимать, как все это глупо. И что по большому счету никому не нужно, чтобы он здесь мучился с этим клятым осколком в ноге, дожидаясь утра.

Осколок не давался и все выскальзывал из рук. Как же так… Все это казалось глупым. Этого не должно было быть. Все проклинали дом, рассказывали о призраках, ужасах, спрятанных в тенях. Но никто не говорил, что можно порезаться, разбив чертово окно.

И мальчик от бессилия все же заплакал.

Этого Тобайас выдержать не смог. Он знал этого мальчика. Его веселый смех и трудную жизнь, которой малец давал сдачи и отважно шагал дальше.

Он слушал его позапрошлой осенью, когда тот забегал к ворчащему старику утащить чего-нибудь съестного. А дети всегда чувствуют, когда взрослые даже с сердитым лицом улыбаются внутри.

А сейчас Тобайас еле сдерживался от дикого голода. После смерти и нового воплощения он все же смирил гнев, но голод оставался с ним навсегда. Нет, из мальчика похищать жизнь он не хотел, но и помочь не мог. Быть так близко к источнику жизненной силы, да еще столь свежей. Это свело бы его с ума.

Слыша плач, то, чем стала душа смотрителя Рихтера, не выдержало невыносимой тяжести скорби. Он понимал, что тот чувствует… И это было больно.

Страх и обида волнами накатывали на него, куда бы он ни забился. Одиночество теряющего кровь ребенка, который не должен был попасть в такую ситуацию. Который понимал, что во всем мире до него, плачущего в темноте, нет дела. Этому дому достаточно и одной скорбной истории. Проклятый старый дом!

Не в силах больше терпеть, Тобайас все же спустился вниз. Превозмогая голод и тягу выпить всю жизненную силу из мальчика лишь стойкостью воли, он в первый раз облек себя в форму, подобную человеческой, и опустился на колени перед ребенком.

— Это я — мистер Рихтер, Сэмюэль.

Слова прозвучали мягко, хотя сам голос был ветхим и скрипучим. Воздух наполнился ароматом шалфея. Тонкая рука успокаивающе легла на плечо ребенка.

Плач прекратился.

— Я поранился и запачкал ваш дом, мистер Рихтер. Простите… — голос звучал тихо и неуверенно.

— Ничего страшного. Я все равно слишком мертв для чистоты.

Маленький Сэмюэль еще раз слабо всхлипнул, явно не понимая, о чем говорит старик. Внезапно вся боль ушла. Будто и не было. Осталась лишь слабость и усталость. Очень тяжелые для девятилетнего мальчика. Пожалуй, они свалили бы и здорового крепкого парня.

— Я почти ничего не могу для тебя сделать… Ты должен задать вопрос, Сэмюэль.

Голос Тобайаса дрожал. Он понимал, что не может спасти ребенку жизнь. Он может только одно.

Но для этого должен быть задан вопрос.

И должен быть получен ответ.

Это то, что помогало держаться изголодавшемуся созданию. Неясные принципы, удерживающие его сущность в спасительных для души оковах.

Сонным голосом, в котором не было ни тревоги, ни страха, ни боли и одиночества, ребенок произнес:

— Неужели настало время уйти спать, мистер Рихтер?

Это был верный вопрос. Даже без полностью верных слов.

— Да, храбрый Сэмюэль. Боюсь, по-другому я помочь не могу… Ты… готов?

— Не знаю, мистер Рихтер… Наверное… Но мне бы хотелось уснуть как в облаке. На мягкой… мягкой… кровати…

Никто не сможет представить, сколько сил потребовалось в тот момент духу Тобайаса, чтобы без дрожи и очень спокойно, с сокровенной нежностью ответить:

— Это и есть твоя кровать, Сэмюэль. Ты спишь в облаках.

Малыш раскинул руки и еле-еле ими помахал. На его лице играла необычайно широкая улыбка. Самая яркая и спокойная за всю его жизнь. Он уже не был в пугающем темном доме. Его нога не болела от застрявшего в ней осколка оконного стекла. Все заботы и беспокойства, преследовавшие его на суровом жизненном пути, остались где-то далеко. На земле. А вокруг были теплые мягкие облака…

Почему-то дух злобного слепого старика это чувствовал и знал абсолютно точно. И это тоже было печально. Одна несчастная душа помогает другой.

— Тогда я готов, мистер Рихтер.

Это был верный ответ.

                               * * *

— Несправедливо… — шепотом произнес отец Мартин, глядя на истлевшее тело храброго мальчика.

Старик ничего не ответил, лишь прошел на кухню и через мгновение вернулся с чистой белой скатертью.

— Время, отец Мартин, сейчас время похоронить мальчика. Я бы и сам… Но этот проклятый дом… Помнится как раз на заднем дворе есть дуб. Прямо под ним похорони его… Ты ведь за этим здесь?

Церковник лишь кивнул.

Старик посмотрел в глаза отцу Мартину…

Что-то произошло. Будто бы мир замер и пошел вновь. Но теперь в руках у худого не до конца мертвого старика лежал небольшой аккуратный сверток. Холодные, как пустота между звездами, глаза молчаливо сверкали во мраке.

Вокруг была тишина.

— Мои же кости должны остаться здесь… Не тебе их выносить.

Отец Мартин еще раз кивнул, соглашаясь. Он с тяжестью осознал сегодняшний день и то, чем закончится ночь. Когда молчание нарушается, проступает гнев. И сейчас этот гнев собрал и объединил снаружи людей по всему небольшому городу. Всех, кто помнил ту зиму. И последнего смотрителя парка. Который все же был человеком…

Тобайас вручил церковнику сверток и направил к заднему входу.

— Я знаю, что ты устал, храбрый Мартин. И я знаю, что ты еще придешь. Я знаю твой вопрос. Но… Это будет не скоро. А сейчас ты должен сделать то, что нужно сделать.

Они стояли перед дверью. Через бреши в заколоченных окнах пробивались лучи яркого оранжевого зарева по ту сторону.

В этот момент легкий бархатный голос и запах шалфея, сопровождавшие все это время церковника, исчезли, будто их и не было. Воздух стал тяжелым и прохладным.

Перекрестившись, отец Мартин взялся за ручку и повернул. Дверь разлетелась в щепки. Толпа с факелами в секунду остановилась и смолкла. Множество лиц, стиснутые зубы, непонятная злоба в глазах и плотно сомкнутые на факелах, топорах и вилах руки.

Аккуратно переложив сверток в одну руку, отец Мартин достал самокрутку, окоченевшими руками с четвертой попытки зажег спичку, прикурил и аккуратно затушил спичку. Вокруг все было очень старым и сухим. Пожар был бы лишним.

Никто из пришедших не осмелился сделать и шагу. Все стояли и смотрели, как уставший исполнитель воли Церкви делает глубокую, будто с необъяснимым смыслом, затяжку и, закрыв глаза, смакует дым.

Настало время сделать то, что следует сделать.

Церковник шагнул вперед, выдохнул, произнес одно очень крепкое слово, не извинился перед Господом и только после этого сказал:

— Господа, сегодня был дьявольски трудный день… Надеюсь, с мистером Бауэром все хорошо… А, вот вы где, что ж… Завтра вы сделаете то, что должны сделать вы. А сегодня!..

Он сделал небольшую паузу на вторую глубокую затяжку, после чего шагнул навстречу толпе.

— Сегодня, мне очень пригодится лопата… Благодарю, господин мэр!

                               * * *

Следующим утром за окном дул холодный ноябрьский ветер. Каждый в городе молчал, зная, что должен будет сказать и сделать. Бремя довлеющего оцепенения спало. На постоялом дворе, на самой окраине города, двое завсегдатая смотрели на смолившего трубку Моритца Швартца и ждали ответа.

Тот выпустил облако густого дыма и ответил:

— Не знаю… Но есть дело, которое нам уже давно следовало уладить.

Затем он набросил на плечи плотный плащ и вышел на улицу. Еще через несколько секунд зал опустел полностью.

А наверху лежал на кровати отец Мартин.

Ночью после всех дел он в одиночестве шел к одному из самых дешевых постоялых дворов, и ему очень хотелось спать. Тогда-то в его плаще что-то услужливо звякнуло.

И в ту ночь он все же уснул.

Тэнфридский мост

На южном склоне Пенсильфьернундских гор начало зимы выдалось мягким. Снег прошел и легко припорошил горную гряду так, что перевалы не занесло, и по ним все еще можно было пройти. Мороз решил подождать и не сразу вступать в полную силу.

Снег искрился на ветках деревьев и на поднимающемся широким серпантином вверх пустом тракте. Небо было ясное, что обещало в ближайшее время все усиливающиеся холода, а затем и суровые снежные метели, но пока вокруг стояла безмятежная, столь красивая и мягкая ранняя зима.

По тракту, вверх по склону, медленно тащился крытый фургон, с запряженным в него молодым горным мулом. На внешней передней скамье, завернувшись поплотнее в многочисленные шкуры и одеяла, сидел возница, находясь в другом теплом крохотном мирке, вполглаза следя за дорогой и иногда немного подремывая, благо мул был хоть молодой, но опытный, и этим маршрутом мог пройти даже без присмотра.

Возницей же был старый гном. Звали его Редгар Торнхейм. Он был действительно старым гномом. Недавно ему перевалило за вторую сотню лет, что даже среди гномов считалось весьма почтенным возрастом. За всю жизнь он перепробовал множество всего. И вот, как результат усердного труда и предприимчивой смекалки, сейчас у него имелась своя кузница и пара торговых лавок в городе. Сам же он посчитал нужным наконец вернуться к очагу предков, куда и направлялся, попутно везя провизию и пару надежно укрытых контрабандных товаров. Гном был стар и, что свойственно многим старикам, немного плутоват.

Слегка покачиваясь в такт мерной походке мула, Редгар тихо подремывал и размышлял о своей жизни. О нет, он ни в коем случае не собирался вскорости помирать, благо со здоровьем у него проблем не было, не считая зубов, которые он давно уже заменил на алмазные. Размышления и воспоминания о жизни, когда вам стукнет за двести, вполне заменят собой сны.

Сейчас он вспоминал этот тракт. Когда-то очень давно, почти столетие назад, он курсировал по нему с караванами, тогда еще не было столь безопасно и постоянно требовались опытные охранники и извозчики. В молодом клане Торнхеймов как раз произошло пополнение двумя крепкими близнецами, что у гномов считалось знаком провидения предков. Деньги на прокорм и обустройство семейного очага требовались изрядно. В скорости это привело Редгара к занимательнейшему эпизоду в его жизни, когда пришлось сражаться за свою жизнь на смертельной арене Черной Луны. С тех пор — никаких дел с гоблинами. Эх, давно это было.

А вот тракт этот нисколько не изменился.

Да, помнится, его любимым местом здесь был мост. Название, к сожалению, все никак не выходило на свет из темных уголков памяти, но гном отлично помнил, что на нем было невероятно красиво. Мост был длинным и соединял нечто вроде горного фьорда: два длинных скалистых языка, между которыми величественно текла река. Примерно в полумиле вверх по течению был водопад, на самом верху огромным, похожим на рог, куском скалы разделенный на два потока, которые ниспадали вниз, издавая мощнейший шум. Внизу же справа и слева от русла были завораживающе красивые склоны, укрытые плотным слоем соснового леса.

По приблизительной оценке Редгара, его фургон должен был приблизиться к мосту совсем скоро, отчего сам гном был в приподнятом настроении и в моменты, когда не дремал, напевал очень старые, въевшиеся в его голову песни.

Старый возница оказался прав: через полчаса на горной тропе, по сторонам окруженной глубоким лесом, появился просвет. На грани слуха появился мерный шум. Гном лишь чуть улыбнулся; внутренний компас его никогда не подводил. Он немного выдвинулся из кокона шуб, отчего его аккуратную седую бороду, заплетенную в две косы, тут же подхватил холодный ветер.

Вот уже виднелась заснеженная прогалина перед мостом. Еще некоторое время повозка неторопливо преодолевала последний изгиб перед ней и небольшой подъем. Казалось, мул, дорога и само время почтенно замедлились, поддаваясь торжественному моменту воплощения ностальгических нот памяти старого гнома в неизменную явь.

И вот, почти стремительно, длинной каменной стрелой унесся вперед тот самый мост. Длиной он был не меньше ста метров и держался на четырех опорных колоннах, которые уходили вниз на невероятную глубину, пока не достигали дна ущелья, где проходило русло реки. Мост из-за своей длины выгибался дугой, походя на пологую арку. Огороженный низким парапетом, кажущийся почти нереальным в окружении захватывающего дух пейзажа и яркого горного неба, мост выглядел невероятно величественным и… опасным. Со скалистой площадки перед ним просматривался завораживающий вид двух склонов и лежащей под ними долины. Бесчисленные изгибы каменных стен, просветы тропок, молчаливый покров из сосен и можжевельника утягивали взгляд смотревшего на них.

Гном залюбовался этим холодным и прекрасным зрелищем, сквозь которое с ним говорило прошлое.

Как же все-таки он назывался, мост этот?

Это место нисколько не изменилось, хоть последний раз и проезжал он тут чуть ли не пол века назад. С усмешкой Редгар подумал, что здесь даже дышалось по-особому. Эти прозрачные холодные потоки воздуха вздымались над рекой, стремясь по ложбине вниз к теплым долинам, и дарили чувство бодрости, чистой свободы. Те самые мгновения, о которых даже рассказать не сможешь, но помнить и возвращаться к ним будешь всегда.

Тем временем под тяжелыми копытами животного застучала каменная кладка. Спустя какой-то миг колеса неуверенно заскрипели по скованному льдом началу моста, но почти сразу же пошли мягко. Странное предчувствие проникло в сознание старого гнома. Оно было почти незаметно, но неизменно мешало наслаждаться видом. Что-то было не так. И это что-то незаметно тревожило, оставаясь невидимым и непонятным спутником в потоке чувств и мыслей.

Редгар все же отвлекся от созерцания пейзажа и приятных грез памяти. Он начал оглядываться, пытаясь стряхнуть некомфортное наваждение. И все же… Что-то явно шло не так…

Фургон медленно поднимался по гребню моста. Ветер все крепчал на ничем не защищенном пространстве. Низкие, ограждающие от падения с моста бортики не давали необходимой защиты, но гном неистовых порывов воздушной стихии почти не замечал, сидя в своем гнезде из шкур и шуб. Нет, его встревожил явно не ветер.

Еще некоторое время зоркие глаза размеренно всматривались во все вокруг, а уши вслушивались в окружающий шум.

Мул в том же спокойном ритме двигался дальше.

Водопад, скрип колес, ясное небо, холодное солнце, скалистые склоны…

Наконец старый гном понял, что здесь было не так. Фургон шел слишком гладко. Обычно он вихлял на покрытом льдом пространстве моста, ведь по нему никто не осмеливался ходить почти всю зиму. С первыми заморозками влага, оседающая на плотной каменной кладке, очень быстро делала этот путь непроходимым. Редгар рассчитывал проскочить здесь по самой кромке наступления зимы.

Сейчас фургон шел, мерно стуча колесами по крупной брусчатке. Гном чуть выдвинулся вперед. И верно, колеса катились аккурат по полосе сколотого льда. Наученный жизнью возница сразу узнал работу человека. Помнится, еще молодым он подрабатывал, так же скалывая лед на улицах одного портового города. Видимо, кому-то потребовалось проехать здесь, и повозка была явно тяжелее, чем у него, иначе лед скалывать не пришлось бы. Но в последнем селении, где гном останавливался, никто ничего не говорил о повозках, следовавших по этому тракту. В ближайшую неделю уж точно. Редгар был последним…

За ним была только зима.

Тем не менее легкий треск был слышен. Мороз начинал снова затягивать мостовую тонкой коркой льда. Удивительно, как высоко ветер может поднимать брызги от водопада.

Гном немного подуспокоился. Он снова взглянул через левое плечо. Горный пейзаж нисколько не волновали вопросы, задаваемые гномом. Безмятежность и равнодушная, почти холодная красота.

Фургон достиг вершины моста, оказавшись в центре неуправляемой игры ветров. Здесь, казалось, стало еще холоднее.

Но настоящий холод на миг проник в самое нутро Редгара, когда тот посмотрел на оставшийся отрезок моста.

Старый гном нахмурил брови, передернул плечами и жестким движением дернул поводья. Мул, мотнув головой, встал на месте, холодные ветра его нисколько не беспокоили. Он лишь громко фыркнул и опустил голову в кормовой мешок.

Неслышно для всего мира сердце старого гнома забилось чаще. Нет, все же чутье его не подвело. Он не знал, как это происходит, но за долгие годы жизни у него выработался инстинкт, кто-то называет это так же шестым чувством или же провидением. Что бы это ни было, но оно говорило, что лежащий на краю моста, опрокинутый на бок, огромный, обитый металлическими скобами фургон явно не предвещает ничего хорошего.

Обогнуть препятствие никак невозможно, и это только меньшая из возможных трудностей…

Издалека не было видно ни причины переворота фургона, ни судьбы его сопровождающих. О чем гном и раздумывал, сидя в тепле на скамье возницы. Но вокруг был лишь ветер, скалы, белеющий всюду снег и колышущиеся сосны на склонах. Мост был безжизнен и тих.

Похоже, выхода не было.

Нехотя вывернувшись из теплого кокона из шкур и одеял, Редгар спрыгнул на мостовую. Хоть он и был одет тепло, да еще и с накинутым поверх черным шерстяным плащом с капюшоном, что почти не пропускал не то что ветер, но и капли дождя, но все равно гном поежился под пронзающими потоками ледяного воздуха. А ведь настоящая зима здесь еще даже не началась.

Редгар быстро, отточенными движениями установил на колеса своей повозки «башмаки» и вооружился четырехзарядным арбалетом «Кромастель», который он прятал в повозке, потому как в городе это орудие было под строгим запретом. Проверив орудие и взведя оба курка, выпускающих сразу по два болта, он взял колчан и подвесил на внешнюю ременную портупею, рядом с короткой тяжелой секирой. Арбалет из мастерской небезызвестных братьев — вещь надежная, но топор есть топор.

Старый гном глубоко вдохнул горный воздух и огляделся. Увы, ни то ни другое не помогло, если и были особые запахи, которые могли помочь в нахождении причины происшествия, то они уже давно были нещадно стерты с этого моста ветром. Местность вокруг тоже не выглядела странной или хоть сколько неестественной — просто горы ранней зимой, безмятежные и сверкающие. Полный покой, не считая тяжеленного перевернутого фургона.

Не торопясь и поплотнее кутаясь в плащ, старый гном направился вниз по мосту. Подкованные подошвы гномьих башмаков с хрустом крошили тонкий слой льда. Подойдя ближе, Редгар заметил, что от основного корпуса фургона спереди отходят шесть железных штырей толщиной с кулак, и все они свисают за край низких бортиков. Фургон был повернут крышей к нему, так что перегораживал почти все пространство моста. Судя по всему, принадлежал он горной торговой компании: только она могла позволить себе столь массивные и емкие перевозки. Никаких отличительных знаков видно не было. Крепкие замки на затворе задней двери были нетронуты.

Редгар осторожно направился к металлическим оглоблям опрокинутого фургона, уже почти наверняка зная, что там увидит. И верно, на них, запутавшись в обилии ремней и веревок, были подвешены две лошади.

Скорее всего, они повели в сторону, затем одна из них споткнулась и упала за парапет, увлекая за собой вторую. Лошади были уже мертвыми. Неизвестно сколько им пришлось здесь висеть. Если повезло, то они могли быть задушенными одним из ремней или же просто сломали себе шею. Неприятная мысль о беспомощном ржании медленно и безнадежно умирающего на ледяном ветру животного на короткое мгновение пронеслась в голове Редгара. Он повел плечами, словно сбрасывая с себя эти мысли, и снова занялся осмотром неожиданного препятствия.

Холод заставлял думать быстрее. Убрать фургон явно мешали мертвые лошади, без них с фургоном можно было бы и справиться. Старый гном решил обрубить соединения этих железных прутьев и «тела» повозки, чтобы потом с помощью своего мула оттащить с пути.

На миг Редгар даже задумался, почему этого еще не сделали сами владельцы? Но, должно быть, у них были свои причины.

Гном взглянул на небо. Время и погода позволяли. Достав специальный короткий топорик из-за голенища (который там лежал для самых разных случаев), он положил арбалет на мостовую неподалеку от себя и осмотрел конструкцию крепления, прикинув фронт работ.

За полчаса можно было управиться. Сам фургон был сделан людскими руками, гномы бы справились лучше, однако оглобли были закреплены крепко, раз вес двух лошадей такая конструкция могла удержать.

Быстро, сильными и меткими ударами Редгар разделался с самым слабым креплением. Тяжелая железная балка, освободившись, чуть приподнялась и соскользнула с парапета.

Уже принимаясь за второе крепление, в голове старого гнома появилась мысль, которая холодным ручейком пробежалась по его позвоночнику.

Он так и не проверил, что случилось с возницей и возможной охраной. Конечно, они могли просто уйти в сторону ближайшего поселения. Оно располагалось дальше по тракту вместе со сторожевой башней, и все же… Если это не так? Возможные варианты пронеслись вихрем неприятных картинок в голове Редгара. Бдительность — это первое, чему учится любой путешественник, если имеет перспективы на свое ближайшее будущее.

Быстро вернув топор за голенище, гном подхватил арбалет и застыл, вслушиваясь во все звуки вокруг.

Привычные звуки показались более резкими и неестественными. Неуютными и враждебными.

Ничего не происходило, но смутная тревога никуда не делась. За свою жизнь Редгар не раз сопровождал караваны и хорошо знал, как работают придорожные разбойники. Следов грабежа видно не было, но гном и видел-то только крышу и заднюю дверь, поэтому он решил обойти фургон и осмотреть его целиком. Бывали случаи, когда налетчики специально переворачивали дилижансы, чтобы прорубиться к грузу сквозь дно, если двери и стены были крепко обшиты броней или закрыты рунной магией.

Осторожно ступая и стараясь не нарушать царящее вокруг безмолвие, внимательно вслушиваясь во все, что происходит вокруг, гном обогнул фургон. За колесами, вздыбившимися вверх, было видно то, что заставило Редгара очень крепко стиснуть арбалет и замереть на месте, не закончив и шага.

Нет, это не разбойники… Нет, вряд ли кто-то ушел в сторону сторожевого поста.

Сцена, которую мог наблюдать гном, была похожа на бойню, но холод, со временем спрятав кровь под лед, сделал все менее пугающим и жестоким. Если только вы не стояли прямо посреди всего этого.

Тел было три.

Одно, без головы и куска левого плеча, было привалено ко дну фургона, но на самом дереве крови почти не было, видимо, тело сюда бросили. Похоже, это был человек, как и остальные. Второй скорчился прямо по центру сколотой ото льда колеи. Это тело было беззащитно перед ветром и с одной стороны уже покрылось ледяным панцирем.

Третье лежало между прочими двумя. У него не было лица и части горла. В правой руке было сжато сломанное копье, а левой не было почти по локоть. И нигде рядом утерянной конечности видно не было.

Ничего хорошего увиденное не предвещало. Гном сразу понял, что это был не отряд разбойников, и вряд ли вообще человек. Осмотрев тела и заметив чудовищные раны от когтей, он удостоверился, что причиной этих бедствий была какая-то тварь. Кровожадная, жестокая и голодная.

К тому же лицо одного из погибших было наполовину обглодано. И да не позволит творец встретиться с такими зубами.

Судя по состоянию трупов, произошло это не менее двух дней назад, а может, и больше, при таком морозе они могли пролежать довольно долго.

Там, где мост кончался совсем и льда было меньше, в снегу гном заметил неясный след. Похоже, что кого-то волокли; далее под деревьями, где снега еще не навалило так сильно, были видны кровавые прогалины в ровном снежном покрытии. Значит, трупов было не менее четырех.

Не менее четырех обученных и хорошо вооруженных охранников, которым повезло не упасть в пропасть, когда лошади от ужаса свалились с моста… Но недостаточно повезло, чтобы не быть жестоко растерзанными.

Ситуация складывалась премерзкая: вокруг на расстоянии нескольких миль никого, какая-то тварь жестоко разодрала трех человек и еще одного уволокла, а гному не пройти без того, чтобы оттащить фургон.

Чуть поразмыслив, Редгар решил, что ему может и повезти, и убийца мог уйти далеко отсюда, насытившись устроенной бойней, но в любом случае действовать надо быстро. Перерубить оглобли и убрать препятствие. Однако для рубки креплений подходил только маленький топорик, боевая секира на перевязи была совершенно не предназначена для этого. А значит, потребуется время…

За следующие минут десять гном перерубил все три крепления с верхней стороны, правильно рассудив, что снизу одно подрубленное и одно целое не смогут удержать груз в две лошади.

Дерево застонало. Скрежет, звонкий щелчок. И больше фургон ничего не тянуло на встречу с дном скалистого ущелья.

Шума от падения этого мертвого груза Редгар даже не услышал.

Весь в напряжении он застыл со взведенным арбалетом наготове. Горячий пот мигом остывал и высыхал под ветром. Сердце гулко стучало, подгоняемое напряженным трудом и тлеющим страхом.

Но, вопреки всем опасениям, вокруг ничего не происходило. Подождав еще пару минут, гном отправился распрягать мула, чтобы оттащить препятствие с дороги и убраться с моста, грозящего стать последним пристанищем еще одного престарелого гномьего тела.

Мул послушно шел за своим хозяином. Животные отлично чуют и боятся запаха крови. Но вся кровь, которая была здесь пролита, уже давно застыла, поэтому мул вел себя спокойно. Еще пару минут ушло на то, чтобы убрать трупы на край моста. Просто оттащить фургон с дороги было невозможно, пришлось его ставить на колеса.

Редгар привязал к боковому поручню прочные кожаные тросы и закрепил их на муле. Еще пара мгновений, и со страшным грохотом тяжеленный фургон встал на колеса.

Старый гном замер на месте, придерживая за узды животное. Четыре граненых наконечника лишь слегка подрагивали, выискивая угрозу и готовые устремиться вперед. В твердых руках нелегкий арбалет почти не дрожал.

Звук водопада и ветер все так же ткали полотно безмятежности. На мосту ничего не происходило. Согревающая толика надежды заставила ветерана дорог улыбнуться самым уголком рта.

Теперь нужно было впрячь мула в сам фургон. За отсутствием оглоблей пришлось повозиться.

С этим удалось управиться быстро. Уже заканчивая, старый гном понял, что что-то изменилось. Ветер дул все так же, солнце на снегу беспрепятственно играло яркими отблесками на снегу сквозь ясное свежее небо, но что-то все же было не так.

Редгар, не спуская глаз с подлеска у подступов к мосту, залез под повозку.

Запряженное животное в ожидании команды переступило с ноги на ногу.

Опытный взгляд немолодых зеленых глаз, не торопясь осматривал мир вокруг. Чувство тревоги все усиливалось. Мул начал покачивать головой.

«Значит, не ошибся», — обреченно подумал старый гном.

Было видно, что сознание животного заполнял страх. Теперь мул нетерпеливо бил ногой по мостовой, круша попавшийся под копыто лед.

И тут гном заметил его. Так можно вглядываться день ото дня в изобретательный узор, чьи изгибы уже стали привычны глазу. Как в один момент до сознания доходит, что все это время узор пристально смотрит на тебя. И взгляд этих глаз есть холодный и непроницаемый взгляд хищника.

Оно стояло в тени деревьев. Совсем недалеко. Нечто человекоподобное ссутулилось и пригнуло голову, абсолютно без движения, неприметно сливаясь с ландшафтом. Серовато-зеленая кожа плотно охватывала худощавое тело, будто состоящее из жил и костей. Серые лохмы волос, грязными сосульками спадающие ниже плеч, не давали разглядеть лицо. Но в этом не было нужды. Гном прекрасно понял, что там — два подслеповатых глаза, впалый нос и чудовищно деформирования пасть с зубами, разорвавшими из-за непомерного роста рот и безобразно торчащими наружу.

Это был гулль. Одно из самых страшных существ, что можно встретить в горах. Эти твари были раньше людьми. Давно, очень давно они были людьми…

В основном эти существа обитали поодиночке, питались кем попало и были очень и очень опасными. Любой гулль был невероятно силен и вынослив, хитер и, когда атаковал, впадал в такую ярость, что люди часто просто бежали в страхе. Пытались бежать… На равнинах они были не так страшны, более ленивы и иногда питались только кроликами. Но в горах… Снежные гулли были кровожадны и жестоки. Убивали все, что увидят, и складывали туши в свои лежбища. Совершенно безумные твари…

И сейчас одна из них стояла в сорока метрах от Редрика.

Сердце в грудной клетке застучалось чаще. Нет, страха в нем уже почти не было. Гном слишком много прожил, чтобы умирать от ужаса при виде такой страхолюдины, но тлетворное волнение было не унять.

Судя по всему, гулль не видел жертву, залегшую под обозом. Он цепким взглядом следил за негодующим мулом. А поэтому у Редрига был шанс. Возможно, единственный и не слишком верный.

Но старый гном был намерен им воспользоваться.

Животное же все сильнее обуревал страх. Он чувствовал опасность и близость смерти.

Вот, напрягшись, он потянул повозку и тем самым как будто спустил курок. Гулль кинулся в сторону мула с невероятной скоростью, передвигаясь хоть и на двух ногах, стремительно пригнувшись к земле. С громким гортанным булькающим звуком тварь взвилась в прыжке и приземлилась ровно на шею животному, преодолев почти сорок метров за время, едва хватившее бы человеку, чтобы успеть вскрикнуть.

Надо сказать, что вместо каких-либо когтей у гуллей были острые костяные наросты, полностью обволакивавшие каждый палец. Эти самые пальцы гулль тут же вонзил в затылок животного, намереваясь добраться до позвоночника и перебить его. Но у горных мулов был очень густой мех и толстая шкура, так что с первых ударов гулль не смог осуществить задуманного. Животное же застыло на месте и громко мычало, с силой тряся головой.

Гном времени не терял. Он выкатился из-под повозки и, тщательно прицелившись, спустил оба курка в визжащую на спине мула тварь. Три стрелы попали гуллю в бок, четвертая лишь оцарапала спину. Мощным залпом его смело со спины животного и ударило о бортик моста.

Редгар, не теряя времени, откинул арбалет и, вскочив на ноги, выхватил боевой топор. Шанса перезарядить арбалет, если тварь выжила, а гном в этом не сомневался, не было. Раздался яростный визг, и снежный гулль появился на спине мула вновь, но на этот раз, нацелившись на прыжок.

Гном увидел эти тупые затянутые пленкой глаза, направленные в его сторону, и ужасную пасть, широко открытую и блиставшую острыми клыками. Пальцы в плотных кожаных рукавицах еще крепче стиснули рукоять короткой секиры.

Тварь резко бросилась на противника, не придумывая никаких хитростей. А старый гном метко и с силой рудокопа, работавшего тридцать лет киркой у отца в шахте, опустил топор прямо на голову гулля. Раздался смачный противный звук. Оба повалились на землю. Топор проломил крепкий череп и размозжил голову, но тварь успела ударить одной рукой сверху вниз на инерции прыжка.

Редгар закричал от боли и тут же скинул с себя мертвую тушу.

Удар точно сломал ему ключицу и глубоко оцарапал плечо, но не смертельно. Спасла тяжелая накидка и дуплет из кожи.

Черные пятна застлали глаза на несколько мгновений. Мир сначала сузился, потом исчез, но сознания гном не потерял. Боль, пронзившая плечо, пропала, и гном понял, что начался шок.

Все тело налилось тяжестью, а левая рука не двигалась вообще. Когда чувства пришли в порядок, гном оттолкнул от себя ногой труп. Секира, судя по всему, крепко засела в голове гулля.

Разум гнома периодически затуманивался, но ненадолго, всего на несколько секунд. Он попробовал оценить ситуацию, в которой оказался.

Тварь была убита. Притворяться они не умели. Да и никто бы не смог притвориться, когда его голова почти до конца разрублена на две неровные части.

С одной рабочей рукой и с острой болью Редгар не смог бы управлять мулом и хотя бы оттащить мешающую повозку, к тому же из неглубоких ран прохладной струйкой, не прекращая, текла горячая кровь. Ситуация была не из лучших.

Гном выпрямился и одной рукой как мог поплотнее запахнул накидку. Повреждения отдались резкой болью, отчего в глазах Редгара снова потемнело.

Он знал, что до ближайшего поселения не так уж и далеко. Он может дойти до туда. Там есть помощь. Потом жители придут и позаботятся о его муле и повозке. Животное, кстати, не пострадало и даже начало успокаиваться. Выпрямившись, Редгар еще раз оглянулся по сторонам.

Зачаровывающий его сердце пейзаж так и продолжал торжественно и безмятежно сверкать на ярком зимнем солнце, под чистым голубым небом, здесь, в хранящих безмолвие горах. До произошедшей здесь схватки природе не было никакого дела.

Раненый гном попытался остановить кровотечение, прижав к ране платок, но чуть было не потерял сознание от вновь пронзившей все тело боли.

Пропитанный кровью платок был подарен ему его первой дочерью в день выдачи в семью мужа. Теперь же он послужил чем-то большим, чем воспоминание. Гномы это очень ценили. Однако платок лишь немного ослабил ток крови, медленно и верно сочащейся из рваной раны.

Он пошел.

Скоро начало ныть плечо. Боль приходила как будто бы издалека, по чуть-чуть, при резких движениях взрываясь фейерверком в сознании. Со временем перед глазами почти постоянно стали появляться темные пятна. Гном знал, что это. Такое случалось и раньше. И он знал, что надо идти.

Вот он делает шаг, и, казалось, неглубокий снег вокруг становился все глубже. Он уже прошел немало. Мост скрылся из виду. За поворотом дорога стала прямой с небольшими изгибами. Он ее хорошо знал. И знал, что надо идти.

Дыхание становилось все глубже, а боль в плече достигла своего пика. К тому же гному стало жарко. Надо идти.

Он все же вспомнил. Это был Тэндфридский мост. Прекрасное место. Отсюда не так далеко до одного из первых форпостов Горных пределов, надо только идти. Шаги становятся чуть короче. Надо идти дальше.

Вокруг только сверкающие холмы снега, выступы скалистого плато и молчаливые сосны. Осталось не так много. Важно продолжать идти… Шаг за шагом…

С кончиков пальцев обвисшей левой руки срываются вниз багровые капли, верно помечая пройденный путь. Он должен дойти. Весь мир устремился куда-то вперед. Даже боль отступает. Еще шаг.

Сколько времени он уже так шагает? Ноги по очереди волочатся по земле.

Еще один шаг…

Еще шаг… Этот точно не последний.

Еще шаг…

Еще…

…Шаг…