Александра

А еще через две минуты – часы прямо перед глазами, она упала очень удачно – Саша приходит в себя. Она лежит, опираясь спиной на закрытый – слава всем богам, позор какой! – унитаз. Ее правая нога подогнута, туфля слетела; левая пятка по неведомой причине попала в щель между дверью и полом и теперь робко выглядывает из кабинки. Обуви на ней тоже нет. Падая, она, видимо, задела держатель с туалетной бумагой и теперь валяется в белых лентах, как курица под майонезом.

Стыд заставляет вскочить с пола как можно скорее. Саша суетливо сматывает и вешает туалетную бумагу, находит правую туфлю и выходит из кабинки.

Лишь уже отыскав вторую туфлю, поправив волосы и покрутившись перед зеркалом, Саша понимает, что чувствует себя просто великолепно.

Нет, не так. Это не ощущение свободы от приступа боли. Не просто хорошее самочувствие здорового человека. Она чувствует себя так, как никогда в жизни.

Это как решиться на прыжок с парашютом и пережить первые три секунды страха, а после наслаждаться безграничной высотой и свободой.

Или как разгадать какую-то загадку, над которой билось все человечество.

Или как первый раз взаимно влюбиться.

В голову лезут одни банальности, но в одном она уверена совершенно точно: чем бы ни был этот странный приступ в туалете, он стоил того, что она чувствует сейчас.

И нельзя, ни в коем случае нельзя, никому говорить об этом. Это огромный секрет, которым должна обладать только она.

Саша выходит из туалета с ощущением острой тайны за пазухой. Ей хочется поделиться со всем светом, это желание почти физически колет ее при каждом шаге; но она никогда не сделает этого. Серое офисное пространство становится сродни средневековому замку; столы и компьютеры превращаются в лабиринт, коллеги – в чудовищ и воров, жаждущих отнять ее секрет. Саша пробирается к своему столу, стараясь не расплескать это чувство сокровенного…

– Макарова! Где Макарова?

Ну твою же мать. А вот и главный злодей.

К ней меж столов и принтеров пробирается Вадим Игоревич – самодовольное, сильно дезодорированное чудовище, по прихоти судьбы играющее роль начальника. Худой мальчишка, на котором пиджак висит, как на вешалке, получил место только благодаря папочке – режиссеру программы. Таланта ноль, мозгов и того меньше, но апломба – хоть на каравай мажь. Требует обращаться к нему на «Вы» и считает себя героем-любовником. Слава богу, Сашей он никогда не увлекался. И что ему только понадобилось?

Сзади Вадима семенит Катя. А вот и ответ.

Начальник окидывает Сашу пристальным взглядом.

– Макарова, мне сказали, Вам плохо. В чем дело?

Вот ведь Катя с ее гиперзаботой! Надо бы ей уже детей завести.

– Вадим Игоревич, все нормально. Съела что-то не то. Мне уже легче.

Мужчина снова оглядывает ее с ног до головы, задерживается на волосах. Саше становится неуютно под его взглядом. Она нервно перекидывает свои волосы за спину.

Вадим вздрагивает. На долю секунды его лицо приобретает какое-то совершенно дебильное выражение, будто он в одночасье впал в раннее детство. Саша моргает. Нет, все в порядке. Видимо, показалось. Что за день сегодня такой?

– Макарова… Зайдите ко мне в кабинет, – наконец произносит начальник, неестественно долго проговаривая слова. Потом поворачивается и идет к двери – идет как-то рвано, будто ногу натер или камешек в ботинке мешает.

Саша вздыхает и следует за ним, на ходу оборачивается к Кате с желанием шепотом сказать ей пару ласковых, но осекается. У Кати на лице то же самое выражение, словно у нее в мгновение ока отрезали часть мозга. Она стоит, перекатываясь с пятки на носок, а в глазах – бесконечная собачья печаль.

Саша отворачивается. Ей почему-то становится страшно.

В кабинете у Вадима все настолько статусное, модное и стильное, что невольно сводит зубы. Если весь остальной офис похож на обычный редакционный конвейер с остывшими чашками кофе, барахлящими компьютерами и тихими матюками, то здесь царит огромная и безоговорочная Современность.

Блестящий новенький ноутбук соседствует с прозрачными колонками, которые – Саша готова держать пари – не использовались ни разу. Навороченное кресло, сделанное по всем законам эргономичности, разве что летать не может. Стены выкрашены в белый цвет, только кое-где проглядывает кирпичная кладка – все по последним тенденциям дизайна.

Напротив рабочего стола висит совершенно убогое полотно в стиле сильно пьяного Энди Уорхола. Оно появилось месяц назад: папенька достал для Вадима пригласительные на какую-то очень модную выставку, где за бешеные деньги и было куплено это чудовище. Весь отдел потом две недели слушал про знакомство босса с «самым трендовым художником Москвы».

Саша терпеть не может все эти околостоличные понты. Москва для нее – это встречать рассвет на Воробьевых горах с бутылкой дешевого гранатового вина; это разбирать завалы научных трудов в узком коридоре съемной квартиры, где книжные полки тянутся до самого потолка; это часами гулять по арбатским дворам, ожидая открытия метро. В общем, Москва для нее – это живое существо, с которым можно говорить и жить, а не дойная корова с золотым выменем и наклейкой бренда на рогах. И Саше бесконечно обидно за город, когда такие, как Вадим, кривят губы в бородку и тянут: «Да я в Москве вообще жить бы не стал… Но вот деньги… Заработать – и можно в Европу. Там живут по-людски».

Словом, Саша терпеть не может таких, как Вадим. А Вадима, учитывая то, что он начальник, идиот и папенькин сынок, – особенно.

Поэтому она старается отделаться от него как можно скорее.

– Вадим Игоревич, со мной все в порядке, правда. Спасибо за волнение. Я никуда не собираюсь идти, отпрашиваться тоже не собираюсь. У меня там работа не закончена. Я должна успеть к…

– Саша, сядьте, пожалуйста.

По имени? Неожиданно. Именно этим словом можно объяснить Сашино послушание, когда она молча садится в кресло напротив руководителя. А он сидит и рассматривает ее, как какое-то произведение искусства: взгляд по губам, выше, к глазам, коснулся волос, отвел; на скрещенные на коленях руки, по ногтям, по самим коленям; снова по волосам…

С картиной он ее спутал, что ли?

– Вадим Игоревич?

– Саша…

«Ненормальный день», – окончательно делает вывод Александра, когда ее начальник вдруг сползает под стол и там, под столом, крепко обхватывает ее ноги. Утыкается в колени лицом, елозит по ним этой своей бородкой. А Саша как онемела. Все, что она может делать – смотреть на него и думать, что у него под пиджаком, задравшимся к чертовой матери, страшно мятая рубашка. И борода колется.

– Саша…

Он приподнимается, с неохотой выпуская ее колени, смотрит в лицо… А потом вдруг тянется скрюченными пальцами к волосам, и на лице – то самое выражение ребенка. А у Саши перед глазами – кадр из «Ангелов Чарли», в котором псих нюхал волосы монахинь.

Она отшатывается от него так резко, что стул не выдерживает и падает. Саша с Вадимом оказываются на полу. Его это совсем не смущает, по правде говоря; он хватает-таки ее волосы и благоговейно пропускает их сквозь пальцы.

Она выбирается с первой попытки, с удивительной скоростью вскакивая на ноги. В спину ей несется разочарованный стон. Саша дергает дверь – бесполезно. Мерзавец успел ее незаметно закрыть. Пока она придумывает, что делать, Вадим стоит на четвереньках, как и был, с задранным пиджаком, с мятой рубашкой, он всклокочен; и пока он говорит, его голос вибрирует так, словно через него пропускают ток:

– Чего ты хочешь, Саша? Ты в отпуск хотела? Я сегодня же все тебе закажу. Хочешь в Париж? Милан? На Гоа? Ты только скажи. Есть один отель в Милане. Называется Принц Савойский. Там принцы останавливались… Вуди Аллен… Бекхэмы… Даже Путин был!

– Сдался мне твой Путин… – пробормотала Саша, оглядываясь в поисках ключа.

– Не хочешь в отпуск? А что ты хочешь? Хочешь я тебя… я тебе… Подарю! Вот! Картину подарю!

Вадим сорвался с места и, как был, на корточках доковылял до стены. Рванул вниз картину – раз, другой – нитка треснула, и полотно упало вниз, утягивая с собой и мужчину. Он неуклюже уткнулся носом в пол, но не остановился:

– Вот… картину подарю. Хочешь? Чего ты хочешь? Одно твое слово, любое желание… Чего ты хочешь?

Ключа не было. Саша метнулась к столу, переворошила там все бумаги, стараясь не вслушиваться в лепет начальника, но ничего не нашла. А Вадим все продолжал твердить, будто забыл все слова на свете, кроме:

– Чего ты хочешь, скажи? Чего ты хочешь, скажи? Чего ты хочешь, ска…

– Я хочу, чтобы ты выпустил меня отсюда и оставил в покое, козел! – не выдержала Саша, в отчаянии развернувшись к нему. Волосы упали на глаза, и она нервно откинула их назад. – Сейчас же!

Вадим замолчал и как-то странно обмяк. Его глаза закатились, на лице появилась сумасшедшая улыбка. Он был похож на человека, который только что испытал один из мощнейших оргазмов в своей жизни.

– Конечно, – прошептал он. – Конечно…

Мужчина медленно встал, не выпуская картины из рук, залез в карман джинсов, извлек оттуда ключи и с все той же безумной улыбкой открыл замок. У распахнутой двери он стоял с видом ребенка, только что получившего первое место на олимпиаде на глазах у матери. Он был совершенно, ненормально счастлив.

Саша не стала задумываться над происходящим.

– Псих, – бросила она и вылетела за дверь, оставляя в кабинете Вадима в обнимку с полотном.

Саша не видела, как он проводил ее счастливым взглядом, закрыл дверь и мягко сполз в глубокий обморок.

Руки от пережитых нервов тряслись, как у пьяницы. Саша судорожно собирала вещи с рабочего стола под непонимающим взглядом Сони, когда сзади кто-то нежно отвел прядь ее волос. Саша резко развернулась, готовая заехать по морде любому, кто…

Сзади с мечтательным лицом стояла Катя.

– А, это ты, – выдохнула Саша.

– Я принесла тебе уголь, – сказала Катя и поцеловала ее в щеку.

Саша опрокинула собственный стул и вылетела из офиса, даже не выключив компьютер.

На улице Саша пробежала несколько метров, спряталась за угол дома в Плотниковом переулке и наконец-то спокойно выдохнула. Тихое спокойствие арбатских дворов, весеннее солнце, шум Смоленской совсем близко – мир был таким же, как и с утра, и не собирался рушиться из-за того, что Сашины коллеги слетели с катушек. Москва жила, дышала и бежала, и никому не было дела до одной перепуганной девушки, подпирающей стену старого дома.

Саша опустилась на корточки, достала из кармана мешающую зажигалку и стала щелкать колесиком в такт мыслям.

«Что мы имеем? У тебя, Александра, был крайне странный день. Сначала этот сюжет про веганов и солнцеедение, который впору скорее в архив психиатра класть, а не в серьезной медицинской программе показывать. Потом это непонятное заведение, возникшее как по волшебству. Далее – приступ неясной болезни, после которого ты очнулась в гирлянде из туалетной бумаги. Потом тебя пытался домогаться прыщавый начальник. И в конце концов – твоя подруга решила его подвиг повторить. А ведь еще трех часов дня нет!

Кто там жаловался на не слишком насыщенную жизнь?»

Палец начал ныть от слишком частых соприкосновений с зажигалкой, но Саша, погруженная в свои мысли, не обратила на это внимания.

«Ладно, допустим, Катя просто хотела поддержать тебя. Или позаботиться о твоем состоянии. Черт его знает! По крайней мере, она – не идиот-Вадим, который до этого тебе и пяти фраз не сказал. Вот что на него нашло – это большой вопрос. И этот непонятный приступ – что это было? Надо бы к врачу сходить. Были бы деньги…

Ладно. Ладно. Возможно, ты просто все слишком эмоционально воспринимаешь. По крайней мере, не стоило вылетать из офиса, как ошпаренной. Никто бы тебя не тронул. Что за психи в характере? Это на тебя не похоже.

Может, стоит вернуться? Рабочий день в разгаре».

Одна мысль о том, как она войдет снова в офис, увидит Вадима – да хватит лишь вида его закрытой двери! – и Катю, снова сядет за медицинские сюжеты… Саша почувствовала тошноту.

Нет уж. Хватит приключений на сегодня. В конце концов, ей действительно было плохо. Будем считать, что она отпросилась по состоянию здоровья.

Но несмотря на все произошедшее, состояние здоровья было отличным. Ее как будто подсоединили к зарядному устройству после этого приступа: в жилах плескалась энергия. Было ли дело в адреналине или в чем-то ином, но ехать домой и ложиться в постель казалось почти кощунством. Все, чего она хотела сейчас – курить.

Любой москвич знает, что в центре сигареты купить тяжеловато. И у любого уважающего себя курильщика в Москве есть пара-тройка потайных местечек, где можно разжиться табаком. Саша знала такое место, но до него было идти минут пятнадцать. А курить хотелось сейчас, и хотелось нестерпимо.

Решение пришло внезапно. Перед глазами встала случайно подсмотренная из окна картина: высокая, худая девушка в плаще предлагает портсигар молодому человеку…

Саша встала, отряхнула джинсы и направилась к «Совиному гнезду». Возможно, сейчас у нее станет одним вопросом меньше. А если и нет, то хотя бы сигаретой она разживется.

Проходя мимо того места, где всего час назад стоял молодой человек, она невольно поежилась.

На двери «Совиного гнезда» был колокольчик. «Атмосфера – почти как в фильме «Шоколад» с Джонни Деппом», – подумалось Саше. Она аккуратно притворила дверь и огляделась.

Паб как паб. Что она ожидала здесь увидеть? Чистенький вполне, даже несмотря на грязные окна. Полукруглое помещение с узкой винтовой лестницей в центре, столики разного размера, обычные стулья, ряды бутылок разного калибра. Из примечательного: добрая деревянная стойка, оплетенная ветками – видно, они имитируют гнездо. Ничего необычного. Возможно, Саша даже зайдет сюда как-нибудь пообедать в дождливый день. Если, конечно, здесь нет тараканов.

Девушка оглянулась, ища в зале ту незнакомку с портсигаром, и разочарованно вздохнула. Народу было немного: две девушки расположились у окна с кружками пива; вампирского вида блондин вытирал крайний столик у бара; в кресле у разожженного – вот это странно! – камина сидел кто-то, кого загораживала широкая кожаная спинка. Незнакомки в плаще не было.

Что ж, видимо, придется идти до магазина.

– Вам помочь?

Саша обернулась на голос и удивленно вскинула брови. Оказывается, незнакомка – бармен! Это точно была она: высокая, худая, угрюмая, все с теми же небрежно убранными в хвост волосами. Плащ она сняла, оставшись в коротком подобии сюртука. Из-под закатанных рукавов темно-синей рубашки выглядывают известковые руки с разводами татуировок. Пальцы увешаны кольцами разных размеров. Саша даже засмотрелась на одно из них, с черным камнем, прежде чем ответить:

– Да… Здравствуйте. Я к Вам по необычному вопросу…

– Вот как? Не Вы первая, не Вы последняя, – девушка отставила в сторону банку с сиропом и облокотилась на барную стойку. Ее локти были похожи на ювелирно обтесанные куски мела. – Так в чем вопрос?

Саша подошла ближе и присела на один из барных стульев. Девушка разглядывала ее со смесью озорного ожидания и напряжения, словно шахматист, ожидающий хода соперника. Саша невольно занервничала под ее взглядом и принялась неосознанно теребить волосы. Барменша отчего-то вздрогнула и поспешно отвела глаза.

– Извините, если это слишком нагло, но я хотела бы попросить у Вас сигарету. Дело в том, что я видела в окошко, что Вы курите, и…

– В окошко? – неожиданно перебила девушка. Теперь она смотрела куда-то поверх Сашиной головы. – В какое окошко?

Саша стушевалась.

– Из офиса своего. А это важно?

Девушка чуть повернула голову к Саше, но в глаза по-прежнему не смотрела.

– Вы работаете в четвертом доме?

– Да, – кажется, она уже совсем не понимает, что происходит вокруг. Барменша тем временем продолжила:

– И Вы хотите сказать, что человек из Регистратуры зашел в мой паб исключительно за сигаретой?

– Из ка… какой Регистратуры? Вы что-то путаете. Я в медицинской программе работаю, а не…

– То есть ты типа новенькая? Неубедительно. Где фантазия? – снова перебила ее брюнетка, выпрямляясь и окидывая Сашу злым, почти презрительным взглядом. – Нет, я ожидала большего.

Саша внезапно почувствовала огромную усталость. У нее страшно разболелась голова; внутри черепа будто застучали маленькие молоточки, виски сдавило. Девушка потерла лоб и провела рукой по волосам, стараясь унять резкую боль. От этого движения стало только хуже: казалось, волосы физически ощутили прикосновение.

«Надо сваливать отсюда и ехать домой, – решила Саша. – Ну их в баню, с их странным гостеприимством».

– Слушайте, я просто хотела попросить сигарету. Что в этом такого? Нет так нет. Можно было бы просто сказать, а не… Ладно. Всего доброго.

Саша медленно повернулась, боясь лишний раз потревожить голову, и медленно направилась к двери. С каждым шагом в ее мозгах будто взрывалась петарда. Надо все-таки попасть к врачу.

– Подождите, пожалуйста! – вдруг окликнула ее барменша. – Одну минуту.

Боль тому причина или странная вежливость барменши, но Саша остановилась. В дверном стекле она видела, как брюнетка вышла из-за барной стойки, направляясь к ней, но остановилась, не дойдя двух шагов, и обернулась к кому-то в зале.

– Данко! Что скажешь?

Послышался шорох. Саша повернула голову и замерла. Из кресла у зажженного камина поднялся тот самый молодой человек, которого она видела на улице.

Теперь она могла его рассмотреть. Такой же худой, как и барменша, – он казался почти хрупким. Русые волосы чуть завивались и падали на глаза. Острое лицо, как у мелких хищников, россыпь почти незаметных веснушек. Мешковатые джинсы и рубашка. Он выглядел бы простым парнем, каких миллионы, если бы не глаза.

У него были совершенно бесцветные глаза. Не серые. Не черные. Просто – никакие, будто их заволокло каминным дымом. Ненормальные, нечеловеческие.

Она снова почувствовала это: желание рассказать ему всю правду о себе, самые грязные тайны. Но он ничего не спрашивал, просто стоял и смотрел, и она смотрела в ответ, ощущая лишь пульсирующую боль в висках и не менее пульсирующее желание говорить. Все, что ей было нужно – чтобы он задал хотя бы один вопрос.

Но он молчал. А потом и вовсе – моргнул. И Саша вдруг поняла, что глаза у него самые обычные, серо-зеленые. И что ее головная боль все еще остается огромной проблемой.

– Правда, Кара, – бросил тот, кого назвали Данко, и снова скрылся в кресле.

Саша уже успела забыть про барменшу, но та, оказывается, о ней не забыла. Неожиданно она оказалась совсем близко, стянула с волос резинку и протянула ее Саше.

– Заберешь волосы – пройдет боль. Ты хочешь, чтобы прошла боль?

– Да, хочу, – слова вырвались сами. И тело, казалось, решило само: руки взяли резинку и завязали волосы. Саша, наверное, сделала бы сейчас все, что угодно, лишь бы закончился этот ад…

И боль прошла! Отступила, будто ее не было, смылась, исчезла, растворилась! Девушка не поверила собственным ощущениям. Она провела рукой по волосам и в шоке уставилась на барменшу.

– Вы экстрасенс, что ли?

– Прошло? Отлично. Тогда время курить и разговаривать, – барменша открыла дверь, пропуская Сашу вперед, и вышла за ней следом.

Это оказалось очень странным делом – курить крепкие вишневые сигареты с незнакомым человеком, который пять минут назад вел себя как герой шпионского фильма. Теперь, когда голова больше не взрывалась на тысячу кусочков, Саша могла оценить весь комизм диалога в пабе. Она будто попала в какую-то мафиозную мыльную оперу в роли подсадной утки.

Ее молчаливая благодетельница с сигаретами по виду была немногим старше самой Саши, если и не ровесница вовсе. Протягивая свой пафосный серебряный портсигар, она коротко представилась – Карина. Это было единственное, что она произнесла за – девушка посмотрела на свою руку – уже целую половину сигареты. Честно говоря, Саша и сама не понимала, зачем она стоит здесь и почему не пойдет к метро. Ладно, решила она, если это сцена из шпионского фильма, то есть смысл доиграть ее до конца.

Именно этот момент выбрала Карина, чтобы разрушить молчание.

– Странный день был?

Саша кинула на нее взгляд исподлобья, затягиваясь сигаретой.

– А Вы все-таки экстрасенс?

– Лучше на «ты». Не люблю «выкать», – поморщилась барменша. – Просто у многих бывают странные дни.

– Ну да. Бывают. Но не у всех такие, – пробормотала Саша, стряхивая пепел и косясь в сторону окон своего офиса. От Карины это не укрылось.

– Могу представить. Давно ты там работаешь? – кивнула она на здание.

– Три месяца.

– А, тогда неудивительно, что странный, – улыбнулась Карина.

Саше не понравилась ее улыбка. Слишком понимающей она была. Будто бы эта барменша уже сделала какие-то выводы. Она даже не представляет, что сегодня случилось!

– А ты из тех, кто все знает в мире? И у тебя не бывает странных дней? – с вызовом спросила Саша.

Карина не торопилась отвечать. Она глубоко и с наслаждением затянулась, выпустила дым на полметра вперед и только потом сказала:

– Нет, я из тех, кто во все верит. Даже в то, во что не верят другие люди. И чаще всего моя вера оправдывается. Но странные дни были и у меня. Честно говоря, есть много людей, у которых были… странности. И у каждого свои.

– А у тебя какие? Видела НЛО?

– Лучше бы НЛО, – снова улыбнулась Карина и выбросила окурок. – Слушай. Если тебя прижмет… Будет казаться, что весь мир на уши встал и что ты полностью потерялась… Что тебе врали постоянно. Или ты себе врала… В общем, завтра вечером у нас тут будет мероприятие в нижнем зале. В восемь начнем. Там будет человек, который может помочь.

– Типа психолог, что ли? – напряглась Саша. – Вечеринка для психов? С пивом и таблетками?

Карина посмотрела на нее. Долго и как-то немного грустно.

– Нет, – наконец сказала она. – Вот в кого я точно не верю, так это в психов. Ладно, пора. Удачи.

Дверной колокольчик «Совиного гнезда» коротко звякнул, впуская свою барменшу. Саша мгновение постояла, глядя как Карина возвращается за бар, а потом выкинула окурок и двинулась в сторону метро, мысленно давая себе обещание больше никогда не приближаться к этому странному пабу.

Это обещание она держала чуть больше суток.

Настя. Наречие

«Возможность, какой бы она ни была, совместима с жизнью. Главное для субъекта – постоянный контроль над Возможностью».

Отрывок из «Инструкции для субъектов, обладающих Возможностями»

(Данная инструкция одобрена Регистратурой и является официальным документом.

Вопросы и просьбы о помощи рассматриваются в Регистратуре каждый второй четверг месяца.)

«Возможность – не болезнь, а дар. С ней не надо выживать; ею надо жить».

Отрывок из «Памятки для альтернативных людей»

(С вопросами и просьбами о помощи обращаться в «Совиное гнездо» к Каре и Анне. Круглосуточно, без выходных.)

Ничего не происходит.

С ней – ничего. Она могла бы работать отпугивателем событий. Ее надо засылать к очень активным людям – например, трудоголикам – в качестве громоотвода. Они сразу испытают спокойствие и абсолютный, обескураживающе бесперспективный штиль.

Настя закрыла очередную книгу, полную ярких героев, сильных переживаний и событий, и прислонилась лбом к прохладному стеклу маршрутки. За окном слепо и лениво светило солнце. Люди бежали куда-то по своим делам, общались, знакомились. Они явно говорят больше десяти фраз в неделю. Не то что она, обычно ограничивающаяся простыми конструкциями вроде «Передайте, пожалуйста, за проезд» или «У Вас будет сдача с тысячи?».

Некоторым людям язык дан только для того, чтобы различать вкус.

Настя вышла из маршрутки в районе Киевской и медленно двинулась по мосту к зданию МИДа.

Тяжело быть третьим ребенком в яркой, очень яркой и целеустремленной семье. Каждый раз, когда родители звонят с гастролей, Настя напрягается и ждет. Ждет тех самых покровительственных интонаций с легкой надеждой, когда они спросят: «А как твои дела? Что нового?»

И ей опять будет нечего ответить.

Они, конечно, сразу это поймут и быстро сменят тему. Мама начнет хохотать, описывая как отец гонял голубей на Дуомской площади в Милане, а папа с гордостью расскажет, что на его жену засматривается вся творческая интеллигенция Европы – от режиссеров до осветителей. И это будет правдой. Ее родители – невероятно яркие люди. Даже в школе с ней общались не из-за того, кем была она, а из-за того, что ее родители находили язык с каждым ее знакомым, случайно оказавшимся в их доме. «Какие у тебя потрясные родители, Мешанина!» – сверкая глазами, говорил Вова Быков, первый красавчик класса, когда Настина мама угостила его мудреной кубинской настойкой.

Потом этот Вова начал встречаться с девчонкой из параллели, однако все равно продолжил поздравлять Настину маму с восьмым марта по смс.

Когда Настя училась на первом курсе, родители практически полностью перебрались в Европу и появлялись в Москве очень редко – только на дни рождения детей. Новым объектом обожания Настиных знакомых стал ее брат – высокий, спортивный и стильный романтик, длинноволосый настолько, что сзади за девушку чаще принимали его, а не коротко стриженную Настю. Когда он приезжал за ней в универ – с этими его волосами в хвосте, развевающимися, как крылья, с громоздким рюкзаком, откуда торчало дуло цифровой камеры, и под неизменно громкую музыку, – все девушки в радиусе пятнадцати метров превращались в сдобренное духами желе. С Настей тогда хотели дружить все курсы и даже некоторые преподавательницы: ее брат умеет оставлять след в женских сердцах.

Теперь он появляется редко – выбился в известные фотографы. Периодически он звонит со словами «Эльбрус бесподобен! Анастейшен, тебе бы заняться альпинизмом! Тут такие цвета!» или «Этот город мертвых в Индии – просто чума! Погребальные костры видно за несколько миль! Я пришлю тебе фотки на почту!». Игнат всегда говорит так, как будто в его лексиконе есть лишь восклицательные знаки.

Приезжает к Насте только Ада, ее сестра. Вернее, Аделаида Марковна – как ее с благоговением называют подчиненные и партнеры. Ада заходит в маленькую Настину двушку, гремя пакетами с едой из дорого супермаркета, где обязательно будет парочка изысканных бутылок красного – «моя адская страсть», как называет свое увлечение винами сестра. Ада красиво расставляет все на столе, отчитывая Настю за шухер в доме, и усаживает ее пробовать очередное винное золото, попутно уточняя, не завела ли Настя себе любовника или хотя бы работу.

Настя что-то отвечает, стараясь говорить в пузатый, до противного правильный, винный бокал.

Как вообще могло случиться так, что в семье, где каждый человек – практически готовая история для бестселлера, родилась она – Настя? Не обладающая ни яркой внешностью, ни даже красивым именем (родители решили назвать «малышку» просто, помня о проблемах у старших детей), получившая образование на филологическом, чтобы «ну хоть что-то, да и читать люблю», не имеющая никаких талантов или целей в жизни? Кто-то наверху, видимо, сильно ошибся, когда отправил ее в эту семью.

И ведь не скажешь, что она не пыталась стать кем-то. Она перепробовала кучу всего: от бесконечных кружков по музыке, шахматам, танцам и рисованию на песке в школе до должностей костюмера на съемках и гида по Москве для корейцев в универе. И после обучения она сменила столько работ, что могла бы уже написать книгу под названием «Путь неудачника: как НЕ найти свое место в мире».

Проблема в том, что ее ничего не интересовало достаточно сильно, чтобы хоть как-то попытаться это удержать. И она добровольно упускала любую возможность, наблюдая, как вероятные события песком утекают сквозь пальцы.

Наверное, судьба обиделась на нее за такое отношение. И решила вообще не дарить ей никаких событий.

Хотя ее последний подарок был довольно щедрым – достаточно молодой, очень успешный и весьма опасный бизнесмен Сергей, который влюбился в Настю так пылко, будто и не прожил на свете в два раза больше времени. Проблема в том, что сама Настя осталась к нему равнодушной, даже находясь с ним в одной постели в шикарном подмосковном доме. И после нескольких недель просто ушла, забрав свои книги и доступно объяснив ему, что у них ничего не выйдет.

И все. История закончилась полгода назад. И с этого момента с ней вообще ничего не происходит.

Настя вынырнула из своих мыслей уже на подходе к Александровскому саду. Спустя полчаса она бесцельно бродила по Красной Площади и смотрела на людей. На главную брусчатку страны москвичи добираются крайне редко; у Насти поход туда был верным признаком депрессии.

Судя по тому, что она решила загадать желание на Лобном месте, она была не в депрессии. Она была в отчаянии.

Монетка улетела в воздух, забирая с собой тихое Настино «Пусть хоть что-то изменится». Металл стукнулся о брусчатку, и монетка осталась там отражать солнце.

А ночью случилась гроза.

Ровно в 23:00, будто специально дождалась, чтобы у всех в этом городе – даже у продавцов из «Пятерочки» и засидевшихся над отчетами белых воротничков – закончился рабочий день. Чтобы каждый мог увидеть, насколько белыми могут быть ночи в Москве.

Нет, это была даже не гроза. Это был шторм, срывающий баннеры с остановок, прогоняющий с улиц работяг, романтиков, проституток, собак, худых столичных кошек и даже любителей острых ощущений. Молнии не прекращались ни на секунду; небо стало кипящим молоком, в котором танцевали искореженные электрические нити.

Настя чудом успела захлопнуть все окна в доме. Она стояла на балконе, а дождь шел так сильно, что образовал толстую прозрачную мембрану за стеклами. Настя чувствовала себя рыбкой в квадратном деревянном аквариуме. Только вода была вне, а не внутри.

Ей невероятно хотелось есть, но уйти сейчас, когда небо исполняло приватный танец для людей, было бы просто кощунством.

Прошло уже сорок минут, а московская ночь все еще продолжала играть в северное сияние. Дождь немного поутих; можно было даже открыть окно, не рискуя искупаться. Теперь по небу тяжело гарцевали непрерывные раскаты грома. Если бы молнии были танцующими женщинами, то гром был бы стуком их каблуков.

Настя с трудом сдвинула рассохшуюся створку и высунула голову в окно, стараясь поймать момент, когда небо снова загорится. Этажом ниже соседи-гастарбайтеры неровно восторгались происходящим на каркающем языке. Их разговора за оперой стихии было практически не слышно, но Настя все равно не знала, на каком наречии они говорят.

Несколько капель дождя упали на лицо девушки, и мир опять залило белым. Молния продержалась видимой почти секунду, и Настя, восхищаясь ею, неосознанно слизнула грозовую влагу со своих губ.

Еще один разряд – и глаза пронзила резкая боль. Настя отшатнулась от окна, от испуга прикусив язык. Во рту сразу появился металлический привкус. Боль из глаз будто стекла ниже, сконцентрировавшись сначала в прокушенном языке, а потом – вопреки всякой логике – потекла в горло, заставив девушку несколько раз напряженно сглотнуть. Эффекта не было: маленькая молния теперь пульсировала внутри Насти, начинаясь в корне языка и проваливаясь почти до самых ключиц. Девушка попыталась прокашляться, но поняла, что не может вдохнуть ни крошки воздуха.

Несколько острых мгновений между молнией и молнией она испытывала такой ужас, какой не смогла бы раньше даже представить.

А потом небо раздвинуло еще одним разрядом – и все закончилось. Горло отпустило. Воздух кулем упал в легкие. Язык прошел. Боль исчезла.

Настя аккуратно подышала. Аккуратно сглотнула. Ни признака.

– Мама! Я говорю тебе, что гроза – это когда между облаками электричество возникает, потому что они трутся друг о друга! И никак это не связано с тем, что от меня ушла Анзурат! – внезапно раздалось снизу.

– А я тебе говорю, что ты прогневал Аллаха! – женский голос показался смутно знакомым.

– Мама! Аллах не стал бы посылать грозу из-за женщины!

– Из-за такой, как Анзурат, он еще и тайфун на твою голову пошлет!

Настя мгновение ошалело вслушивалась в перебранку, а потом залилась хохотом, ничуть не пытаясь его скрыть. Голоса обиженно замолкли. Через несколько секунд внизу хлопнула балконная дверь.

Настя тоже вышла с балкона. Только спустя время, уже сделав себе чай с ромашкой и включив телевизор, она поняла, что никогда не знала таджикского языка.

* * *

Следующим утром от вчерашней грозы остались только новостные сводки и восторженные посты в соцсетях. Настя лениво просматривала ленту, прихлебывая кофе, когда в доме раздался телефонный звонок.

Мельком глянув на номер и увидев, что подписи нет, Настя поняла, что звонит брат. Игнат был сейчас где-то в Японии – охотился за привидениями в лесу самоубийц. Настя разблокировала телефон и широко зевнула вместо приветствия.

– Анастейшен, с добрым утром! – бодро поздоровалась трубка. – Ты как там?! Не прокисла еще в четырех стенах?!

Настя фыркнула и хотела было сказать, что у Игната больше шансов прокиснуть, учитывая далеко не стерильные условия его путешествий, но неожиданно поперхнулась, и слова застряли в горле.

– Молчишь! Ха! А хочешь, я тебе приятное что-нибудь скажу на японском?! Во, сейчас! Я тебя люблю, сестра-зануда!

Настя решила по-сестрински саркастично просветить Игната, что он все еще говорит по-русски, но горло снова сдавил кашель.

– Во! Оценила, какое произношение? Как я выговариваю эту их мудреную букву «сщи»! Насть? Ты простудилась, что ли?

Настя продолжала кашлять, в промежутках пытаясь выдавить из себя хоть слово, но от этих попыток горло будто заливали свинцом. Из глаз брызнули слезы. Девушка прижала трубку плечом и рванулась к чашке с кофе, пытаясь запить кашель, но слова все равно не желали выходить.

– Эй, ну ты чего? – испугалась трубка. – Анастейша! Эй, я родителям скажу, что ты заболела! Ау… Ладно, давай я позже перезвоню. Жди звонка завтра!

В трубке послышались короткие гудки. Настя опустила телефон. Кашель исчез.

– Вот дела, – хотела сказать Настя, но горло снова немилосердно сжало, и ни единого звука издать не удалось.

Неужели простыла? Девушка ощупала горло и направилась в ванную, к зеркалу, где застыла с открытым ртом, пристально изучая нёбо. Ни покраснения, ни воспаления – ничего. Настя положила руку себе на лоб, подозревая температуру, но не было ни единого признака. Она прополоскала горло шалфеем и пшикнула лекарством от кашля, скривившись от ментолового привкуса, и уставилась на себя в зеркало. Секунду она просто стояла, рассматривая свой на редкость цветущий вид, а потом попыталась сказать «Привет» своему отражению.

И снова согнулась в приступе кашля.

Она простояла у зеркала минут сорок, пытаясь произнести хоть что-то, но ее горло отказывалось издавать даже самый короткий звук.

Торопясь, девушка вернулась в комнату и включила компьютер. Быстро вбив в поисковике запрос «потеря голоса», Настя уставилась в экран, изучая возможные причины. Ангину и ларингит она откинула сразу; повышенную голосовую нагрузку – тоже, как и стрессы. Оставался вариант с проблемами нервной системы, но и это казалось маловероятным. Настя попробовала помычать, чтобы оценить масштаб катастрофы, но даже это стоило ей минуты удушающего кашля.

Девушка откинулась на стуле и закрыла глаза. Какова ситуация? Такое ощущение, что она начинает кашлять каждый раз, когда пытается издать хоть какие-то звуки. При этом в остальное время она не чувствует никакого дискомфорта. Будто что-то запрещает ей говорить.

Простыть она не могла; да и не было с ней никогда такого – чтобы ни с того ни с сего оказаться неспособной даже мычать. Что остается?

Настя открыла глаза и еще раз проглядела результаты поиска. Странно, почему-то все адреса страниц были русскими, а не английскими. Словно кто-то заменил все слова.

Неожиданно вспомнился вчерашний подслушанный разговор соседей, а после – утренний звонок Игната. Мысль, последовавшая за воспоминаниями, была бредовой до мороза по коже, но Настя все-таки решила проверить.

Пальцы быстро набрали в поисковике «французская песня текст оригинал». Щелкнув по первой попавшейся ссылке, Настя уставилась в монитор.

«Если бы, если бы… Бесси

Была бы сейчас жива,

Со своим прекрасным суданским голосом

И своей невероятной чувственностью,

Если бы, если бы… Бесси

Жила среди людей,

Которые знают, что мы все разные,

Может быть, однажды вечером, случайно

Только вдвоем мы смогли бы потрясающе исполнить

Что-нибудь дуэтом»

Она прочла всю песню несколько раз и даже послушала ее онлайн. Несмотря на то, что глубокий бархатный голос певицы не оставлял сомнений в том, что песню исполняет Патрисия Каас, Настя все равно отчетливо понимала каждое слово.

Проблема в том, что она никогда – никогда! – не знала французского языка. Впрочем, как и японского, как и таджикского.

После получаса попыток найти в Сети хоть какой-нибудь язык, который бы она не понимала, Насте очень хотелось закричать. Но от одной только мысли об этом что-то накрепко сдавливало ее горло.

* * *

Это была обычная поликлиника, где хоть раз в жизни оказывался каждый. Белесо-желтые стены и тусклый электрический свет, вяло дребезжащий под потолком, нагоняли тоску. Все здесь было сонным и как будто картонным: даже короткая очередь из мамочки с сыном и двух прикрывших глаза бабулек, казалось, прошла тщательный отбор на полное соответствие пространству. На подоконниках грустили едва зеленые цветы в облупившихся горшках, а воздух отдавал знакомым с детства запахом хлорки. Настя чувствовала себя так, будто добровольно залезла в чей-то стереотип о больнице.

Рядом с ней усталая мамаша пыталась заинтересовать беспокойного сына учебником английского языка. Мальчишка был готов смотреть куда угодно, но только не в книгу; женщина же водила пальцем по странице с изображением животных и медленно повторяла «Кошка… Кат. Кат. Запомнил? Кат. Лев… Лион. Лион. Запомнил? Лион». Настя скривилась, не в силах поправить ошибочное произношение молодой мамы. Одна из сонных бабулек недовольно стрельнула на нее удивительно бодрым глазом.

Листы, вырванные из тетради, уже превратились в руках Насти во что-то мокрое и нервное. Она хотела было отложить их на колени, но тут дверь кабинета открылась, и оттуда выглянула терапевт.

– Следующий, – сказала она и снова скрылась внутри комнаты.

Бабушки оживились. Настя быстро проскользнула в кабинет, наклонив голову. Несмотря на то, что она прошла точно по своей очереди, девушка все равно чувствовала необъяснимое недовольство пожилых леди.

Терапевтом оказалась немолодая уже женщина с пухлыми запястьями, увешанными золотыми браслетами, с крошкой от шоколадного печенья в уголке бесцветного рта и с пережженными химией волосами. Она нетерпеливо указала Насте на стул, не прекращая что-то писать, и гулко спросила:

– Ну? И что тут у нас?

Девушка положила перед врачом первый лист бумаги. Терапевт недовольно взглянула на него, но все-таки взяла и пробежалась глазами.

– Не можете говорить, значит? Понятно… Тогда кивайте или качайте головой. Простыли?

Настя старательно затрясла головой.

– Ну-ну… Посмотрим.

Следующие пять минут были наполнены стандартными процедурами – откройте рот, скажите: «А-а-а-а», пошире, не болит ли горло, температуры нет, понятно, садитесь.

– Ну-ну… По моему профилю я ничего не вижу, – вынесла вердикт терапевт, озадаченно рассматривая Настю. – Это Вам, девушка, к фониатру. Или к психологу. Одно из двух. По моим наблюдениям – Вы абсолютно здоровы. Но направление выпишу, конечно. Есть еще жалобы?

Настя помедлила. Потом, решившись, кивнула и протянула вторую бумажку. Терапевт прочла – и лицо ее вытянулось.

– Ну… Кхм. Девушка, Вы издеваетесь? – грозовым голосом начала она, но, увидев Настино лицо, смягчилась. – Я с таким не сталкивалась. Извините, но это как-то… неправдоподобно. Вот что мы сделаем… Сходите-ка к профильным специалистам. К фониатру и психологу. А там уж разбирайтесь…

Настя закрыла лицо руками. Ей было одновременно стыдно и обидно – ее приняли за какую-то психопатку. Идти сюда было явно очень плохой идеей.

Сзади хлопнула дверь, и чей-то молодой, звонкий голос ворвался в кабинет:

– Мария Николаевна! Есть у Вас… Ой, простите.

– Да ничего страшного, Светлана, проходите! – тепло улыбнулась терапевт. – Я уже закончила. Кстати… Вы не знаете, на месте ли Евгений Дмитриевич? Мне необходимо девушку к нему отправить.

– Нет его сегодня, – голос приблизился, теперь вошедшая стояла прямо за Настиным плечом, но девушка упрямо не хотела поднимать голову. – А что случилось? Может быть, я смогу помочь?

– Ну-ну… Не знаю даже. Случай… особенный, – пробормотала терапевт и зашуршала бумагой. Настя, возмущенная тем, что ее листы перекочевали к другому человеку без ее согласия, негодующе вскинула голову.

В кабинете стояла совсем молодая девушка, едва ли много старше самой Насти. Может быть, лет двадцати пяти или чуть больше. Пухлые губы, мягкие черты лица и очень крепкий, четко очерченный подбородок, говорящий о силе характера; антитезой ему были плавное темное каре и добрые, по-женски ласковые, глаза. Внутри незнакомки будто светилось маленькое солнышко, лучи которого пробиваются сквозь кожу чайным оттенком и словно согревают пространство вокруг. Девушка внимательно изучала полученные листы, что-то мурлыкая себе под нос. Недовольство Насти мгновенно улеглось, будто его и не было, и это было совершенно необъяснимо.

– А не было ли с Вами в последнее время каких-то странностей? Резкая боль, которая быстро прошла? Или потеря сознания? – задумчиво спросила Светлана, искоса взглянув на пациентку.

Настя, подумав, кивнула.

– А потом такое ощущение… Что все хорошо, так хорошо, как никогда не было? Что что-то… изменилось?

И снова кивок, хотя менее уверенный.

– Понятно, – сказала молодой врач и тепло улыбнулась Насте. – Не нужно Вам к Евгению Дмитриевичу.

– Как это не нужно? – удивилась терапевт. – А к кому же?

– Здесь – ни к кому, – загадочно сказала Светлана и потянула Настю за рукав. – Прошу прощения, но пациентку я у Вас украду, Мария Николаевна. Вы не волнуйтесь, это не болезнь, так что все по протоколу.

Терапевт не успела и слова вставить, а Светлана и Настя уже были в коридоре.

Молодой врач, не выпуская Настиного рукава и не переставая что-то тихо мурлыкать, летящим шагом двинулась в сторону выхода из больницы. Почти пробежав мимо дверей, она улыбнулась охраннику и потащила Настю на улицу, остановившись за углом поликлиники. Там она наконец-то отпустила растерянную девушку и со вздохом развернулась к ней.

– Ты, конечно, ничего не понимаешь. И ты очень напугана, – уверенно начала Светлана, а потом замолчала на несколько секунд. – Не привыкла я такие разговоры вести, прости… Не я об этом должна рассказывать. Да и не смогу толком так, как надо. Это не мой дар…

Она снова замолчала. Настя попыталась жестами поторопить собеседницу, краем сознания отмечая, что выглядит очень глупо, размахивая руками посреди улицы. Светлана неожиданно нахмурилась.

– Спокойно! – твердо сказала она. – Оставить панику! Все будет хорошо. На самом деле, еще лучше, чем хорошо. Я не буду пытаться сейчас объяснить тебе всего, потому что только сделаю хуже. Но кое-что скажу, и отнесись к этому серьезно. Во-первых, ты ничем не больна. Во-вторых, с тобой все нормально. В-третьих, твоя жизнь теперь совершенно изменится. В твоих силах сделать так, чтобы она изменилась к лучшему. Ясно?

Настя, так ничего и не поняв, все-таки кивнула.

– И последнее… Скорее всего… Если я правильно понимаю… – Светлана замялась. – Говорить ты теперь не сможешь.

Настя почувствовала, как по венам разливается ледяной ужас. Она попыталась крикнуть что-то вроде «Как?! Да почему? Что произошло?», но горло сдавило уже знакомым кашлем, и девушка схватилась за шею, пытаясь его унять. Светлана перепугалась.

– Спокойно! Спокойно! Да что же ты… Так! Слушай! Под небом голубым… Ты слушаешь? Есть город золотой… С прозрачными воротами и яркою звездой…

Все еще кашляя, против своей воли – но Настя улыбнулась. Ситуация была абсурднее некуда: за фасадом поликлиники стоят две незнакомые девушки, одна из которых поет, нервно дергая полы больничного халата, а вторая не может разогнуться от кашля. Видимо, попытка представить все со стороны помогла Насте успокоиться. Тяжело дыша, она выпрямилась и благодарно улыбнулась Светлане, жестом показывая, что готова слушать дальше.

– Помогло, – констатировала молодой врач и принялась рыться в кармане халата, спустя несколько секунд извлекая оттуда визитку. – Так… Слушай. Это очень важно. Сейчас ты поедешь домой и успокоишься. Никаких врачей, никаких заботливых родственников и друзей. Постарайся вообще не думать о том, что с тобой произошло. Сегодня суббота? Суббота. В восемь вечера приходи по этому адресу. Там тебе все объяснят. Договорились?

Настя взяла визитку и неуверенно кивнула.

– Хорошо, – улыбнулась Светлана и дотронулась до ее руки. – Я буду там. Просто на всякий случай. А сейчас мне пора. До встречи!

Мимолетно сжав Настино запястье, девушка быстро пошла по направлению к поликлинике. Настя смотрела ей вслед, пока та не скрылась внутри здания, а после перевела взгляд на визитку.

«Совиное гнездо. М. Могильцевский пер., д. 5/4. Круглосуточно, без выходных».

Ну и адрес… Зловеще. Как в фильмах ужасов. Впрочем, выбора все равно нет.

«Еще вчера я жаловалась на то, что со мной ничего не происходит», – подумалось Насте.

Определенно стоит быть осторожнее в формулировке желаний.

Сделай тело

«Использование Возможности допускается только в специально отведенных условиях и под контролем Регистратуры. Использование Возможности в личных целях без согласования с Регистратурой запрещено и карается лишением Возможности.»

Регистратура, «Инструкция для субъектов, обладающих Возможностями»

«Существуют способы лишения Возможности. Все они приводят сначала к безумию, а потом – к смерти.»

Совиное гнездо, «Памятка для альтернативных людей»

Китайских туристов было особенно много.

Они ходили стайками под предводительством гида с зонтом, смешной табличкой или флажком и удивлялись, причем каждая группа выбирала разные поводы для эмоций. Девушки в одинаковых панамках заглядывались на Станиславского с Немировичем-Данченко, к ногам которых кто-то умудрился забросить букет; семейная пара радостно фотографировалась с огромной банкой варенья, установленной в честь очередного фестиваля; молодые китайские спортсмены громко обсуждали блины, уделяя им гораздо больше внимания, чем рассказу экскурсовода о Толстом и Ерофееве, живших в Камергерском переулке.

Несколько человек сгрудились у входа в ресторан «Древний Китай». Их чрезвычайно забавляла дверь, выполненная в форме пагоды. Они переговаривались о чем-то своем, не замечая мужчину в дорогом костюме, стоящего у неприметной двери рядом.

Мужчина курил четвертую сигарету. Каждый сантиметр двери уже был знаком ему настолько, что он мог бы его зарисовать.

Вывески не было. Был только электрический звонок с пометкой «Массаж ДК». Мужчина очередной раз подумал, что уволил бы к черту дизайнеров, предложи они ему такой шрифт.

В нагрудном кармане заиграла La resa dei conti[1]. Мужчина выбросил сигарету под ноги. Как и любого плебея, выбравшегося в короли, чистота города его волновала мало.

Сапфировое стекло на его часах проглотило солнечный свет, когда смартфон прижался к уху.

– Да… Тут, да. Нет, еще не заходил