Оглавление

1. Иоланта — Принцесса Марса
2. И О Л А Н Т А — П Р И Н Ц Е С С А М А Р С А.
3. Р А С С К А З И О Л А Н Т Ы.
4. ВЕЧЕРНИЙ КОЛЛОКВИУМ
5. О Г Р А Б Л Е Н И Е В Е К А.

И О Л А Н Т А — П Р И Н Ц Е С С А М А Р С А.

Раннее, чуть розовое утро. Я в пилотской кабине своего боевого Ила (Ил — 2), сижу, вытянув ноги к педалям, на жёстком парашюте и ёрзая, поправляю упрямые парашютные лямки и привязные ремни своего командирского кресла. Тускло поблёскивают мерцающим светом стёкла пилотажных приборов, пуская блики от восходящего солнца, мне прямо в глаза. Я щурюсь, чертыхаюсь, но ничего не поделаешь — вынужден сидеть в кабине, в боеготовности №1. Боеготовность №1, это когда сидишь на земле в кабине тесной, с полным боекомплектом, и жди ракету на вылет. Перевожу заспанный взгляд на верхнюю полусферу — облачность баллов восемь, не меньше, кучево-дождевая. Это значит, что на высоте 700 метров, опять «блудить» придётся в поисках ориентиров, видимых через разрывы и «окна» в облаках. Местность на нашем «театре» болевых действий — ужасная для самолётовождения. На полётной карте сплошные мари и хмурые леса, причём дремучие — Тамбовские, и ни одного линейного ориентира практически, одни высотки сопок нас и спасают. А я ведь пилот — «все-погодник» и «ночник» вдобавок, значит, обязан летать без штурмана при любой погоде, — «будь она неладна». Капли утренней росы срываются с открытого фонаря моей бронированной кабины и изумрудными каплями капают на мой планшет, как девичьи слёзы перед разлукой. Наш техник самолёта Толик, суетится с баллоном сжатого воздуха, силясь поставить его на попа, дался ему этот воздух. А вот у нас сегодня воздух омерзительный, как бы дождь с грозою не посыпал, а тут ещё фрицы прорвались. Сзади слышу стук в бронестекло, медленно, очень медленно поворачиваю голову, интуитивно зная, что меня ожидает. — Что тебе? — спрашиваю своего борт-стрелка Сергея «Скоморохова» (на эту кличку Сергей иногда отзывается), когда я жутко зол и кричу в эфир команды. Почти угадываю, по его беззвучно шевелящимся губам, чем слышу его голос, на голове ведь шлемофон с шёлковым подшлемником; если по «СПУ», то слышно в наушниках, а так как глухонемые. Глаза у Сергея выпукло блестят как у акулы, каким-то фосфорическим светом, сквозь жёлтое бронестекло. Кивнул ему, что понял, и ухмыльнулся сам себе весёлому каламбуру: «Борт-стрелок, постоянно «стреляет» офицерские папиросы у своего командира». Делать нечего, кричу Толику: — Младший техник Потехин ко мне! Улыбаюсь про себя, видя, как зашевелились беззлобно его губы от порывистого мата. Конечно, только, только удалось поставить баллон сжатого воздуха на «попа», а тут командир экипажа требует забираться на крыло, и это с его плотной комплекцией, но делать нечего. Младший техник — лейтенант, осторожно опускает баллон на землю и по «рачьи» заползает на центроплан к моей кабине. Круглое его лицо как всегда испачканное сажей, наклоняется ко мне. Я протягиваю ему две страшно дефицитные папиросы «Казбек» и жестом даю понять, что бы он, одну папиросу передал «вечному» стрелку, а другую может выкурить сам. Дело сделано, я тоже закуриваю, пуская голубой дымок в рукав лётной куртки. Курить в самолёте и даже на стоянке категорически запрещено, но мы-то знаем, что если Толик разрешил, значит — можно, — самолёт заправлен ещё с вечера, а в боевом вылете нам такие «зажигалки» прилетают от фрицев, что наш огонёк папиросы, — безобидный светлячок. А ты сам попробуй, посиди в кабине да без курева, да ещё привязанный как младенец в пелёнке, пару часов, а потом в полёт, тут и голова закружится, и ничего не соображаешь! Над циферблатом авиационных часов «АЧХО», на меня улыбаясь, смотрит молодое девичье лицо, моей фронтовой подруги, — парашюто-укладчицы Тони. Её фотографию я обычно ношу в кармане у сердца, а в полёте на приборной доске над циферблатом часов — эта фотография мой оберег и талисман, на все случаи жизни, и она всегда оберегает меня от фашистских снарядов — двадцати миллиметровых «эрликонов»! Что такое? Не дали докурить — грязно ругаюсь я про себя! С вышки «КП» (командного пункта), взлетает зелёная ракета, и с шипением описав пологую дугу, догорает на излёте. Это есть боевая команда на взлёт дежурному звену — «все-погоднику», то есть мне Алексею Обручеву, 1920-го года рождения! — От винта! — грозно кричу я, срывающимся от волнения голосом. Пошло наше время, что оно принесёт нам победу или смерть — пока неведомо. Энергично закачиваю ручным пусковым насосом «ПМ — 1», бензин и открываю воздушный кран запуска. С шипением топливо-воздушная смесь устремляется в головки цилиндров моего мощного мотора. Лопасти винта уже свистят, рассекая воздух. Включаю зажигание, и мотор обрадованно фыркнув и обдав нагло мою кабину липким сизым дымом, прокашливаясь, заработал на малом газе. Команда на экстренный взлёт, но необходимо прежде выполнить таинственный ритуал прогрева мотора до нужной температуры. Закрываю заслонку маслорадиатора, не простую заслонку, а бронированную, у меня ведь не просто самолёт, а воздушный танк, который немцы обозвали унизительным словом «железо-бетонный». Пора на взлёт, запрашиваю нарочно лениво, руководителя полётов по радиостанции, левой ладонью прижимая к горлу ларингофоны, что бы лучше было слышно: — «Факел, факел, я свеча раз! К взлёту готов, разрешите занять исполнительный». В наушниках слышу спокойный голос Бати: — «Свеча — раз, я факел, разрешаю исполнительный». — «Факел! — я свеча — раз, вас понял, занимаю исполнительный» — отвечаю. Рядом, слева и справа, в некотором отдалении, вращались винты двух илов моего звена, от них в эфир скороговоркой, сленгом и кодом, полетели запросы на выруливание «свечей» два и три. — «Ну что сталинские соколы в полёт», беззвучно шепчут мои губы и левой рукой я передвинул вперёд сектор газа, вначале до упора, одновременно отпуская красную скобу тормозов и прижимая ручку управления к себе до упора, что называется до «пупа». — «Поехали»! выдаю в эфир весёлую команду код и прибираю к себе сектор газа, что бы ИЛ бежал весело, но не очень быстро. Три Ила по-вороньи переваливаясь с крыла на крыло, порулили на старт. Пока рулили, рывком захлопнул фонарь кабины и бережно спрятал фотографию Тони в карман лётной куртки. Вновь в эфир полетели команды: — «Я свеча — раз, на исполнительном, — разрешите взлёт»! В ответ Батя рявкнул — сердито: — «Свечи, проверьте рули и закрылки, взлёт полсотня два, всем свечам разрешаю». — «Вас понял — «Свечи взлетаем»!

Рёв трёх авиационных моторов, на взлётном режиме разбудил всю округу. Тормоза со стоном удерживали рвущихся в небо зверей. Моя рука уже затянутая в чёрную кожаную перчатку, отпустила скобу тормозов и три боевых Ила понеслись ускоряясь, по взлётной полосе навстречу небу. Скорость принятия решения, отдаю ручку управления вперёд как учили, хвостовое колесо послушно оторвалось от земли, теперь на себя — тяну штурвальную колонку. Последний вздох шасси и машина в воздухе. Левая рука убирает и контрит шасси, плавно убираю закрылки. — «Свеча раз — взлёт завершил, разрешите на курс» — запрашиваю КП. Вышка выдохнула нетерпеливо: — «Взлёт зафиксировал, разрешаю на курс — 252, связь по направлению с «Беркутом» — доложите». — «Факел вас понял»! — доложу обязательно» — весело кричу в ответ. («Беркут — 1», это станция наведения). За мной выстроились в косой пеленг, как стая гусей, — мои ведомые. Рывками перемещаясь, вверх и вниз, Илы шли в пологом наборе, ложась на курс –252. Внизу до самого горизонта медленно проплывает голубая тайга, ни единого характерного ориентира, кроме сумрачного солнца и магнитного компаса «КИ — 13» (назвали же, конструктора, как специально, таким мерзким номером — 13). Девиацию «компасу» никто и не думал настраивать, магнитный курс показывает, какой сам захочет, — по своему настроению. Кругом просто зелёное море тайги и кучерявые тучки у самой кромки горизонта. Мы забрались на 700 метров, под самую, самую облачность, что бы в случае чего нырнуть в спасительную мглу. До рези в глазах осматриваю горизонт на все 360 градусов, хорошо, что не забыл одеть ослепительно-белый шёлковый шарфик, он спасает мою шею от кровавых мозолей. Голова непрерывно совершает свой поиск врага. Взгляд в даль на бесконечность, и поиск точек — точек пока нет. Основное правило, увидел точку — принял решение! Если увидел самолёт в виде крестика, то считай уже покойник! «Беркут — 1» отозвался сразу и забубнил кодом координаты цели. Цель колонна фрицев, курсом 300, удаление 42 и всё! Как положено, доложил на КП, что связь по направлению имею. Теперь радиомолчание до самой цели, такая у нас работа у воздушных работников войны! Теперь мне нужен точный расчёт времени, поправок на ветер, поправок на магнитное склонение, девиацию и прочее, что выполняет моя голова — командира звена. Остальные Илы — звеньевые, послушно идут в пеленге, полностью рассчитывая, что командир всё знает, всё понимает и точно выведет на цель. Одно меня печалит, что на ПО — 2 (кукурузнике), па штату положен штурман, для «ночных бабочек», которых фрицы суеверно обозвали «ночными ведьмами», а вот нам бронетанковым Илам — не положено?! До цели осталось 7 минут, если я правильно всё рассчитал, полётные очки «бабочка», закрывают мои глаза, иначе посечёт «мухами», — мельчайшей пылью витающей в кабине от перегрузок и зенитных снарядов которые высекают микро-осколки, разрываясь где-то рядом от Ила. Эти очки хоть и ограничивают обзор, но зато глаза защищают исправно, как каска. Командир звена — то есть я, в очередной раз интуитивно нашёл цель в виде спичечных коробочек с крестами, которые казалось, неподвижно замерли,

на тоненькой ниточке просёлочной дороги, но они нас пока не видят, я завожу своих птенцов со стороны Солнца, прячась в дымке. Рявкаю в эфир — команду: — «Свечам, атака с ходу, высота: 200, 300, 400, интервалом 5 секунд». Тихо по СПУ (самолётное переговорное устройство), даю команду стрелку — Сергею: — «Серж не стреляй пока, побереги патроны для „худых“, этих я сам раскурочу». В наушниках утвердительный вздох огорчения: — «Вот так всегда! Как что-то хорошее, так командиру и зачем я с тобой только летаю»? — «К-о-н-ц-е-в-ой, разговоры — учись штурманскому делу»! — процедил я сквозь зубы. — «Понял, отдыхаю и наблюдаю»! — «Вот и наблюдай и блюди воздух»! — «Атака, атака» — кричу я в эфир, и машина в пологом пике заходит с креном (поправка на ветер), на «боевой курс». Сброс, я плавно утопил кнопку бомбодержателя, высота 200 метров (промазать мне невозможно), бомбы пошли, теперь главное, что бы меня, не достали свои же осколки, моих же бомб, «свечи» — два и три чуть повыше на 300 и 400 метрах с разрывом в пять секунд. Немного подбросило хвост, это рванули мои бомбы, Уф — пронесло, зато ювелирно точно, и я с остервенением давлю на гашетки курсовых пушек и пулемётов, поливаю колонну огненным дождём, высота 50 метров, вижу лица, их расширенные от ужаса глаза. Не ожидали? А мы уже здесь и вам хана! Всем хана! Отворот, на челночный заход, теперь в обратном порядке пройдём всю колонну с носа до хвоста. Колонна уже вовсю пылает, зенитного заграждения пока нет и это прекрасно, значит — будем жить! Выпускаю почти все снаряды из курсового оружия. Мне сверху всё кажется буднично, и совсем не страшно, а внизу от нашей ювелирной работы развивается настоящий АД! Рвутся снаряды, горят машины, взрываются боеприпасы и бензобаки, солдаты и офицеры мечутся как муравьи у развороченного муравейника и весь ужас этой картины заключается в том, что это страшное событие происходит абсолютно беззвучно, для нас конечно. Кровь и смерть это там, внизу, среди звенящей тишины. Всё конец работе, выполняю горку до 500 метров и ложусь на обратный курс. Оглядываюсь; сзади изрядно чадя чёрным дымом, полыхала огнём потрёпанная колонна немецких танков и «БТРов», мои ведомые целы и на месте, значит без потерь. Теперь можно и домой, пообедать! Доворачиваю машину на курс 120 градусов, дым от пожарища даёт мне поправку на боковой ветер (отметило сознание), и ввожу поправку уже интуитивно. Вот и кромка спасительных облаков. Но что это? Тупой удар как будто кувалдой с размаху по фезюляжу — откуда? Мотор истошно заревел, выходя на запредельные обороты. Взгляд на приборную доску и не верю глазам, скорость стремительно падает до 100 км/час, высотометр бешено завращался влево — это потеря высоты! Лобовое стекло окрасилось в розовый цвет. Высота уже 400 метров и продолжает падать, а главное ничего не видно, самолётик авиагоризонта крутится и раскачивается как в калейдоскопе. Что случилось — зенитный снаряд? Но где тяга двигателя? Даю вперёд до упора сектор газа, взлётный режим, и затяжеляю винт — снижая обороты, всё работает, но где скорость? Тангаж по авиагоризонту отрицательный. Ага, наверное, залепило трубку указателя скорости — «ПВД» (приёмника воздушного давления), или его вообще оторвало? Отдаю штурвальную колонку от себя, что бы — не сорваться в штопор, балансирую крен и тангаж по прибору, — авиагоризонту, земли не видно, всё в розовом тумане. Кажется, машину кто-то держит — за стабилизатор! Кричу в эфир: — «Я свеча раз, кто меня слышит, связь»! В ответ звенящая тишина. Взгляд на часы, кажется, прошла 1 секунда, и я сделал все что мог. — «Серж, что ты видишь»? — кричу в «СПУ». — «Ни хрена не вижу, в какой-то кисель вляпались — кажется». Лихорадочно кричу по «УКВ»: — «Всем, всем, всем, я свеча раз Полюс, Полюс» (это код потери ориентировки). А в ответ тишина, да звон стоит в левом ухе. Вариометр показывает снижение 5 метров в секунду, высота уже 120 метров и падает, прыгать уже поздно. — «Это конец Серёга, мы славно летали, прощай брат». В последней надежде остановить падение, выпускаю закрылки на 30 градусов, и как ни странно это помогло, высота остановилась на 100 метрах, а вариометр показал даже подъём на 0,5 метра в секунду. Уф! Машина уже не падает, это хорошо. Сбрасываю с лица на лоб, не нужные сейчас полётные очки, и продираю ладонью глаза. Откуда этот туман, как кровавая пелена? Может мы уже погибли и это агония? Всё лицо покрылось, каким-то — липким потом. Вызываю стрелка: — «Сергей, может мы уже погибли. А»? — «Кажется, нет командир, нос ещё чешется, и чихать охота, может пальнуть»? Вдруг что-то с оглушительным треском порвалось, как будто порвали огромный брезентовый парус, и машина вдруг вывалилась на белый свет. Моментально появилась скорость — 280 км/час и стремительно пошёл набор высоты. Высота это всегда спасение! — «Живём Серёга» — радостно кричу в «СПУ». В ответ слышу одно чихание? Ах да, у него же кабина открытая сзади — надышался гари! Но, что-то здесь всё не так, лес как-то скукожился и изменил цвет, трава покрылась снегом, кажется. Что-то нам всё время, кажется, и кажется, причём обоим? Новое оружие придумали фрицы — обожгла спасительная мысль? А где мои ведомые? Кручу головой на 360 градусов, но вокруг на 50 вёрст никакого движения ни единой точки не наблюдаю — одна сумеречная, странная тайга припорошенная, кажется снегом? — «Во попали, хренотень, хорошо, что бензина предостаточно» — забубнил я в «СПУ». Набрал безопасную высоту 700 метров, убрал закрылки, довернул на 120 градусов. Странно, бортовые часы стоят, взглянул на ручные — тоже стоят, остальные приборы показывают норму. Вот значит, как тряхнуло нас, что все часы остановились? Но пора уже показаться и нашему полевому аэродрому, похожая сопка показалась на горизонте. Чёрт, хоть бы один линейный ориентир, или проплешина, вокруг голая равнина, глазу не за что зацепиться, ни-че-во! — «Вижу полосу командир»! — раздался жизнерадостный голос Сергея — «Разворачивай на 90 градусов налево, ты, что сам не видишь»? Я завертел чумной головой, точно вижу нашу взлётку, но где наш полк, где капониры и почему всё засыпано снегом? Что делать, впереди до самого горизонта всё засыпано снегом (из лета в зиму), или это мука или, или новое оружие фрицев?

А руки — ноги сами делали свою положенную работу, машина уже на четвёртом развороте, выпускаю шасси, толчком выпускаю закрылки для посадки, мотор урчит вкрадчиво на хитром газе, подбираю высоту. В наушники врывается голос Сергея, в крайнем волнении: — «Ты что сдурел, садись на брюхо угробимся, это же снег в полметра»! — «Не влезай под руку концевой». — Рычу ему в ответ по «СПУ». Газ убрал режим парашютирования (минимальная посадочная скорость). Выдерживаю, рука на газе, штурвал до пупа. — «Внимание земля, касание» — не кричу, а хриплю в «СПУ». Последний дюйм. Шасси квакнули в разнобой, затарахтели обижено амортизаторы, машина бежала по рыхлому снегу, быстро замедляя свой бег и не скапотировали, мелькнула радостная мысль. Выключаю зажигание — ПМ -1 и вытягиваю на себя пожарный кран — перекрывая топливо. — «Всё сели» — облегчённо выдохнул я в «СПУ». — «Прилетели мягко сели, высылайте запчастя, фезюляж и плоскостя» — осторожно пошутил Сергей из своей кабины. Я сдвинул фонарь и принюхался — может быть дымком — потянет? Но только снежный вихор оседал после нашей ювелирной посадки. Кажется, ничего не сломали, порядок, отметило сознание, и я энергично пощёлкал пакетниками, отключая электрику и бортовые системы. Вылезать на холод нет ни малейшего желания, мы ведь одеты в летних — лётных комбензонах и в хромовых офицерских сапогах, документов тоже нет, из оружия 2 пистолета ТТ на двоих, один борт-паёк и аптечка. Кроме этого есть секретная документация — полётные карты в планшетах. У меня миллионного масштаба. У стрелка Сергея, карта покрупнее, — пятьсот тысячного масштаба (в одном сантиметре поля карты — 5 километров местности) — сгодится! Я уже понимал, что мы влипли в скверную историю. Ни полковых казарм, ни капониров, ни вышки СКП, ни лётной столовой не было видно. Ни-че-во! Да ещё зима — странная, свалилась на наши головы! Сергей из своей кабины водил дулом своего «ДШК» — крупнокалиберного пулемёта, калибром 12,7. Как хорошо, что я приказал ему не тратить боекомплект — приберёг на случай мессеров. Этот пулемёт, при случае — «распорет» любой БТР, да и лёгкий танк сверху «пробьёт», если что. Снова включаю электрику и проверяю своё носовое оружие. Ура! Целая пулемётная лента осталась, а вот снарядов у пушки нет — все в расход пустил, а жалко! Но что всё-таки стряслось с погодой? Да нет, не с погодой, а с Землёй вообще; может это наступил внезапно Конец Света (Ледниковый Период), а может быть, мы с Серёгой попали на «тот свет», в царство Нави — как тут всё разберёшь? Думай командир — крепко думай. Сидеть и чего-то ждать в кабине становилось бессмысленно, да и холод пробирался сквозь бронеплиты. Пришлось выползать нам на холод в летнем обмундировании, как хорошо, что мы оба курим и есть огонь в наших зажигалках — в первую очередь надо согреться, а затем всё остальное как-нибудь приложится. Проваливаясь по голень в рыхлый — пушистый снег мы побрели к кромке леса в надежде развести костёр.

Может мы просто перепутали площадку и сели на обычную лесную поляну — а снег? Да нет, карты не врут — господствующая сопка на профиле местности все совпадает, с нашим полевым аэродромом, да и компас не врёт на земле. Ладно, упрёмся — разберёмся! Холод уже всерьёз пробирался до костей и мы начали судорожно собирать сухостой для костра. Сергей, дрожа от холода как осиновый лист на ветру, расчищал хромовыми сапогами снег для костра, а я разжигал фронтовой газетой сухие ветки. Наконец мы победили, и костёр начал давать скудное тепло. Нет, так обогреться не удастся — нужна землянка или хотя бы шалаш, что бы защититься от пронизывающего ветра. Я уже хотел использовать парашют для импровизированной палатки, так как получалось, что влипли, мы всерьёз и надолго. До ближайшего зимовья обозначенного на карте Сергея было порядка 10 километров, а до деревни Осиновки и того больше 45 километров. Преодолеть такие расстояния без тёплой одежды, нам совершенно — нереально. Что же делать? Лететь в Осиновку? Но не факт что удастся взлететь с этого импровизированного аэродрома. По рыхлому снегу не набрать взлётной скорости — нет, это не реально, да и не известно, какие подснежники могут попасть под колеса шасси — скапотируем и конец нашей песни. Да и что нам делать с нашим боевым конем — горбунком? По инструкции мы должны его сжечь, но у меня лично рука не желала подниматься на такое варварство. Внезапно до нашего слуха долетели отдалённые раскаты канонады, я сбросил с головы кожаный лётный шлем и напряжённо прислушался, стараясь определить направление. Но что-то резало слух, не вписывалось в обычную фронтовую перестрелку. Не было воя наших мин, что ли, или очередей крупнокалиберных пулемётов, или «икания» немецкой «коровы» (дальнобойного миномёта). Вдруг что-то изменилось, я кожей почувствовал чей-то пристальный взгляд и медленно повернулся лицом к лесу — доставая свой «ТТ» и снимая его с предохранителя. Но вокруг стояла напряжённая тишина, да красиво падал на землю пушистый снег. Сергей тоже насторожился и стал принюхиваться как лось и свирепо «зыркал» выпуклыми глазами «акулы» — по ближайшим кустам. Его «ТТ» так же был в боеготовности и перемещался рывками — следуя за его взглядом. Все кончилось внезапно. Неожиданно раздалась команда на грубом русском языке, как удар хлыста: — «Эй — летуны! Стоять смирно! Руки вверх! Бросить оружие!». Партизаны — пришла радостная мысль, а может дезертиры — но свои же? Мы с Сергеем стояли, силясь различить среди деревьев человека, бросать оружие явно не хотелось. Чтобы развеять наши сомнения раздался сухой выстрел, явно из ружья и заряд картечи или дроби просвистел над нашими головами — оборвав наши колебания. Пренеприятная ситуация стоять под мушкой. — «Кому сказано, бросайте оружие, раздался уже другой голос, явно моложе первого». Пришлось подчиниться и бросить своё личное оружие прямо в снег. Я крикнул, обращаясь к невидимкам: — «Вы что не видите, мы же свои — лётчики, на звёзды самолёта посмотрите»? Из-за деревьев вышел бородатый мужик в полушубке овчинном, в длинных валенках и треухе из лисьего меха.

Черная окладистая борода, с проседью, скрывала его лицо, лишь зоркие глаза насквозь сверлили нас трассирующими пулями. Короче жуткий бандит с большой дороги. В правой руке он держал бандитский обрез. Во-попали, — к бандитам? Мы стояли и молча изучали друг — друга, и пауза явно затянулась. — «Вы летуны, какие будете, за белых али красных, а могёт из анархистов «цыплёнок жаренный» — «анархия мать порядка» — ась? — «Ты что дед, мы русские лётчики» — выпалил я объятый праведным гневом. Сергей не проронил ни слова, с улыбкой изучая разбойника с большой дороги. — «Ну раз русские, а не французские, тогда скидывай кожух, покажи свои погоны, я их прекрасно вижу — они выделяются под френчем». Я хмыкнул, под моей лётной курткой — техничкой, у меня был одет парадный суконный офицерский китель с погонами капитана. Медленно, не делая резких движений, я снял техничку и сверкнул своими офицерскими погонами. Утром всегда неуютно сидеть в холодной кабине в летней «техничке», поэтому пришлось одеть суконный парадный китель — на работу как на праздник. Мои «золотые» погоны произвели на разбойника колоссальное впечатление, как будто они действительно были сшиты из золотых нитей. — «Так, так, значит русские офицеры — золотопогонники, да ещё летуны? Генка ты видел это чудо — настоящих офицеров — летунов»? В тот же миг из кустов показалась вначале несуразная папаха, а затем молодое безусое лицо деревенского мальчишки — подростка, одетого в валенки и рыжий полушубок, явно сшитый из козлиной шкуры. — «Дядь Арсений, а давай отведём их в штаб, страсть как хочется поглядеть на летунов, говорят они самые смелые» — важно изрёк он здравую мысль. Мы переглянулись с Сергеем, и он почесав нос, мельком прижав палец к губам, дал мне знак — помолчать. — «Ну вот что, земляки» — начал Сергей спокойную речь; — «Поднимите наше именное оружие и возьмите его на временное хранение. Негоже нам русским офицера ронять свою честь. Понимать должны, чай не маленькие и ведите нас немедленно в ваш штаб, у нас есть «мандат» для вашего командира, для чего мы и прилетели к вам». — «Не командира, а Ко-ман-дар-ма» — важно выгнув грудь, — пояснил бородач Арсений, и кивнув мальцу, важно приказал: — «А ты Генка подбери оружие офицеров». Молодой разбойник, в козлином полушубке (лет 14 от роду), быстро доскакал до нашего костра и ловко достал из сугроба наше личное оружие. — «Осторожно Геннадий, поставь оружие на предохранители» — усмехнулся Сергей. — «Как поставить — покажи» — дружелюбно спросил Генка. — «Я те покажу, тащи их ко мне, я те покажу» — рассвирепел разбойник Арсений. Разбойники немного беззлобно поспорили, наконец, наше «именное» оружие, было поставлено на предохранители, и Генка засунул их в свои бездонные карманы полушубка. — «Ладно, хватит лясы точить, айда к командарму в штаб» — важно поставил точку в нашем аресте пират Арсений. — «Надо забрать документы и мандат» — кивком показал на самолёт Сергей. — «Сам ты манда, иди, забирай свои документы» — смягчился главный пират. — «А ты пока стой на месте под прицелом» — кивнул он мне. Сергей важно забрался на центроплан Ила, забрал наши лётные планшеты, не забыл захватить авиационную аптечку и лихо захлопнул стеклянные кабины Ила. — «Всё готово командир» — отрапортовал он мне. — «Электрика отключена?» — уточнил я. — «Так точно — ваше высокое благородие, — отключена». — «Тогда порядок» — хмыкнул я. — «Хватит болтать, двинули, путь не близок» — прервал Арсений нашу дискуссию. Наш небольшой отряд, наконец, побрёл вглубь сурового леса, утопая по колено в снегу. Генка сноровисто торил тропу, как Иван Сусанин, в некоторых местах проваливаясь по пояс в слежавшийся снег. Руки и ноги у меня уже окоченели уже не шуточно, мороз стоял градусов 10 не меньше. — «А ну стоять, кому говорят» — послышался сзади громкий окрик Арсения. Мы с Сергеем остановились, разминая замерзшие руки, в летних кожаных перчатках. — «Генка, быстро скидывай тулуп, да отдай летунам, пущай погреются по очереди, а то не доведём — околеют» — отдал команду Арсений. Малец согласно кивнул, скинул свой полушубок, не забыв вытащить из карманов наше именное оружие, и засунул ТТ-хи за свой пояс френча. Я первый одел тёплый полушубок, вмиг ощутив тёплое блаженство. — «Спасибо браток» — вежливо поблагодарил я Генку. — «А Геннадий не замёрзнет»? — подал голос Сергей. — «Ничего он у нас к морозу привычный, да и недалече уже» — пояснил Арсений. Мы вновь зашагали по сугробам, проваливаясь местами чуть ниже пояса. — «Вид у вас — ваша светлость — прямо-таки пиратский» — весело пошутил Сергей, клацая от мороза зубами. Я промолчал на шуточки старшины, тем более непонятно к кому он обращался, — я ему покажу «Ваша светлость», шутник. Труднее всего приходилась Генке, топать по тайге, обходя на ощупь буреломы. Он и действительно напоминал мне Сусанина, правда, вооружённый как пират двумя грозными пистолетами. Я пожалел паренька и крикнул: — «Стой машина — оправиться нужно»! Все остановились, удивлённо поглядывая на меня. Я сбросил Генкин полушубок и снял летную куртку — техничку. Расстегнул «золотые» пуговицы на суконном кителе и снял его, оставшись в шелковой нательной рубашке (сшитой из парашютного шёлка). Мой парадный тёмно-голубой офицерский китель был украшен нарукавными «золотыми птичками» — вышитыми женскими руками белошвеек (мечтой курсантов), впрочем, как и офицерские «золотые» погоны со звёздами. Красота; все девушки оборачиваются глядя на офицера лётчика, да ещё капитана! — «На ка браток, утеплись, он из «чи-ше» (офицерское сукно), тёплый, может быть, ты тоже летчиком станешь, а мне так будет удобнее, а то он мне подмышками жмёт» — лукаво соврал я, и протянул китель Генке, дед не возражал, и мы быстро переоделись. Генка, надо понимать, был на седьмом небе от счастья, наградные колодки украшали его грудь, и казалось — он полетел, вперёд, с удвоенной скоростью. Наконец, когда уже мы выдохлись, так, что уже не было сил сделать ещё один шаг, я почувствовал запах дыма. Кажется, мы пришли, не заблудился наш «Сусанин», как он ориентируется в тайге, без компаса и карты — совершенно непонятно. Лёгкий дымок вился, кажется прямо из земли. Землянка — понял я, причём хорошо замаскирована, в двух шагах пройдёшь и не заметишь. — «А ну стоять» — громко прикрикнул Арсений; — «Генка охраняй пленных»! — а сам прошмыгнул в недра землянки, выпустив из двери клубы пара. Мы трое остались стоять на морозе. Генкин полушубок был уже на Сергее, а сам Генка приосанился в моём офицерском кителе, который доходил ему почти до колен — как полупальто. Не прошло и двух минут, как из землянки вышло трое мужиков свирепого вида и принялись изучать нас — сверля глазами. Наш вид привёл их в нешуточное оцепенение. На самом главном, как я понял по выправке, была одета простая деревенская рубашка в «горошек», заправленная в армейские галифе, с клиньями для верховой езды. Через плечо была небрежно перекинута портупея с маузером в деревянной кобуре. Не иначе командир отряда — понял я, настолько уважительно стоял вытянувшись в струнку дед Арсений. — «А что это за дед — мороз»? — удивился командир, оглядывая Генку в лётном кителе. Тот за словом в карман не полез и лихо ответил, прищёлкнув валенками: — «Я лётчиком буду, уже решил»! — «Похож, похож, вылитый летун» — загалдели, улыбаясь, партизаны. — «Ну чего зря на морозе стоять, заходите в горницу господа хорошие, вижу что замёрзли» — пробасил — командир отряда, отворяя дверь землянки. Мы вошли в землянку, отряхивая снег с хромовых сапог веником, на пороге. В нос пахнуло, теплом, сеном и табачным дымом. В общем, обычный запах казармы. Землянка была довольно большая, наверняка — штабная. Посреди землянки стоял длинный, деревянный стол, изготовленный из обтёсанных брёвен. За место стульев вокруг стола стояли две длинные деревянные скамейки. Возле печки — «буржуйки» располагались двух-ярусные нары, аккуратно застеленные и убранные с хозяйской заботливостью. На жаркой «буржуйке» запаривался огромный «ведерный» чайник, обмазанный снаружи слоем затвердевшей белой глины. Через верхнее застеклённое оконце, над нарами, пробивался тусклый дневной свет. Тут тебе и оконце и хорошо замаскированный «дзот» (огневая точка — бойница), снаружи я его даже не заметил. Под низким потолком висела и чадила керосиновая лампа. Нас посадили за стол, поближе к пышущей жаром печи, и живительное пряное тепло приласкала наши замороженные спины. — «Летунам надо выпить горилки, иначе могут заболеть, да и нам не помешает для беседы» — задумчиво проворчал атаман, и тут же приказал: — «Митька накрывай на стол, — столоваться будем всем штабом». Лицо командира, несмотря на окладистую рыжую бороду, выражало добродушие и крестьянскую смекалку. Высокий благородный лоб прорезали морщины и обрамляли совсем ещё молодые кудри. Ну, вылитый Емельян Пугачёв. Принесли огромный каравай хлеба, варёную картошку, квашеную капусту с ягодой, солёные грибы и прочие разносолы. Генка суетился, пытаясь без зеркала осмотреть себя в лётном кителе капитана ВВС. В штаб, запустив облако тумана, зашли ещё трое партизан, с винтовками «Мосина». С порога они поздоровались со всеми с деловитой крестьянской обстоятельностью и поставили на стол четверть прозрачной как слеза самогонкой. Странно, я всегда думал, что самогонка, — мутная — такую показывали в кинофильмах.

Все командиры расселись вкруг стола. Молодой партизан, — Дмитрий выполнявший работу ординарца, разлил горилку по кружкам. — «Ну, давайте за знакомство и для сугрева летунов, чтоб не разболелись»! — поднял, свой первый тост атаман. Все выпили, — загремели кружки, застучали ложки. Мерцающий свет керосиновой лампы украсил нашу кампанию светотенями, превратив лётчиков и партизанских командиров в пиратский табор. Выпили и по третьей, под весёлые тосты атамана и начался, наконец, неспешный разговор — чем-то напоминающий допрос с пристрастием. Сергей под столом наступил мне на ногу, давая понять, что он будет отвечать на первые вопросы (друг друга мы понимали с полуслова), вероятно он придумал нашу «легенду». — «Откуда вы прилетели „ваше благородие“, и чего хорошего принесли нам на своих краснозвёздных крыльях» — сурово спросил атаман, задумчиво вперив тяжёлый взгляд. Сергей, аккуратно обтёр свой рот чистым платком, и откашлявшись начал свой странный рассказ. Я ошарашенно молчал, нахмурив лоб, и тупо разглядывал керамическую кружку. — «Его превосходительство, генерал-полковник царской службы — господин Туркулов, направил нас на разведку и установления связи с повстанческим движением, которое назревает в большевистской России. Мы полагаем, что спонтанные разрозненные крестьянские восстания против власти Советов, неизбежно перерастут в народно-освободительное движение по всей России и ближнего зарубежья» — важно, и с расстановкой декламировал Сергей.

Что он несёт, лихорадочно думал я, какой ещё генерал Туркул, что за нелепую игру затеял мой старшина? Это же разговоры «врагов народа»? За такие разговоры, в лучшем случае положена статья — 58, с литером Т (троцкистско-зиновьевский блок) и 15 лет лагерей на Колыме (без права выезда). Внезапно меня обожгла страшная мысль — Сергей враг народа! Мои щёки запылали, как во время боя. Эта страшная мысль не укладывалась в моей голове: — «Сергей, замаскированный враг народа»! Мои лихорадочные мысли прервал атаман: — «Так понятно, а документ по полной форме у вас имеется»? — тихо спросил он. Тишина в землянке воцарилась звенящая. Сергей ухмыльнулся и тут же, не задумываясь, ответил: — «А как же — имеется — вот наш документ»! Сергей медленно встал, снял с гвоздя свой лётный планшет и положил на стол полётной картой вверх, перед атаманом, левой рукой отодвинув миску с капустой. — «Наши карты и есть этот документ»! — сказал, как обрезал. Атаман уставился на подробную полётную карту района, обозначенную кодовыми значками и маршрутами наших полётов. Атаман хитро прищурился, хмыкнул и передал планшет своему соседу по столу. — «Ну-ка Петрович, посмотри что нам, — это ведь по твоей части»? Сергей между тем продолжил свою странную речь: — «Главное в нашей миссии — это разведка — боем, точнее, боестолкновение с действующими частями противника, и испытание нашего нового секретного оружия победы — „Летающего Танка“, на котором мы и прилетели».

— «Но главная наша задача, — установление связи с повстанческим движением, то есть с вашей армией, которая расквартирована в данном районе — в тамбовских лесах! Я ясно говорю, всем понятно. Далее следует задача — наладить воздушный мост с зарубежьем, с белой армией генерала Туркула. Мы и есть эти первые представители штаба Белого Движения, уполномоченные вести переговоры и оказывать помощь огнём и мечем! Знаем как вам здесь трудно, невыносимо трудно, оружие приходится доставать с боем»! — В голосе Сергея появились командные нотки. Он исходил красноречием, как замполит на полит-учении. Но, что он придумал? Какие переговоры, да и с кем, с какой-то бандой дезертиров или разбойников с большой дороги. А может он просто струсил? Что-то на него не похоже. — «Генерал Туркулов, он же в Харбине»? — неожиданно прервал речь Сергея худощавый партизан с изящными тонкими чертами лица, которому атаман передал карту полётов. — «Помолчи Петрович, это не культурно перебивать гостя, пусть говорит» — довольно резко остановил его атаман. — «Генерал Туркулов сейчас во Франции, в Париже и не просто там отсиживается. Там собрался весь цвет белого движения — почти 2 миллиона человек (с женщинами конечно)», слегка смутившись, ответил на вопрос партизана Сергей. После этих слов, казалось чёрные тучи, нависшие над нами, — вдруг разрядились невидимой молнией, и напряжённые лица мужиков как по команде размякли и заулыбались. Развеселился и сам атаман, его плечи зашевелились, он приподнялся, и самолично разлил по кружкам горилку. — «Одну минуточку, позвольте вас спросить», раздался вкрадчивый голос Петровича: — «Почему ваша карта издана в 1928 году, и что обозначают эти схемы размещения войсковых соединений, как это понимать, я вас спрашиваю»? За столом, снова нависла зловещая тишина, кружки с горилкой застыли в руках партизан. Сергей, молча поставил свою кружку, и опершись обеими руками твёрдо пояснил: — «Это генеральный план дислокации наших войсковых соединений — зарубежья, намеченный на 1928 год, что бы решительно и бесповоротно вернуть России то, что ей принадлежит по праву. Повторяю, это генеральный план. А пометки, и кодовые знаки обозначают локализацию наших частей их количество и рода войск, которыми „белая армия“ располагает и выдвигает на Восточный Фронт, в помощь народному ополчению именно в 1928 году». Не удержавшись от такой наглости Сергея — я дико, Гомерически захохотал, и никак не мог остановится (это же надо придумать, войска Вермахта, обозначенные на нашей карте, он охарактеризовал как войска белых армий). Сергей похлопал меня по плечу и снисходительно сказал, обращаясь к партизанам: — «Это просто нервный срыв у командира, мы столько натерпелись, пока к вам добирались, понимать надо»! — «Да всё понятно» — поднял руку с полной кружкой атаман, — «Всякое бывает. Значит, „Белая Косточка“ верит в нашу народную Армию, в нашу победу, так выпьем за победу, а там как Бог даст»! Все поднялись, зазвенели сдвинутые вместе кружки, все выпили стоя, за победу!

Закусили, с удовольствием. Атаман, пережёвывая лист капусты спросил Сергея: — «Значит, решили поддержать свой народ — Ваши-Благородия — огнём и мечом»? — «Так точно, наш штаб решил припугнуть большевиков нашим секретным оружием, бронированным самолётом — летающим танком ИЛ — 2. Наш самолёт — совершенно уникален, его нет в других армиях Мира, и надеюсь, никогда не будет. Это летающий танк, с бронёй выдерживающий любой пулемётный огонь и даже снаряды малого и среднего калибра»! — «Вот это чудо!» — загалдели мужики — «Танк и летает? Какое это диво, и кто это придумал, кто это придумал»? — «А ну цыц!» — оборвал галдёж атаман: — «Давно бы так, ведь умнейшие люди — господа хорошие, а драпали от голыдьбы как бараны. Красные с винтарями, а они в штыки — патронов им жалко, одним словом ба-ра-ны, ваше благородия» — и атаман в сердцах стукнул кулаком по столу так, что вся посуда задрожала. — «Вот и разорили Рассею басурманы. У мужиков ведь ума нет, всегда жили чужим умом — барин нас рассудит! Вот теперь и платите продразверсткой — кормите эту голь перекатную, да ихних комиссаров — мироедов». — Сокрушался атаман, качая головой. — «А вот кабы были в запасе летающие танки, да как жахнули бы картечью сверху и шабаш революционерам голоштанным. Что ума не хватило раньше сделать самолёт-танк? А то за Веру, Царя и Отечество — глупый лозунг выдумали. Вера у них на первом месте, а Отечество на последнем, вот и потеряли О-Т-Е-Ч-Е-С-Т-В-О». — Так сокрушался атаман. Мы все сидели тихо как мыши и слушали его затянувшийся тост. Кажется, он всерьёз поверил легенде Сергея — По-ве-рил! Мне стало стыдно перед ними, они поверили нам, а мы лживые иуды — сказочку придумали. Стоп, почему придумали — это старшина придумал — сказочник! Ну, старшина, — академик, расстреляю как собаку — самолично! — «Ну что господа офицеры, поднимем наши чарки, за вас, за ваше новое чудо оружие победы, за наше отечество»! Все как по команде дружно встали, загремели. Стукнулись, полные чарки, все выпили за тост атамана. Котелок с закуской стремительно пустел. Я сидел сам не свой, тяжёлые мысли раздирали мою изрядно хмельную голову. Представитель ставки Верховного Главнокомандующего, белого движения — едрёна мать! — «А какао Ваше мнение господин капитан о командире Тухачевском»? — задал мне свой вкрадчивый вопрос таинственный крестьянин (крестьянин ли?), — Петрович, в упор, глядящий мне прямо в глаза. Не задумываясь, как на политзанятиях я выпалил: — «Тухачевский враг народа»! — А вот это Любо! — загалдели мужики, и кажется «лёд тронулся», после моих слов окончательно. Все, как по команде стали доставать кисеты с махоркой, накручивать самокрутки. Мы с Сергеем закурили мои папиросы — «Казбек», прикурив от керосиновой лампы — пахнули ароматным табаком. — Петрович, расскажи как нам про злодеяния Тухачевского — попросил атаман. Худощавый, гладко выбритый, вероятно из бывших офицеров «царской школы», Петрович, начал свой неспешный рассказ: — «Большое число моряков крепости Кронштадт было на стороне Ленина. Они верили тогда, что борются за истинную свободу, за улучшение положения народа. Но моряки горько ошибались, ибо оказалось, что борются они не за народную власть, а за банду большевиков. Потому что, когда белая гвардия была сломлена, а с Польшей было подписано перемирие, моряки Балтийцы спохватились и подняли одни из первых восстаний против большевиков. Кронштадт поднялся первым против диктатуры! Как это началось? В Петрограде после гражданской войны начался страшный голод. Рабочие начали бастовать. Рабочие Путиловского и Обуховского заводов вышли демонстрацию с лозунгом — «Требуем хлеба», голодные работать не будем, пусть работают получающие комиссарские пайки! К демонстрантам присоединились студенты и рабочие других заводов. Так начался голодный 21-й год. Но Зиновьеву удалось сломать забастовки и тысячи рабочих попали в тюрьмы на растерзание чекистов». — И поделом им — этим рабочим! — прервал его рассказ атаман. — Как бастовать за буханку хлеба — это рабочие, а как защищать свою честь и семью с оружием в руках — так это крестьяне! Как хлеб сажать, — это опять крестьяне, а как в кабаках сидеть, да слушать большевистскую пропаганду про рай при ворах, и проходимцах — это рабочие! А своей головой подумать — кому выгодна эта пролетарская Ре-во-лю-ция — ума у рабочих не хватает! Вот и голодайте на здоровье! Петрович, выдержал паузу, не прерывая эмоции атамана, и снова продолжил: «Узнав о бесчинствах Ленина и Зиновьева, матросы Кронштадта первого марта собрались на якорной площади. Собралось пятнадцать тысяч человек. До этого экипажи линкоров «Петропавловск» и «Севастополь» приняли резолюцию требуя: 1. Перевыборов. 2. Освобождения арестованных. 3. Уравнение пайка для всех трудящихся. 4. Свободы действий крестьян. 5. Разрешения кустарного производства. Резолюцию подписали: Петриченко, Перепёлкин и генерал Козловский, возглавившие штаб моряков Кронштадта. Аналогичные резолюции были приняты на линкоре «Андрей Первозванный», и других кораблях Балтийского флота. Ленин узнал об этом и собрал свой совет: Троцкого, Ворошилова, Тухачевского, Каменева, Егорова. На совете Ленин, пылая от ярости пригрозил: — «Ни один предатель революции не должен избежать нашей кары». Сразу же в Петроград был направлен Тухачевский во главе 7-й армии. Кронштадт решил обороняться под лозунгом: — «Умрём или победим». Генерал Козловский (генерал — майор царской службы), внёс разумное предложение, пока залив скован льдами, надо овладеть Ораниенбаумом и потом выступить на Петроград, где всё население ждало освобождение от власти коммунаров. Так вот это дельное предложение Козловского штаб в лице Петриченко и Перепёлкина не поддержал. 7-я армия красных начала наступление на восставших моряков, в рядах которых было всего 20 тысяч человек. Тухачевский вначале обстрелял крепость артиллерией и затем начал наступление. Красная авиация бомбила Кронштадт. Но атака красных была отбита, хотя Тухачевский располагал силами 60 тысяч штыков.

Многие красноармейцы перешли на сторону восставших, многих взяли в плен, и красные, оставив на льду тысячи трупов — бежали. В советском тылу резервные части отказались идти в бой против моряков, и Тухачевский приказал расстреливать каждого десятого, — потомственный садист. Во время этой передышки генерал Козловский и капитан Соловьянов снова предложили пойти в контрнаступление на Ораниенбаум. Но «предатель» Петриченко это дельное предложение опять отклонил — собака! Тут Петрович впервые не сдержал свои эмоции, и ударил кулаком по столу так, что все тарелки разом подпрыгнули. Я достал пачку папирос «Казбек» и предложил папиросу Петровичу. Они кивнул, взял папиросу и прикурив жадно затянулся, выпустив изящное кольцо дыма. — Покорно благодарю, — хороший табак уважаю. Давно не курил «Герцеговину Флор»! Все партизаны тихо сидели и напряжённо ждали продолжение этого жуткого рассказа. — Так вот, дальше было самое интересное, — Петрович загасил папиросу, обвел всех присутствующих своим пристальным взглядом, и продолжил своё повествование: — «Красные готовили новое наступление под командованием: Федько, Дыбенко, Путны, и Фабрициуса. 16 марта начался штурм крепости. Сотни и сотни красноармейцев покрыли своими трупами улицы города. Матросские отряды бросались в штыковую атаку — кончились патроны. Почти полностью были уничтожены 32 и 72 бригады красных, но на их место прибывали все новые и новые части. Бежавших из этого ада красноармейцев остановил Дыбенко, подоспевший с 27-й конной армией, он и спас положение штурмующих. 18 марта весь Кронштадт был в руках Тухачевского и его войск. Около 8 тысяч матросов во главе с Петриченко, генералом Козловским и Соловьяновым пробились ночью по льду в Финляндию и там были интернированы. Несколько сотен захваченных повстанцев в первый же день, по приказу Тухачевского, были отведены на лёд и расстреляны. Эти расстрелы длились два дня. Вот таков есть этот командарм Тухачевский». — Петрович закончил свой рассказ — исповедь и закрыл лицо ладонями, плечи его судорожно вздрагивали. — А вот теперь настал наш черёд поквитаться с Тухачевским и его наёмниками, за пролитую крестьянскую кровь — вставил своё слово атаман. Он пристально посмотрел мне в глаза и сказал взвешивая каждое слово: — «Вот что дорогой лётчик, офицер! Помоги нам, сделай что сможешь, на своём летающем танке. Силу огромную выставил против нас Тухачевский, загнав нас в капкан тамбовских лесов. Приготовил артиллерию, заряженную не только фугасами, но и ядовитым „горчичным“ газом! Мы приняли боевую эстафету у восставших моряков Кронштадта, светлая им память»! Итак, мы замерли друг против друга, и зрачки наши соединились на одной прямой, на струнной линии, тронь — зазвенит. — Организуй чудо, спаси моих мужиков, которые поднялись за правое дело с оружием в руках. — Атаман с силой грохнул кулаком по столу.

Я реально не понимал, что происходит? Это был какой-то странный кошмарный сон и я никак не мог проснутся, а атаман явно ждал моего ответа, на свой вопрос я ответил, то, что всегда слышал от нашего полкового замполита, и пробормотал: — Тухачевский враг народа! Тут Сергей поднял вверх обе руки и с улыбкой произнёс: — Утро вечера мудренее, господа — хорошие, а сейчас давайте конкретно знакомимся — земляки. — Мой командир летающего танка — поручик Алексей Обручев, а я бортовой стрелок и штурман в одном флаконе — подпоручик Сергей Орлов! — Извините господин подпоручик, а где вы учились лётному ремеслу, в России или в эмиграции? — тихо спросил Петрович. — Я знавал в своё время Обручева — лейб-гвардии гусарский полк — это случайно не ваш родственник? — С этим вопросом он обращался явно ко мне. Странно, однако, два вопроса обращённых одновременно к нам обоим. — Увы, нет, — бодро ответил Сергей, мы с Алексеем учились в одной школе Императорского Всероссийского аэроклуба, что расположен на комендантском аэродроме в Санкт-Петербурге, а переучивались на ИЛ — 2, уже в Берлине. Я тупо молчал в каком-то странном оцепенении и не ответил на вопрос Петровича, а только кивал головой, как бы подтверждая объяснения Сергея. Был ли у меня родственник в гусарском полку, — следовательно, дворянского происхождения, в дореволюционной России, я совершенно не знал. Выручил меня сам атаман: — Ну что ты Петрович пристал к людям со своими «чекистскими» вопросами, это сейчас не важно, где кто учился, и кто есть кто. Вопрос стоит нынче так: либо они нас, либо мы их — третьего не дано! Помогут нам летуны одолеть полнокровную армию Тухачевского, с его карателями, артиллерий и газами, или нас всех покрошат, как балтийских матросов! — Завтра всё и обсудим во всех деталях, на трезвую голову. Атаман встал, оправил рубаху, приосанился, глаза его метали молнии и басом не сказал, а как лев, — прорычал: — «Я командарм народной — освободительной армии Антонов! Прошу любить господа и жаловать»! Мы встали с Сергеем, как по команде, и горячо пожали атаману руку. Поднялись все командиры и по очереди жали нам руки и представлялись, называя должности и имена. Что за бред, думал я, между тем, и когда же закончится этот тягучий странный сон? На дворе наступил 1943 год, а тут атаман Антонов, однофамилец ли братьев Антоновых, которые подняли «антоновский мятеж», против советской власти, кажется в 1922 году. И тут спасительная мысль всплыла в моём воспалённом мозге — «Да мы просто погибли и находимся уже на «том самом свете». И от этой мысли мне вдруг стало как-то легко и весело и я наконец рассмеялся. Да точно вспомнил! В 1921 году братья Антоновы в тамбовской губернии подняли крестьянское восстание, на разгром этого восстания потребовалось две красные армии. Да дела, в истории КПСС эти разделы кратко назывались, как: — «Кронштадский мятеж и Антоновский бунт», даже кинофильм был снят: «Мы из Кронштадта», правда в этом фильме действия происходили летом, да и воевали там моряки почему-то с белогвардейцами? И от этих мыслей я стал безудержно смеяться, а затем сел за стол и непроизвольно на глазах у всех зарыдал. Тяжёлая мужская рука Антонова опустилась на моё плечо: «Ничего, поплачь, это бывает, Россия нас не забудет». Надо ещё выпить — выкрикнул кто-то из командиров. Антонов встрепенулся, — а точно — «Давайте на посошок»! Больше я ничего не помню, и проснулся, когда кто-то энергично тряс меня за плечо. Этим кто-то, оказался Сергей. — Ты чего, дай поспать, — промычал я спросонья. — Ни чего, а почему, это тебя надо спросить, — жарко зашептал мне на ухо Сергей. — Во-первых, у меня план. Надо помочь мужикам разгромить Тухачевского. — Чего — чего, — встрепенулся я и окончательно проснулся. — Какой к чёрту Тухачевский, нас просто вербуют либо немцы, либо полицаи из армии генерала Власова — прошептал я, — «продирая» глаза, чтобы окончательно проснуться. — У меня есть свой план — Сергей (я сразу вспомнил вчерашнее застолье). План такой, взлетим, найдём свой аэродром, а не найдём, то выпрыгнем на парашютах и будем пробираться к своим! — Да нет уже ни наших, ни ваших, — командир, и вообще мы реально попали в прошлое в 21 год, понял ли ты это, или ещё нет — шептал Сергей мне на ухо! Я тут же сел на нарах, тараща глаза на тусклый свет идущий откуда-то сверху. — Ты что плетёшь старшина, ты, что из бывших? В полицаи метишь, к генералу Власову решил переметнуться? — Да ты пойми командир, мы реально попали в прошлое, под твоим чутким руководством, ты ведь пилотировал ИЛ? Наша жизнь теперь будет продолжаться не в 43, а в 21 году. А что касается Власова, то мы будем воевать не против Советской власти — против Сталина, а напротив, — против «Врагов Народа», против тех кого расстреливал Сталин! Так поможем Сталину уничтожить врагов народа и мужиков спасём от Тухачевского. Антонов — это же Спартак нашего времени! — Ладно, старшина, а с чего ты взял, что всё это не спектакль, и мы реально находимся в 21-м году, у тебя есть доказательства? — съязвил я, — полагаю, что ты предатель, товарищ старшина, — я был вне себя от ярости. — Тамбовский волк тебе товарищ, — холодно ответил старшина. — Вербуют нас говоришь, я предатель, а ты взгляни на фотографию своей фронтовой жены Тони, я уже всё изучил, пока ты здесь отсыпался после пьянки! Меня всего обожгло, а что Тоня — любовь моя? Я поднялся с нар, закурил папиросу и стал в потёмках искать в кармане моего кителя фотографию любимой. Шлёпая босиком по земляному полу, я зажёг керосиновую лампу и выкрутил фитиль повыше. Пламя коптилки осветило лицо любимой. Но что это? В тусклом, мерцающем свете с фотографии на меня смотрела маленькая девочка лет пяти, с огромным красным бантом на голове. Я отпрянул, и оцепенел, и тут мне стало по-настоящему плохо. — Это измена! — зашипел я, — Ты подменил фотографию, пока я спал? — Ну конечно я подменил, а ты прочти, что там написано, на обороте, может быть я и почерк подделал, и чернила где-то взял, с гусиным пером. Я перевернул фотографию. Девичьим Тониным почерком, так щемяще в сердце, было написано: «Любимому и единственному, смелому лётчику Алексею Обручеву на вечную память от Бони М».

— Почему от Бони, а не от Тони? — дрожащим голосом спросил я. — Ну я не знаю, может быть, её так в детстве звали родители: — Бонифация, или Боноапарте — почём мне знать, — холодно ответил Сергей. Я дико захохотал, и повалился на нары и начал истерично дёргать ногами, в белых подштанниках. Судорога истеричного смеха, смешалась с безудержными рыданиями: — «Ах Тоня, Тоня, где ты сейчас — любовь моя»? — Вот то-то и оно, — задумчиво произнёс Сергей, — у меня было тоже самое, когда ты заходил на посадку, — и он протянул мне фотографию своей невесты из Москвы. С пожелтевшей фотографии на меня смотрела миловидная девочка, лет трёх от рода, сидящая верхом на деревянной лошадке. На обороте фотографии было написано ровным девичьим почерком: «Милому Сергею Орлову на память от Наташи. Р». Я задумчиво вернул фотографию Сергею и сел на нары. — А с этим временем у меня старые счёты, — холодно произнёс Сергей. — Латышские стрелки, которых нанял Ленин с Троцким, расстреляли моих родителей, прямо в усадьбе, когда проводили продразверстку, а по-простому, — просто грабили крестьян с именем революции! За мешок посевного зерна, который нашли в погребе, — вывели во двор родителей и расстреляли. Я же сам тамбовский. А вообще, в красной армии Троцкий (враг народа), использовал наёмников — латышей и китайских «хунхузов» в виде заградительных-отрядов, как у нас, сейчас — НКВД. Я слушал Сергея краем уха. Действительно, я помнил постановления правительства в которых: Тухачевский, Троцкий, Дыбенко, Каменев, Бухарин, и прочие — были объявлены врагами народа и в 37-м расстреляны. Мои мысли путались, и я снова забылся тяжёлым, тревожным сном.

Утром, нас разбудил ординарец Димитрий, весёлой фразой: — «Кушать подано — господа лётчики»! На столе уже дымилась гречневая каша, в котелке, а на буржуйке запаривался травяной чай из листьев брусники, распространяя в землянке, чудесный лесной аромат. — Давайте быстрее к столу, скоро придут отцы командиры, будут штаб заседать! Действительно, только мы успели привести себя в порядок, и позавтракать, как в землянку, в облаке тумана, вошли командиры, во главе, с командармом народной армии Антоновым. Все стали раздеваться, сбрасывая свои полушубки на нары, в общую кучу. Чинно расселись за столом. Широким жестом Антонов пригласил и нас к столу. Петрович уже разложил на столе полевые карты с пометками огневых точек противника. Антонов начал объяснять ситуационный план: — «По данным разведки, Тухачевский окружил нашу армию, но при этом он растянул свои войска по всему фронту, но и этим снизил плотность огня на отдельных участках. Но самое главное он хочет „выкурить“ нас из леса применяя миномёты, в которых мины заряжены ядовитым газом фосгеном. Миномёты сосредоточены здесь и вот здесь, — он указал места сосредоточения этих дивизионов на карте. Это ваша основная цель летуны — отметьте их на своих полётных картах». Мы с Сергеем достали свои планшеты и отметили эти две цели. — А вот здесь в Осиновке у Тухачевского расположен штаб и склад с боеприпасами, — это тоже ваша цель летуны, — Антонов снова ткнул в карту свой указательный палец. — А нельзя ли подробнее отобразить Осиновку — начертить «кроки», — попросил я атамана Антонова. Петрович достал из своего планшета чистый лист бумаги и быстро набросал на нём «кроки» села Осиновки, с изображением целей для воздушной атаки и румбы. — Вся надежда на вас лётчики, справитесь с артиллерией и складами, всего то три цели, и тогда — будем жить — улыбнулся нам Петрович. Я кивнул головой и, оглядев командиров спросил: — Но, и от вас нам также потребуется помощь для расчистки взлётной полосы от снега и бурелома, — необходимо нам оказать помощь! Иначе никак не взлетим! — За этим дело не встанет, — ответил за всех атаман Антонов, — ваш вылет соколы должен состояться не позднее 12 часов по полудню, иначе, и он провел ладонь по горлу, — всем конец, Тухачевский применит — газ фосген и всем — конец! — Ну что ж, тогда по коням! — ответил я и обвел всех, взглядом. Сергей улыбнулся и хмыкнул: «Вперёд и с песней под облака»! Опять был пеший марш-бросок, через тамбовский лес, но уже по проторённой тропе! Где-то, через час, мы были с Сергеем, уже на нашем полевом аэродроме при полной форме, утеплённые в дарственные полушубки, с планшетами через плечо. Наш благородный Ил одиноко стоял в конце импровизированной взлётной полосы. По моей команде, бригада молодых парней, с окладистыми бородами, которые уже ждали нас, греясь у костра, приступили к работе по обустройству полевого аэродрома. Бригадиром у них был назначен Генка, которого мы заранее проинструктировали, что да как. Генка должен был лететь с нами в качестве «штурмана», что бы мы зря не жгли бензин? На этом настоял осторожный Петрович! Да и ладно, пусть покатается в кабине стрелка — перегрузка небольшая — но центровка может пострадать? Одна бригада аэродромной команды готовила полосу — волокушей утрамбовывая снег, и засыпая ямы отогретой кострами землёй. Другая команда рубила деревья в конце взлётной полосы, а третья готовила дрова и готовила жаркие угли для подогрева мотора нашего Ила. Работа кипела! Я зорко следил за температурой горячего воздуха, который поднимался вверх от тлеющих углей обильно собранных в круг, под двигателем с открытыми капотами. Солнце уже поднималось к полудню, а температура головок цилиндров оставалась катастрофически низкой. Легкий ветерок выдувал весь жар углей в сторону от мотора, часы показывали 10: 30 по местному времени. Что же делать — времени нет? Я провернул винт за лопасти, примеряясь к ветру. Винт был «тугой» — никак не запустить, а в 12: 15, начнётся обстрел ядовитым «фосгеном». Я велел поставить защитный экран от сдувающего жар углей — ветра. Быстро соорудили нечто напоминающее футбольные ворота, на которые партизаны развесили на просушку свои бушлаты и полушубки, а сами разгорячённые продолжали работать почти в исподнем. Процесс подогрева двигателя значительно ускорился, но до кондиции было ещё далеко. Резерва времени уже совсем не осталось, и я забрался в пилотскую кабину, примеряясь к запуску.

— «Всё хватить греть мотор — времени край. — Серёга быстро закрывай капоты, убирай к чёрту все эти тулупы, притуши угли костра снегом — готовимся к запуску», — Я отдал такую команду Сергею и «штурману» Генке Козлову соответственно! Генка понял мой приказ по-своему и быстро забрался в кабину стрелка, на отведённое ему там Сергеем место. «Чёрт с ним, пусть там сидит», — чертыхнулся я про себя, а то ещё под винт попадёт ненароком. Сергей все мои команды выполнил изумительно быстро и тоже угнездился в своей потесненной кабине стрелка. Вроде всё в порядке, но риск огромный, сжатого воздуха в системе всего на две, ну максимум на три попытки. Нормально подогреть двигатель и масло с помощью костра на морозе всё равно невозможно — нет времени! Нет, не случайно, мой техник — Толик Потехин, пыжился поставить на «попа» баллон сжатого воздуха — дурной знак? Баллон бы нам сейчас крайне пригодился, но он весит 100 килограмм не меньше, да и куда его было приткнуть в Ил, в перегруженную бомбами машину? Впрочем, можно было подцепить баллон в один бомбодержатель под брюхом — запоздало подумал я, на место одной бомбы «ФАБ», и всё? Все эти запоздалые мысли в голове из-за нервов? Что-то я стал чрезмерно суеверным, но глядя на температуру головок цилиндров едва прогретого мотора, меня охватывала паника: «Попытка не пытка», но если стравлю воздух, то будет не ИЛ — 2, а памятник нам в прямом смысле слова. И под этим памятником, нас и схоронят партизаны! Это я совершенно точно понимал сейчас сидя в пилотской кабине. Никакие оправдания тут естественно не помогут, так что от результата запуска нашего авиационного мотора напрямую зависит жизнь его экипажа. Я даже пока не думал о возможности взлёта с этой импровизированной полосы, пусть этот вопрос останется на совести Сергея — как «начальника» аэродромной команды. Интересно, Сергей хоть понимает, чем для нас грозит неуспешный запуск нашего мотора АШ — 82, думаю, что понимает, но вида не показывает. Ждать больше нечего, температура головок цилиндров застыла на отметке плюс 5 градусов, и это только под контрольной свечой нижнего цилиндра, как раз под жаром кострища, а остальные 13 горшков ещё покрыты инеем. Я послюнявил палец и задрал его, «щупая» явно стихающий ветер, щурясь, вгляделся в выжидательно застывшие пыльно-голубые изломанные вершины деревьев в конце ужасно короткой взлётной полосы. Да ладно, «семь бед, — один ответ»! Я скинул лётный шлем, высунулся по пояс из кабины, огляделся. — Ну? — отозвался из своей кабины Сергей. — Баранки, мать твою гну! Стар-ши-на! Ещё раз взглянул на угли припорошённого снегом костра, надежды на «потепление» ну ни какой и сплюнул через левое плечо и суеверно перекрестился. Тьфу ты черт, я ещё раз суеверно сплюнул и начал сосредоточенно возиться, ёрзая, пристёгиваясь, бесконечно поправляя и регулируя ремни, чашку сиденья, шлемофон, клацая переключателями и проверяя бортовые системы. Партизаны отошли на указанное загодя место и молча наблюдали за суеверным летчиком. Ждал и ветер, он действительно, не вовремя стих. Плохо! Хорошо б ветерок в лоб ровненький такой, средней силы. Ну да ладно, не ждать же лета и погоды. Ну, пора, я вскинул голову, быстро огляделся, как очнувшись, и положил пальцы на вентиль пусковой пневматической системы.

— От винта! Громко крикнул я через открытый фонарь кабины. Только с первой попытки, на второй уже будет «шлёп-шлёп — п-ш-ш», а уж потом будет для нас «пи-ф-паф — ой-ой-ё-й». Ну, славяне, к запуску? А пневматики колёс маленько приспустились, удлинится разбег? Впрочем, на такой полосе оно и к лучшему… Хотя б смесь из цилиндров амортизаторов при тряске не повыбивало, тогда уж точно им всем… Додумать я не успел. Над головой кто-то тяжко длинно выдохнул. Я даже не успел сообразить. Началось, сжатый воздух устремился в цилиндры. Началось! Густое мощное шипение, возникнув в глубине мотора, тряхнуло застывший в ожидании ледяной воздух и, набирая силу, понеслось над лётным полем. Винт тупо скрипнул, качнулся, и широкие чёрные лопасти, подрагивая, описали в тягучем шипении медленный круг, затем винт глухо гудя уже вращался, уже посвистывал вспарываемый лопастями воздух, и сами лопасти под аккопанемент барабанного перестука поршней и металлической дроби клапанов таяли, расплывались в мигающую завесу. Палец чуть дрожал на лапке магнето, с-по-кой-но, только спокойно… Три, четыре… ни секундой раньше, ни секундой позже… Шесть… Только с одной попытки, восемь… Та-ак… Пора! Магнето в положение 1+2 вправо! Ну? Вспышка зажигания, заслонку дросселя. Регулятор смеси… Сейчас, сейчас… Задрожали педали. Ба-бах! Первая вспышка смеси в пятом цилиндре взрывом ударила по обнажённым нервам. Забрал! И когда в патрубках оглушительно рвануло, и липкий, плевок плотного синего дыма влепился мне в лицо, и я едва не заплакал от счастья! До боли, до вспышек под веками зажмурил глаза, не веря себе, а мотор, оживший мотор уже яростно и освобождённо ревел, трясясь под капотом, грозно сотрясая окрестности, изредка чем-то давясь, и тут же прокашливаясь, стреляя давно холодными свечами и плюясь уже горячими масляными брызгами и всё быстрей и уверенней набирая былую мощь. Согревающийся мотор радостно и нахально орал на всю округу. На взлёт, Всё! Теперь уже отступать некуда. Я порулил до кромки взлётной полосы и, лихо развернувшись на месте, обдал моих наблюдателей — молодых партизан — снежным бураном, и тут же не останавливаясь на исполнительный старт, сразу покатился по взлётной полосе. Ил набирал скорость рывками широко раскачиваясь и трясясь на ухабах — неудержимо наращивая скорость, и летел в стену мрачного леса, в огонь взрыва, и я упрямо ждал… И тогда, я плавно, как учили, чуть отдал ручку управления и, когда самолёт послушно приподнял хвост, решительно взял её на себя! ИЛ напрягся, я слепо видел лишь налетающий поверх капота чёрную стену леса, стену — приговор, — всё, не успеть… Дробный, вибрирующий грохот прыгающих колёс. — Кратчайший перестук измученных амортизаторов. Снарядные удары мерзлых камней в бронированное брюхо. Тугое биение ручки управления в ладони… Надсадный рёв почуявшего погибель мотора… Есть! Чёрная стена тамбовского леса ухнула куда-то под мотор, разом с мгновенно наступившей тишиной. Тишиной?! Да! В мощном рёве мотора пела тишина — могучая, торжествующая тишина освобождённого полёта. Самолёт набирал высоту, ревя полным газом над широко раскачивающимся внизу дремучим лесом, и небо раздвигалось впереди.

Я плакал качая головой, и бешенные слёзы сдувало ураганным ветром, в густом рёве рвущимся во всё ещё открытую кабину, и слёзы текли, нет мчались по опалённой морозом коже. А руки, тренированные руки лётчика, сами привычно регулировали поступление смеси, подбирали шаг винта, убирали и контрили шасси. — Как мне жить теперь, как жить… Эх Тоня — Тоня — Тонечка, теперь ты уже не дождёшься меня после полёта, — прощай — Любовь Моя, — Бони М!!! А сзади чем-то давно уже колотил в бронестекло-перегородку меж двух кабин, призывая командира борт-стрелок. Я обернулся. На меня в упор, глаза в глаза глядел старшина и на глазах его блестели слёзы. Но, он пальцами показывал мне что-то и стучал по своей голове. Ах да, подключить фишку шлемофона к радиостанции и «СПУ». Я продохнул воздух, рывком отвернулся, махом надвинул над головой фонарь, и наконец одел кожаный шлем и подключил фишку к радиостанции. — Вот сволочь, а? Гад. Подонок, втянул меня боевого офицера в эту авантюру. Подумать только — в гражданскую войну… И я нажал кнопку «СПУ». — Серёга, ты живой? Не заложило ещё уши. Ах да прости, прости, я совсем забыл, что у тебя изнурительный насморк, надеюсь, не забыл, как надо продувать уши? Зажал ноздри пальцами и дунул в нос, пока не щёлкнет в ухе — орал я в «СПУ». — Чего орёшь в эфир, перепонки аж заболели, лучше следи за курсом, опять заблудишься, бензина ведь жалко Б — 95/130, где его здесь раздобудешь? Конец связи! — насморочно прогундосил в наушниках Сергей жизнерадостным голосом, также весело торжествуя в душе маленький праздник — цена которому Жизнь! Я как всегда, быстро огляделся в поисках противника — инстинкт полёта, сросся с инстинктом поиска врага, и поняв это я рыкнул, и поставил закрытый фонарь на стопор. — «Сволочь! Убийца! Предатель»! — заорал я на всю кабину и с размаху ударил себя кулаком в щёку. Самолёт мотнуло влево и он ухнул на крыло. Я сморщился от боли, как от зубной боли, замотал башкой и уже в «СПУ» прорычал: — Вот теперь точно всё! Вот теперь мы победим! И отключившись тихо простонал: Эх Тоня, Тоня — (Бони М) — где в каких краях встретимся с тобою… И я бережно достал из нагрудного кармана фотографию моей любимой, но почему-то маленькой девочки с огромным подкрашенным краской красным бантом на голове и дико и неудержимо рассмеялся. Благо никто не услышал мой гомерический хохот Одиссея, который увидел в первый раз свою любимую Пенелопу — двадцать лет спустя после Троянской Войны… Перевалив кромку леса я снизился до бреющего полёта гоня перед собой мощную волну рёва и свиста — как соловей — разбойник. Откуда-то спереди сбоку под крыло вынесся неподвижно застывший на бело-сером снегу, здоровенный жёлто-коричневый лось, задравший вверх свои огромные рога. Перепуганный неслыханным громом, он метнулся в сторону и понёсся, сшибая всё на своём пути, как угорелый, вдоль лесного массива. Я засмеялся глядя через борт. В наушниках зазвучал гнусавый голос: — Дай время пролёта траверса Осиновки! — Расчётное время? — я коротко взглянул на бортовые часы — «Три с четвертью минуты».

— Понял тебя 3: 15 минуты. Подставишь мне цель левым бортом, так мне будет сподручнее работать, — да и Генка — собака мешает. — Хорошо. Принято, — левым бортом! Сдуваемый ледяным ветром из невидимых щелей кабины, по лбу и переносице ползли, мелко дрожа капли пота. Я смахнул ладонью лицо и приник к прицелу, не глядя врубил эл. питание «стрельбы». Впереди серым пятном наплывала деревня Осиновка — осиное гнездо! — я хохотнул и бросил взгляд на «кроки» целей и полётную карту. Сразу увидел обе цели: — «оба незамаскированных дивизиона миномётчиков» — всё точно изобразил Петрович! — Что же вы даже маскировочную сетку не накинули? Глупо попались! — прошептал я вслух. Они, точно они, но нужно рассмотреть поближе, на втором круге и начнём работу. Рука сама зло толкнула вперёд сектор газа, ИЛ с густым рёвом пришпоренного мотора под-взмыл, и мгновенно, ошеломительно, распахнулась вся панорама боя. — Выходим на цель, глядеть в оба и не стрелять без моей команды! — Понял, Алексий, не стреляю! — загремел в наушниках Серьгий. ИЛ мчался в пологом наборе, выходя на позицию атаки, примеряясь. — Смотри слева твоя цель — группа всадников, моя цель миномёты! — отдал я команду по «СПУ», уже возбуждённым срывающимся голосом. — Спустись пониже свеча-раз! Посмотрим на шапки и на звёзды, как бы не спутать ненароком со своими. — Откуда здесь свои! — что бинокли не видишь — рассердился я не на шутку, ещё один круг — а бензин? — Ладно, держитесь больные по зрению! Я убрал газ, облегчил винт, закрыл заслонку маслорадиатора, отдал ручку чуть от себя и резко вправо и одновременно дал левую педаль: получился — «Эмельман» с резким снижением. Машина со скольжением устремилась к земле. Высота стремительно падала. Заложило уши. У самой земли выровнял ИЛ и выполнил боевой разворот. Так теперь пройдём над головами — кто тут Тухачевский, где здесь латыши — наёмники, это я прилетел к вам «соловей разбойник» и вам хана, всем хана — «газы» понюхайте сами! Высота 15 метров, мелькнула группа, очумелых всадников — приветственно махающая руками и папахами (ах да, ведь на крыльях у нас красные звёзды). — Ну что просёк свою цель — концевой? — спросил я, плавно вытягивая ручку на себя и выполняя горку с переворотом. До-ворот! Так! — Выхожу на цель! Боевой курс! Внимание Атака! — хрипло кричу в «СПУ» — пришло наше вр-ре-мя — до-ре-ми-фа-соль! — закладывая глубокий вираж. А вот и мои дивизионы миномётчиков — прямо по курсу и я завороженно потянулся вперёд, впиваясь взглядом в невероятно быстро растущую цель «осиное гнездо». Палец на гашетке, высота 300. Капли пота катились по щекам, как слёзы, дёргал кожу под защёлкой шлемофона то ли желвак, то ли рвущийся нерв, губы беззвучно шевелились в ровном рёве мотора. Я впился в прицел, и чуть отдал штурвал. Ощерившись, вогнал гашетку в ручку: — А н-н-на!!! Воздух лопнул, в рваном грохоте ввинтился в горящие шнуры и трассы, как строчки швейной машинки «Подольск»,

и с ювелирной точностью взорвал я первое «осиное гнездо» минометчиков, и спустя 30 секунд на до-вороте, превратил в «АД» второе «осиное гнездо» и резко с перегрузкой рванул вверх, чтобы не хлебануть «горчичный газ» — Фосген (он тяжелее воздуха и стелется как туман). — «Что не ожидали сучары» — злорадно язвил я в горячке боя. А теперь по штабу, пока не опомнились и по складам — что же вы суки противогазы то не взяли? Даже Гитлер не применял газы — а ведь мог! Крутой до-ворот с набором высоты, крен 90 градусов. Земля наклонилась — закрыв небо. — Серёга лупи, мать твою за ногу — рычу я как зверь в «СПУ», — в наушниках нечленораздельное мычание и обрывки слов: — Держи вираж, левую ногу дожми, доверни ещё, ещё круче, та-ак! Машина вся затряслась, крупнокалиберные пули воющим градом хлестанули по сборищу генералов, полковников и прочим штабным крысам, срезая как косой, их строй под корень. Так! Так! Ручка на себя, полный газ, восходящая горка с переворотом и снова пикирую на цель, плавно входя в крутой вираж. Снова оглушительно заработал «УБТ», перегрузка вжимало моё тело в чашку сиденья, позвоночник скручивался в жгут, трещали кости, темнело в глазах, но это ещё не предел — терпимо! Чуть, чуть ослабил ручку, главное сейчас не мешать Сергею… Через мерцающий полукруг винта увидел на миг результат своей Атаки! Пор-рядок! Отметило сознание, ощущение праздника подкатило к горлу. Ага-а! рванули, тарраканы! Поздно служивые, всё поздно, мы уже тут, и вам хана! Из озарённой белым пляшущим пламенем ствола бортового пулемёта потянулась пологая дуга трассирующих крупнокалиберных пуль, предельно точно, с расчётом, ювелирно прошивая удирающих аллюром всадников, сшибая их с сёдел, срывая головы, разрывая на части тела. Дикий животный ужас увидел я на миг на лицах всадников, проносясь чёрной смертью в 10 метрах над ними. Послушный моей руке ИЛ снова взмыл в ослепительную высоту, золотым сверкающим дождём за нами сыпались стрелянные гильзы. — Давай опять левым! Курс 80 — хриплый лай Сергея в наушниках, и далее несуразное: — Ага, удирать собрался сучара! Тащи его сюда! Тащи его сюда! И я понимая его желания, выжимал из машины всё на что она способны, на что я способен! Я слился с ней воедино, я стал её частью, одухотворённой частью кипевшей яростью боя! И наш пулемёт извергал крупнокалиберные трассирующие пули, воющим градом всё круша и прошивая на своём пути. Чадящим факелом запылала прошитая насквозь изба сельского клуба — штаб и склады Тухачевского. Там что-то рвалось и горящая балка — прощальным салютом, с быстротой летящей биты, как сорванный пропеллер помчалась за нашим Илом. Но, куда там — отстала, превратилась в горящую спичку и в миг исчезла… А за спиной непрерывно грохочет «УБТ», старшина зажав в упоры трясущиеся в отдаче плечи, перекидывает с борта на борт раскалившийся на ледяном, воющем ветру пляшущий ствол. Полу-ослеплённый жгучим весь распроклятый мир бешенным факелом, рвущийся из обезумевшего пулемёта, он отчаянно сечёт как мечом, как косой, как плетью, беззвучно молясь и матерясь. Успеть выйти на цель, вырвать миг, что бы всем телом, душой навести не самолёт-себя навести! — и не промахнуться.

Но всюду смертные тени, размазанные скоростью, в мелькающие в диких ракурсах и отсветах боя… ЭЭЭХ –ЭХ не дообедал нынче Тухачевский, зря «горчицу» приготовил. Чёрной тенью в блеске винта проносится наш ИЛ в почётном круге на крутом вираже! Небо снизу, земля сверху, как серпантин сматывается в ленту поле нашего боя. Это наша война! Это наша личная война, которую рок любезно разрешил нам провести, что бы исправить несправедливость в этом Мире. — Такие мысли переполняли меня в эти минуты, в эти мгновения. — Всё Сергей уходим! Порядок! Отличная работа! Небо и земля опять поменялись местами. — Тебе спасибо командир! Красиво разрисовал пейзаж — натюрморт, с гвоздикой!

Металлом блеснула узенькая речушка, покрытая блестящим как ртуть льдом. До-ворот на обратный курс. Остаток топлива — хорошо! Ещё на один такой вылет хватит… Набор высоты до 1200 метров и пологое планирование с мотором на малом газе, пускай мотор немного отдохнёт (хороший 14-ти цилиндровый мотор сконструировал Швецов). Наконец увидел проплешину нашего аэродрома с высоты птичьего полёта. Чуть довернул, что бы вписаться на прямую посадку. Как здесь ветерок работает? Ага, понятно! Гася скорость, выпустил закрылки по всем правилам. Кран выпуска шасси — сдвоенный толчок, шасси встали на замки, зелёные горят. Слева у самой консоли, пролетели изломанные косые контуры величественных кедров, навстречу наплывает белесая лента взлётной полосы. Мотор прерывисто прохлопывает на малых оборотах — «тарарах — трах — тарарах»… Я вытягивая шею, держал «хитрый газ» и ждал, ждал… Полоса! Ручку вперёд и на себя, газ убран, ИЛ просел. Ручку на себя всю, та-ак. Касание! Стоп-кран мотору. Сдвоено, бахнули колёса, крякающий удар амортизаторов, по плоскостям дробный грохот мёрзлого грунта, комья снега, вылетающие из-под подпрыгивающих колёс. Педалями — правей, левей, опять правей, ещё! И все ладонью красную скобу тормозов — мягко, но до упора! Дёргаясь, трясясь, дребезжа обшивкой, штурмовик несся вихляя по полосе и наконец, встал. Замер. В тишине. Оглушительной, звенящей, уму непостижимой тишине. Я медленно стираю сочащуюся из губы кровь, тупо гляжу вперёд, где метрах в двадцати зловеще чернела стена леса. Белея лицом, Сергей Орлов, зажмурившись, лежал затылком на бронеспинке. Горе — штурман Генка Козлов, сидел на полу у его ног, привалившись спиной к ногам Сергея, и ничего этого не понимал (это его счастье) — это был его первый боевой полёт. Если не удлинить полосу, метров на 20, то садиться и взлетать так, — смерти подобно, так думал я. Повезло, что практически пустые без бомбовой нагрузки, и с мизерным остатком топлива. Нужны топоры, пилы, раскорчёвка пней, уйма работы и авиационный высокооктановый бензин Б — 95/130, ведь остаток бензина всего на 1 час полёта. Я рывком открыл фонарь кабины, свежий морозный воздух, пропитанный густым запахом хвои освежил как пульверизатором моё мокрое от пота лицо. Я расстегнул привязные ремни, и вылез из кабины. Свинцовая усталость сковала моё тело, а нам надо ещё топать до зимовья. Но, делать нечего, перекинув через плечо ремни планшетов, экипаж, в составе трёх человек — направился домой, по утоптанной тропе.

Только в землянке, выпив целый чайник ароматного чая с лимонником, свинцовая усталость отступила, сменившись на эйфорию. Разложив полётные карты на столе, я нудно начался «разбор полётов» — обязательное правило! Сейчас перед нами стояли сложные задачи и одна самая главная — что дальше делать? Нам нужна подходящая поляна — «запасной аэродром», в районе «Осиновки», там есть железнодорожная ветка, на которой стояло несколько вагонов. — Эх надо было сделать круг и осмотреть всё сразу — с досадой думал я. — Что же ты штурман не подсказал? — укоризненно покачал головой, Сергей толкнул локтем Генку. Генка Козлов, оторвав свой нос от карты, которую он тщательно изучал, и округлив глаза недоумённо посмотрел на наши серьёзные лица: — Я? — подсказать? — А то кто же? Чья это обязанность в экипаже? — Стукнул ладонью по столу Сергей. Кто должен думать в полёте о погоде; о магнитном склонении; о девиации; об изогонах; об остатке топлива; о запасных аэродромах — наконец. Кроме этого делать расчёт на посадку, расчёт безопасной высоты, подсказывать обратный курс — борт-стрелок что ли? И вообще? Что ты делал в полёте? Катался как мячик у меня под ногами! И чуть было не вылетел из кабины — если бы, я тебя не схватил за шиворот. Так бы и улетел за место бомбы Тухачевскому на голову, — была бы хоть какая польза от тебя — полусерьёзно горячился Сергей. Генка как сова хлопал своими белесыми ресницами и тупо водил головой глядя то на меня, то на Сергея. А Сергей, уже, вошёл в штопор и кажется, перешёл грань и злился на Генку всерьёз, зашипел сузив глаза: –Ты думаешь я забыл как ты меня на мушку брал там при встрече на лётном поле! — А ну хватит! — стукнул я кулаком по столу, — нашли время — ссорится, — мне только мысли сбиваете пустой болтовнёй — закончил я эту нелепую дискуссию. — В общем, диспозиция такая. — Ты Генка, достаёшь лошадь, а лучше две, и с Сергеем шпарите в Осиновку и ищите там отличную площадка для взлёта и посадки, да ещё бензин и масло для нашей «лошадки» (машины ведь у них на чём-то ездят, да и видел я там одну машину). И что бы никаких обид и ссор в экипаже — а то устрою вам обоим трибунал! А я сам, тем делом, вырубаю пару самых длинных сосен в конце полосы, да и кустарник подрублю, что бы, не угробиться при взлёте и посадке, — мне всего то, два метра не хватает высоты, что бы, не цепляться колёсами за ветки. После этой моей пламенной речи, — голубые глаза нашего горе-штурмана мигом просохли от слёз, которые вмиг заструились после нравоучений «отца» Сергия. — В общем, Москва слезам не верит, хватит вам хныкать, «тяжело в ученье» но зато легко в бою, — закончил я этот нелепый «разбор полётов». — Ничего, ничего, больше поплачет — меньше пописает — не унимался Сергей. Ну, находит на Сергея такая блажь, что даже мне приходится его иногда перевоспитывать. Корчит из себя, иногда «Великого Учёного». Да! Закончил он до Войны «МГУ» (кто не знает — что это, «Московский Государственный Университет» имени Ломоносова), причём самый трудный факультет «Физ-Мат», в голове у него одни дифференциалы, да криволинейные интегралы, но правда физику знает неплохо!

Но и я «не лыком шит», за два года до Войны, я закончил «Политехнический Институт» по специальности — «Энергетика». Это не мёртвая наука, — а Наука движения, почти живого организма. Котлы. Турбины. Пар. Тепловые машины — «Термодинамика», те же дифференциальные уравнения, точнее критерии подобия, а — это всё жизнь, точнее — подобие жизни! Так что с Сергеем мы были в теории на равных, вот почему и попали в один экипаж. Все мои знания, полученные в «Поли-техе», пригодились мне в лётном училище, куда я поступил, после защиты диплома. В воздухе уже пахло Войной, а в авиацию я был, как девушка влюблён с 16 лет, когда первый раз увидел самолёт. Так вот, закончив лётное училище, по сокращённой программе, я в 42-м уже прибыл в действую часть, и горечью 25-ти летнего парня осознал, что собьют меня на 10-м, ну 12-м вылете. Такова была фронтовая статистика тех дней! Теорию Вероятности я изучил в Вузе неплохо! Что делать, как выжить в этой мясорубке, не нарушая устав и «наставления по производству полётов», да ещё успешно громить фашистов? Когда прошел мой 5-й боевой вылет, и смерть явно заглянула в мою кабину, я понял, что так, как рекомендуют командиры и «НПП», летать нельзя, — статистика — упрямая наука! Тут и пригодилась мне высшая математика и теоретическая механика, точнее её раздел — «динамика». Вместо того, что бы принимать за ужином, свои фронтовые 100 грамм — технического спирта, я сидел в учебном классе и штудировал тактику боя! И находил огромные золотые жилы! Когда поделился своими идеями с командирами, то столкнулся с полным непониманием — точнее с глухой стеной. Меня сержанта — «желто-ротика», во-первых обсмеяли, а во-вторых сказали, что за эти «фокусы», я мигом попаду под трибунал или, что хуже в «штрафбат», а там вероятность быть сбитым 100-процентная! Тогда я разработал личную тактику боя, обходящую как «трибунал», так и вероятность быть сбитым. Это как боксёр придумывает свои финты, в пределах правил, но между тем позволяющие ему выигрывать поединки на ринге у профессионалов. Правила мне выдавал «Устав» и «Наставления по производству полётов». А «профессионалами» были немецкие «Асы» — «Эксперты» по «ихнему», да ещё немецкие зенитчики. Вначале меня поносили на разборах полётов командиры звеньев, да майор — «особняк», и единственным моим адвокатом — была моя результативность! Когда первый раз «особняк» вызвал меня и прищурив глаз спросил: «Почему ты бросил строй»?, я не моргнув глазом ответил: — Чтобы спасти жизнь командиру полка и срезать е его хвоста БФ — 109 (мессера). Эту победу, уже записали в мою лётную книжку. Особняк, хмыкнул — Ты чо, истребитель или штурмовик? — И то и другое — ответил я потупив очи. Особняк поперхнулся дымом и судорожно закашлялся и махнул рукой — иди, мол, пока погуляй! Так что — пронесло! На втором «собеседовании» с майором, оправдание было покруче. — Что бы разбомбить мост, по которому промазал весь полк и заодно «завалить» «фоккера»! — Ты что прикажешь награждать за твои фокусы и нарушения устава!? Я опустил голову, но тут, без стука, зашёл командир полка «Батя» и протянул телеграмму от Генерала Конева — наградить «Звездой Героя», за взорванный мост, Ил — 2 с моим номером, и ему доложить лично!

Особняк так-то по детски «крякнул» и махнул рукой, и я пробкой вылетел из его кабинета. С того времени, меня сделали командиром отдельного звена — и ночником в довесок и наградили Звездой Героя от Конева и присвоили погоны капитана…

С тех пор, да с «академиком» Сергеем, я стал героем среди лётчиков. Шутка ли 10 сбитых фашистских самолётов, и 90% уничтоженных целей, по теории вероятности, иными словами стал самым результативным лётчиком полка. И не смотря на это, мою стратегию и тактику, за глаза, называли — «циркачеством». А на самом деле это был лишь точный расчёт, да знание аэродинамики, плюс психология противника, а главное мастерство пилотирования, да запредельные перегрузки и в конечно скорость реакции. Эти мысли вихрем пронеслись в моей голове при созерцании крокодиловых слёз Генки. Поэтому я не стал ругать Сергея за явный перебор в воспитании подростка. Я помнил как я сам, с садистическим удовольствием доводил Сергея до исступления, да и самого «Батю» в придачу, когда «Батя» орал на меня, с красным — как свекла лицом, что отдаст меня под трибунал, если я ещё раз привезу полный боекомплект патронов к пулемёту стрелка. На что я обиженно отвечал «Бате», что все цели были уничтожены курсовым оружием и бомбами, а стрелять в воздух я не намерен и что патроны надо экономить. В общем, обучать Сергея приходилось долго, пока он не научился стрелять без промаха одной короткой очередью. А сколько было истерик, когда я выливал его фронтовые 100 грамм в свою бездонную флягу (про запас), которую разрешалось выпить, только когда погода долго держала нас на земле. А как же иначе, скорость реакции от 100 грамм технического спирта на следующий день снижается с 0,2 секунды до 0,7 и эти добавочные доли 0,5 секунды, катастрофически работали против наших жизней, причём до 40% вероятности быть сбитыми.

Мы сидели за столом и потягивали чай с лимонником и одновременно изучали рельеф местности Осиновки — глядя на полётные карты. Наконец я не выдержал и сквозь зубы процедил: — Да здесь, плюс-минус метр! Всё! Завтра вы оба отправляетесь в Осиновку и найдёте там посадочную площадку. Как поняли? — Так точно — поняли, и бензин тоже! А если там непорядок и недобитые банды рыщут по лесу, — задумчиво поскрёб ногтями свою небритую щеку Сергей — здесь ведь телефона нет? — Не мудри концевой, никого там уже нет, после нашей атаки, видел же сам, как всё там накрылось жёлтым ядовитым туманом — как по заказу. Завтра уже всё рассеется и вперёд с песней, под облака, а потом пришлёшь Генку с «кроками» и порядок. — С чем, с кроликами? — переспросил Генка и уставился на меня своими голубыми глазами и нелепо, хлопая своими белесыми ресницами. Я заскрипел зубами, но промолчал. — Крольча-а-а-тинки! — захотелось командиру, — хохотнул Сергей. Неожиданно распахнулась дверь в землянку и в облаке тумана к нам влетела молодая Фея и как бабочка замерла — застыв на пороге. От неожиданности мы окаменели. Немая сцена — «Не ждали»!

Права старая истина, что женщины без мужского общества блекнут, а мужчины — глупеют. — Эта правильная мысль с быстротой молнии пронеслась в моей многострадальной голове, и я вскочил как оловянный солдатик. — Здравствуйте! — хриплым казённым голосом — я приветствовал гостью. Вот так иногда бывает в жизни; едешь в метро или трамвае, и вдруг увидишь незнакомку, увидишь её глаза и кажется, готов глядеть в эти глаза хоть всю жизнь! А она через миг исчезнет в толпе, и ты даже не знаешь кто она, откуда.

После таких встреч — становится ужасно тоскливо на душе. Может быть, это была твоя судьба, а ты даже не знаешь её имя. — Здравствуйте господа лётчики, — явно волнуясь, прощебетала девушка и улыбнулась нам, смущённо, сверкнув жемчугом зубов. — «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты, как мимолётное виденье, как гений чистой красоты» — задумчиво, хриплым шёпотом, продекламировал Александра Сергеевича Пушкина — Сергей, и с быстротой курьерского поезда подскочил к девушке и галантно предложил ей раздеться и попить с нами горячий чай. — Я не могу сейчас, мне нужен наш командир Антонов, причём немедленно! — «Мгновение остановись — ты прекрасно», — не ударив в грязь лицом, — я также продекламировал Пушкина, и схватившись за свой давно не бритый подбородок, приветственно улыбаясь, на одеревеневших вмиг ногах, подошел к молодой девушке, и взял её за руку. В этот миг, через наши руки проскочила искра, и моё сердце лихорадочно забилось в груди! — Вам о милое создание, придётся подождать у нас Антонова, так как он — вероятно, ещё очень занят боевыми действиями в Осиновке, 2-х часов ещё не прошло, как мы прилетели, а пока раздевайтесь и к столу, а затем полечите нас. — Но я действительно сейчас никак не могу, — округлив по-детски глаза, запротестовала девушка. Белокурая прядь волос, завитком опускалась на её белоснежную шею, на которой мило пульсировала голубая жилка. Я позавидовал этому локону и хотел быть на его месте. — Вы что ранены? — серьёзно спросила она. — Да я ранен прямо в сердце, огнём ваших трассирующих глаз, — и притянул её тёплую ладонь к своей груди, — слышите, как оно часто бьётся, как птица в клетке, — у лётчиков так не должно быть! — Да ну вас, я серьёзно, — девушка несильно потянула свою ладонь от моей груди. Я, очумело стоял, и молча глядел в её бездонные голубые глаза. Сергей хмыкнул и как-то странно посмотрел на нас, при этом сам окаменел как истукан. Её щёки вмиг загорелись румянцем, и она смущённо опустила свои пушистые ресницы… — Но я правда не могу ждать, меня ждут раненые, — смутилась она ещё больше. Я покачнувшись неуверенно отпустил её руку и, сделав несколько неловких шагов, сел на свой импровизированный стул. — Вам плохо? — неуверенно спросила девушка. — Нет мне очень хорошо, но я действительно ранен, огнём ваших глаз — ответил я пересохшим вмиг, от волнения языком. — Ну, тогда я пойду? До свиданья, — смутилась она. Её глаза в этот миг излучали тот таинственный огонь, от которого волнительно кружилась голова. — Кажется, я вошёл в штопор — едва слышно прошептал я. — Что вы сказали? — переспросила она. — Да! можете идти, слезами тут горю не поможешь, — сухо, по-военному разрешил Сергей. Девушка лукаво улыбнулась и как бабочка упорхнула из нашей землянки, запустив в дверь облако тумана. — «Туу-манн, туу-манн, — слепая пелена, а всего в двух шагах, за туманами война. И гремят бои без нас, а за нами нет вины. — Мы к земле прикованы туманом. — Воздушные работники Войны». — Задумчиво пропел куплет фронтовой песни Сергей.

Мы с Сергеем переглянулись, без слов понимая мысли, друг — друга. — Хороша! Есть же девушки в русских селеньях, — с восхищением промолвил Сергей. — Как её зовут — штурман? Кто она? Надо же, даже не представились! — спросил Я. Генка, отмахнулся рукой, внимательно что-то изучая на полётной карте… — Это наша врачиха — Настька, — не отрывая глаз от карты, нехотя пояснил он, и стал что-то быстро записывать в свой блокнот… — Надо говорить — Настенька! — поправил я Генку. — Э-э, она вредная и злая, знаешь, как она больно делает уколы! — пренебрежительно отмахнулся Генка. Мы молча пили чай вприкуску с сахаром, каждый думал о своём…

Только к вечеру прибыли командиры отряда, возбуждённые боем, пропахшие порохом и дымом. Антонов приветствовал нас взмахом руки и крепким рукопожатием. Все стали шумно раздеваться, тихо переговариваясь. Когда все расселись за столом, Антонов начал рассказывать о сражении — охрипшим голосом. Наша штурмовка произвела на бойцов нешуточное впечатление. Практически никакого сражения даже не было? Армия Тухачевского практически была уничтожена ядовитым газом. Партизаны просто подождали с подветренной стороны, пока жёлтый туман не рассеется, а затем вошли в село и взяли без боя в плен, тех, кто остался в живых. Таких ошеломлённых осталось всего несколько сотен. Штаб Тухачевского был разгромлен, все его телохранители из латышских стрелков были отравлены газом, впрочем, как и сам Командарм. Многие офицеры, оставшиеся в живых, сами застрелились, такое жуткое впечатление произвела на них наша воздушная атака. В итоге армия Тухачевского без единого выстрела была разгромлена. Партизаны в упор смотрели на нас как на богов, способных одним движением руки уничтожить полки противника: — «Сынки! Я надеялся на Вас. Здорово надеялся! Не скрою, были и у меня сомнения относительно вашего происхождения! Но, то, что вы сделали за пять минут, не смогла бы сделать целая наша армия. Кто придумал этот летающий танк, я должен знать его имя»! Мы с Сергеем переглянулись и я слегка волнуясь сказал: — Этот самолёт сконструировал наш соотечественник, — инженер Илюшин, больше ничего конкретного сказать не могу.

Но скажу только, — что это опытный экземпляр, сегодня проверенный в боевых условиях. Мы должны его вернуть конструкторам на доработку или сжечь при невозможности перелёта, что бы он, не достался красной армии Троцкого. Топлива у нас осталось на час полёта, да и боевых патронов мало. Сжигать такой аппарат у меня рука не поднимается, а вот если раздобыть бензин, мы бы тогда смогли бы перегнать его на базу. Поэтому наш вопрос упирается в топливо. Понятно, что нам нужен особый авиационный бензин, не такой который применяется для авиации в красной армии, поэтому боевые действия без мощного мотора исключены — это же всё-таки тяжелый бронированный танк. Петрович, встал, достал из полевой сумки наши именные пистолеты «ТТ» и отдал их нам, затем пожал обоим нам руки и, взглянув пристально мне в глаза сказал: — Я до последнего не верил в вашу миссию, пока не увидел Вас в действии. Вы спасли нашу армию от страшной гибели — от ядовитых газов, но: «Тот, кто с мечом придёт тот от меча и погибнет», так говорил Александр Невский. А теперь о деле! На станции в Осиновке есть пятитонная цистерна с автомобильным бензином, вот только не знаю, подойдёт ли он к вашему самолёту, но надо попробовать, действительно сжигать такую машину неразумно — она стоит целой армии! Село стоит на равнине, так что вполне возможно, что вы сможете приземлиться прямо между хат на центральной улице и опробовать этот бензин. Но этот вопрос вам надо самим решать! А теперь главное, как полагают, ваши «белые генералы», тактика Дениса Давыдова, которая с успехом применялась при разгроме армии Наполеона, способна сегодня ли сегодня противостоять мощи красной армии, или нам всё-таки ждать 1928 года, когда придёт ваша авиационная помощь? — Разрешите мне доложить, по этому вопросу, — вдруг внезапно вскочил Сергей. — Докладывай старшина, — кивнул головой Петрович. — Наше руководство полагает, что воевать с красной армией — сегодня невозможно. Даже адмирал Александр Колчак, имея неограниченный золотой запас царского золота, не смог противостоять красной армии! Партизанское движение против власти большевиков, сегодня обречено на провал! Именно по этой причине, вам нужно применить стратегия Фельдмаршала Кутузова — сохранить свою армию, для решающего сражения. Сохраните армию, — значит, спасёте Россию! Вернуться в свои сёла, — это значит попасть в застенки НКВД и там погибнуть. Единственный правильный выход, — законсервировать и надёжно спрятать оружие, которое осталось от армии Тухачевского, и двигаться отдельными звеньями на Дальний Восток, в те сёла, в которые производил переселение крестьян, в своё время, премьер-министр Столыпин. Промедление смерти подобно! Впрочем, вам на месте виднее, как надо правильно поступить, но так решил наш генеральный штаб в Париже!

В тот же день, Сергей и Генка оседлав лошадей, отправились в Осиновку, а я и ещё трое бородатых мужиков отправились на аэродром рубить деревья, мешающие взлёту и посадке нашему ИЛУ.

Уже на второй день, рано утром, я получил весточку от Сергея, со схемой полевого аэродрома в селе Осиновка, и, не теряя времени, попросил ординарца Димитрия, помочь мне с аэродромной бригадой для подогрева мотора нашего Ила, так как время поджимало. В любой момент красные могли пригнать карателей, и тогда наша участь будет весьма незавидна. На сей раз мотор удалось подогреть практически до нормы, и я заканчивал приготовления самолёта к полёту, перезаряжал все оставшиеся у стрелка пулемётные ленты в своё курсовое оружие и к великой своей радости обнаружил один целый неизрасходованный пушечный снаряд, оставшийся в авиационной пушке. Я чуть его не расцеловал, но тут увидел бегущую по тропинке Настю и передумал целовать снаряд, а просто зарядил им пушку и вытер грязные ладони чистой ветошью. Настя подбежала ко мне, совершенно запыхавшись (скорее всего, бежала все время). Я молча уставился на её красивое лицо и ждал когда она, восстановит своё жаркое дыхание. Я как будто впервые увидел её! Глаза её светились и глядели на меня уже весело, открыто и доверчиво. И тут я точно осознал, что она мне ужасно нравится. Она действительно прекрасна как весна и оделась с таким крестьянским шиком, как будто бы собралась на свидание, впрочем, так оно вероятно и было. Наконец Настя перевела дыхание и сказала, что ей немедленно надо лететь в Осиновку вместе со мной — делать бойцу операцию, и что так распорядился сам Антонов. Я радостно и согласно кивнул Насте, которая была красива как богиня. В общем, и, в частности она была прелестным созданием — настоящим сокровищем, которое мне неудержимо хотелось растерзать, в прямом смысле слова, ну или просто обнять. Соловьи в моей душе, уже пели свои соловьиные трели, а я всё стоял как столб и не мог оторвать от неё своих глаз. — Я так боялась, что не успею к вашему полёту и всю дорогу бежала, — призналась она смущённо. Я глубоко вздохнул, отгоняя приятное наваждение и, немного пришёл в себя. — Но Настя как же ты полетишь на боевом самолёте, ты ведь не можешь прыгать с парашютом? Это запрещено уставом! — строго сказал я. — А Генке значит можно? — тут же нашлась она. Я пожал плечами и запрыгнул на центроплан и вытащил из кабины Сергея парашют системы ПЛ — 3 М. Парашют был устроен таким образом, что пилот в кабине сидел на нём (на парашютной сумке), как на подушке. Меня слегка лихорадило от волнения, я еле сдерживал себя, что бы, не обнять Настю. Между тем, я вытащил парашют и стал одевать его на Настю, стараясь сохранить на лице строгое выражение. Настя со всей серьёзностью отнеслась к этому мероприятию — примерке парашюта — как свадебному платью! — А как им надо пользоваться? — волнуясь, спросила она. — Ты будешь просто на нём сидеть, — ответил я строго и стал подгонять парашютные лямки. Парашют довольно тяжёлый и мне пришлось помогать Насте, забираться в кабину стрелка, взяв её на руки, как малого ребёнка — подсаживая на центроплан. Наверное, мои партизанские мотористы, изрядно повеселились глядя на нас, но нам было всё равно, весь Мир сузился до нас двоих, во всяком случае — для меня. Посадив в кабину своё сокровище, и пристегнув привязные ремни, я все же не удержался и поцеловал её губы. Настя замерла, — заледенела, — замерзла. А я уже скатился с плоскости и возбуждённо стал давать последние указания своим помощникам.

Взгляд на фезюляж, на шасси, на трубку ПВД (приёмник воздушного давления), датчик для пилотажных приборов. Всё в порядке. Пробираясь к своей кабине я мельком взглянул на лицо Насти. Глаза её были закрыты — лицо побледнело, и две слезинки, как росинки, катились из-под её — длинных ресниц. Боится наверное? Забравшись в свою кабину и отбросив свои эмоции, начал сосредоточенно готовиться к запуску мотора. Мотор запустился с первой попытки — с пол-оборота. Через три минуты ИЛ мощно дрожал в густом рёве: Я отрешённо застёгивал свой шлемофон, зажав в зубах кожаную перчатку. Осыпав изморозь, беззвучно захлопнул над собой жёлтый фонарь кабины. Сорванный винтом снег длинными рвущимися жгутами нёсся, вихрясь, безжалостно трепля жалкие измочаленные кусты. Устраиваясь поудобнее на выстуженном парашютном ранце, который укладывала моя Тоня, я чувствовал себя предателем, но ведь она теперь маленькая девочка, криво усмехнулся я, но в то же время новое сладкое, непостижимое чувство переполняло меня с верхом, закружив как вихрем мою непокорную голову. Нет только не сейчас, подумал я, сейчас взлёт и никаких сантиментов. И подумав так, я до упора сдвинул вперёд сектор газа. С рёвом пришпоренного коня мой боевой ИЛ мчался по взлётной полосе, рывками ускоряя свой бег, завихряя позади себя ураганный ветер… Ручку на себя и земля вмиг провалилась, кромки сосен помахали нам вслед своими раскидистыми лапами, земля широко раскачивалась открывая горизонт. Мчался, мчался стремительно назад тамбовский лес, отлетая прожитой жизнью. Прощай Тоня, беззвучно шептали мои губы. Чёрной молнией излучая гром на всю округу пронёсся мой ИЛ над лагерем Народной Армии и бойцы гурьбой выскакивали из своих землянок провожали нас своими взглядами. Чёрная тень, размазанная скоростью проносится в 100 метрах над лесом, сметая снег с вершин прямо на головы наблюдателям. Это я летел окрылённый сладким поцелуем… Мотор нахально ревел на номинальном режиме бескультурно оглашая окрестности свои рёвом до самого горизонта. Серым пятном наплывала Осиновка и я приглядевшись тут же заметил сигнальные костры обозначившие аэродром «подскока», совсем рядом с железнодорожной веткой. Молодец Сергей, успел к сроку! Я повернул голову к кабине стрелка и увидел милую головку с золотом пышных волос, волнующихся на ветру как поле пшеницы (зачем Настя сняла шлемофон Сергея? — подумал я, а впрочем, он же летний и совсем не греет). Я улыбнулся и прошептал сам себе «всё будет у нас хорошо»…Примеряясь к ветру и посадочной полосе, я резко запрокинул ИЛ в крутой вираж, высматривая посадочные знаки. Медлить нельзя, бензина в баках на пределе. Быстро в голове выполняю расчёт на посадку. Чего тут только не учитывается: высота полёта и скорость самолёта; направление и угол ветра, обороты двигателя и шаг винта; наддув нагнетателя мотора, угол снижения, вертикальная скорость снижения; сигналы финишера и собственное настроение. Всё это одновременно и в уме, руки ведь заняты… Значит, вноси поправки, и не какие попало, а предельно точные в соответствие складывающейся обстановке и очень быстро, ведь самолёт не стоит на месте. Цена ошибки обычно заканчивается либо авиационным козлом, либо аварией, либо смертью. А сегодня членом моего экипажа была очаровательная девушка, в которую я кажется, влюбился, причём по уши.

Поймать последний дюйм, вот конечная задача расчёта на посадку. Вот я уже на четвёртом развороте «коробочки», краем глаза заметил мигнувшую красным — бычьим глазом сигнальную лампочку критического остатка топлива (сила инерции качнула бензин в расходном баке). Беглый взгляд на конец полосы и что я вижу, столб чёрного дыма клубящегося над кромкой леса… Паровоз! Каратели! Гости! Смерть! Как это не, кстати, а может как раз кстати, — патроны ведь еще есть, — целая лента и один снаряд в довесок, а вот бензина край. Точка принятия решения, левая рука двинула рычаг сектора газа вперёд. На второй круг, убираю закрылки, надо посмотреть на гостей. Набор высоты раздвинул панораму и как на картинке я увидел бронепоезд, с красной звездой на тупорылом паровозе… Бронепоезд карателей! Этот смертоносный бронепоезд на всех парах мчится к Осиновке. Решение принял мгновенно: «Если не я, то кто же», да и заправка бензином тогда отменяется, да и наши жизни с Настей под большим вопросом, даже если сядем. Самолёт без топлива на земле отличная мишень. К своей великой радости заметил огоньки на концах орудий бронепоезда, — значит, уже начинают свой смертоносный обстрел. Стреляют, однако, навесным огнём по партизанскому лесу, не дай бог газовыми снарядами. Ну, всё ребята, вы меня совсем не видите через свои щели — ну как слепые в бане. Я хищно ощерился, ощущая волну охотничьего азарта. Бензин моя кровь на нуле! Плохо! Но это потом! Пальцем срываю скобу стрельбы на рукоятке штурвала. Левой рукой надвинул на глаза полётные очки «бабочка», ну совсем как рыцарь, закрывающий свое лицо забралом. Мои глаза, скрытые поблескивающими в отсветах дня стёклами очков, яростно расширились. Лес. Ниточка железной дороги, как игрушечный сверху бронепоезд напичканный смертью — весь Мир в перечёркнут размашистым крестом-прицелом, впаянным в жёлтое лобовое стекло… Мой ИЛ мчится в пологом наборе, выходя на позицию атаки! Стволы моего курсового пулемёта способны в секунду вскрыть лёгкий танк как консервную банку, а два снаряда пушки уже могут и средний танк уничтожить, как жаль, что осталась всего одна очередь, поэтому с одного захода! Боевой курс! Цель стремительно вырастает, заполняя коллиматор прицела. Давлю, всей ладонью на гашетки пропуская паровоз. ИЛ подобно чёрной молнии скользнул вдоль черного хребта клёпанных вагонов. Глазами ухватываю огненную дорожку, которая расшивает пополам прямоугольную спину «змея», нашинковывая в его чрево смертоносный град. Различаю отдельные заклёпки на броневых листах поезда, ещё миг и ручку на себя, но что это, неужели я увлёкся «охотой», это очень близко к земле, и я проваливаюсь на рельсы. Это конец! Мотор натужено взревел — чуя погибель. Нос Ила задран к небу, кровавая пелена от максимальных перегрузок — закрыла горизонт… В ушах протяжный звон, кости трещат в позвоночнике, а внутренности устремились к горлу, все мышцы сковала центростремительная сила. Время замерло в страшном напряжении — быть или не быть? Ил стонал и скрипел готовый с треском разломиться пополам и в тот же миг превратиться в груду обломков, огня и пыли и, огненным шаром распластаться на рельсах. Только этот единственно-верный угол атаки крыла — способен бороться на равных уже с центробежной силой притягивающей Ил как магнит к страшной в сей миг Земле. Одна десятая секунды, пол секунды и нос самолёта ушёл чуть дальше от опасной черты (чёрт — ты), и я снова прозрел, как заново народился.

Эти мгновения казалось заморозились в моём сознании в какой-то кровяной узор, а руки и ноги пилота безошибочно угадали силу с которой можно и нужно было тянуть тяжеленный (в тот миг), штурвал на себя… По спине пробежал столь знакомый мне неприятный холодок. Из ноздрей текли тёплые струйки крови и, щекотали мне ноздри. Я, рывком сдвинул на шлемофон, не нужные уже очки и крепко до слёз зажмурился. Ил стремительно, обворожительно набирал спасительную высоту… Стрелка топлива на нуле. Дьявольщина! И красный огонёк критического остатка топлива уже не мигает, он сволочь, горит ровно и грозно, а до спасительной площадки ещё лететь и лететь. Левая нога вперёд, ручку от себя и влево, а теперь всю на себя! ИЛ круто завалился на бок, входя в левый вираж с набором высоты, теперь правую ногу дожать. Руль высоты в таком крене работает как руль поворота, а руль поворота уже становится рулём высоты. Так и жизнь иногда производит рокировку со смертью. Плавно вывожу ИЛ из разворота и неотрывно гляжу на красную лампочку остатка топлива, сколько там тебя осталось? До-во-рот на обратный курс. Морщась от боли в суставах рук, сдёргиваю зубами кожаную перчатку и промокаю ею пот с глаз, размазывая кровь по щекам, шёпотом ругаюсь. ИЛ неспешно натягивает высоту — никому не нужный — пустой без боеприпасов, одинокий в пустынном голубом небе. Далеко внизу — агонизирует растерзанный бронепоезд карателей, спеша к станции назначения, — имя которой — смерть! Фонтаны огня украшают его развороченные клёпаные вагоны, в которых продолжают рваться боекомплекты (много снарядов приготовили гады), которые теперь рыскают между бронированных листов в поисках свободы, как акулы в поисках добычи, всё уничтожая на своём смертоносном пути. Сдвинув фонарь, я высунулся за борт и, щурясь от солнца, считал трофеи. Кажется, уцелел один «обезумевший» паровоз, всё остальное в хламье! Детонация боекомплектов довершала своё смертоносное дело! Стало быть, теперь мне можно садиться на землю, а не прыгать с парашютом. Прыгать? А Настя! «Настя не сможет прыгнуть» — стукнул я с горечью кулаком — о капот самолёта. Значит, прыгать мне тоже нельзя — только садиться! Делать нечего, закусив до боли губу, я плавно довернул, взяв поправку на ветер, придётся заходить с прямой и по ветру? Ветер мне поможет сейчас дотянуть до полосы, — решал я непростую задачу «расчёта на посадку». Плохо! Но зато ветерок сейчас попутный, донесёт меня быстрее на своих крыльях! Это хорошо! Вот и разберись, здесь: «что такое хорошо, а что такое плохо»! Ну, никакой мало-мальски приемлемой площадки по курсу нет! Впереди замаячила сопка с ощетинившимися коричневыми скалами; я высунулся через распахнутый фонарь за борт и мы опасно низко просвистели над скалами. Под крылом мелькали кошмарные каменные провалы, ломанные пики, валуны и трещины. Я вздыбил ИЛ безнадёжно вертя башкой. Нет, всё кончено: «камнем на дно», совершенно нет подходящей площадки, если даже на брюхо садиться! До спасительной полосы явно не дотягиваем — низко! Ещё удивительно, почему и на чём работает мотор. Поворачиваю голову назад к броневой стеклянной перегородке и вижу огромные Настины глаза сквозь жёлтое стекло. Она смотрит на меня, всё её лицо измазано кровью? Ах да это же перегрузки! Как крылья бабочки «бьются её ресницы по стеклу». Очаровательно, обворожительно — прекрасно! Я выворачиваю шею и плечи и целую её губы через бронестекло.

Что — это значит: «прощальный по-це-луй через стекло»? Как это романтично! Резко разворачиваюсь вперёд. Решено: — «буду садиться на лес, если не дотянем»! «Да и полоса очень короткая, могу не вписаться» — утешаю я сам себя. Рывком подтянул привязные ремни, старательно не глядя на жарко горящий глаз «FYEL», и отжал кран шасси, щитки, закрылки, фонарь открыт — на стопор его, чтоб не захлопнулся намертво при аварии. Холодный ветер стегает лицо, но очки снова на глаза!

«Господь МОЙ, РОДНОЙ и ЕДИНЫЙ, ПОМОГИ! Я ДЕЛАЮ НЕВОЗМОЖНОЕ, НО ТЫ ЖЕ ВИДИШЬ, КАК Я СТАРАЮСЬ, Я ЖЕ НЕПЛОХОЙ ПИЛОТ, ЧЁРТ БЫ МЕНЯ… ОХ ПРОСТИ, ПРОСТИ». Впереди полоса, но кромка леса стеной ещё ближе. Только одного метра высоты мне не хватает! Только один метр (если мотор в сей миг обрежет). Но ручка подобрана, пока пор-р-рядок. Моторчик милый тяни, я ведь и так разгрузил тебя до не-могу! «Трарах — Трарах» — прохлопывал на малых оборотах мотор, — и тут всё случилось. Обрезало мотор. Топливо! И движок сразу, без предупреждения встал. Самолёт задрожал и провалился. В моих расширившихся зрачках промелькнула за миг вся моя — короткая жизнь! Я рефлекторно выхватываю ручку, нос Ила подстёгнуто рванул вверх, задрался нос. Сейчас свалится на крыло и смерть! Я толкнул ручку вперёд и вправо — поздно, поздно… И тут случилось чудо (это молитва — мелькнула мысль), мотор взревел басовито и потянул, потянул сволочь и Ил чиркнул колёсами о вершины сосен и перевалил через кромку леса. Внимание земля — ручку на себя. И наступила тишина. Вселенская тишина. Секунда, и ИЛ расшвыривая снег уже весело катился по полосе. Ноги автоматически ловили направление, левой, чуть правой и снова левой… И рычагом тормозов плавно но до упора. Ил остановился, обиженно потрескивая, жаром 14-ти своих цилиндров… Рефлекторно перекрыл уже не нужный пожарный кран, отключил зажигание и откинулся на спинку сиденья. Свинцовая тяжесть сковала моё тело. К Илу уже бежали бородатые мужики, цепляли лошадей к стойкам шасси и потянули самолёт к цистерне с бензином… Отстегнув привязные ремни я вылез из кабины на крыло. Белея лицом и откинувшись на спинку кресла, закрыв глаза, сидела ЖИВАЯ НАСТЯ! Все её щёки разрумянились от ручейков алой крови, сочащихся из тонких ноздрей… Я достал из кармана платок и стал бережно, что бы не повредить нежную кожу, стирать кровь со щёк и подбородка, приводя «спящую красавицу» в надлежащий вид… Не открывая глаз, Настя тихо прошептала: — «Наш маленький бурно начинает свою жизнь». — О чём ты? — не поняв, — переспросил я. — «О нашем маленьком, который у меня здесь, в животике»! — она нежно прикоснулась рукой к своему животу. — Ты же знаешь, я тебе уже говорила, неужели ты всё забыл? — Милый! Я опешил, — «Это у неё шок от перегрузок» — бредит! Я начал сосредоточенно расстёгивать привязные ремни и лямки её парашюта и бережно вытаскивать Настю из кабины «стрелка». — Я что-то я сделала не так, не то сказала? — почувствовав мою нечаянную грубость, спросила Настя. — Да нет, всё нормально — буркнул я и отвернулся. — Тогда… Я не совсем понимала, на нашей свадьбе, когда ты мне говорил, что наша любовь будет вечной и что мы созданы друг для друга, и пронесём нашу любовь через все Века! — Когда я тебе это говорил? — опешил я. — На нашей свадьбе милый, когда жарко целовал меня и шептал на ухо, неужели ты забыл — надула она обидчиво губы, — И потом, когда у нас была первая брачная ночь! — Успокойся Настя, всё хорошо. Я всё помню, конечно, и люблю тебя, но тебе сейчас надо отдохнуть после полёта, — «Вот черт, «угробил» я девицу, и разум ей снесло напрочь»! — осознал я, эту печальную истину. Какого чёрта я взял её с собой в этот вылет? — запоздало подумал я. Тут и у мужиков ум за разум заходит, а тут молодая девица, первый в жизни полёт на боевом самолёте, запредельные перегрузки и всё такое. Не мудрено! Между тем Настя кивнула, своим мыслям и совершенно успокоившись осторожно придерживая одной рукой свой живот, с моей помощью спустилась на землю. Вот так прилетели, — мягко сели, и опупели? Что за хрень! Между тем, Настя немного пришла в себя, улыбнулась и поцеловала меня в губы. — Ну, я пошла милый, мне работать надо, — сказала она деловито, перекидывая свою санитарную сумку через плечо, и пошла быстрым шагом в Осиновку, по своим медицинским делам. Работа есть работа. Ко мне подбежали трое бородатых — молодых парней с длинными ведрами и Сергей вместе сними. Нам надо заправить самолёт — это первоочередная задача! — Как бензин концевой, нам подойдёт? — спросил я Сергея. — Вероятно Б — 70, или Б — 76, понятно что низкооктановый, но горит без копоти! — Ну, ничего, подкорректируем октан корректор насосом НР — 40, лишь бы детонации не было, у нас ведь степень сжатия высокая, кажется 6,4? — почесал я свою голову. — Скоро всё и узнаем «быть или не быть», — ответил Сергей, быстро раздавая команды нашим помощникам. Заправляли самолёт 10-ти литровыми ведрами, через жестяную воронку обтянутую куском замши. Замша не пропускает воду и микроскопические примеси. — «Придётся попробовать применить богатую смесь, иначе детонации не избежать, а как же мощность двигателя, хватит ли её для взлёта»? Впрочем, у нас же мотор непосредственного впрыска топлива, причём не в такте сжатия, а после прохождения поршня через «ВМТ» (верхнюю мёртвую точку), после такта сжатия, а значит, детонации вообще не будет! — осенила меня здравая мысль! — Такие мысли витали в моей голове, пока сидел в 25 метрах от самолёта и жадно курил свои последние папиросы, одну за другой, и заодно вспоминая «теорию и конструкцию нашего авиационного двигателя», — а по сути сердца нашего мотора! — «Значит так, Б — 95/130, выдаёт мощность 2 500 лошадиных сил. Б — 70, следовательно, добирает мощность ну, по минимуму, в 2 раза меньше. Таким образом, мы имеем всего 1 200 лошадиных сил, а это уже крейсерский режим 0,5 номинала — режим горизонтального полёта. Так! Следовательно, без бомбовой нагрузки и вооружения, ИЛ должен потянуть в горизонтальном полёте, а вот как на взлёте?

Ну что ж «упрёмся — разберёмся»! Попробуем взлететь, а там видно будет». — Сергей! — крикнул я заправщикам, — заливай литров 150 для пробы! — Понял командир, — заливаем 150!

Неожиданно ко мне подбежал сам командарм Антонов. Обнялись как братья! — «Алексей, не надо слов, время дорого — слушай внимательно! Мы „седлаем“ этот бронепоезд. Паровоз, — спасибо тебе, — исправен. Машинист — наш человек. Пробоины, которые ты в нём наделал — нам не помешают — дыры все наружу. Через них будет даже стрелять удобно. Короче, на этом бронепоезде мы уже сегодня отбываем на „Восток“, точнее, в восточном направлении, а дальше — как получится. Главная задача, прорваться через узловую станцию (по документам бронепоезда), а затем — вырвемся на стратегический простор, и как можно дальше, пока там, в Москве не „очухаются“, — „что, и почём“. Так что фора времени у нас будет: от силы, трое суток. Здесь в лесу оставляем раненых и больных, взвод бойцов, да ещё медицину. Тяжёлое оружие мы здесь также схороним — до лучших времён. Вы с Сергеем, Генкой и Настей перелетаете на лесной аэродром и маскируете там самолёт, что бы сверху его не было видно. А там уже дальше по вашему плану, — летите домой! Наша главная задача, оттянуть внимание Москвы, от нашего зимовья, на этот бронепоезд. Так что вам следует сидеть в лесу тихо и не высовываться. Если что, провианта здесь хватит вам на всю зиму. В Осиновку даже носа, не показывать ни под каким предлогом! Вас здесь нет, — мы все уехали на бронепоезде и в вагонах, которые прицепим к нему. В нашем деле, — решает всё время и фактор неожиданности. Так что улетать вам надо сегодня — засветло! Мы же, уйдём в поход на бронепоезде, когда стемнеет, что бы ни один глаз ничего не заметил, а ночью прорвёмся через узловую станцию. Троцкий с Лениным должны считать, что мы все ушли на „фронт“ на этом эшелоне! Свою жену — Настеньку, — забирай с собой, — она твоя законная жена, так что будьте счастливы, и надеюсь, что вы все четверо на своём летающем танке поместитесь? Повторяю! Главное в Осиновке не появляйтесь, ни под каким предлогом! Ну, на этом, пожалуй — всё! Да ещё раз, поздравляю тебя с женитьбой, весёлая у тебя была вчера свадьба! Настя — будет тебе верной женой и нашим драгоценным подарком. Настя — истинное сокровище! А от меня вам лично — мой свадебный подарок». Антонов развязал свой вещь-мешок и достал оттуда целый блок папирос — звёздочка и два серебряных колечка (одно с зелёным изумрудом): — Как же свадьба без обручальных колец? — подмигнул он мне! — «На, ка примерь своё»! Я примерил серебряное кольцо, которое без камня, на безымянный палец — к счастью оно подошло, как тут и было! — Это от моего деда осталось, знатный был казак — рубака, а этот перстень моей бабушки, — надеюсь, что будет в самый раз для твоей Насти! А если не подойдёт, то продадите, а Насте купите новое. Антонов, задумчиво обернулся к нашему самолёту, и затем, вспомнив что-то улыбнулся. — Чуть не забыл про ваше приданое! Свадьба же должна быть с приданным! Вот вам от Петровича ваше приданое! — Он достал из нагрудного кармана два, блеснувших на солнце золотых червонца (царской чеканки), с двуглавым орлом (я даже подумал что это медали), и протянул их мне: — Это червонное золото, в хозяйстве всегда пригодится! Мы ещё раз обнялись — крепко, на прощание. — Кажется, всё сказал, — Антонов поскоблил свою бороду — ну да ладно, не поминайте лихом, даст Бог — ещё свидимся! — Ладно, время уже не терпит, пойду прощаться с твоим боевым «помощником» — Сергеем, он тоже славный «воин», и в путь — дорогу! Смахнув набежавшую слезу, — Антонов быстрым шагом направился к нашему самолёту, а я закурил ещё одну папиросу и стал раскладывать дорогие подарки, по своим многочисленным карманам: «Что они все сговорились, что ли про мою с Настей „свадьбу“, которой ещё не было»?

Наконец, затушив папиросу, я направился к своему Илу. — Сколько плеснули бензина? — спросил я, забираясь в кабину, — впрочем, сам посмотрю по приборам. В расходном баке уже плескалось 90 литров. — Сергей, кончай заправку, сливай отстой, — на облёт вполне хватит, — крикнул я, застёгивая лямки парашюта и привязные ремни. — Да, ещё проверь уровень масла, в маслобаке! — отдал я команду! Поработал рулями, проверил электрику — «кажется всё в норме». — От винта — громко крикнул я привычную команду, — запускаю мотор! — Есть от винта — ответил Сергей, спрыгивая с центроплана. Винт качнулся, описал круг, прогретый мотор чихнул и прокашлялся зычным басом, на новом бензине, — выпустив из патрубков голубой дым и, резво закрутил винт. Я выполнил пробу двигателя на всех режимах, по полной программе. Увы, наддув не добирает 100 миллиметров, — плохо! Ну да ладно попробую взлететь на облегчённом самолёте, а там видно будет, и я порулил на, исполнительный старт, встав строго против ветра. Самолёт, раскачиваясь на неровностях полосы, лениво начал свой разбег. Точка принятия решения: — есть 150, — пор-р-я-док, — взлетаю! Мелькнули внизу ставшие вмиг карапузами мои заправщики с Сергеем. Сергей приветственно махнул мне какой-то белой тряпкой и исчез из вида, а мотор басовито тянул мой Ил на высоту птичьего полёта, — весело раскачивая крыльями и выпуская из патрубков чёрный дымок. Набрал тысячу метров, выполнил боевой разворот, бочку, полу-петлю и глубокий вираж. Машина уверенно, но замедленно реагировала на рычаги управления, но мотор сдал свои резвые позиции: снизилась приёмистость, снизилась скороподъемность, ну и потолок соответственно, но всё же летим! Отличный плунжерный насос НР — 40, сконструировал Шевцов — на все случаи жизни, как будто точно знал, что Илу придется летать на низкооктановом топливе. Ил в горизонте разгонялся до скорости 250 км/час и это неплохо даже для Войны 40-х годов. Другой вопрос — ресурс двигателя: надолго ли его хватит на таком бензине. А вот полосу придётся удлинить, а то с полной заправкой и с тремя пассажирами в кабине стрелка — уже не взлететь.

Такие мрачноватые мысли витали в моей голове, но в тоже время, могли и не взлететь вообще, — хорошо, что цистерна бензина подвернулась как по заказу. А вот бронепоезду все нипочем, была бы вода да дрова или уголь, и езжай куда хочешь. Я спикировал с переворотом через крыло, как пикирующий Юнкерс, быстро построил коробочку — заходя на посадку, и уже приземлившись и руля на стоянку, я лихо развернулся на 180 градусов, обдав бураном стоящих у кромки леса бойцов. Глядя со стороны, никто бы даже не подумал бы, что я летаю на Б — 70 — чудеса продолжаются! И уже весело выпрыгивая из кабины, поднял вверх большой палец и отдал приказ Сергею: — Топливо под завязку, полосу удлинить на 15 метров, и срубить вот эти три, нет четыре дерева, — я указал на них пальцем. — Они нам помешают на взлёте. — Всё Серёга я на обед — денёк был сегодня больно горячий, — вылет домой в 16: 00. — Лети, командир, я всё сделаю как надо, успею к сроку, — только дай закурить пару папирос, а то, от этой махры с непривычки — ужасно першит в горле. Я, конечно, дал Сергею пачку «звёздочки» (вечному стрелку), и, перекинув планшет через-плечо, — направился в Осиновку в мёд-пункт к Насте, прояснить из первых рук ситуацию с нашей загадочной свадьбой (довольно странные у них, однако обычаи)?

Настя с доктором, очевидно, закончили операцию, и мыли руки в рукомойнике над медным тазом и обсуждали свои медицинские проблемы, а я сидел в прихожей на кушетке покрытой зелёной клеёнкой и терпеливо ждал, когда они, наконец, закончат свой гигиенический ритуал. Наконец мелодичные звуки рукомойника и плеск воды, закончились, и я зашёл в избу. Настя всплеснула руками при виде меня: — Владимир Сергеевич — это мой муж Алексей Обручев он лётчик и капитан! — Очень рад видеть вас капитан, — вы наш спаситель, — «ангел хранитель», как говорят, мои пациенты, — вытирая чистым, белым — вафельным полотенцем руки, приветствовал меня доктор, и крикнул в горницу: — Элла Николаевна, у нас гость, поставьте, пожалуйста, ещё один прибор на одну персону! — Проходите в горницу молодожёны, садитесь за стол, — будем обедать, — Алексей мойте руки, — вот ваше полотенце, — доктор протянул мне чистую салфетку. — Настя через три часа мы должны лететь «домой» — это приказ Антонова, и ты летишь с нами, — улыбнувшись, обрадовал я Настеньку. — Как опять лететь, — встрепенулась Настя, — я не выдержу — Алексей! — Молодой человек, зачем, спрашивается, вы выполняли фигуры высшего пилотажа во время своего полёта? Настенька едва выдержала этот ваш полёт, и у неё даже дрожали руки. А операция была сложная. Мы могли бы просто ногу бойцу оттяпать, но, нам удалось её сохранить, — укоризненно покачал головой Владимир Сергеевич. — Я не нарочно, честное слово. Так уж получилось. Виноват, — исправлюсь, у нас тоже был очень сложный полёт, — ответил я в своё оправдание. — Настя, примерь, пожалуйста, это колечко, — я вытащил из нагрудного кармана кольцо с изумрудом, и попытался его одеть Насте на безымянный палец правой руки. Владимир Семёнович посмотрел на меня и глубокомысленно изрёк: — Вы Алексей не на ту руку одеваете кольцо, вашей супруге. Женщинам надо, в основном, обручальные кольца носить на левой руке,

это же «дарящая» рука у женщин, то есть главная, и ваш подарок будет защищать её энергию любви от посторонних взглядов, от — других мужчин! Я хмыкнул и действительно кольцо на левой руке у Насти, — заиграло изумрудом, а главное, подошло по размеру — в самый раз! А я переживал, — это был добрый знак! Как и все лётчики, я был чрезвычайно суеверным! А Настя обрадованно запрыгала от восторга: — Спасибо любимый, — какая красота, о таком колечке я и всегда мечтала. — Владимир Сергеевич, скажите, пожалуйста, нам «Горько» — поздравьте нас, вы ведь не гуляли вчера на нашей свадьбе — с восторгом попросила Настя! — Ну что ж, что с вами поделаешь, — согласился Владимир Сергеевич: — Алексей и Настя будьте счастливы — Горько! — торжественно произнёс доктор! Настя обняла меня за шею и бережно поцеловала меня в губы. — Ладно, прошу всех к столу, на Руси играют свадьбы по два дня, так что не будем нарушать традиций. — Доктор открыл дверь и широким жестом пригласил нас к столу. Стол был накрыт уже на три персоны. — Для начала надо выпить чарку, — сказал доктор, разливая самогонку по трём стаканам. Для Насти, доктор налил в самый маленький стаканчик (но, всё же стакан). Делать нечего, придётся выпить, подумал я, а впрочем, здесь нет «мессеров» и зениток, а с взлётом и посадкой я справлюсь. На столе была шикарная закуска, как в дорогом ресторане: солёные грибочки, квашенная капуста, печёная картошка и конечно подовый хлеб. Доктор произнёс тост, за нас с Настей! Выпили стоя, и мы скрепили наш союз поцелуем, как положено новобрачным. Закусили разносолами и, я обтекаемо спросил доктора, о вопросе, который меня крайне интересовал: — «О нашей с Настей свадьбе», о которой я почему-то ничего не помнил, и главное о нашей первой с Настей брачной ночи (это же надо, здесь помню, — вчера не помню?): — Скажите Владимир Сергеевич, откуда вы знаете приметы, об обручальных кольцах, и встречались ли вам другие, странные мистические случаи, когда человек, допустим, теряет память? — Дядечка Володя — ну пожалуйста! — поддержала меня Настя. — Я так люблю ваши страшные истории! — воскликнула Настя с радостным ужасом. — «Я был тогда молодым человеком, — начал доктор неторопливо, — студентом третьего курса мединститута. Считал, что знаю и понимаю больше профессуры, среди которой такие были мастодонты… Профессор Лепешинский Станислав Юрьевич например, известный психиатр, и другие, с мировым уровнем. Ну, жил я тогда, не тужил. Сами знаете, какая студенческая жизнь. Всё на бегу, всё хип-хап. Однажды, как-то ночью выхожу я на балкон… а было не то два, не то три уже. Осень, начало октября, но ещё тепло. Ночь, полная луна прямо над балконом, в лицо смотрит. Сна ни в одном глазу. Скольжу взглядом по окрестностям. Все люди давно спят, редкие окна светятся. И вдруг вижу, что в доме напротив, тоже на пятом этаже, стоит в окне фигура в белом, ну прямо невеста. Явственно так вижу, как будто рядом. Лица конечно рассмотреть не могу, но фигура и белая одежда говорят о том, что это женщина. Стоит неподвижно, смотрит. Видимо, на меня. Во всяком случае, не могла не заметить — я торчу на балконе, как дырка на картине.

И Луна — Селена, сверху ухмыляется. Ну, я возьми и помаши ей обеими руками — сцепил руки над головой, и помахал, как будто призывал к миру и дружбе. К моему удивлению и радости, она отвечает! Тоже махнула рукой. Тут я совсем обрадовался, луна, что ли, подействовала — показываю ей, что спускаюсь. Настя пискнула, и доктор погрозил ей пальцем. Она зажала рот рукой и вытаращила глаза. «Я был молодой, гормоны играют, несмотря на ночные бдения над учебником. Ну, помчался я, как был, только рубашку схватил. Одевался уже на ходу. Выскочил, оглядываюсь — её ещё нет. Не успел я подумать о плохом; что обманула, как вижу, идёт, как плывёт. В белом платье, в тёмной шали с блестками, что особенно красиво в лунном свете. Привстал со скамейки, бормочу что-то, она засмеялась, как жемчуг рассыпался. Я уставился, обалдел, потом от растерянности протянул руку. Она — свою, ручка у неё прохладная, мягкая, такую ручку только целовать, и села рядом. Луна искажает лица, кажется, ведь светло, а получить правильное представление почти невозможно. Глаза блестят, зубы, голос глуховатый, и постарше меня лет на шесть — семь. И пахнет, приятно, терпко и нежно». Доктор замолчал. — И что дальше? — Спросила Настя. — Только не говорите, что не помните деталей. Давайте с деталями. «Ладно, слушайте дальше — с деталями. Сидим мы, значит с ней рядом, у меня голова кругом, несу какую-то чушь о студенческой жизни, острить пытаюсь. И вдыхаю её запах — кожи, волос, духов, и хочется мне её схватить, смять, и только робость не позволяет. Робость, неуверенность и страх даже. И обстоятельства благоприятны, вот ведь в чём дело, а не могу, прямо наваждение какое-то! Даже обнять не могу, руки как свинцом налиты. И не похожа она на недотрогу, сидит рядом, улыбается, зубы блестят, иногда касается плечом. И вышла ведь к незнакомому человеку ночью! «Посмотри, какая луна», — вдруг говорит она, прерывая поток моей нервной болтовни. И так она говорит, что и дураку ясно, — надо ответить, причём не словами, а действием. Я и ответил. Пересилил свинцовую тяжесть в руках и обнял её за плечи. Она не отпрянула, как будто и не заметила. «Удивительная луна» — говорю хрипло. — И ночь удивительная!». — «Да, отвечает она, ночь… хорошая. Ночью человек всегда одинок, правда?» В ответ мычу что-то невразумительное. А она словно не слышит, продолжает, словно говорит сама с собой: «Ночью понимаешь все так ясно, так бесповоротно… и смысл другой, правда? «Холодно — вдруг говорит она и кладёт мне голову на плечо. — Там, наверное, тоже холодно?». — И так она произнесла это «там» — что я сразу понял, что она имеет в виду. Там за гранью! И чувствую, как наливается холодом моя рука, обнимающая её, и плечо, на котором лежит её голова. И тоска подкатывает, и нет уже той радости, что минуту назад. А Луна сияет в полный накал, смотрит сверху, и я уже чувствую, что не таинственный и радостный её свет, а, наоборот, ртутный, мёртвый.

«Знаешь — говорит она — я всегда любила луну. Любила! Она как подруга, говорит, все про тебя знает наперёд. Не скроешься. И всё видит… и поможет в случае чего». Поможет в случае чего? О чём она? «Вот и тебя она вытащила» — говорит. — Она вытаскивает человека из искусственной оболочки, обнажает сущность, правда? Поцелуй меня!» И поворачивается ко мне, смотрит громадными темными глазами, в которых тревога, страх. И прикасается к моим губам своими мягкими и нежными губами, а меня не желание охватывает, а ужас. И обнимает меня, прижимается, бормочет что-то, всхлипывает. И чувствую, как тяжелеет она у меня в руках, словно засыпает, и, похоже, уже не дышит, а я не могу пошевелиться. Доктор замолчал. — И что? — спросила дрожащим голосом Настя. — Да собственно, это всё — говорит доктор. — Она вдруг отпустила меня, встала и говорит: «Спасибо тебе». За что, отвечаю, совсем растерянный. За то, что посидели, поговорили. Человек не должен быть один, правда? Тут она засмеялась, повернулась и пошла к дому. А я рванул к себе на пятый, забежал, захлопнул дверь и выскочил на балкон. А она уже там — стоит у окна, рукой махнула. Я ей в ответ, а сам думаю — ну, дурак! Такой шанс упустил! — А что было дальше? спросила Настя. — Да ничего не было — сказал доктор. Дурак, я, даже имени её не спросил. А потом пришла моя квартирная хозяйка и рассказала, что молодая женщина из дома напротив, квартира как раз против наших окон, тоже на пятом, повесилась от несчастной любви. Он её бросил, а она возьми и лиши себя жизни. Настя ахнула. — Да это же она приходила, участия хотела! — Вскрикнула Настя. — Да нет же! Это она после приходила! После! — воскликнула Настя. — Душа томилась и боялась, она пришла к живому человеку. Перед тем, как уйти насовсем! И, холодная была. И губы холодные. — Я не знаю — ответил доктор. — Моя хозяйка показала её окно и день назвала, вернее ночь, когда это случилось, и получается, что окно, и ночь были те самые. И вроде случилось это ровно в полночь — самоубийца остановила все часы в квартире. Вот так. — А мы с ней виделись в два часа! Считайте, что эта задача не имеет решения! — Как бы, не так! — воскликнул я возмущённо. Поверьте мне, как пилоту, — нет безвыходных ситуаций, и я в этом убедился на собственной «коже», — если так культурно выражаться при Настеньке. Поверьте мне, «Воздушному Работнику Войны» — Асу, в прямом смысле слова, без всякой бравады, а только по результатам моих «боевых побед». Из любой безвыходной ситуации, как правило, имеется не меньше 2-х выходов. — Не горячитесь Алексей — поднял руку доктор, — я уже пытался, крутил и так и этак, а не получается. Есть вещи, которые не объяснишь… то ли недостаток информации, то ли случайность, ничего не стоящая, которой мы придаём слишком большое значение. Не знаю.

— Привидений не видел, «души» не видел, в клинической смерти не пребывал, ни в чем потустороннем не замечен, — продолжал оправдываться доктор. — И вообще я, реалист и материалист. Не знаю! Вы хотели историю с «памятью», — вы её получили, и эта задача не имеет решения! — Хорошо — я дам вам ответ за эту загадку, с вероятностью 90 процентов, я очень редко ошибаюсь, почти никогда, — продолжал горячиться я, — пока не ошибался, слава Богу, — и я суеверно поплевал на левое плечо и даже перекрестился. — Мы внимательно тебя слушаем, — ответил доктор, а Настя с восторгом посмотрела на меня и по-детски округлила глаза. — Во-первых, вы Владимир Сергеевич утверждаете, со слов вашей хозяйки, что девица ровно в полночь остановила все часы в доме. Так? Доктор кивнул, соглашаясь. — «Если все часы, значит не менее 2-х часов. — Я показал два пальца. Все! — это число множественное, то есть, в квартире имелось не менее 2-х часов. Интересно узнать, зачем, женщина, решившись расстаться с жизнью, будет думать о каких-то часах, что бы их остановить, назло — кому? Да она будет думать о прощальном письме или о способе самоубийства! Да и каким образом женщина, а не мастер часовщик, остановит все часы одновременно? Остановить механические часы не так просто! Ну, ходики ещё можно остановить, а вот ручные, — как, я вас спрашиваю, можно остановить, если не разбить их? И не только это. Остановила женщина одни часы, и пошла, искать другие, а это же время — ну 3 — 5 минут. Так что, точно в полночь, остановить все часы, у неё не получится! Следовательно, делаем первый вывод, — женщина умерла ровно в полночь, а часы остановились сами. То, что часы при смерти человека, самопроизвольно останавливаются, — это общеизвестный факт! Отсюда делаем главный вывод — «Вы Владимир Сергеевич, на скамейке целовались не с женщиной, а с самой Смертью, которая пришла за душой этой самоубийцы». — Вот почему она была в белом платье, и с фатой, с блесками, извиняюсь в «шали напоминающую фату». — Женщина в белом платье, обычно фигурирует в делах связанных со смертью, об этом часто рассказывают очевидцы!

После этих моих слов, доктор так изменились в лице, что оно стало у него как деревянное, а Настя закричала испуганно, — вскочила и спряталась за спину доктора, продолжая кричать на высоких обертонах, как пикирующий Юнкерс. Я зажал ладонями уши, что бы, не слышать, эту паническую сирену. — В горницу испуганно вбежала хозяйка дома. Чтобы смягчить эту нелепую реакцию моих слушателей, я обратился к женщине с просьбой: — Элла Николаевна у вас есть кофе, — спросил я её как можно спокойнее. — Только, морковный, — ответила Элла, опасливо оглядывая нас. — Так принесите нам, пожалуйста! Я остановился, на полуслове, и, строго посмотрев на Настю, ласково спросил её. — Настя ты будешь пить морковный кофе? Настя кивнула мне в знак согласия, зажав рот обеими руками, и я сказал Элле: — Запишите на мой счёт, на три персоны, — и смущённо растянул рот в фальшивой улыбке.

Немного придя в себя, порозовел щеками доктор и взял себя в руки, и уже с любопытством спросил: — Если это так на самом деле, то объясните мне Алексей, зачем «С», попросила меня, её поцеловать? — Ну, это проще простого, — начал я, и накрыл Настину руку своей ладонью, чтобы избежать новой «сирены». — В полночь, дама «С» прибыла по вызову, на своей «колеснице» и узрела эту картину, с висящей женщиной. Хотела её забрать, но обнаружила, что та ещё слегка живая (позвонки не сместились и артерии до конца не пережаты), — вы как доктор, наверняка знаете такие чудесные случаи? Доктор кивнул, — соглашаясь. Настя испугано, но уже с интересом слушала меня, нервно теребя мои пальцы. — «Так вот, „С“ обернулась в поисках доктора и обнаружила, что поблизости есть студент умеющий производить реанимацию. Время дорого, сама „С“ вероятно не имеет право вмешиваться в судьбу человека, но обойти свои же законы может. Пожалела, вероятно, молодую „дурочку“, — тем более есть шанс спасти жизнь. Она телепатически разбудила вас доктор, и заставила выйти на улицу. Затем вышла и сама, а дальше вы знаете что было. Не могла, значит, она прямо сказать о приключившейся беде, и говорила намёками, которых вы тогда не поняли. Тогда „С“ решилась на крайность, — пригласить вас в квартиру, напротив, с помощью поцелуя. Но вы не пошли за ней, не поняв смысл намёка, — поцелуя, обещавшего большего, и попытка реанимации провалилась. Вот, — такая-то, разгадка вашего случая», — закончил я свою версию и пригубил принесённое горячее кофе. — Всегда есть писаные законы и не писанные, — подвёл я итог своему рассказу. — Да, Алексей, как же быстро вы соображаете — однако! — Так дедукция, наверное, и интуиция, — ответил я, пожав плечами. — А что такое дедукция? — проявила интерес Настя, глядя на меня затуманенными широко раскрытыми глазами. — Ну,… выводы от общего к частному. Все люди смертны, как-то так, — пояснил я. — Например, когда заходишь на посадку необходимо в уме собрать в один узел порядка 15 — 20 различных параметров, причем постоянно меняющихся во времени: Это путевая скорость, и истинная, и вертикальная скорость снижения и барометрическое давление. И углы поворотов, и крен, и расчёт глиссады, и скорость и угол ветра и т. д., и т. п. Все эти расчёты в итоге, должны сойтись в одной единственной точке — в один дюйм высоты у посадочной «Т», когда нужно и можно тянуть штурвал на себя. Чуть больше одного дюйма — «авиационный козёл», а если меньше — «капотирование», взрыв, и быстрая смерть! Поэтому у пилотов есть поговорка: «Лучше выровнять машину на 10 метров выше земли, чем на 1 метр ниже». Вот так и живем и летаем. А если в бою, то появляются дополнительные «цифры», которые так же следует учитывать. — Так что, получается, что для «С» ничего человеческое не чуждо? — слегка заикаясь, проговорил доктор, — и глаза его заблестели!

— Наверное? только вот появляется свинцовая тяжесть в руках и ногах, — ответил я ему, уже как специалист, — профессионал, в вопросах оккультизма. — А я тоже чувствовала свинцовую тяжесть в руках и ногах, и вообще во всем теле, — задумчиво произнесла Настя. — Это когда же? — с интересом полюбопытствовал я. — Сегодня, когда мы летали с тобой на самолёте! — Ну да, ну да, было дело, — согласился я. — Значит «С» была с нами, тогда почему я её не видела, — совершенно расхрабрилась Настя. — Зато она нас видела прекрасно, и возможно помогла в трудное мгновенье — ответил я, — хотя свинцовая тяжесть это не обязательно от неё, — это скорее от шарика. — Какого ещё шарика, — собаки, что ли? — изумилась наивно Настя. — Да нет, — от земного шарика, — сила гравитации называется! — Дядя Володя, какой мой муж умный! — совсем по-детски покачала Настя головой. — Такой уж есть! — Ну что Настя, нам пора лететь домой, давай собирайся, а то засиделись мы! На этой мажорной ноте, мы простились с доктором Владимиром Сергеевичем и хозяйкой уютного дома, — дружески обнявшись, с доктором на прощанье. Немного под хмельком, после двух 100 граммовых стаканов самогонки, но под хорошую закуску, мы с Настей, как настоящие муж и жена, — под ручку, отправились на наш аэродром подскока, болтая о всякой ерунде, как будто нет войны. Молодо — зелено!

— От винта! Кричу я по привычке и захлопываю фонарь над головой. Мотор, как бы почувствовав моё желание полёта, запустился легко с первой попытки. В задней кабине стрелка разместилось всё наше дружное семейство: Сергей в своём кресле — с комфортом, а пассажиры Настя и Генка уселись на полу, тесно прижатые друг к другу, но зато надёжно укрытые со всех сторон бронированным корпусом Ила. Прогретый мотор Ила оглушительно взревел, перегазовкой, свирепо выбросив голубое облако дыма из выхлопных патрубков, и пофыркивая, как лошадь, послушно покатился по взлётной полосе, — раздувая винтом снежный наст. Я вытягивал шею и следил за колеёй, что бы, не зарыться в сугробах. В конце взлётной полосы, выполнил разворот на 180 градусов, развернувшись против ветра. Сегодня природа была к нам благодушна. Взлётный курс был строго против ветра, как по заказу, а главное, впереди, в конце полосы путь нам преграждали не стройные ели, а только один дряблый кустарник, — перемахнём его не глядя. Жалобно застонали тормоза выравнивая ИЛ на взлётную прямую: — Внимание — взлетаю, хрипло прокричал я по «СПУ», взревев движком, и отпустил скобу тормозов. ИЛ послушно рывком — сорвался с места, раздувая на «взлётном» режиме снег, мягко вдавливая меня в спинку пилотского сиденья. Точка принятия решения, — есть скорость! Пор-р-я-док — отметило сознание, и я отав ручку от себя приподнял хвост самолёта. Теперь не подведи — «мой конь»! Ещё несколько дробных ударов амортизаторов шасси, и земля провалилась под нами. Мы в воздухе!

Заснеженная тайга развернулась под нами пушистым покрывалом — во всей своей красе. Как прекрасно выглядит земля с высоты птичьего полёта — одним словом красота! Моё любование природой было прервано взволнованным голосом Сергея, как хлыстом, ударившим по барабанным перепонкам: — Командир нас атакуют! Сзади на 6 часов — удаление километр, на нашей высоте! — Кто там ещё? — этажерки: «Фарман» или «Ньюпорт»? — хмыкнул я в ответ, стараясь сохранить спокойствие в голосе (мы же безоружные, только личное оружие да ракетницы). — Не пойму командир, сам посмотри, — какое-то туманное облако — наверняка маскировка, с точкой внутри, но мчится строго за нами как привязанное и явно догоняет! — Понял! Смотрю! Я сделал змейку и оглядел заднюю полусферу. Действительно, я увидел не силуэт самолёта, а какое-то плотное розоватое облако, с чёрной точкой внутри, которое маневрировало, явно выходя на боевой курс, по наши души! Воздушных друзей у нас в этом времени явно нет? — Что будем делать — командир, я пустой! — Попробую оторваться от него скоростью, в воздухе мы для него мишень, если не оторвёмся, — ответил я и пришпорил «коня» взлётным режимом. Ил натужно стал набирать высоту, идя прежним курсом, но резвости явно ему не хватает, да и скорость натянул всего 250 км/час. — Ну что отстал? — Никак нет, идёт след в след и медленно приближается! — Понял тебя концевой, приготовь на всякий пожарный ракетницу и заряди её красной ракетой — прикроешь нас, если это «чудо» приблизится на дистанцию стрельбы. А если придётся садиться, то прикроешь при посадке, — ослепишь его, когда будем на посадочной глиссаде мишенью. Как понял? — Понял — выполняю! Ты маневрируй командир, не давай ему взять нас на прицел! — Без учёных знаю, сам учёный! Как обычно, «кодом» подскажешь — РАЗ! — Огрызнулся я в ответ. Мысли синхронно закрутились в голове, а мотор запел «похоронную песню»! Обычно мы выполняли такой манёвр неоднократно. Когда «Мессер, или Фоккер» висит на хвосте, а Серёга «пустой», так как расстрелял все патроны. Серж ловит момент, когда «фриц», уже прицелился. При прицеливании, нос «Мессера» рыщет вверх-вниз, влево-вправо! Как нос его застыл, в этот миг, Сергей кричит в «СПУ», слово код — «РАЗ»! Я мгновенно жму на левую педаль. Тарарах и эрликоны (20-ти миллиметровые снаряды) злобным роем пролетают мимо. Не попал! Фриц начинает нервничать, берёт поправку на коллиматоре и снова прицеливается. Я сижу в напряжении, не маневрирую, а сбиваю ему прицел — скольжением на крыло. Слыша крик «ДВА», я синхронно жму на правую педаль. Опять не попал! Эта «игра» продолжается до тех пор, пока мы не переходим к третьему «финту», и так далее, или у фрица не кончаются снаряды или топливо. Но для такого акробатического этюда, от нас требуется мгновенная реакция (0,2 сек), причём от каждого. Но сегодня я выпил чарку, перед полётом и скорость моей реакции увеличилась уже до 0,4 — 0,5 секунды, а это уже наша смерть! Вот такие «пироги»!

Я выполнил «боевой разворот», стараясь «стряхнуть» с хвоста, нашего странного противника, далее, — маневрируя как при зенитной атаке, но мощности двигателю явно не хватает — чуть не сорвался в штопор! «Тучка» повторила наш манёвр, намертво приклеившись к нашему хвосту, как ведомый, и вновь рванула за нами. «Догоняет собака»! Я вертел головой на все 360 градусов, в поисках спасения, — может в лобовую атаку зайти, — мелькнула шальная мысль, — но что это даст? — ракетница будет надёжнее! Пан или пропал, с таким «маломощным» мотором в воздухе мы для него мишень. Решено, буду садиться, решил я, и я взял курс на лесной аэродром, выжимая из движка всё, на что он способен на этом суррогатном топливе. — Сергей, будем садиться, оторваться не могу, у тебя есть идеи — концевой? — Согласен командир, на земле у нас будет оружие, — наши именные «ТТ», да и лес с партизанами нам в помощь! Тут крути не крути, сшибёт на высоте и всем крышка! Я прибавил газу, что бы забраться повыше, может, на пикировании оторвусь, — теплилась у меня надежда. Но почему он не стреляет? — Сергей не забудь про ракету, если заметишь агрессию — напомнил я. — Понял — прикрою! Вот уже показалась полоса нашего лесного аэродрома. Я вновь прибавил газу до взлётного. Мотор обижено взревел. ИЛ стремительно — рывком взмыл на горке, и я завис — теряя скорость. Не получилось оторваться, пилот там сидел серьёзный. Попытка пропустить его под собой, на вираже со скольжением так же не увенчалась успехом. ИЛ с этим бензином превратился в неповоротливый — «тупой утюг». Делать нечего: — «буду садиться», — подумал я, выходя на четвертый разворот. Высота 200 метров, но и облако уже рядом — висит на хвосте. Я выпустил щитки, закрылки и шасси, как бы остановился в воздухе, в надежде, что «облако» проскочит вперёд. Взгляд через плечо, — «увы», — эта лихая «тучка» как привязанное висит сзади нас уже в 50 метрах! Почему оно не стреляет? Чего ждёт? Может это не враги? Додумать мысль я не успел, впереди полоса, я на посадочной прямой, уверенно превращаюсь в «мишень», и что тут сделать можно ещё? Он играет с нами, как кот с мышкой. Осталась одна задача, — сесть на землю, если он позволит? В этот миг я уловил красную вспышку в отблесках стёкол пилотажных приборов. Красная ракета! Молодец Сергей, но почему без моей команды? — Есть командир, «саданул» прямо в лоб попал, — дико прохрипел в эфире Сергей. — Внимание! Сажусь! Земля! — ответил я по «СПУ», сажая ИЛ на полосу. Над нами просвистело розовое облако — извергая клубы острого пара, и по пологой дуге оно влетело в чащу леса за нашим аэродромом, но не взорвалось! — «Что до-охотились — сучары», — злобно прошипел я, нажимая на рычаг тормозов. ИЛ бежал, по полосе замедляя свой пробег, пока не остановился как вкопанный, в 20-ти метрах от стены лесного бора… Я перекрыл пожарный кран и быстро отключил все «азэ-эсы» (автоматы защиты сети). С быстротой молнии мы все трое, выскочили из своих кабин и лихо скатились по плоскости на землю.

— Настя сиди в кабине, не высовывайся, — успел крикнуть я, доставая из кармана свой именной «ТТ» и передёргивая затвор. — Что будем делать командир? — спросил Серж, также приготовив свой «ТТ». А Генка, тем временем, выхватил из-за пояса свой «томагавк» (маленький, но очень острый топорик), и сбросил чехол с лезвия. — Живьём будет брать по возможности, — отдал я команду. Мы бросились в чащу леса, ориентируясь по шуму издающим этим сбитым монстром. Как следопыты мы тихо подкрадывались к нашей «Тучке», местами проваливаясь по пояс в сугробы. Генка с метательным топориком шёл впереди, умело используя деревья для маскировки (обучен тактике партизанской войны) … Поляна из порушенных деревьев распахнулась перед нами внезапно, как занавес в театре. На обломанных деревьях, как в гнезде кукушки, лежало «яйцо», точнее приплюснутый «Шар», размером метров семь, в диаметре. Верхнюю часть шара, обрамлял сферический стеклянный фонарь, хищно чернеющий на фоне белого снега. Внизу шара был откинут люк — треугольной формы. Внутренняя рифлёная поверхность люка, — касалась поверхности земли, а треугольный лаз был не больше одного метра высоты. Поверхность этого Шара, по-видимому, была ещё горячей, так как лужа растаявшего на морозе снега, продолжала клубиться густым туманом, придавая этой мрачной картине какое-то сказочное очарование. Люк лаза напоминал открытую пасть зверя вывалившего свой язык в предсмертной агонии. Метрах в трёх от этого шара, уткнувшись носом в снег, лежал человек маленького роста, но спина его френча была хищно затянута крест, на крест кожаными ремнями портупеи, что выдавало в нём кровожадного бойца. Офицерский френч был без погон, но с кубарями с генеральскими звёздами. Седые пряди волос, казались неживыми — как пакля. Генка тем временем, достал из кармана «лимонку», явно намереваясь забросить её в люк-лаз летательного аппарата. Я рукой перехватил его запястье, не давая выдернуть чеку и приложив палец к губам — прошипел: — Ты что одурел болван, — раскурочить такой аппарат, — и я кивнул Генке в сторону коротышки: — А ну вяжи ему руки, пристрелим, если шевельнётся — собака! Мы с Сергеем двинулись к люку, выставив стволы наших «ТТ» вперёд, вдруг там кто-то ещё есть? — Эй! — негромко позвал я тишину, — засунув дуло пистолета в люк-лаз, и прикрываясь, явно бронированной стенкой шара… Не отозвалось даже эхо… Тогда я наклонился и заглянул внутрь аппарата. Внутри было темно, как мне показалось со свету. Но, глаза привыкнув к полумраку кабины, уже сами шарили по всему чреву этой таинственной конструкции. «Наверняка „этот“ контуженный и есть пилот корабля», — подумал я, забираясь внутрь конструкции и с интересом рассматривая необычные агрегаты кабины. Слева от входа перед высоким, на толстой винтовой ноге стоял странный аппарат: некая квадратная тумба с переключателями и верньерами на полированной панели, на ней покоился металлический ящик обращённый к креслу, стенка которого представляла собой черно-стеклянный экран, покрытый масштабной сеткой, нанесённой неизвестным зеленоватым светящимся материалом — не краской, но и не фосфором. В двух шагах от входа торчал штурвал — необычно маленький, с автомобильный руль, тоже с тумблерами, мигающими разноцветными лампочками.

Прямо от входа, по диагонали всей рубки, в правом её переднем углу, висел великолепный огромный бинокль в роскошном кожаном чехле. По всему периметру стен, обрамляющих круглую рубку, стояли черные баллоны, закреплённые хомутами, похожие как две капли воды на столитровые баллоны сжатого воздуха. Тут я заметил приставную лестницу, ведущую наверх рубки и открытый круглый люк — отверстие наверх. «Так-так» — подумал я, это вход в кабину пилота? Сгорбившись и выставив вперёд дуло пистолета я стал осторожно пробираться к люку в кабину пилота. Валенки, здорово мне помогли, сделав шаги бесшумными. Я начал медленно, затаив дыхание, подниматься по неудобной лестнице наверх, контролируя каждый шаг. Сергей, засунув во входной, — треугольный люк голову, нервно прошипел: — Т-там!.. Ох, матерь! Сердце моё грохнуло в затылок, онемело и обвалилось куда-то вниз. В пилотской кабине, откинув изящную голову, на удобный подголовник сидел миниатюрный пилот с пышной белобрысой шевелюрой. — Так ж здесь, кур-ва! Так принимай гостей! Сажай за стол, падаль, или я разнесу твою… Я, вскинул пистолет, направив его в затылок пилота. Но пилот, сидел молча и не шевелился… Может мёртвый? Согнувшись, я заполз в низкую кабину… Снизу донеслись звон, тяжкий грохот, крики… — Стой! Стой, идиот, не тронь! Не смей! — Это разъярённый голос Сергея… Гулко хлопнули два пистолетных выстрела… — Пусти… Пус-ти, сука! Я им… Пугать?! Меня пугать?! Ну я попугаю… Раздался истеричный крик Генки: — Что? Что ты сказал?! Я трус? Ах-х-х ты ж… Я замер с вытянутым в руке пистолетом, прислушиваясь к перебранке, а сам шарил глазами по оборудованию кабины пилота. На панели управления светилась зеленоватым светом ниша с отпечатком раскрытой ладони… Посредине панели султаном торчал пучок тонких волосяных светящихся зеленым электрическим светом трубок, направленных к голове пилота. Эти волоски нервно шевелились, как от дуновения ветра. Остатки света зимнего солнца освещали матово-бледное лицо молодого пилота — совсем мальчишки, с тонкими, — девичьими чертами лица… Грубо схватив пятернёй его за копну платиновых волос, я развернул его голову к свету и приставил ствол «ТТ» к виску и обомлел… Закрытые глаза обрамляли пушистые длинные ресницы очень красивого, изумительного красивого, почти сказочного женского лица… Это девица! — Понял я, она мертва или без сознания, а может быть притворяется мёртвой? Её руки безвольно свисали с подлокотников кресла. Тонкие изящные пальцы были расслаблены и почти касались пола кабины. Её тело было затянуто в серебристый плотно-облегающий комбинезон, без единой пуговицы или крючков. Тонкую лебединую шею украшало колье из серебристого металла, украшенного изящной вязью и явно драгоценными камнями… — Вот-ж-же сс-сука, награждена, наверное дорогой наградой, — «мечами в бриллиантами», за свой «героизм»…На левой стороне груди, как раз на выпуклости лунообразной груди, был начертан красной светящийся краской круг с малиновой точкой посредине. «Бережёного — Бог бережёт». — Подумал я, и связал её тонкие запястья, своим офицерским ремнём.

Скинув с головы свой кожаный шлем, я приложил ухо к её груди силясь услышать биение сердца, но моё сердце, бухало молотом в моей груди и мешало услышать биение её сердца и я ничего не услышал… Внизу уже грохотали своими валенками члены моего экипажа, поднимаясь в кабину по лестнице. — Командир? Ты что затих? Живой? — Это Сергей высунул свою голову в люк кабины пилота. — Давай ползи обратно, я пилота нашёл — кажись мертвец, — ответил я, расстёгивая привязные ремни пилотского кресла. Я встал на колени, принял невесомое тело себе на плечо и, пятясь по-рачьи, стал на коленях продвигаться к выходу из кабины. Голова Сергея исчезла — освободив лестницу спуска. Наконец мы вытащили и положили на снег этого молодого лётчика. Я огляделся и увидел, что мои бойцы уже изрядно повоевали? Тело первого лётчика лежало уже навзничь, — лицом вверх, а на груди в области сердца его френч имел два отверстия, точнее был прострелен, явно членами моего экипажа. Но не это было главным. Перед нами лежал ни кто иной — как сам Феликс Дзержинский! — Кто его кончил? — сухо спросил я. — Он! — Сергей кивком указал на Генку… Генка стоял, понурив белобрысую голову. — Зачем? — спросил я, распрямляя свою затёкшую спину. — Он зашевелился, когда я вязал ему руки, и я выполнил приказ, а этот… — Стоп, а где ты взял пистолет — я покосился на Сергея. — А вот его пистолет, — Сергей достал из своего кармана наган. — Я его просто разоружил, — Сергей кивнул на Генку. — Он садист и явно придумал, что Феликс шевелился. — Так, хватит вам — ссорится, теперь ничего уже не сделаешь, — сказал я. — Но вот только то, что скрыл от нас наган — я укоризненно посмотрел на Генку. Закончить мысль я не успел. — Так это же его наган, — Генка кивнул на убитого Феликса. — Я его просто разоружил и все, — теперь это моё оружие, — а этот! — Ты знаешь командир, а Феликса то, застрелил по жизни сам Сталин, прямо в своём кабинете, когда узнал, что он оформил в Швейцарском банке валютные вклады на себя и на членов правительства, включая Ленина. Там была валюта в долларах, франках, стерлингах, и в царских золотых червонцах, причем в астрономических размерах… — Но ни это главное, а то, что Феликс был убит двумя выстрелами в сердце из именного револьвера, видно дрались они, и Сталин тогда победил негодяя! А, здесь, Суд Истории свершил наш Геннадий Козлов, — опередив события! — Слушай старшина — откуда ты всё это знаешь? — спросил я, закуривая папиросу. — Откуда, откуда? — конечно от верблюда! — Я ведь учился не в твоём Поли-Тэне, а «МГУ»! — Понимать надо, — усмехнулся Сергей. — Ладно, Сергий, — отдай, штурману наган, — это теперь его, — именное оружие. — Я кивком головы указал на Генку. После этих моих слов, Генка поднял свою понурую голову, и глаза его радостно заблестели (обрадовался мальчонка). Ух ты! — обрадовался Генка. — Класс! Теперь я настоящий Штурман — Ура!

— А может он ещё живой? — такие твари живучие, — задумчиво почесал нос Сергей. — Да действительно, надо проверить. Я слышал, что у грузин бурку из овечьей шкуры, не пробивает даже винтовка, — сказал я с грузинским акцентом. — Штурман, давай раздевай Феликса, — это ведь твоя работа, и посмотрим, как пули вошли в его тело? — В овечьей шерсти пули закручиваются, и меняют направление: — отдал я строгий приказ своему штурману. Мы быстро расстегнули портупею и сняли офицерский френч и нательную рубаху. Из пулевых отверстий сочилась какая-то зелёная жидкость, а крови не было? — А ну ка давай раздевай его полностью, — сказал Сергей задумчиво, — тут явно что-то не так, — какая-то — хрень! Может у него сделано на резинках, — на подтяжках баранья шкура скользит вниз, и запутывает пулю, — которая меняет направление полёта? — Что за чёрт, — сплюнул я, — глядя на козлиную бородку «железного» Феликса. — Почему кровь у него зелёная, да и кличка «железный» — откуда вдруг взялась? — Точно Алексей! — наклонился к голому телу Сергей, — посмотри у него странный шов на животе, и тянется к самому хрену! — Ну, ни себе хрена! — воскликнул я поражённый «красотой» гениталий, точнее их полным отсутствием. — Да он баба! — ужаснулся Сергей. Мы ахнули как один человек. За место мужских гениталий, у Феликса внизу висел какой-то маленький брелок. — Я знаю, что это такое! — сказал штурман Генка басом, — это называется оскоплением, или оскорблением, или просто кастрацией, — мне наш доктор говорил. — Оскопление говоришь! — задумчиво наклонился Сергей к брелочку, и схватив его пальцами — потянул брелок вверх по блестящему шраму на животе. Живот раскрылся как от хирургического скальпеля, обнажив нутро из бараньей шерсти! — Вот она баранья шкура! — я же вам говорил, — победоносно задрал нос Генка, — это и есть кастрация! — Сам ты кастрация, — Сергей щёлкнул Генку по носу, — молнией это называется! И обернувшись ко мне, — пояснил авторитетно: — «Американцы присылали в „Мустангах и Кин-кобрах“, комплекты лётной одежды, которую забирали себе командиры полков и эскадрилий, там точно такие же надёжные замки с брелочками, вот так-то»! Из распахнутого брюха и грудной клетки — торчала лохматая шерсть чёрта! Да, самого настоящего чёрта, — который был красочно описан в «Вечерах на хуторе близь Диканьки». Там, кузнец Вакула, — перевоспитывал чёрта, — розгами! И это судьбоносное действие происходило в царствование императрицы Екатерины II, в одноименном произведении Гоголя, — вспомнилось мне ненароком. — Вот так номер, господа — пилоты, а ну ка, давайте вытащим его на свет, и посмотрим, какие бывают черти на самом деле? — строго приказал я. Мы высвободили вначале ноги монстра из этого скафандра, а затем, потянув за них, выдернули черта на свет божий. Это был самый настоящий лохматый, но лысый чёрт, с копытами и маленькими рожками, украшающими его плешивый череп и с пяточком носа, — как у свиньи.

Миниатюрный саблезубый рот чёрта, был яростно раскрыт в беззвучном крике. Ужас! Такое ощущение, что мы рассматриваем огромную крысу, — попавшую в капкан. Вот это да-а! — выдохнули мы одновременно! — Давайте-ка, лучше рассмотрим эту лётчицу — красавицу, — предложил я, озираясь по сторонам, — что у неё там у неё есть под личиной! Пока мы с Сергеем возились вокруг тела блондинки, стараясь разгадать конструкцию её лётного комбинезона, Генка насуплено стоял в стороне со своим топориком и не успели мы глазом моргнуть, как вдруг услышали его дикий крик. Обернувшись, мы увидели Генку, — победоносно стоящего со своим боевым томагавком в правой руке и отрубленной головой чёрта, — которую он яростно держал за длинное лохматое ухо. — Ты чего? — одурел? — заорал я на Генку в бессильной ярости, — почему без команды? — Так будет лучше! — насуплено сдвинув брови, — огрызнулся Генка… — Вот горе мне! — запричитал я скороговоркой — ты, что не видишь, — он же дохлый! — Я всяких мертвяков видел, — разъярился Генка, — но без головы он будет надёжней! И, кроме того, я его узнал! Он Антихрист поганый, — дьявол его ЕТИ, снежный человек! Я ничего ему не ответил, — правда, была на его стороне. Поглядел на осевшие, почти касающиеся вершин деревьев облака, облака замёрзшие, застывшие облака, мотнул головой и глубоко глотнул влажный холодный воздух. — Нет, так дело не пойдёт. Сергей поехал в мистику, а я в чертей не верю, я атеист и, нечего меня стращать чертями. Ясно! А то мы тут все рехнёмся! Поняли вы, наконец? Ничего без моей команды не делать! Я пока командир — ясно!

Я повернулся к телу пилота пытаясь разобраться с хитрыми замками её летного костюма. Наконец, понял, — липкие края швов костюма, закрывали стыки серебристой мягкой ткани. Мы полностью обнажили переднюю часть костюма. Но оболочка её тела, до такой степени напоминала настоящую девушку, что казалось, стоит произнести волшебное слово — и она оживёт! Мы её переложили на мой полушубок и я невольно залюбовался её совершенством изготовления… Она была изящна и прелестна с головы до кончиков пальцев — ни одной нарушенной пропорции, ни намёка на вульгарность или неестественность, которыми отличаются такого рода изделия. Я не сомневался что это оболочка куклы, — скрывающее фиолетовое волосатое тело личины! Но эта кукла меня очаровала! Опустившись на колени, я снова внимательно осмотрел её и, стараясь придать этому осмотру деловой характер, и попробовал определить, из какого материала она сделана. Возможно, это была резина, но мне такая не попадалась. Она была твёрдой и одновременно податливой. Если надавить, как следует, в ней образовывалась вмятина, но стоило отнять палец, как вмятина моментально исчезала. В ней чувствовалось ощутимое тепло. Вдобавок у этого материала была странная особенность — он был настолько монолитен, что если и имелась у него какая-нибудь структура, то настолько мелкая, что рассмотреть её невооружённым глазом было невозможно. Я приложил ухо к её обнаженной груди и затаил дыхание, прислушиваясь и вдруг о чудо, я услышал слабое, но чёткое биение сердца! — Она ещё живая? — удивлённо произнёс я, обернувшись к членам своего экипажа.

— Нам придётся тащить её на себе, в землянку, — я посмотрел на Сергея, — Я её понесу первым, — иначе она замерзнет и умрёт! — волнуясь, произнёс я, заканчивая свой медицинский осмотр тела, напоминающее красивую девушку? — Так! Нам придётся тащить эту куклу на себе, не разбирая её. А ты Генка у меня смотри, что бы без фокусов и своих религиозных предрассудков, ишь, поповщину развёл в экипаже. В комсомол бы тебя на проработку, — закончил я свой инструктаж, взваливая куклу на своё плечо. — Вперёд и с песней. А ты Генка шагай к Насте, — поправляя свою лёгкую поклажу, на плече, — прикрикнул я на штурмана, — а эту башку пока заверни в личину Феликса. Его костюм и «личину», тоже заберём, — это же высокие технологии, — вдруг нам пригодятся. Да ещё, — ты Генка, забирай Настю и идите с ней впереди, а то она замучит нас вопросами, да и смотреть ей на эту девицу будет неприятно, а нам это надо? — как понял приказ? — Приказ понял командир! — зачем-то отдав мне честь, — рявкнул Генка как сержант, и шустро собрал все свои трофеи. «Спящую красавицу» я понёс первым и мы гуськом отправились в путь, уже смеркалось… Ночные тени наползали из-за хмурых деревьев, путь предстоял долгий, но радовало то, долетели и мягко сели, да «завалили», конечно, случайно такой сложный агрегат. О другом и не думалось. Сергей брёл сзади и тащил одежду Феликса, с ремнями его портупеи. — Стоп командир, — давай оденем эту девицу в одежду, Феликса, а то заморозим её насмерть. — Точно, молодец что подсказал, — действительно заморозим, — ответил я, бережно опуская тело на снежный покров. Выдохлись мы с Сергеем капитально, каждый шаг давался с трудом. В одежде Феликса девица потяжелела, но мы постарались её укутать так чтобы ничего не отморозить. Сергей даже пожертвовал ей свою меховую шапку — треух, укрыв ей уши, а шарфом замотал лицо, оставив морозу только глаза. Генка с Настей мелькали впереди между деревьев, им тоже приходилось несладко. Так мы несли нашу пленницу «девицу», «куклу», поочерёдно меняясь ношей. — Сергей, а ведь, если не хвост, то тело Феликса, можно принять за медведя, вот удивится охотник, кто случайно обнаружит его тушу, — хохотнул я, — мысленно представив медведя с хвостом. Когда уже подходили к землянке, моя ноша совсем по-женски застонала… Ожила?! Это придало нам силы — не зря значит несём! В нашей штаб-квартире появилась проблема, как нам быть с нашей пленницей… Настя, увидев нашу пленницу, не на шутку заволновалась. Мы вышли с Настей на улицу, и она гневно поставила мне ультиматум: Либо она, либо пленница! Коготки женской ревности впились в её маленькое взволнованное сердечко. — Милая Настя, она же после аварии, — чуть живая, ей надо отогреться, — убеждал я её. — Я знаю, ты хочешь спать с ней в землянке рядом с ней, — отогревая своим телом?

Настя цепко схватила меня за воротник кителя и начала трясти, а из глаз её брызнули слёзы. — Успокойся Настенька, что ты конкретно предлагаешь? — Пусть она спит в другой землянке, — я настаиваю на этом, — иначе всё! — Настя пойми, она наша пленница, её нельзя оставлять одну без охраны. — Так пусть её охраняет ваш Сергей, или Генка! — А что — здравая мысль, — согласился я с доводом Насти. На этой альтернативе мы и решили с Настей, нашу трудную задачу. Настя убежала готовить землянку для нашей «пленницы», а Сергей будет при ней надзирателем! Повезло Сергею?! Или наоборот, — не повезло, — как знать? Пока буржуйка разогревалась, яростно потрескивая дровами, а Генка отправился за фельдшером, я тем временем быстро «расклеивал» лётный комбинезон нашей очаровательной пленницы, надеясь найти на её «личине», — «замок молнию», что бы окончательно поставить вопрос или — или! Сергей, заложив руки за спину, яростно мерил шагами нашу землянку, искоса поглядывая на обнажённую пленницу: — Ты что маньяк командир, прикрой её чем ни будь, а то ненароком явится, твоя Настя, вот будет потеха. — Не встревай концевой, — процедил я сквозь зубы — тут дело серьёзное, вдруг под этой «личиной» шерстяное тело монстра. Ты будешь спать, а она тебя придушит? — Алексей, ведь кто-то за этим стоит?! — Сергей передёрнул плечами… Надо было бросить её там, она нас чуть не угробила, если бы я не ослепил её ракетой. — Ты чего старшина, того умом рехнулся, что ли, — тихо спросил я. — Брось её, — прошептал Сергей, как будто наша пленница могла нас услышать… Это же какая техника в её руках, мы ведь перед ней как муравьи, а если новые налетят, тогда нам точно кранты! — Рвать надо отсюда Алексей, пока не поздно, я чувствую себя в ловушке… Точно кто-то прилетит утром или уже летает беззвучно над нами, и всем нам хана… Это же неведомая сила, а тут это чучело… И Сергей с размаху как по футбольному мячу врезал ногой по Генкиному трофею — голове чёрта… Голова с твёрдым стуком улетела в угол под умывальник… — Немедленно прекрати истерику старшина, — прошипел я. Мысли вертелись в моей голове хаотично. Пожалуй, ничего вообще не было, кроме тяжкого отупения. То ли окончательно сорванные с нарезки нервы, то ли какая-то немыслимо могучая энергетика, какие-то поля держали нас в состоянии тяжёлого заторможенного возбуждения… Чего он вечно на таком пределе, чего боится? Сталинский сокол… Никому и ничего не должен, перед всеми чист и светел. Я нащупал в кармане папиросы, и бросив взгляд на обнажённый женский выпуклый живот куклы — «личины», и прикрыл её своим одеялом. Сергей прав, заявится Настя, мне не будет оправданий. Обидно, что я не нашел я замка молнии, хотя обыскал каждый сантиметр её тела, с нежной кожей — неужели она настоящая женщина? А чёрт с ней? Мысли вернулись в прошлое. Реальность войны с Германией опрокидывала все расчёты, представления и планы. Работа по морским конвоям — штука страшная. Пять вылетов на боевое применение. Удивительно? Восемь — высшая награда и жизнь авансом. Десять, как у них, — страшно фантастично.

Атаки с предельно малых высот на пистолетный выстрел вкупе с безнадёжно специфическим театром (человек в воде, полярной воде, живёт не более десяти минут, после этого ещё живого беднягу можно из воды не выхватывать — он всё равно уже покойник), никаких шансов экипажам не оставляли… Так прибыв из лётного училища, на заполярный аэродром, я сразу понял: всё, «ящик». Патриотизм, патриотизмом, но и на войне бывают разные специальности с разными соответственно шансами выжить. Сергей летал со мной, понимая нутром, что взлетаем, как в последний раз, входящие в каждую атаку, как в первую и последнюю. Мало того, что я оказался прирождённым пилотом. Утюго-подобный ИЛ плясал в моих руках, — и нам, вероятно, поэтому невероятно, фантастически везло! Впрочем, судьба ведь балует храбрецов… Хотя, если разобраться, никакого особенного везения и не было. При высочайшем мастерстве, абсолютном знании машины, точном учёте погоды и психологии моряка на которого мы бросали свои бомбы, — топ-мачтовые бомбы, с бреющего полёта, пролетая, над мачтами кораблей над его зенитками. Каждый бой мы принимали как безнадёжный и дрались обречённо-жестоко. Сигнальщики фрицев даже не успевали опознать цель, когда я чёрным ревущим чёртом вырывался по их души из лопнувших небес. Или, наоборот, ужасающе рядом выпрыгивал прямо из волн, мгновенно и запредельно дерзко атаковал, бил как кобра, молниеносно и точно, выжимал из себя всё, и точно, и так же сметая все привычные приёмы и тактику, выжимая, вырывая из себя и машины всё возможное, мигом исчезая, отрываясь от цели, цели уже поражённой. Она ещё двигалась, стреляла, казалась живой и сама таковой полагала, но на самом деле уже агонизировала… Всегда всё просчитав заранее, я никому времени и возможности для расчётов не оставлял. Самолёт в моих руках был мстительной, неукротимой, бешеной тварью. Так мы с Сергеем воевали в Арктике и когда мы единственный экипаж вернулись после боевого вылета живыми. Батя сам понял, что это предел теории вероятности и правдами и неправдами отправил нас передавать опыт в н. скую часть, на материк — даруя нам жизнь… Мой ИЛ по меркам войны — уже ободранный, заклёпанный, закопчённый штурмовик, как за глаза его прозвали «счастливым» возникал над полевым аэродромом даже тогда, когда не возвращались, опять не возвращались все, опять все сбиты над целью, а я вновь и вновь возникал над посадочной полосой аэродрому как заговорённый и с ходу уверенно шёл на посадку — дырявый, дребезжащий изодранной обшивкой, истекающий как кровью, чёрным маслом, паря рваными магистралями, дымя измученным мотором, в копоти, чаду, угаре… Всё это должно было рано или поздно закончится; впрочем теперь уже рано! На сей счёт у меня иллюзий не было. Да конечно, храбрецам действительно везёт. Но тут было что-то ещё… Что-то тёмное, горькое, могучее и глубочайше интимное, куда я не хотел и не мог заглядывать. И взлетая крайний раз, в том 43-м я, глянув на привычно — родной аэродром неожиданно понял всё, всё осознал и сказал себе: «Всё. Вот теперь, сегодня — всё. Прощай…». Все запасы и возможности теории больших чисел, вероятностей и тому подобных утешительных штук давно исчерпаны. Оба мы уже ждали своего дня. И день пришёл!!! Что это Судьба? Значит эта «резиновая оболочка куклы» моя судьба! Что бы там не бормотал старшина, я чувствовал, я всегда чувствую, что это Моё!

Прибыли, заявились, ввалились в землянку с клубами морозного воздуха Генка с фельдшером Фролом (из бывших), ещё царской школы… Фрол, бегло взглянув на пленницу, неумолимо выгнал нас из землянки на мороз. Мы уже изрядно замёрзли, выкурив с Сергеем по паре папирос, а Генка тем временем где-то прятал свой трофей (маньяк — некрофил), когда Фрол, наконец, открыл дверь и пригласил нас в землянку. — Ну, такс, прекрасный экземпляр, я вам доложу господа и странный… Кости все целы — это главное. Но у вашей пленницы сильное сотрясение мозга и лёгкая контузия, но летать будет. Я поправил ей черепные кости, и обвязал голову косынкой для фиксации смещений, так что косынку не снимать, — одни сутки. Если я не ошибаюсь, уже завтра она пойдёт на поправку, а через неделю будет прыгать как козочка. Что сделала революция, ей бы детей рожать, а она тут в землянке. — Так она человек? А не «ку», — тут я осёкся. — Не только человек, но и девица, да ещё красавица, так что берегите её, — ну, мне пора, а ей нужен только покой и питьё воды, больше ничего не надо, а завтра я её ещё раз осмотрю. Доктор оделся и был таков. Наконец прибыла наша Настя, и принесла с собой пакет с нательным бельём для больной. Опять нас выгнали на мороз, пока Настя одевала нашу пленницу. Сергей оделся, укутал в одеяло «не куклу», перекинул её через плечо, как полотенце и вместе с Настей ушли на новоселье. В землянке я остался один, — совсем один, и завалился на нары — смоля папироску по тьме. Подумал, что хочу и должен спать. Но знаю, по опыту, что глаза закрывать нельзя, по крайней мере, сразу. Иначе всё начнётся сначала, всё, что было сегодня, и даже страшней, потому что ленту воспоминаний можно прокручивать снова и снова. И увидятся все подробности, которых днём разглядеть не успел, а это уж и вовсе. Наконец закрыл глаза и заснул — натощак.

Утром, после горячего завтрака и душистого чая, я отправился в гости к Сергею. Сердце моё волновалось. Безошибочно как следопыт, я нашёл цепочку следов, оставленных от сапог Сергея. Пройдя по этим чётким следам, я довольно быстро, как настоящий следопыт, нашёл землянку, где обитал Сергей с нашей пленницей. Постучавшись в дверь, как культурный человек, я стал ждать, когда мне её откроют. Внутри землянки тишина. Приложив ухо к двери, я уже сильнее забарабанил в дверь — ногой. Наконец дверь землянки приоткрылась и показалась бородатая физиономия — сонного Сергея (значит, я не ошибся дислокацией). Вместо приветствия я весело пропел ему куплет фронтовой песни: «В броню ударила болванка, Погиб геройский экипаж. Четыре трупа возле танка, Украсят траурный пейзаж…». Сергей скривился — как от зубной боли и хрипло просипел: — «Ты пораньше не мог зайти — я только что заснул?». — А ты что забыл, что мы вечером так и не поужинали? — хохотнул я злорадно, перешагивая порог землянки и, продолжил петь гнусавым голосом:

«И будет карточка пылиться, На полке пожелтевших книг — В солдатской форме при петлицах, И ей он больше не жених». — Кажется, уже день начинается? — закончив свою песню, — усмехнулся я. — А молодо-о-ого! Команди-и-ира! Несут с пробитой! Головой! — весело подхватил куплет Сергей уже другой фронтовой песни. — Ладно, Серж, иди — позавтракай, — нам там уже принесли — за наши труды праведные, а я пока здесь посижу — подумаю. — Твою ж мать! — обрадовался Сергей, — натягивая сапоги, — Кушать я страсть как люблю! Всю ночь глаз не мог сомкнуть от голода! — Как она — наша козочка? — Наконец вспомнил я о нашей пленнице? — Да никак, спит и спит, — отчего-то смутился Сергей. — Ладно, командир не скучай, я мигом! — забормотал Сергей, почему-то краснея. Я остался один с нашей пленницей. Что-то странный какой-то Серёга сегодня? Землянка была просторная. Единственный свет в ней исходил из маленького оконца, заделанного стеклом с розовой занавеской. Явный признак женской обители. Маленький, аккуратно оструганный деревянный столик был завален различными женскими принадлежностями. Малюсенькое зеркальце тускло мерцало рядом с окошком. Рядом со столом стояли настоящие деревянные стулья. Тазик с умывальником, — сделанным из литровой консервной банки висел на стене. На печке — буржуйке запаривался медный чайник. В целом это жилище выглядело уютным и весёлым. На деревянной полочке, висевшей на стене, я заметил две книжки. Я встал со стула и наклонился над нарами. Таинственная незнакомка спала, голова её была туго перетянута белой косынкой. Белые — матовые руки лежали поверх солдатского одеяла. Длинные ресницы слегка вздрагивали. Глубокие тени обрамляли её измождённое лицо. От вчерашней кукольной красоты не осталось и следа, и мне почему-то стало её жалко. Но война, есть война, и мы находимся с ней по разные стороны баррикад. Как получилось, что она посвятила свою жизнь разрушению, коварству и смерти? «Подручная Феликса» — эта связь, — даёт самый точный ответ, — кто она такая! Революция и гражданская война, заставила многих людей, выбрать для себя преступный жизненный путь: сотрудничество со зловещим «Орденом» «НКВД» и «ЧК», — по сути, с кровожадными убийцами и палачами. В этом не было ничего удивительного: обстоятельства, которые сильнее нас, часто ставят людей на место, предназначенное для кого-то другого, заставляют осесть совсем не в том городе, где им хотелось бы жить, и поселяют под одной крышей отнюдь не с тем человеком, который мог бы сделать их счастливыми. И нужно очень много мужества и сил, что бы переломить судьбу и отыскать своё предназначение. Это трудно, а зачастую больно и даже смертельно опасно; зато, одержав победу над бесчисленными привходящими, и заняв свою, а не чужую клетку на гигантской шахматной доске мироздания, человек волшебным образом преображается. Он становится способным на многое и многого может добиться — не через «не могу», не потому, что так надо, а в охотку, с удовольствием, и плоды одержанных побед больше никогда не покажутся ему морщинистыми и горькими. Но, обстоятельства — обстоятельствами, а разум человека — это первично.

Благородный человек, при любых обстоятельствах должен всегда оставаться благородным и честным человеком. Честь и достоинство, совесть и стыд — это не просто красивые слова, — это образ и подобие, — точнее матрица самой жизни, на которую накладывается всё материально сущее. Воспитание человека поднимает его в гору очень медленно, а скатится с горы в грязь, в болото можно очень быстро — практически мгновенно, стоит только раз оступиться. Многие люди так и скатывались, точнее, слетали с катушек, на почве хронического алкоголизма, и наркомании, которых это зелье делает этих людей сумасшедшими. Я взял стул и присел рядом с нашей пленницей. Звонко лязгнул взведённый затвор моего «ТТ». Спит или притворяется? — Кто ты такая? Как твоё имя? — громко спросил я злым голосом, — Отвечай! А в ответ зловещая тишина, ни один мускул не дрогнул на её лице, но лицо у неё всё же побледнело, или мне это кажется? — Если будем играть в молчанку, — расстреляю как врага народа! Отвечай! — уже не сказал, а крикнул я. Слегка дрогнули опущенные ресницы. Ага, значит, не спит и всё слышит! Я прислонил дуло пистолета к её щеке, — так что бы она ощутила холодную воронённую сталь ствола. — Считаю до трёх и стреляю, — процедил я сквозь зубы. РАЗ! ДВА! Вихрем влетел в землянку Сергей и уставился на меня, безумно вращая глазами. — Стой! Стой! Командир, не стреляй! Она наша заложница, а может и наше спасение. Я молча опустил пистолет, и, подумал что, наверное, так и проводят свои допросы чекисты — разыгрывая спектакль: — «плохой и хороший следователь»! А вообще — стоп! Бред! Жуткий бред! Какое спасение? О чём он говорит? Сухо клацнул предохранитель, и я спрятал пистолет в брезентовую кобуру. — Так, так, защитник объявился, а ты не забыл, как она гонялась за нами как коршун за цыплёнком? — Ты что командир не понимаешь, ведь кто-то за этим стоит?! — покачал головой Сергей. — Что-что? — с удивлением переспросил я. И тут до меня дошло, я понял, что сейчас всё и случится и ничего, потом не исправишь. Сейчас в эти секунды, мы трое — уже не мы. Именно так всё и происходит. И в этот миг мы трое действительно белые лабораторные крысы в лабиринте. Бедные, замученные, потерявшие путь животные. Твари Божьи, затерявшиеся на задворках вселенной… Но, ведь Божьи же! — Устал я, — старшина скривил своё почерневшее, в багровых пятнах лицо… — Убивал, меня убивали, но чтоб… Разберёмся?… Неземной холод внезапно проник в землянку и встал между нами и сковал мне руки, а может это гипноз, а не холод? Я покосился на пленницу, и преодолевая ставший вдруг вязким воздух, и этот неземной холод, Я встал и с силой распрямил свои плечи. Кажется сама «С» заглянула к нам? — В общем, так, — сказал я. — Слушать мой приказ, пока я командир и судить мне, а у тебя старшина право совещательного голоса, пока мы с тобой — экипаж! — Смирна! А сейчас мы будем петь гимн Советского Союза! — И я первый затянул гимн: «Нас вырастил Сталин, на благо народа, на путь и на подвиги нас вдохновил»! Сергей подхватил куплет: «Славься Великий Наш, Отец всех народов…». И, наверное, под влиянием гимна, неземной холод стал сморщиваться, — исчезать и как облако тумана превратился вдруг в каплю воды.

— Стойте! — вы кто такие? — раздался вдруг звонкий голос нашей пленницы. Она уже не лежала, а сидела на своей постели, и изумлённо глядела на нас, своими бирюзовыми глазами быстро снимая с головы нелепую косынку, рассыпая по плечам свои пушистые белокурые локоны. Мы оборвали гимн на полуслове, и зачарованно глядели на неё. Сергей дребезжащим голосом в наступившей тишине внезапно сказал, как приказ зачитал: — Гимн России способен оживить мёртвого! Мы все дружно рассмеялись и стеклянная стена, стоящая между нами, вдруг разлетелась на мелкие кусочки. — Да понял я, как можно оживлять мертвецов! — мы коротко переглянулись с Сергеем и оба расхохотались. — Не знал я, что ты Сергей — лицемер, притворщик и дешевый балаганщик, и вероятнее всего не завтракал? — снова рассмеялся я. От этой моей реплики, почему-то засмущалась наша пленница. Она покраснела и прикрыла свои бездонные глаза длинными, пушистыми ресницами. — Господа офицеры, вы меня смущаете, а мне необходимо привести себя в порядок и пожалуйста, принесите мою одежду, — произнесла она уже кокетливо. — В таком случае! — я поднял вверх правую руку, — на правах командира экипажа, предлагаю всем нам перебраться в нашу уютную гостиницу, — сделал я широкий приглашающий жест рукой и как гусар щёлкнул каблуками и спел каламбур: «Ах, гостиница моя ты гостиница, на кровать присяду я, — ты подвинешься. Занавесишь ты ресницы занавесками. Я жених тебе на час, — ты невеста мне». Наша «пленница» улыбнулась, а я почувствовал что краснею, правда, под густой бородой, наверняка это было не особенно незаметно. — Ладно, мы сейчас постараемся найти для вас женскую одежду, — сказал я, — и будем надеяться, что вы не убежите от нас голышом по снежной тайге, а пока можете отдыхать и прихорашиваться. — Спасибо ваше благородие, что спасли мою жизнь, и не дали замёрзнуть в тайге, — премного вам благодарна, — ответила наша пленница, — прикрывая одеялом свои прелести. — Как нам вас величать? — меня, зовут Алексеем, а моего помощника, — «первоклассного стрелка» — Сергеем! Сергей как дятел кивнул головой. Женщина на минуту задумалась и, решившись, вдруг сказала — полную нелепость? — Своё имя я вам скажу тогда, когда буду прилично одета, а пока можете называть меня просто — Ваша Светлость! Мы с Сергеем просто остолбенели от такой наглости. — Быстрее выздоравливайте Ваша Светлость, мы скоро принесём вам достойную одежду, — невнятно пробурчал я, и мы ушли ошеломлённые, хлопнув дверью.

— Слушай Сергей, это, наверное, у неё на почве мозгового трясения — мания величия? Всех «Ваших Светлостей», — большевики давно расстреляли, — заговаривается бедняга, наверное? — Наверняка, — согласился Сергей. Мы двинулись в поисках Насти, и я, пользуясь, случаем расспросил Сергея о моей странной свадьбе, которая тревожила меня. Сергей молча слушал мои рассказы и умозаключения, а потом дико захохотал, хватаясь за живот. Я резко остановился. — В чем дело старшина, потрудитесь ответить? — Признаюсь Алексей как на духу! Когда ты «дрых», как сурок, а я метался, — не скрою, Настя мне приглянулась сразу! Ну, я и решил зайти к ней в гости, на огонёк, ну и одел парадный твой китель с погонами, — на улице ведь холодно. Настя меня, пустила погреться. Попили мы с ней чаю с пирожками, — я ведь голодный не могу заснуть. Ну и она мне и уступила! Ты ведь знаешь, какое магическое действие оказывает на женщин форма лётчика. Ну, я и признался ей в любви и всё такое. — Всё такое говоришь, а ты знаешь, сколько поздравлений я получил как молодожён? Сам Антонов подарил нам обручальные кольца и благословил (Настя его племянница)! Печально, что и Настя тоже считает, что это я был с ней, и растрезвонила, всем, по простоте душевной, что вышла замуж за капитана воздушного корабля ИЛ — 2. Никогда бы Я не подумал, — что у деревенских девушек это всё так серьёзно, — Я тяжело дышал, срывая свою бессильную ярость. Продохнув морозный воздух, я, наконец, выдохнул Сергею главное: — Ну и болван ты старшина, — Настя была девственница, да ещё забеременела она от тебя, так что как благородный человек, и лётчик, ты должен на ней жениться, причем уже сегодня! Ты знаешь, Настя мне тоже нравится, но с девственницами так не поступают, — я покачал головой — сбрасывая тяжёлый груз с плеч. Но зато! УФ! — какой груз спал с моих плеч, а я уж думал, что у меня с головой большие проблемы и переживал, целую неделю. Но, мой гнев требовал ещё раз хлестануть его! — Ну и сволочь же ты старшина и, нелепый негодяй! — снова горячился я. — Короче, иди, ищи свою Настю, признавайся в своей любви, стой на коленях разбирайтесь с ней, да не забудь побриться перед свадьбой, а то в потёмках нас действительно можно спутать. Да и не забудь про пироги к свадьбе, и самогон прихвати, раз нет шампанского? Да, и платье нашей Светлости пусть принесёт!

Наше первое знакомство с Принцессой Марса (так Иоланта себя представила), произошло, в нашей землянке, за накрытым, для «свадьбы» праздничным столом! Сегодня я был в прекрасном настроении и импровизировал, так как гнетущий груз «моей» свадьбы был сброшен с плеч. Поэтому я решил использовать допрос с «пристрастием», Нашей Светлости в тесном кругу своих «близких», методом Атамана Антонова, — во время банкета! Упуская детали нашего банкета, скажу несколько слов, о нашей таинственной «пленнице». Приодела её в нормальное платье, — сарафан, — Настя. Размер прекрасно подошёл ей, как и нижнее бельё — кстати! А представилась нам эта леди, под именем «Принцессы Высокого Света — некой Иолантой».

Действительно, в ней сочетались Высокая порода и стать: прямая спина, вызывающий взгляд бирюзовых глаз, смоляные брови, и голову она держала высоко, как дворянская знать. Но, мне было непонятно, — то была её «легенда», или правдой приукрашенная ложь? А возможно всё это был — просто спектакль для «нашей семьи», или профессиональный гипноз — типа «цыганского»?! Как это действо выглядело для моего аналитического взгляда: «Иоланта улыбнулась мне, и я почувствовал что краснею, кровь вдруг прихлынула к моему лицу! Всё же у неё был усталый вид: тёмные круги под глазами, — после сотрясения мозга и контузии так и должно быть, наверное? Возраст у женщин спрашивать не принято, на мой глазомер, — лет под тридцать будет. Настя с Сергеем примирилась, во всяком случае, успокоились. Мы налили в кружки себе самогона (мне и Сергею), а женщинам и Генке (он не пьёт самогон — принципиально), налили медовуху. Я произнёс тост за молодых, все шумно сомкнули кружки, мы выпили, а женщины только пригубили. Затем молодых поздравила Иоланта, — таким образом, обвенчала молодых настоящая принцесса Высоко Светская княгиня, и попросила молодых обменяться кольцами и поздравить друг друга поцелуем. Все закричали «Горько», Настя чувствовала себя настоящей невестой, так как Иоланта надела ей на голову свою серебряную диадему, украшенную изумительной красоты рубинами и алмазами. Затем я произнёс тост от родителей и в качестве приданого подарил молодым два червонца «царской чеканки». Настя была в восторге, так как такой богатой свадьбы с приданым в её деревне ещё не было! Сергей меня удивил своей бородой? Он изваял на своём лице нечто среднее между усиками Гитлера и бородкой Ленина. Кто его так, побрил, история умалчивает. Но в целом жених был красивым и представительным, даже с погонами старшины. На нашем «банкете», Иоланта была весела и беспечна и на самом деле, была обворожительна, но и печальна, ну как сорванная «чайная роза». Наш штурман Геннадий, её поразил способностью игры на гармонии. Ну, «какая свадьба без баяна» (Генка играет на гармошке, — трёхрядке — виртуозно), не на баяне (но кто в этом, что понимает)? Настя, оказывается, прекрасно поёт русские народные песни, причём старые до-революционные (частушки она на дух не признаёт, считая их пошлостью)! Песни, в её исполнении, действительно трогали моё сердце — завораживали! Чего только стоит казачья песня про 1-ю пулю, с её обертонами, — завораживает! Или, певучая песня Лермонтова «Сижу за решеткой»! Затем мы танцевали все под ритмы вальса и дарили женщинам комплименты! Генка много вальсов знает! Иоланта прекрасно вальсировала с Сергием! Я вообще вальс не танцую, — не научился, — у-вы? Иоланта, Настя и Генка даже не пригубили самогонки (нам больше досталось)! Они растянули свою медовуху на весь вечер. После вальса при свечах, мы приступили к чайной церемонии, с пирогами и кренделями. Я, попросил Иоланту рассказать о её настоящей Родине — Марсе! Иоланта взяла в руки маленький брелок, который был у неё спрятан, в потайном кармане в её лётном сапоге (странно как мы его не нашли) и показала нам настоящее чудо!

Нажав кнопку на брелоке и направив его на стену землянки, мы увидели в объёмную картину в цвете и красках. Впечатление такое, будто смотришь через окно. На первой фотографии стояла сама Иола с двумя маленькими девочками, в защитных скафандрах, со стеклянными колпаками вокруг головы, на фоне красной пустыни: — Это Марс, — пояснила Иоланта, — Мёртвая Планета! Без скафандров жизнь на поверхности невозможна! Глаза её затуманились, а на губах появилась скорбная усмешка. Я накрыл её ладонь своей, и слегка пожал её тонкие изящные пальцы. Иола благодарно кивнула. — Всё это в прошлом, — Иоланта взяла себя в руки, лишь смертельная бледность выдавала её волнение. — Это ваши дети? — осторожно спросил Сергей. Иоланта кивнула. На второй фотографии был огромный хрустальный зал. Иоланта стояла в царственном облачении, на голове её сверкала драгоценными камнями диадема, а на лебединой шее мерцало в переливах света ожерелье из изумрудов. За локоть её поддерживал стройный подтянутый молодой мужчина в строгом «партикулярном» костюме украшенный серебряной нитью и бриллиантами. Качество фотографии не давало в этом усомниться. Тонкое лицо, благородный лоб, чуть усмешкой искривлённые губы. Мы все с изумлением глядели на эти чудеса, подделать такие красоты было невозможно. — Это ваш муж? — спросил я. Она скорбно кивнула головой и прошептала: — Он погиб при выполнении памятника Марсу, и он остался незаконченным. — Памятника? Мы переглянулись с Сергеем. Она кивнула утвердительно. Третья фотография изображала этот Памятник. Это была аэрофотосъёмка с огромной высоты, далеко за 10 тысяч метров, снятая с зенита под весьма удачным ракурсом на фоне заходящего за горизонт Солнца. На этом снимке было изображено объёмное лицо очень красивой женщины изваянной из горного массива. Это лицо занимало площадь, по меньшей мере, сотни километров. Мы с Сергеем ахнули как один человек. По каменной щеке этой неземной женщины катилась каменная слеза. Игра свето-тени, подчёркивала необычность ракурса, и лицо было как живое! Мы с Сергеем одновременно посмотрели на лицо Иоланты, и это был её портрет, запечатлённый в камне! Иола смущённо улыбнулась нам и спросила — Похожа? Мы все кивнули утвердительно. — Для кого этот памятник? — спросил Сергей, с дрожью в голосе. — Для вас — Землян! Предупреждение! Не повторите участи Марса! — Но, повторяю, — памятник не закончен! Волшебный луч погас и всё исчезло.

Р А С С К А З И О Л А Н Т Ы.

Есть идеи, настолько чудовищные, настолько противоестественные и возмутительные, что человеку нужно какое-то время, что бы вникнуть в их смысл. Как бы вы отреагировали, если бы я сказала, что на Земле сейчас находятся пришельцы с какой-то далёкой планеты и эти пришельцы захватывают Планету, планомерно уничтожая людей. — Я бы счёл вас душевнобольной, — ответил я ледяным тоном… Возникла звенящая пауза и нешуточная тишина растеклась по землянке. — Между тем! — продолжила принцесса Марса — сценарий то роскошный задуман пришельцами иных Миров. Переворот в огромной стране. Крушение аграриев, консолидация «тузов» зачаточной, но всё же промышленности. Движение плебейских масс, вожди с той и другой стороны. Личные трагедии. Массовый голод и массовые расстрелы умных людей, и концентрационные лагеря для черни. Общий итог данной схемы, — оглупление населения планеты. Обратный путь цивилизации — назад к дикости. Проделана колоссальная работа. Многократный зондаж с персональным выходом на землю. В их руках глобальная картина движения всего общественного процесса, построена функциональная аналоговая модель токов событий на ближайшие годы и десятилетия! Но, без помощи людей эту задачу не решить! Уже были попытки захвата Земли в период Египетского царства и ещё ранее, порядка 14 тысяч лет назад, но эти программы тогда провалились благодаря другим пришельцам, — Атлантам, которые помогли землянам уничтожить основные силы агрессивных пришельцев, но ценой глобальной катастрофы на планете, — Вселенского Потопа. — Что вы знаете о тунгусском метеорите? Понятно, что ничего не знаете, — одни ложные гипотезы. Тунгусский «метеорит» упал на Землю в 1908 году, буквально за 9 лет до 1917 года! А почему никто даже не задумался почему этот метеорит ну ни кусочка не нашли, хотя отправляли в эпицентр научные экспедиции! Огромный вывал леса и ни кусочка конкретных артефактов? Шумихой про метеорит — «замолчали» куда более важное событие — Комету Галлея, которая в том же 1908 году пролетала между Землёй и Солнцем. И самое главное, что хвост этой кометы был направлен не к Земле, как это положено по законам физики, а напротив был направлен в сторону Солнца. Впервые человечество воочию увидела «антиматерию», — которая не «сдувалась» солнечным «ветром», к Земле, а напротив притягивалось к Солнцу, то есть двигалась вопреки физическим законам Земли! Астрономы этот феномен заметили, а пресса нет? Почему? Да потому — что эта Комета Галлея — космический корабль с командой захвата Земли, и психотропной бомбой! Эта бомба и есть не найденный тунгусский метеорит! Действие этой бомбы первыми заметили сами тунгусы! У них молодёжь вдруг перестала слушаться старших: отцов, матерей, и даже шаманов. Вскоре эта «чума» докатилась до России. Сын поднял топор войны на отца, на брата, солдат на офицера и пошло — поехало! Смысл этой ситуации полностью дойдёт до сознания людей лишь тогда, когда Мир будет, ввергнут в хаос гражданской войны. Основной итог этой войны, — уничтожение Элиты Государства, — умнейшей прослойки общества! Но, основная часть Элиты России, всё же — спаслась на родине Атлантов — в США! Эту страну сегодня называют США! Конечно, российский Царь Александр II, так же был «одурманен» психотропным оружием, — когда он, нарушив присягу, — бросил свою законную жену, мать своих детей, — этим нарушив священные узы венчания, и при живой жене, он решил обвенчаться с молодой княжной, — смолянкой, которая за 15 лет порочного сожительства, родила ему троих, — незаконно рожденных детей! Такие преступления против Священного Венчания и института брака для Царей совершенно недопустимы! Вторую роковую ошибку допустил этот же российский Царь — Александр II — когда продал Русскую Америку — Аляску за смехотворную цену 7,2 миллионов долларов. Свою Землю нельзя продавать! А он её продал! Таким образом, этот царь нарушил государственные законы престолонаследия, и никто ему в этом не помешал? Этот же царь, — разорил своих Московских и Питерских дворян, — которые все поголовно состояли в акционерном обществе Русской Америки (Штата Аляски и Калифорнии), и являлись держателями контрольного пакета акций. Если учесть что, в недрах Аляски содержатся огромные залежи золота, нефти и газа, то все эти Российские богатства были окончательно потеряны! Надеюсь, вы помните про «золотую лихорадку», когда все поголовно бросились мыть золотые пески Аляски. Как могли дворяне допустить такое кощунство со стороны своего Царя? Объяснить этот вопиющий факт можно только тем, что к ним, было применено психотропное оружие, — когда человек теряет разум и становится сумасшедшим: брат поднимает руку на брата, сын — на отца! Именно после «тунгусского взрыва», точнее после 1917 года в России началась гражданская Война: сын поднял топор войны на отца, брат на брата, солдат на офицера и пошло — поехало! Какие вам нужны ещё доказательства по захвату Земли инопланетным разумом»? В древнем Египте, произошло восстание рабов, по, этому же сценарию, которой был опробован в России в 1917 году, но до полного уничтожения элиты общества, дело тогда не дошло, из-за помощи Атлантов. Египетские жрецы спаслись, в Америке и Гималаях и этим исходом спасли и великие знания, накопленные древней цивилизацией. Повторяю, частично спаслась от гражданской войны 1919-х годов, и российская элита! Всего три страны приняли тогда беженцев из России: Америка, Франция и Китай. А ещё совсем недавно, порядка семи тысяч лет назад, от Атлантики до Урала люди говорили на одном праязыке, — древне-русском, этот факт даёт людям Земли основу для обновления дружбы между народами МИДГАРДА (Срединного Царства). В те времена, не столь далёкие, Великой княгиней на Русь явилась с неба Совесть. А правил Русью Свет, взявший её в жёны. И начались от них все женские колена… Богиня Красоты и Правды, Храбрости и Отваги, Вера, Надежда, Любовь. Последней дочерью — Богиней, Совести и Света стала Добродетель: от неё уже пошли Честь и Слава! С тех пор всех русских (русых) то есть белокурых людей все народы населявшие Землю, стали называть Славянами! В честь Богини Славы! Иола закончила свой рассказ и наступила тишина. Её белокурые волосы упали на открытую шею и грудь, а в опущенных плечах появилась скорбная беспомощность. Я отыскал её руку и крепко сжал её.

Ладонь была горячей, а кожа показалась неправдоподобно гладкой, словно её рука была в шелковой перчатке. Может быть, у меня чуть-чуть дрогнула рука, но она почувствовала, что мне не по себе от её прикосновения и убрала руку. Потом тихо сказала мне: — Вот видишь… А ты говоришь… Долги нужно выплачивать. А я получила от них в долг не так уж много, всего лишь земную жизнь… Пусть даже такую, не совсем настоящую. Иола замолчала. В полумраке землянки виднелся только её точёный профиль. Белокурые Волосы рассыпались по её плечам, она сидела совершенно неподвижно, словно заледенев. — Так вы Иола — Богиня? — вскочили со своего места жених — Сергей и его жена Настя! — Нет, Сергей для вас я человек Великого Света, — Принцесса Марса Иоланта! — А теперь я вас покину господа, день был прекрасный, свадьба была весёлой, но я немного устала. — Алексей ты не проводишь меня, до моей гостиницы? — Да конечно, с превеликим удовольствием Ваша Светлость — улыбнулся я.

Я встал, помог принцессе одеть полушубок, сам быстро оделся и мы вышли из землянки. Мы шли по тропинке заснеженного леса, и я бережно поддерживал Виолу за локоток. Иола, зябко кутаясь в полушубок, жестом остановила меня на тропе… — Пожалуй, я расскажу вам о моих планах сейчас, это не займёт много времени. Я не хочу, что бы вы считали меня, — искательницей приключений… Вы согласны меня выслушать? — Почему бы нет? — ответил я, останавливаясь на тропе. Иола помолчала, словно собираясь с мыслями. — Я родилась на Марсе. Все мои предки были царского рода. История семьи — легендарная История! Всё что у меня сейчас осталось это мои дети, они единственные наследники моего Рода. Царского Рода! Спасите моих девочек — Алексей! — Позвольте? Как я смогу это сделать? — искренне удивился я. — Поймите! Если я к сроку не появлюсь в Ленинграде с Феликсом, в «ЧК» тут же растерзают моих дочерей, там есть такой приказ. Мои дети — заложники! — Какой срок? — Всего три дня! — Её лицо оставалось невозмутимым, но в глазах появилось беспомощное выражение… — Да, но Чёрта Феликса больше нет — он издох! — уточнил я. — Я это знаю, но ведь можно найти человека который его заменит, достаточно одеть на него «личину» Феликса. Ваш Геннадий подходит по росту, — может быть он? — Но? — Не узнают! — сказала она ожесточённо, — что надо я ему расскажу, мы заберём детей и вернёмся к вам в лагерь, а дальше я сама справлюсь! — Но? — Подождите! Я Смогу помочь России, — достаточно одного приказа, Феликса и многие командиры, в особенности которые в «личинах», будут немедленно арестованы или даже немедленно расстреляны. Мы подготовим такой приказ! — Гм… Дайте подумать, — я зябко передёрнул плечами… — Какие вы даёте гарантии, что, это не есть обман? Иола прижала пальцы к вискам и опустила голову, — задумавшись. — Я полагала, что вы сегодня убедились в моей искренности, — я была с вами предельно откровенна? — Так-то оно так, но это может быть ваш хитроумный план, что бы вырваться из нашего плена — задумчиво почесал я свою кудрявую бороду.

Иола посмотрела мне прямо в глаза. В её глазах навернулись слёзы. И она чисто по-женски закрыла лицо ладонями, плечи её начали вздрагивать. — Постойте, — встрепенулась она, я кажется, знаю, как вам доказать, — что я перед вами была откровенна. Вы же пилот? Вы проходили медицинское обследование! Вы абсолютно здоровый человек. Ведь так? Обучение пилота стоит 8 килограмм золота, что в 2 раза больше чем офицера других родов войск! — Так! — хмыкнул я и пожал плечами (из ста человек только один проходит на пилота). — Ты обещаешь полюбить меня, — спросила она, сверкнув глазами. — Мне очень нужен сын и я хочу, что бы он был похож на тебя! Это и будет для тебя гарантией. — А вдруг не получится, некоторые женщины бывают бесплодными? — Ко мне это не относится, у меня, как и у Насти, получится, — я ещё девственница к твоему сведению. — Девственница, — мать, двоих детей? Это смешно, однако? Ты, что считаешь, что мы необразованные дикари? — я гомерически, непроизвольно захохотал. Иола обиженно наклонила голову и с обидой прошептала: — Об этих интимных подробностях мужчинам нельзя разговаривать с девушками, но я тебе объясню, раз другого выхода нет. Наш Царский Род пресёкся от революции, — это так! — Но, есть ещё одно, — наши мужчины Марса стали бесплодными, — и наша медицина перешла к «почкованию», — рождению детей без интимной близости вообще! — Ты надеюсь, слышал, про «кесарево сечение» и «кесарю — кесарево»! — Дети, рождённые в пробирке и прочие медицинские жаргонизмы? — Ты хочешь сказать Иола, — что ты ещё девственница? Иола стыдливо кивнула и стыдливо опустила голову, и еле слышно пролепетала — Да! — А как же тогда Феликс и его окружение? — спросил я. Иола улыбнулась: — так они все однополые, — как гиены, — точнее, они гермафродиты, и оплодотворяют сами себя! — Тьфу ты чёрт, — какая гадость! Ты меня убила Иола этими откровениями, никогда бы не подумал о такой эмансипации женщины! Если ты Иола, ещё девушка, — то других гарантий мне не требуется, пусть будет по-твоему! Я согласен!

И, Тут, я вспомнил, что говорил доктор Фрол, после обследования Иолы, — что она «девица», и я должен беречь её! Значит, Иола говорит мне истинную правду! И последний камень сомнений упал с моих плеч. Я осторожно приподнял её изящный подбородок, заглянул в её стыдливо прикрытые пушистыми ресницами глаза, и бережно поцеловал её нежные губы. Внезапно она, обвила мою шею руками и прижалась своим влажным горячим ртом к моим губам. На секунду моя воля была парализована, но прежде чем я успел что-либо сделать, Иола отпрянула и нежно улыбнулась мне. — Приходи сегодня ко мне, я буду ждать тебя! Обязательно приходи!!!

Я проснулся первым, перед самым восходом Солнца. Рядом со мной лежала Принцесса Марса. Со спинки стула свешивался Настин сарафан. Пахло хвоей и морозным воздухом. Я открыл глаза и смотрел на её выразительное, красивое лицо с тенями под глазами, ну совсем как на фотографии, только каменной слезы на щеке не хватает. Сердце моё рвалось от нежности, благодарности, к этой милой девушке — Богине! Вот именно — девушке, ведь я был у неё первым мужчиной! Я лежал тихо — неподвижно, слушая её тихое дыхание. Иола сонно повернулась и обняла меня уткнувшись носом в моё плечо… Перед моим мысленным взором проплывали лица: Командира полка Илов, страшное лицо Феликса, добродушные лица мужиков, — партизан, лица расстрелянных красноармейцев и латышских стрелков, — наших врагов. Врагов? Это прозвучало, как далёкий зов трубы из какой-то другой эпохи, и, возможно, так оно и было на самом деле. На мгновение мне показалось, что в синеве затрепетали яркие гордые стяги, и я ощутил новизну и безоблачность навсегда ушедших дней. Да, мы стали жестокими, безжалостными садистами на войне, ожесточились до предела. А каков он этот предел?! Война, — возвышенное безумие, греховная ненависть, которая рождает неоправданное чувство собственной правоты. Вихри враждебные! Много полегло и белых и красных, много миллионов штыков, да сабель, где они? Ржавеют в земле, в сурой Земле. Сура — это Солнце! Людей считают даже не по головам, как скотов, а по штыкам и саблям! Пали господа и товар-ищи в жестоких схватках, одни в порыве к новой жизни, другие от безысходности, всё что сбылось? Все они остались в жнивье, по болотам, в лесах, на полустанках. А кровь человеческая сердце, душа, живая душа гомо-сапиенса — этой категории нет в гражданской Войне. Отчего человеческий материал (опять не люди) идёт в смертный бой и чего он жаждет? — Оттого, что впервые за тысячи лет в Истории сердце человеческое ощутило реальную возможность идеального общества. Общества! Мироустройство, которого скрыто за Вязью рунического письма в книге жизни, — названной «Золотым Руном» и исчезнувшим в чьём-то тайнике, как и «Чаша Грааля». И для этого мы идём в наш последний и решительный бой! Эти слова колоколом звенели на многотысячных митингах, в поле, колосящимся штыками, и направляли эти острия штыков в одну точку, как магнитный меридиан направляет компасную стрелку точно на полюс. Многотруден путь факта в глупый мозг человека, да многотруден. А тут — прихлопнуло, повырастали, откуда ни возьмись ораторы на каждом углу, завился верёвочкой мудрёный разговор. Вмиг научился народ речи говорить и слушать эти речи полюбил. И тут же стали различать: кто свой, а кого в доску! Мировая революция! — Без диктатуры куда ж! Паразиты расплодятся, в кабаки порхнут! Факт! Факт! А что дальше??? — Ты не спишь мой родной, — не открывая глаз, спросила Иола. Я поцеловал её в плечо и снова поразился, какая у неё нежная бархатистая кожа. Гладя её волосы и тонкие руки, я весь сгорал,

а она была как родниковая вода свежая и прохладная. Как травинка она была тоненькая, и пахло от неё солнцем и первым снегом. И грудь её маленькими нежными лунами светила мне в полумраке занимающегося рассвета. А ноги её были длинны и прохладны как весенние ручьи… — Иола, что мне тебе подарить на прощанье? Мы ведь можем больше не встретиться в этой жизни, как знать? Она обняла меня крепко, крепко за шею, как будто хотела передать мне свою душу, загадочно улыбнулась, я видел, как шевельнулись её мягкие губы: — Ты мне уже подарил счастье. Когда-нибудь ты поймёшь, почему я тебя полюбила, — ты же уже подарил мне дитя! Сына! Я это знаю! — Значит, мы с тобой встретимся вновь, и обязательно поженимся как Настя с Сергеем. Прекрасная же была у них свадьба, — правда! — особенно когда их обвенчала прекрасная и единственная в мире — Принцесса Марса! Я люблю тебя моя принцесса! Иола встрепенулась: — Я последняя принцесса Марса и это мой долг, возродить жизнь на Марсе! Поэтому не забывай меня, пожалуйста. Вспоминай обо мне хоть иногда! Твои сильные дети возродят цивилизацию Марса! — Иола, может быть, я полечу с тобой на Марс? Вдвоём нам будет веселее — ведь так? Иола затихла и на минуту задумалась. Её милый моему сердцу лобик нахмурился. — Нет, Алексей Кольцов, так нельзя! Ты земной человек и не сможешь всю жизнь жить в хрустальных подземных городах, без природы, без Солнца, без рек и ручьёв, без леса! — А я должна! А вот когда на Марсе появятся первые цветы и расцветут пышным цветом яблони, вот тогда возможно я прилечу за тобой мой единственный! Ну а теперь нам пора! — шепнула Иола и поцеловала меня так, как будто хотела передать частицу своей души. Я начал в полумраке одеваться и уже собрался уходить, как вдруг Иола — встрепенулась: — Подожди, постой! Ещё немного подожди, — сказала она, засветив лампу. Вот возьми это на память и протянула мне свой брелок с фотографией своего милого лица на марсианских горных вершинах, с каменной слезой на щеке! — Лампа моя догорает милый мой, — как и моя земная жизнь, — так что прощай, прощай, прощай! Все земные истории приходят к своему концу, но в этом конце мы ещё обязательно встретимся. А до тех пор прощай… — Она бросилась мне на шею как тигрица и глядела на меня наполненными слезами и нежной любовью печальными глазами и целовала меня в губы ещё и ещё.

В этот же день, ближе к полудню мы с Сергеем были на лётном поле и готовили свой Ил к полёту. Костёр догорал, обогревая наш мотор. Время от времени я с нетерпением поглядывал на бортовые чесы — хронометр, ожидая Иолу с Генкой. Свои «командирские», наградные часы «Слава», на 17-ти камнях — рубинах, я решил подарить Иоле на память. Иоланте нравятся драгоценные камни, так что думаю, мой подарок ей тоже понравится! Сергей озабоченно ворошил палкой угли костра и был задумчив как никогда. Наконец я увидел их! Впереди по протоптанной тропе шёл, подпрыгивающей походкой, как и положено, Феликс Дзержинский, энергично размахивая руками, в одном френче. Дырочки от пуль на груди, были закрыты орденами. Поскрипывающая портупея обтягивала его грудь крест — на крест, удерживая на поясе кобуру с наганом. Сзади, в двух шагах от него, шла Иола и что-то ему быстро говорила, — наверное, инструктировала, потому что Феликс часто кивал головой как китайский болванчик. Прекрасная Виола была одета в свой серебристый лётный комбинезон, с серебряной диадемой на голове, — сверкающей драгоценными камнями в лучах полуденного солнца. Вот они уже рядом, но уже так далеки от меня, как никогда! — А вам не холодно без верхней одежды? — спросил я, когда они подошли к нашему самолёту. Иола покачала головой, а Феликс весело попрыгал и сказал глуховатым голосом (голосом Феликса?), — у меня здесь подогрев имеется, и похлопал рукой по своему тощему заду. Богиня! — «подумал я», не встречаясь с Иолой взглядом, моё сердце щемило, от тоски… Генка весело хохотал, прыгая в хромовых сапогах Феликса, и тряс своей козлиной бородкой, — энергично потирая руки. Наверняка этим телодвижениям научила его Иола. Я усмехнулся каламбуру: «Козлов с козлиной бородой — забодает нас с тобой»!, но вслух ничего не произнёс… Тогда я достал из нагрудного кармана, свои наградные часы и протянул их Иоланте: — Возьми Принцесса Иола на память от меня эти часы, — на 17-ти рубинах. Говорят, что подарки не дарят, — может быть! Но это не подарок, а моя награда за ратные подвиги и тебе я их дарю от чистого сердца, в знак моей любви к тебе. Возможно, я тебя никогда не увижу, но зато никогда не забуду, — и обнял Иолу, так что она перестала дышать. И наши губы вновь соединились, что бы затем, расстаться навсегда. — Прощай любимая, — прошептал я ей на ухо. — Прощай мой любимый, — ответила она мне своим жарким дыханием. Она отстранилась, смахнула набежавшие слёзы, резко повернулась и, уже не оглядываясь, пошла к чаще леса. Генка, — точнее Феликс, помахал нам рукой, развернулся и энергично, почти строевым шагом, зашагал в след, за Иолой. У опушки леса они оба оглянулись и помахали руками. Последний взгляд таинственных глаз, и, две фигурки исчезли в дымке леса. Прошло ещё немного времени, и мы увидели, нет, скорее услышали свист, и шар окутанный облаком тумана пронёсся над нашими головами, стремительно набирая высоту. Еще несколько секунд и он растворился в голубой вышине, смешавшись с кучевыми облаками. — Ну, что ж и нам пора а? Сергей, — каков наш Генка? — артист! — покачал я головой. — Ну да — артист, — Станиславский, — с большого, театра, — усмехнулся Сергей и суеверно сплюнул через левое плечо. — А почему Настя не пришла поводить? — могла бы прийти! — с укоризной промолвил я. — Да она рыдает, бабья истерика, — жалко ей расставаться! — Лежит себе и плачет рядом с куклами. — Что-то и мне тоскливо на душе а? — продохнул я воздух сжимающий грудь, — да и мне сейчас тревожно, тоже бы поплакал с удовольствием? Сергей удивлённо поглядел на меня (шучу я или нет) и покачал головой.

Я бросил взгляд вдоль лётной полосы, примеряясь к ветру, я вдруг заметил красный флажок, развевающийся на ветру, посредине лётного поля. Что за чёрт, я мог поклясться, что ещё минуту назад его там не было. Что за наваждение? — Посмотри Сергей, что там за сигнальный флаг колышется на ветру? Мы коротко переглянулись, недоумевая и не сговариваясь, побежали по снегу к красному сигнальному стягу, развевающемуся на шесте. Мы остановились в пяти шагах, от него, никаких следов вокруг шеста не наблюдалось, но всё же кто его поставил? Что это может быть? Никаких следов вокруг не было натоптано, только колеи от наших самолётных колёс были слегка припорошены поземкой. — А что, если там граната или бомба, по нашу душу, — промолвил Сергей шёпотом. — Ага, мина нажимного действия, — думай — старшина, — бомбу поставили и обозначили флажком? Создаётся впечатление, что кто-то специально сбросил сверху предупреждающий знак, — запрещающий взлёт! Но кто? Иоланта здесь явно не пролетала, впрочем, на вираже могла сбросить! — Одно ясно, — пробурчал Сергей, что кто-то передал нам послание, — видишь, к шесту мешочек приторочен, — на гранату это не похоже! — Во-во, — умница, всего лишь послание! Привет вам к празднику, — свадебный подарок, — хмыкнул я, срывая с головы лётный шлем. — Ладно, старшина, отойди подальше и ложись, а я сейчас посмотрю, что это за странный подарок к свадьбе? — Подожди командир, я с тобой — помирать так вместе! — Вместе, так вместе, легко — согласился я, — пошли старшина! Мы подошли вплотную, и я взялся за деревянный флагшток. На лбу у меня выступили капли пота. Рывок и я выдернул шест из земли. Ничего не произошло. К деревянному шесту, снизу, был проволокой прикручен офицерский кортик, а чуть выше, прикручены ножны к нему. На самом верху под флажком, был привязан брезентовый мешочек. В брезентовом мешочке что-то шуршало, — явно бумажное послание. Я открутил проволоку прикрученной к рукоятке кортика из Златоустовской стали, и его острым, как бритва лезвием вспорол брезент. Внутри мешка обнаружил пакет из жёлтого картона, туго перевязанный тесьмой и запечатанный сургучной печатью. На пакете надпись от руки, явно женским почерком: «Пилоту Алексею Обручеву, лично в руки». Обратный адресат не указан. Сгорая от нетерпения, я вскрыл пакет. В нем было письмо, написанное на мелованной бумаге, с вензелем и газета «Правда» с сопроводительной запиской. — С чего начнём? — спросил я Сергея. Сергей молча взял в руки газету, хмыкнул и развернул её. — Газету прочтём вначале, да командир, а письмо лично тебе адресовано, — вот сам и прочитаешь его на сон грядущий! — Согласен Сергей, — читай вслух, эту газету, а я пока закурю, что-то волнуюсь я сегодня, как курсант перед первым полётом. Сергей покосился на меня и принялся читать сопроводительную записку:

«Добрый день, дорогие господа — летчики: Алексей и Сергей! В Москве сейчас, происходят довольно странные события! Скорее всего, как я полагаю, самопроизвольно открылся временной портал между 1812 и 1920 годами? По какой причине это произошло, мне не совсем ясно. Вполне возможно, что причина кроется в точечном воздействии на „Брам-фактуру“ Земли, в „особой“ точке перехода, по принципу аналоговых событий. В этом случае, события повторяются с минимальным промежутком времени, порядка 100 летнего цикла! Это как в линейной молнии, — вначале проходит лидер в десятки Кулон, а затем, спустя доли секунды пробивает основной разряд „поверженного“ электричества в миллионы Кулон. Скорее всего, ваш проход, через портал, — спровоцировал наложение 2-х эпох аналоговых событий: — массовых кровопролитий, крестьянского бунта и гибели дворянского сословия России! Это есть, закон парных событий! Но читайте сами, о чём пишут московские газеты, и сами сделайте выводы, без моих комментариев». Желаю вам счастья в новом времени! Ваша Иоланта.

Сергей развернул передовицу газеты «Правда», и помеченную символом W, и стал читать текст, — как приказ верховного главнокомандующего — голосом Левитана:

«Армия вообще представляет собой осколок общества, которому служит! Поэтому Мы объявляем тотальную мобилизацию! С юга нас поджимают Антоновские банд-формирования! С востока наступают «ряженые, — потешные войска», одетые в форму лейб-гвардии гусарского полка прошлого столетия, во главе с самозванцем, — неким «Кутузовым», — выдающим себя за родственника самого фельдмаршала Кутузова, разгромившего в 1812 году армию Бонапарта Наполеона! Отрадно, что этот самозванец так же имеет один глаз! Этот «циклоп» — есть обычный «Гришка Отрепьев» нашего времени, такой же самодур, как и наш николаевский бунтарь — «Тряпицын». Народу не понятно, — кто они такие? Так кто же они есть на самом деле? В тамбовских лесах братья Антоновы раскопали клад с оружием и мундирами царской армии прошлого столетия и решили разыграть эту козырную карту, — не пропадать же добру! Вот поэтому мы сегодня видим на подступах к Москве летучие отряды «Голубых Гусар». Видим Вторую Гвардейскую дивизию, кавалергардов, кирасир, казаков, четыре лейб-гвардии полка: Московский, Гренадёрский, Павловский, Финляндский. Все это не покойники — как болтают старухи! Это не полки фельдмаршала Кутузова, — как шепчутся по подъездам старики, а просто ряженные — мужики, из Антоновских банд-формирований. И они не испугают нашу непобедимую красную армию Будённого, — Троцкого! Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить во веки веков и спасёт нас! Этот фокус у них не пройдёт! С запада идут на нас полки «скоморохов» одетых в форму Наполеоновской армии. Спрашивается, кто они, откуда пришли, где они научились так хорошо говорить на французском языке? Нет, опять решительное нет! Это не ряженные мужики — лапотники! Да трудно сегодня нашему Великому Полководцу, — Буденному «рубиться» на саблях с драгунами в красных сапогах, кричащих — «Монмарт»!

Плохо, мы обучили красную кавалерию искусству фехтования! Меня спрашивают Клим! — откуда они пришли? А я отвечаю правду: «Всё это заговор белых атаманов царской службы, да подстрекателей атаманов Семенова и Краснова, окопавшихся в эмиграции… Но длинная пролетарская рука возмездия дотянется и до заграницы. Они не пройдут! Там заграницей, — они на царское золото сделали заказ «белошвейкам», да «сапожникам», и пошили форму наполеоновской армии, только и всего! Эти красные сапоги да медвежьи шапки, которые носили гвардейские полки Бонапарта, призваны психически запугать нас, смутить чистую душу пролетария, — мистическими совпадениями. Но мы не допустим этого поповского мракобесия. Мы атеисты и этим всё сказано! А этот самозванец — ряженный Наполеон, — прислал нам Пламенным Революционерам Всемирной Революции ультиматум с требованием, — отдать ему ключи от Кремля. Ишь, чего захотел, — а фигу ему не надо? Мы им всем покажем Кузькину мать! Нет, никакие ряженные: Багратионы — Мухаранские от Кутузова, да генералы Мюрата с гренадёрами от Наполеона нас не испугают! Не испугают никогда! Ильич с нами! Воззвание подписали: Лев Троцкий, Клим Ворошилов и матрос Александр Железняк (от партии ЭССэров).

— Да что-то странное происходит в Москве, и виной всему этот «временной портал» в это судьбоносное время, — закончил своё чтение Сергей и свернул газету. Наверное, с минуту мы стояли молча — говорить было не о чём, мысли витали как дым. — Я думаю командир, что полёты на сегодня отменяются? — Пожалуй, сегодня нам бы не помешали фронтовые 100 грамм, — согласился я, — а ты Сергей иди закрой наш Ил, да хорошенько затуши костёр, а я пока прочитаю письмо Иолы, и двинемся домой, — я, с нетерпением, развернул листы бумаги с вензелем.

Шершавый комок встал у меня в горле: «Алексей, мой родной! Всё прошло наилучшим образом! Геннадий вошёл в роль; выучив одну только фразу: — „Всех расстреляю“, и говорил её за место приветствия! Мы освободили из тюрьмы всех заложников и моих девочек. Они теперь снами. Все подписи за Феликса, я сама подправила и заверила её печатями. Всё прошло просто блестяще! Документы на арест на некоторых членов политбюро, „которые сидят в личинках“, мы уже подготовили и передали в канцелярию, — секретарю Иосифу Сталину. Он, единственный, кто имеет Высшее Духовное образование, и будем надеяться, что даст ход этим документам. Я сделала всё, что в наших силах! Но есть одно НО! Гена с первого взгляда полюбил мою старшую дочь Илону, которой уже исполнилось 12 лет и, он сам решил, лететь с нами на Марс. Мы возьмём ещё одного неприрученного „Коня“, для Гены, со складов на Луне, а затем уже полетим на Марс. В полёте Илона будет обучать Гену технике пилотирования „Лимпопо“ (это имя Коня). Это не очень опасно, так как „Лимпопо“, сам способен летать по алгоритму, да и я буду в пределах видимости. Я отговаривала Гену, как могла, но его любовь оказалась сильнее! Любовь не только к моей любимой Илоне, но и Небу. Алексей, ты как лётчик это поймёшь! Всё складывается хорошо! Моя младшая дочь Лея, будет невестой для твоего сына, ей сейчас всего пять лет. И тогда, я надеюсь, мой Род возродится! Этот именной офицерский кортик принадлежал когда-то Адмиралу, Александру Колчаку, я нашла его в сейфе у Феликса, и теперь он твой, — владей им! Ты небесный Витязь — офицер! А, — Витязю, негоже быть без меча! О супруг мой, Бог послал мне тебя для счастья! Ты моя судьба! Но я лечу домой на Марс, в наш дом! Мне будет тягостно в нём без тебя, мой родной. Наш дом, на порог которого, я думала, никогда не ступит твоя нога, но сейчас я раскаиваюсь в этом решении. Но время уходит, скоро полнолуние. Знай, что когда Луна появится вновь на небосклоне, мы уже будем далеко. Я думала только, что те счастливые минуты явились для нас подарком… Будь счастлив! Я надеюсь, однако, что ты ещё полюбишь земную девушку и будешь с ней счастлив, хотя опасаюсь, что её лучшие моменты всегда будут омрачены грустными воспоминаниями обо мне. Ибо я знаю, что любишь ты меня, Алексей, и всегда будешь любить меня, как и я всегда буду любить тебя! Однако, я была твоей женой, Алексей, и твоей женой я останусь, пока этот мир не состарится, пока не постареют небеса. Алексей, а там я буду приветствовать тебя. Свет Земли для меня погаснет скоро, но в моём сердце возникнет свет Марса. Твоя! Вечно Твоя Иола». Я сложил драгоценное письмо в свой нагрудный карман и помог Сергею закрыть Ил. — Ну что она там тебе пишет, наша Принцесса, — спросил Сергей, захлопывая фонарь кабины и закрывая её на замок. — Сам прочти! — я достал письмо из кармана и протянул ему послание моей жены Иолы. Сергей дважды прочитал это письмо, — шевеля губами и закончив, молча отдал его мне. — Хана… — загнанно захрипел Сергей и сел прямо на снег, тряся головой. Он трудно вертел своей лохматой головой, двигал челюстью, словно его душил ошейник, и что-то пытался выговорить, но не мог, а только сипел. Я, тупо смотрел, не мигая, на зимнее солнце, стараясь увидеть на его фоне лицо Иолы — и глупо улыбался. Время, именно Время, остановилось для нас двоих. Ну что ж… — Я аккуратно сплюнул горьковатую слюну и вытер рот грязной, в моторном масле, ладонью. Такое безумие ничуть не хуже любого другого. Даже, пожалуй, лучше. — «Лапти… Они нас не выпустят»! — забормотал Сергей скороговоркой. Наконец Сергей продохнул шершавый комок, мешающий ему говорить: — Ты хоть понимаешь, где мы находимся командир? — Мы попали с тобой, на атом Резерфорда — Бора! Вот где мы сейчас находимся, и это всё объясняет! Сергей, кряхтя, поднялся с земли и, отряхнувшись от налипшего снега, выпрямился и как профессор произнес странную, уму не постижимую речь: — Атом Резерфорда — Бора, представляет из себя, — планетарную модель Вселенной! В центре этой модели расположено атомное ядро, вокруг которого вращаются электроны как планеты вокруг Солнца, по гелиоцентрическим орбитам. Как я полагаю, мы с тобой попали на один из этих электронов, — атома углерода! Порядковый номер, которого в таблице Менделеева — равен шести. То есть вокруг атомного ядра атома углерода, вращаются по орбитам электроны, в количестве 6-ти единиц. Одним из этих электронов и является наша Земля! На этой Земле мы и находимся сей час! Мы попали в прошлое, которое свёрнуто в матрицу — МИКРОМИРА! И это всё объясняет! — Что это тебе объясняет, поясни: — ошарашенно пробубнил я, отводя глаза от Солнца. — Объясняет, то, что Солнце нашего мира, на которое ты сейчас смотришь, является ядром атома углерода, а мы стоим на электроне, — который называется микроскопической лептонным следом планеты Земля. В ядре углерода 6 протонов и 4 нейтрона, а количество электронов — 6. Это и есть наши планеты: Меркурий, Венера, Земля, Марс, Юпитер и Сатурн. Все остальные планеты: Уран, Нептун и Плутон — это виртуальные электроны ковалентных связей, с другими атомами углерода. Помнишь, ещё Ленин говорил, а он, вероятно, был инопланетянин: «Электрон неисчерпаем, как и сам атом»! — человек это не знает! Как он был прав! — Та-ак, старшина, приехали, — я пристально взглянул в его остекленевшие глаза, — а где же, по-твоему, находится этот атом углерода? — Ты не поверишь — командир, — хохотнул Сергей, — наша вселенная сейчас находится на кончике твоего штурманского карандаша — марки «ТМ». Теперь уже я рассмеялся гомерическим смехом, до слёз, вертя указательным пальцем у виска, и отсмеявшись, уже серьёзно спросил Сергея, — пристально посмотрев в его глаза: — И когда эта бредовая идея влетела в твою гениальную голову, вроде бы мы сегодня не пили, и головой ты не ударялся? — Вот тут ты прав командир, нам действительно сегодня надо выпить и разобраться со всем этим, и в первую очередь решить, как нам выбраться отсюда! — Мы, Алексей продукт среды, такие случаи, — телепортации в прошлое происходят множество раз, но кто-то умеет вырваться из прошлого, а кто-то остаётся в прошлом навсегда…

Вечером мы сидели с Сергеем в землянке вдвоём, и выдвигали бредовые идеи, разморённые после сытного ужина и одурманенные парами самогона. — Помнишь историю «Титаника»? — разглагольствовал Сергей, нещадно смоля мои папиросы. — Так вот, некий писатель, лет за пятнадцать до гибели «Титаника» написал роман… «Тщетность», насколько я помню, где детально описал гибель гигантского корабля «Титан» от столкновения с айсбергом… ну и так далее, причём с массой деталей, совпадающих с гибелью настоящего «Титаника», как говорят очевидцы. А в тридцать девятом там же проплывал корабль «Титания», который чудом избежал столкновения с айсбергом. И это не единичный случай, Алексей. Создаётся впечатление, что нами просто играют… играет кто-то. Кто из древних сказал, что боги играют людьми как шарами? — Ты хочешь сказать, Сергей, что ручка или карандаш, которым пишут повести, кроме самих буквиц и мыслей, оставляют ещё атомные следы на бумаге, которые и программируют будущее? — Полагаю, что это так, — хмуро ухмыльнулся Сергей. — Мы лётчики, ежедневно сталкиваемся с неизведанным, таинственным, и, не понимая эти события умом, становимся в душе, — страшно суеверными. — Ты же прекрасно сам помнишь как в Мурманске, когда мы атаковали немецкие конвои, на разборе полётов, когда ты стал описывать детали гибели нашей эскадрильи в холодных водах Арктики, — наш Батя, заорал на тебя так, что я чуть не оглох. — Помню! — я задумался, закурил папиросу и выдохнул дым, — всё помню, тогда погибли все экипажи кроме нас с тобой, — везунчиков. Да и мы чудом дотянули. Когда я стал рассказывать как кто погиб, — Батя дико заорал на меня и крикнул: «Об этом не говорят — идиот»! Это я то идиот? Я тогда обиделся и не понял чего это он, орёт на меня и ответил ему дерзко: «Я что, виноват, что я остался живой, а они нет»? — Вот, вот значит вспомнил! Батя знает всё, так как, побольше нашего, налетал, причём с самого начала Войны. Он знал, что о некоторых вещах не говорят, а тем более не пишут в лётных книжках, а если пишут, — то крайне лаконично и обтекаемо: Число, год, время, характер задания и одна сухая фраза, — погиб при исполнении боевого задания! — Что из этого следует, — договаривай, не тяни кота за хвост, — огрызнулся я? — То и следует, что ты, вероятно, сам настрочил в своих любовных посланиях своей любимой Тонечке, про нашу, таинственную телепортацию, в это жуткое время! — И, попали, мы с тобой, как говорится «из огня да в полымя»! А сегодня получили ещё одно послание от твоей Виолы, — помнишь его дословно! — Ты бредишь концевой, окончательно бредишь, свихнулся на своём «Физмате» в МГУ! — Да, я брежу, но тогда ответь мне, почему ты подарил Иоланте свои наградные часы, и не потребовал откуп? Ты ведь знаешь, что за дарёные часы и колющие предметы, положено брать откуп — деньгами! — Ну и что, откуда у Иолы деньги? — удивился я, — да я даже не думал об этом! — Понятно, что не было у неё денег, а отказать она не посмела, и поэтому она в тот же час, вернула тебе откуп колющим предметом, — кортиком Адмирала Колчака! — Ты хочешь сказать — стар-ши-на, что именно Иола виновата в том, что мы здесь оказались, в этой самой землянке? — я уставился на него, — сверля его глазами. — Ага, дошло, наконец-то и до тебя! — она все это и устроила! — Ну, ты говори, говори, но не заговаривайся кон-це-вой! — приструнил я Сергея. Сергей молча плеснул остатки самогонки в наши кружки и сам выпил, занюхав куском хлеба и, передёрнул плечами. — Если мы хотим отсюда выбраться, то нам надо отбросив все обиды, в деталях разобраться в этом деле, не переходя на личности, — спокойно возразил Сергей и, не мигая, как обиженный кролик уставился на меня. — Конечно, и ты кое что, понял, ты сейчас только делаешь вид, что нам надо работать, лететь на дозаправку, догонять Иоланту, или лететь на рыбалку? А? — засмеялся ехидно Сергей. — Ну и? — Она нас попросту, использовала и не хлопай ушами, и выбросила на свалку, как не нужный уже материал! Пойми Алексей, единственное, что ей было нужно — это твёрдая мужская рука. Да прикинь сам, всё логично, как дважды два! — У тебя всё логично, а по-моему это не логика, а подгонка фактов под твоё больное воображение. — Хорошо! — легко согласился Сергей — повторение мать учения! Первое, ты видел сам, это прибор на нижней палубе её летательного аппарата. Это экран с масштабной сеткой. Вот этим прибором она и вычислила нас там, в том времени (для неё в будущем), когда мы ещё летали в Арктике. Самый результативный экипаж — «АСЫ», на боевой технике превосходящей технику 20-х годов на порядок! Далее, она просто внушила этим прибором нашему командиру полка — Бате мысль, — отправить нас на материк, подальше от студёного моря, — ведь мы заслужили — ЖИЗНЬ? Заслужили! Она определила изначально, в какую часть нас отправить, что бы было рядом с точкой перехода, — двери в 20-й год! Вспомни, во что мы вляпались там? А вляпались мы, в некий розовый туман, точнее студень! Факт? Факт! — Ну, допустим, не в розовое, а в кремовое — зевнул я, нехотя соглашаясь с аргументом. — Ну, хрен редьки не слаще. Что сову о пенёк, что пеньком по сове, всё равно сове не куковать… Но обрати внимание на главное, — её «шар» тоже покрыт розовым туманом и это неопровержимо! Мы уставились друг на друга, переваривая эту мысль… — Простое совпадение физических явлений, — вот что это такое, — возразил я. — Пусть так, — кивнул головой Сергей, соглашаясь и с этим доводом, — но почему она не сбила нас, хотя могла, а загнала нас в лесной аэродром и разрешила сесть. Могла ведь сбить при посадке элементарно! — Допустим, я сам сел на лесную базу, по моему разумению, — хмыкнул я, закуривая папиросу, — а не сбила потому, что я тебе дал приказ, — пальнуть в неё из ракетницы. — Нет! Не то! Почему мы сели с ходу, А? Потому что она нас пустила, мы ей нужны для её коварного замысла, — не сдавался Сергей. — Ну, всё хватит — кон-це-вой! Земля вертится, время идёт. Перед тобой боевой офицер, прошедший огонь, воду и медные трубы и я всегда предчувствую быть ли мне битым или нет, и в тот раз я интуитивно ей даже обрадовался! Забыл только сказать про ракетницу, — что бы ты, — не стрелял без надобности! — Интуиция — говоришь, — упирался Сергей в свою догму, — а зачем ты её утром хотел застрелить? — я ведь слышал вашу милую беседу. Ввалился в нашу землянку утром; морда красная, — злая, — глаза стеклянные. Ну, думаю, — убьет её, как пить дать, у меня ведь тоже есть интуиция! — Да не хотел я её убивать, просто решил взять её на испуг, — смутился я невольно. — Ладно, это потом, — ухмыльнулся ехидно Сергей, — а вот теперь главное! Она посадила свой корабль очень жёстко, так что её личный кровный враг, — Феликс не ожидал и башкой ударился о переборку, а она ожидала и подтянула привязные ремни, именно подтянула! Ты ведь знаешь, что от натяжки ремней напрямую зависит жизнь пилота при аварийной посадке. Вероятно, она подстроила так, что ему надо было спуститься на нижнюю палубу. И вот когда он спускался по лестнице, — она и тормознулась о землю. Подловила она его, заранее просчитав момент! Но, главное всё у неё получилось, как она запланировала. А планы у неё были с дальним прицелом, ещё тогда, когда мы летали на морские конвои! А в остальном — любая женщина в душе артистка, такой спектакль разыграет с обмороками, да притворством. Короче, охмурила она тебя Алексей, — охмурила! Я на такие уловки не падок, а ты увидел её голую и сразу сомлел. А она заранее перед полётом духами надушилась, фотографии свои взяла, — всё рассчитала, да и легла она так изящно,

что уж куда нам видеть таких писаных красавиц, — хохотнул Сергей. — Пусть так, — нехотя согласился я, — но почему она сделала свой выбор именно на нас? — Это очень просто, так как мы с тобой, по её разумению — дворяне нашего времени! Во-первых, оба имеем высшее образование. Во-вторых, — оба абсолютно здоровые люди, так как летчики! В, — третьих, — офицеры, — ты например! При царе все гвардейские офицеры были из дворян! — Значит, ты решил, что мы? — значит, ты думаешь, что мы попали в это прошлое «время» — благодаря Иоланте? — Ага! — удовлетворённо согласился Сергей, — она всё просчитала заранее. — Хорошо, а как ты объяснишь всё это? — я швырнул на стол письмо Иолы. Они только, только взлетели, — минуты не прошло и бах, — посылка с неба? — Да нет ничего проще, — продолжал каламбурить Сергей, подгоняя свою нелепую теорию под факты. — Да она, просто рассчитала всё заранее, до последней детали и заранее заготовила этот пакет и офицерский кортик и спрятала их в тайнике на своём корабле, а затем сбросила на взлёте, выполнив вираж с креном в 30 градусов, против солнца, вот мы этот сигнальный флажок и проморгали! — Ну ладно, допустим, а как же тогда Генка Козлов, — он же из крестьян, а она его собирается поженить на своей дочери, — не сдавался я. — Генка, — мечтатель и целеустремлённый и смекалистый, а главное он по возрасту подходящий. Он же Дартаньян нашего времени, — который за свои, подвиги стал капитаном мушкетёров! Дворянство ведь получают не просто так, — а за подвиги и великие достижения перед отечеством. А знание, — дело приходящее, если человек не слабоумный конечно, — обучится! — Что бы ты, не фантазировал старшина, — не сдавался я, — но я знаю, что Иоланта меня любит. Ты понимаешь, — любит, а любовь запланировать невозможно! — Возможно, — командир, ещё как возможно! — Чтобы ты здесь не говорил, — я пристально посмотрел в блестящие глаза Сергея — а я знаю, я чувствую, что Иоланта меня любит, — Ты это понимаешь! — ЛЮБИТ, но тебе этого не понять! На этом мы прекратили наш нелепый спор и легли спать — утро вечера мудренее…

Рано утром, я проснулся и ещё лёжа привёл в порядок свои мысли. Итак, Иола улетела на Марс, Настя врачует в Сосновке, Антонов в походе на Дальний Восток, а мы здесь, как на курорте и никому до нас нет дела. Я, быстро оделся, достал из ножного кармана лётного костюма кортик, и принялся править его на кожаном офицерском ремне. Решил побриться, а то уже отрастил, почему-то седую, окладистую бороду, из которой торчат воспалённые глаза. Сергей ещё спит и, наверное, видит свои фантастические сны. Обулся в свои хромовые сапоги, и побрёл в землянку «Иолы», — там есть зеркало. Землянка ещё сохранила тепло вчерашней ночи и тонкий аромат духов Иолы. Как же так получается, — «Раз» и улетела на Марс, а могла бы остаться, ведь впереди вечность. Значит, не любит, а только притворяется. Прав Сергей! Прав! Не любит? С такими грустными мыслями, — растопил печку, согрел в тазике воду,

и не спеша начал скоблить кожу, — срезая кортиком Колчака свою бороду. Сполоснул в тазике мыльную пену и окончательно взглянул в зеркало, ожидая увидеть красавца — лётчика, — «сталинского сокола», и в ужасе отшатнулся! Из круглого зеркальца, на меня уставилось старое лицо дряхлого, 70-ти летнего старика! Тёмные круги зияли под глазами — гнилыми сливами. Дряблые щёки отвисли и болтались — как старая паутина, в углу чердака. Брови кустились как две зубные щётки, а из ушей торчали пучки пакли, — и это были мои шелковистые волоски? Пергаментная кожа сложилась в мелкие складки и пожелтела как лимон на фоне коричневых пятен, которыми как «веснушками», покрылось моё старческое лицо? Моё лицо 25-ти летнего парня — «сталинского сокола» превратилось в уродливую маску, которой пугают маленьких детей! Это и есть жених? Меня сглазили! В голове закрутились «вихри враждебные». На этом лице «Бабая», только одни мои голубые глаза смотрели молодо и красиво (как обычно), — но зрачки были расширены от ужаса! То-то у меня болели суставы рук и ног, а я то, думал, что это от полётных перегрузок. В одной нательной рубашке, как вихрь, я выскочил из землянки и побежал в нашу «пилотскую», с обнажённым кортиком в руке: «Нет, это не правда, это кошмарный сон и сейчас я проснусь, — снова молодым», — такие мысли вихрем витали в моей голове. — Вставай! Проклятьем заклеймённый, — дико заорал я на спящего Сергея, стаскивая его за ногу с постели. — Ты что Ромео? — протирая сонные глаза, заскулил Сергей… Но увидев моё свирепое лицо, и кортик в руке, вмиг оторопел и пошептал сквозь зубы: — Что тебе надо старик? Ты кто? — Заколдован!!! — закричал я и повалился на нары и разрыдался как маленький ребёнок. В чувство меня привёл спокойный голос Сергея: — Я видел мумию в музее, та выглядела гораздо симпатичнее. Зачем ты это сделал Алексей, — это грим? — Да это сказки братьев Гримм! — по-стариковски взвизгнул я взбешённый, — и, не мигая уставился на Сергея. Сергей продрал, как следует глаза, не спеша закурил папиросу и, сразу стал серьёзным. — Я же тебе говорил, что это всё проделки марсианки? Говорил! — Одевайся концевой, пошли немедленно бриться, — сказал я уже спокойным командирским голосом, понемногу приходя в чувство. Сергей, чувствуя свою погибель, засуетился, всё не мог попасть в штанину брюк. Наскоро накинув на плечи полушубки, мы обречённо пошли в нашу парикмахерскую.

Сергей брился долго и сосредоточено, а я сидел на кровати и курил папиросы. Наконец, он повернулся ко мне, и я увидел его бритое, уже печальное, — комичное лицо. Тут я не удержался, и стал кататься по кровати, разбрасывая простыни. Приступ неудержимого гомерического хохота сотрясал все мои внутренности. Наконец я смог перевести дыхание и затих, повизгивая как поросёнок, и медленно с опаской опять бросил взгляд на него. Сергей стоял как соленой столб, белея лицом, лицом ужасного старикана, и увидев его вновь, я опять зашёлся от неудержимого смеха. Сколько времени продолжалось это безумие, не знаю, и это было ужасно! Сергей, ошарашенный и угрюмо молчащий, неуверенно сел на стул и хлопал глазами как сова. Его сизый нос, комично оттенял полную завершённость его нового облика. — В бой идут одни старики, — как это правильно сказано, — это про нас, — печально прошелестели его посиневшие губы! Глубокие складки скорби, протянулись вдоль его щёк, кожа была морщинистой как кора дуба. Одним словом, напротив меня сидел дряхлый старикан, — далеко за 70 лет, и только одни глаза молодо блестели, выдавая смекалку и непревзойдённый ум! — Боже мой, — пробормотал Сергей, — за что мне такое наказание! И он завыл как баба на погосте, по серьёзному и страшно… Наконец и он затих и в женской землянке на минуту воцарилась зловещая тишина, только узловатые пальцы Сергея отстукивали по столешнице непрерывный «СОС» (три точки и три тире). — Прекрати концевой, ты действуешь мне на нервы, без тебя тошно! — Тяжкие думы терзали мою командирскую голову. — Ладно, упрёмся — разберёмся, что и как, — пробубнил Сергей, своими посиневшими губами, о чём-то озабоченно думая. — Что будем делать со всем этим, — я дотронулся ладонью до своего лица, покрытого сеткой глубоких морщин. — Я не понимаю, какого ответа ты от меня ждёшь? — наконец встрепенулся он. — Я, так же как и ты в глубоком штопоре, — но ещё не вечер, поэтому слушай меня очень внимательно. Сергей подбоченился, расправил поникшие плечи, и произнёс речь достойную Сократа: «Ты знаешь, какой сегодня год, месяц и число, хотя бы приблизительно? Ты знаешь это по миллионам примет. Потому что спим мы в землянке, пьём самогон, а не спирт! Потому что вокруг нас партизаны. И потому что миллионы подобных фактов встречаются нам весь день. Мы Алексей, со всех сторон окружены бесчисленными фактами, которые как десять миллиардов нитей, привязывают нас к нынешнему году… месяцу… дню… часу. Он взял со стола ложку и постучал себе по лбу. — А здесь у нас ещё миллионы невидимых нитей, связывающих нас памятью с нашим 1943 годом. Мы помним школу, учителей, лётное училище, свой родной полк. Список можно продолжать до бесконечности. Он составляет часть нашего сознания. И он связывает нас с тем днём и тем мгновеньем, когда единственно возможен такой и никакой другой список. Убежать от него нельзя! Там в 1943-м лежит сейчас день, который мы помним. Завтрашний день будет почти таким же, и всё же не совсем таким. Кто-то здесь ещё живой, а завтра будет убит? И там вдали, с такой же неизбежностью будет лежать другой тамбовский лес и другой мир наполненный другими людьми, и следовательно другой день…

Сергей комично наморщил свой лоб, но я даже не улыбнулся глядя на него, — уже отсмеялся. Я всё ещё не понимал, куда он клонит свой монолог, но слушать было интересно, возможно он скажет, что нам надо сделать, что бы вернуть свою молодость. Сергей помахал рукой перед своим лицом, будто стирая свои воспоминания о своём прошлом. Сергей обвёл вокруг себя рукой.

— Лес сам по себе признаться, совершенное чудо, — неподвластное времени. И если жить в лесу, идти через лес и не встречать людей, то можно так идти тысячи лет и вообще забыть о времени! Бог создал нестареющий лес! Нет, не только лес, но всё что окружает нас; реки, озёра, моря, всё живет и не стареет. В целом не стареет. Теперь постарайся понять меня. Если Лобачевский, Платон, Пуанкаре, Ферми, и на сей раз, правы — то каким бы невероятным это не показалось, лето 1812 года всё ещё существует. Существует и лето 1943 года. Этот лес одновременно существует, не изменившись в обоих этих временах. И я считаю возможным — понимаешь, едва возможным и все-таки возможным, что если человек может выйти из этой самой землянки и очутиться в лете 1943 года. Сергей откинулся на стуле и глядел на меня победоносно, покусывая папиросу. — Так просто? — спросил я его после длительной паузы. — О нет! — он резко наклонился вперёд, — совсем не так просто! — воскликнул он и неожиданно улыбнулся, — будто нашёл решение задачи. — Несчётные миллионы нитей, закреплённые вот здесь — он прикоснулся ко лбу, — привязывают того человека именно к этой зиме 1920-го года. И есть, я полагаю способ, — перерезать эти нити, которые тянут нас в лето 1943 года. Они тянут и деформируют наши нейроны, попросту губят нейроны и наши тела одновременно. Нейроны мозга, — первично, а тело губится уже вторично, но одновременно стареют, они с разной скоростью. Спинной мозг иннервирует все скелетные мышцы за исключением мышц лица (мышцы лица иннервируются напрямую нейронами головного мозга). Но скопление двигательных клеток в спинном мозге вовсе не является центром двигательной функции, обеспечивающим организацию сложнейших двигательных актов. Этот «штаб» расположен в коре головного мозга — в нашей памяти. Ты Алексей наверно заметил, что как бы ни была великолепна фигура человека, которому за 30 — 40 лет и который целенаправленно занимается физкультурой и спортом, — что бы быть молодым, но лицо его всегда намного старше! По состоянию лица можно определить возраст человека (что обычно и делают), а к документам приклеивают фотографии именно лица, а не тела. Насколько старее выглядит лицо человека, от его реального календарного возраста — ответь мне? Не знаешь, так вот знай, — лицо стареет первично, а тело уже вслед за ним, слегка отстаёт на 20 — 25 лет, вот так-то. Гибель нейронов головного мозга происходит от нашей памяти, о будущем. Память, тянет в будущее само растянутое как резина время!“. — Ты гений! Сергей! Ты открыл тайну старения! Невероятно! Сергей сморщил своё лицо, на миг, превратив его в запеченное яблоко. — А теперь мы испытаем мою концепцию на практике. Поэтому расслабься и слушай только мой голос! — Считай, что это будет генеральная репетиция телепортации, а по сути сеанса самогипноза. Сергей уставился на меня, сверля своими зелёными глазами и начал бормотать: „Кружка в руке становится тяжёлой, поставь её на стол. Если ты попытаешься взять её снова, попытка окажется тебе не под силу. Да и не хочешь её поднимать, тебе это просто ни к чему. Ты очень устал, и через минуту я дам тебе уснуть. Это будет глубокий сон. Глубокий сон, без сновидений.

А когда ты проснёшься, всё, что ты знаешь о 20-х годах, улетучится из твоей памяти. Во сне именно эта часть твоих знаний сожмётся до размеров булавочной головки, неподвижно спрятанной в глубине сознания. Нет на свете 21-го года, нет партизан, нет армии Тухачевского, нет землянок в тамбовском лесу. Всё это стёрлось из твоего сознания, — стёрлось начисто. Всё без исключения. Большое и малое. Но ты знаешь, каков мир сегодня 29 декабря 1943 года. Ведь это сегодняшнее число и этот год, в котором мы с тобой сегодня живём. Сейчас я дам тебе последнюю инструкцию: ты её запомнишь и повинуешься ей. Ты проснёшься через двадцать минут и пойдёшь погулять. Ты постарайся, что бы тебя никто не видел и ни с кем, ни при каких обстоятельствах не заговоришь. Потом ты ляжешь спать и проспишь ещё один час. Проснувшись, ты вспомнишь все свои знания о 21-м годе. Но, и прогулку ты запомнишь. Прогулку запомнишь. Теперь спи, сидя спи». Я был смущён: проснувшись, я сразу посмотрел на стул, где до этого сидел Сергей (гипнотизёр Сергей). И не увидел его, а кружка с чаем стоит на столе. Куда же он ушёл? Я чувствовал себя бодрым и отдохнувшим и сам решил прогуляться. Снегу намело по колено, и все старые тропинки исчезли, — припорошились. Я шёл по лесу, вдыхая полной грудью душистый, хмельной морозный воздух. Солнце светило ярко, погода была лётная, снег кончился, сияло голубое небо. Тут я услышал шум, точнее звук авиационного мотора. Я не мог ошибиться, это был ИЛ — 2, летящий на штурмовку. Шум прорезал сосновый бор свистом крыльев и рёвом свирепого мотора. Хищной тенью Ил прорезал воздух над моей головой, слегка качнув крылом и сбросив с кедровых лап охапки снега прямо мне на голову. Шум мотора постепенно стихал вдали, превратившись в журчащий рокот и затем исчез, — растворился в хрустальном небосводе. Только тут до меня дошло, что это был мой Ил и никакой другой, правда, бортовой номер я не заметил, падающий с ветвей снег залепил мне глаза. Неужели это Сергей сумел взлететь, нет, это невозможно, что бы нетренированный стрелок смог самостоятельно взлететь на такой короткой полосе, но тогда кто же это летел? Вероятно, у меня закружилась голова, от сочного морозного воздуха и я как в тяжёлом похмелье побрёл по своим следам назад в землянку, и войдя в неё остановился на пороге ошарашенный. За столом, как ни в чём не бывало, сидели два старика и распивали чай — смоля папиросы. Это были мы с Сергеем. Я молча подошел к столу и уставился на эти два приведения. Но они не замечали меня, и продолжали о чём-то оживлённо беседовать, и тут у меня закружилась голова и я проснулся.

— Рассказывай снова, — потребовал Сергей, — думай, черт тебя побери, — вспоминай детали!

В его голосе сквозило разочарование и гнев. На такой высоте ты запросто мог спутать наш ИЛ, с любой другой машиной нашего полка, а значит 1943 года. Почему ты считаешь, что это был наш ИЛ? Я снова мысленно просмотрел картины, проплывающие в моей памяти, в поисках чего-то нового и тут вспомнил миг смутивший меня тогда. Ил, махнув крылом, пронёсся на высоте ста метров и в кабине стрелка я увидел нечто необычное, то, что на голове лётчика не было кожаного шлема и его белокурые волосы колыхались от ветра как на поле пшеница. — Это были мы с Настей, я вспомнил! — надрывно прохрипел я, — я, видел её волосы в кабине стрелка, значит, это был не 43-й год! Сергей закрыл лицо ладонями и застыл как изваяние. — Проклятье! Сто проклятий! Тысяча проклятий! Это мог быть и 43-й год, вполне мог быть, но не получилось! Не получилось! — бормотал Сергей сквозь свои ладони. — Чёрт с ним с 43-м годом, ты лучше скажи, почему я гулял без своего тела, — как приведенье, — да и какая разница будет, если мы попадём в 43-й год, а наши тела останутся гнить в 21-м году! — возмутился я, жадно раскуривая папиросу (меня ещё мутило). — Первый блин комом, — отрезал Сергей, — но зато ты слегка посвежел, даже морщины разгладились, а у меня за эти часы, все волосы повылазили с головы, — посмотри сам, видишь какая гладкая, сухая лысина и это у меня, — красавца, — лётчика! Он опустил свою лысую как бильярдный шар голову на стол, и зарыдал как маленький ребёнок, у которого отняли игрушку. Внезапно меня осенила идея. — Сергей, что происходит, мы с тобой здесь пятые сутки, а постарели уже до 70 лет, значит, ежедневно мы стареем на 10 лет! — если так дальше будет продолжаться, то, значит, мы умрём уже завтра? Сергей прекратил свои всхлипывания и веско произнёс: — «Когда я учился в „МГУ“, профессор физики, — точнее „квантовой механики“, нам рассказывал о своём путешествии в Китай. Китайские товарищи пригласили его на консультацию. Так вот в одной из китайских пирамид открыли саркофаг с мумией. Мумия девушки, — блондинки? Волосы её были заплетены в две косы (китайцы обычно заплетают три косы). Ясно, что это была славянка. Но не это главное, на груди её лежали женские часики, японской фирмы „Сей-Ко“, с номером и датой изготовления 2017 года. Наш профессор, радиоуглеродным методом, оценил возраст этих часов, в несколько тысяч лет!». — И что это нам даёт? — спросил я без интереса. — То и даёт, что ты подарил Иоланте свои часы на 17-ти рубиновых камнях! — Ну и? — Вот кто нам сможет помочь, — твоя Иола! — Она нас сюда забросила, пускай сама и вытаскивает, — твои часы, наверное, уже остановились или вот-вот остановятся? — И что нам делать, — кричать? Звать на помощь, — не смеши концевой! — Почему кричать, — надо телепатически позвать, как по телефону, — мол, выручай, умираем и точка! — Короче, Алексей, — это наш шанс, — ложись на медитацию!

Под, чутким руководством Сергея я лёг как мумия на постель, скрестив руки и ноги, как он мне скомандовал, закрыл глаза и начал представлять лицо Виолы и свои часы «Слава», на её левой руке. Кажется, я заснул и разговаривал с Виолой во сне. Проснулся я как от толчка, а оказалось, от настойчивого стука в дверь. Открыв глаза, я увидел Сергея, заметавшегося по землянке, в поисках оружия. Но дверь внезапно отворилась, и в землянку ввалились два молодых русоволосых парня, одетых в серебристые (как у Иолы), комбинезоны. — Здравия желаем! — приветствовали они нас, бросая свои лётные планшеты и кожаные перчатки на стол. — Ну, кажись, — успели, — сказал Генка, по-хозяйски садясь на стул. — Господа летчики это вы? — Ах, Боже, как вы постарели, — засмеялся Генка, сверкая белоснежными зубами во весь рот (вот садист). Второй парень, чуть моложе, сам представился: — «Вы командир экипажа Ил — 2, — Алексей Кольцов»? — Я кивнул в ответ. — Ну, тогда здравствуй Папа, я твой сын Владимир Алексеевич, прошу любить и жаловать, — по-военному представился он, — кивнув головой. Генка по-свойски растопил быстро печь, и поставил кипятиться чайник. — Ну, вы здесь поговорите, по-семейному, а мне надо собрать семена и рассаду для сада, — время не терпит, в запасе у нас всего 2 часа, — и, хлопнув дверью, был таков. Мы втроем сели за стол и молча уставились друг на друга. — Сергей завари, пожалуйста, чай, — попросил я, и, обратившись к гостю спросил: — Сколько тебе лет, — Владимир — спросил я, внимательно изучая профиль сына? — Мне, исполнилось уже 17 лет, по земному времени, и всё благодаря Генке, — он нас всех спас! — Если бы не он, мы бы, возможно все бы погибли! — Это как это? — спросил Сергей, — разливая горячий чай по кружкам. — Генка единственный из нас, — кто понимает что-то в родах! — Он использовал эффект гравитации, когда я родился первым! Владимир смутился и покраснел при этом. — А подробнее не можешь объяснить, — это же вопрос, — жизни и смерти, — продолжал нудно расспрашивать Сергей. — Дело в том, что мама не знала, как должны правильно рождаться дети, у них на Марсе давно уже было рождение — «почкованием», — ответил Владимир, и пояснил: — Генка родился на Земле и видел, как рождаются котята у кошки, с использованием сил гравитации. Иными словами, — плод, сам своим весом — помогает себе родиться! — Ладно! — прервал я этот нелепый разговор, — ты лучше расскажи как вы там, на Марсе живёте, — как мама, как твои сестры, чем питаетесь, — это нам больше интересно. — Папа, я женился на Лее, — моей кузине. У нас с ней родилась дочь! — Эльза и сын, — Унгер, они погодки. Все благодаря Геннадию, — спасибо ему! Сам Генка женат на Илоне, — моей старшей сводной сестре, — у них уже трое детей: сын Феникс, и две дочери Герда и Джина. Итого на Марсе нас уже десять человек. Но это только начало! Страшная проблема была в том, что Генка не смог научиться летать между планетами в солнечной системе! Не даётся ему наша лётная работа? — Зато! он первый помощник для мамы: — это сад и огород, который мы уже высадили на поверхности Марса под стеклянным куполом! Такие же купола есть и на Луне, но они сегодня не работают, — в них метеоритные пробоины. Да и много ещё у нас есть техники, которой требуется управлять. Вот Генка с этим прекрасно справляется. Но и мама не могла сама лететь на Землю, так как требуется постоянно производить: кислород, воду, азот, углекислый газ и продукты питания для нашей семьи!

А Генка бы до Земли самостоятельно не долетел бы, а вот я, ускоренно обучился и сдал все зачёты у мамы — Иолы! Цена этим зачётам, — Ваша и наша жизнь! Вот я и прилетел, вас спасти! Еще! — подарок два камня: рубин и изумруд по (25 и 27 карат соответственно), — они вам пригодятся для адаптации в новом времени. Через месяц (лунный месяц), мы должны стартовать на Марс, и за это время Сергей Орлов должен найти свою семью, а ты папа, можешь — погостить у нас на Марсе, а если захочешь, то можешь остаться с нами, — с нашей семьёй! Мама мне по секрету сказала, что ты прилетишь, когда у нас расцветут яблони! Они уже растут Папа в нашем саду и вырабатывают кислород — под куполом! Сегодня мы создаём газовую атмосферу Марса, — закачиваем газы: азот и углекислый газ в атмосферу. Эти два тяжёлых по плотности газа, создадут планетарный купол — парник, и температура на Марсе будет повышаться и тогда на планете появится вода: горные реки и озёра! — так сказала мама. Владимир достал из своего планшета ручку и чистый лист бумаги и протянул их Сергею. — Теперь по вашим делам, — Сергей Орлов. Вам Сергей надо написать письмо вашей жене Насте. — В письме, написать, что бы она, пока беременная, — ехала на Дальний Восток в город Хабаровск! Там обосновались её земляки, — солдаты армии Антонова, на горной реке Хор, в селах: Могилевка, Бичевая и Кутузовка. Пускай там Настя, рожает сына и выходит замуж, за земляка, а вас Сергей, мы выпустим в 2018 году, и там вы снова встретитесь с вашей семьёй — Орловых! Фамилию Орлов, — пусть Настя, сохраняет во всех поколениях! Так по фамилии вы их и возможно и разыщите, — спустя сто лет! Так, что пишите Насте срочное письмо! Здесь вам оставаться больше нельзя, — для вас здесь время спрессовано многократно! — Так значит, мы расстаёмся с тобой командир? — пристально посмотрел мне в глаза Сергей, и чуть не прослезился, по-стариковски. — Почему расстаётесь, скажите просто до-свидания. Сергей, как найдёте там среди своих потомков, — невесту (похожую на Настю), тогда мы за вами прилетим, — места на Марсе для всех хватит! — Да Папа, если хочешь, можешь приручить себе космического коня, мы его для тебя расконсервируем на Луне, но это не в этот раз. В этот Раз, я беру себе коня «Орлика», мы же прилетели на Генкином «Лимпопо». — Ну, вот и всё, время уходит, собирайтесь и пошли потихоньку на «Лимпопо». Генка нас догонит. Письмо, — Сергей! оставьте здесь на столе! Это же Настина обитель, — Увы: — «И наши внуки, в добрый час из Мира вытеснят и нас»! — Сколько нам жизни осталось в этом времени? — спросил Сергей, сворачивая письмо фронтовым треугольником, с адресом: любимой Настёне Орловой! — Только до восхода Солнца, — ответил Владимир, — может чуть больше, как знать?

Мы с Сергеем разместились в пилотской кабине «Лимпопо», прямо на полу, — лежа. — Так вам будет удобнее переносить перегрузку, — пояснил мой сын, и сам также лёг на пол рядом с креслом пилота, и набросил на наши тела эластичную сеть, которой обычно фиксируют груз на самолётах.

Сетка плотно прижала нас к полу, в том числе и голову. На пилотском кресле весело посмеиваясь разместился Генка, помахав нам приветственно рукой, и сам привязался к пилотскому креслу, по всем правилам, и тут же активировал своего «Коня», — что-то загудело, быстро набирая обороты, плавно переходя в режим ультразвука: — Всё к полёту готов! — громко доложил он сам себе! — Время, скорректировал на нули. Тахионатор в режиме, обороты 27 000, приборы выдают норму, — вслух читал предполётную карту Генка, и, обернувшись, подмигнул нам с Сергеем и весело скаламбурил: — «Командир корабля Геннадий Козлов, приветствует вас, — собратьев по разуму, на борту „Лимпопо“! Расслабьтесь и отдыхайте». Двигатель запел свою мелодичную песню — приятный звук! Я наблюдал за бортовыми часами, которые показывали местное время = 00: 00. Неожиданно перегрузка вдавила нас в пол! Действительно, лёжа на спине, легче переносить такую мощную перегрузку. Несколько секунд и мы уже на орбите Земли, но всё равно летим ускоренно, перегрузка плавно нарастает! Оказывается, фонарь блистера, в полёте развернут вперёд по вектору тяги, — в направлении полёта, и мы все, трое оказались в положении стоя по стойке смирно, оглядывая не только небо, а весь небосвод передней полусферы. В самом низу под ногами пилота Генки, мне был виден абрис Земного Шара, плавно и быстро вращающийся навстречу нам. Вот уже Солнце начинает ускорять свой бег, скрываясь за нашей спиной. Перегрузка держит наши спины не хуже привязных ремней, руку, — ногу, и голову не оторвать от мягкой обивки пола командирской рубки. — Гена возьми три градуса левее, — это дал команду Владимир, — «стоп», — так держи! — Понял, — три градуса, — четко ответил Генка, — слегка смещая ручку управления. Перегрузка плавно нарастает, уже печень упирается в плавающие ребра. — Ну как терпимо Папа? — слегка повернув голову, и скосив на меня глаза, спросил мой сын Владимир. — Бывало и пожёстче, — ответил я, через силу. — У вас было больше, — согласился Владимир, — но не долго, а у нас будет долго, — чтобы стать молодыми и здоровыми, — но мы будем постепенно увеличивать перегрузку, но не более 6-ти «Же», так что не бойтесь, не раздавим, — весело пояснил он. — Гена держи «Афелий»! Высоту 100 тысяч, и прямо на Солнце, ещё 35 секунд доверни. — Понял — 35 секунд, — ответил Генка, — сотку держу. Снова Солнце встаёт на Западе, в кабине стало светло. — Гена добавь «Стигму» пространства, — 68, — молодец, так держать! — Держу «стигму» — 68, — переговаривается между собой экипаж. Солнце скачком ускорило свой бег, примерно 1 оборот за секунду. В кабине сразу стало жарко, но блистер моментально потемнел, покрывшись светоотражательной пеленой. Прохладный воздух наполнил кабину водяным туманом. Вокруг космический холод. Солнце замелькало сплошным кругом, с частотой два оборота за секунду, перегрузка сразу возросла, но мы, кажется, начинаем к ней адаптироваться. Органы тела сами размещаются — как им удобнее. Молодым хоть бы что, у них противоперегрузочные костюмы. Пока мы так мчались вокруг Земного Шарика, ночи мгновенно сменялись днями, подобно взмахам чёрных крыльев. Сама Земля так же меняла свой облик, вероятно, там происходит смена года, но подробности не воспринимались. Мгновенная смена темноты и света была нестерпима для глаз. В секунду потемнения я видел Луну, которая быстро пробегала по небу, меняя свои фазы, от новолуния до полнолуния и обратно. Видел слабое мерцание кружившихся звёзд. Мы продолжали мчаться в сумерках со всё возрастающей скоростью. День и ночь слились, наконец, в сплошную серую пелену: небо окрасилось в ту удивительную синеву и приобрело тот чудесный оттенок, который появляется в ранние сумерки. Солнце превратилось в огненную полосу, огненной дугой сверкающей от запада к востоку (огненное колесо), а Луна в такую же дугу слабо струящегося мерцающего света. Я уже не мог видеть звёзды и только изредка замечал то тут, то там светлые круги, опоясывающие небесную синеву. Вокруг всё было смутно и туманно, только светящиеся приборы слабо освещали кабину, фосфорическим, — лунным, мерцающим светом. Прибор, — показывающий реальное время, превратился во вращающиеся ряды цифирей. Одни ряды, цифр, отмеряющие годы менялись достаточно медленно, мельтешение остальных временных цифр уловить было практически невозможно, — сплошной мелькающий круг (сейчас было не до секунд). Мы летели в будущее, или в прошлое, — непонятно, но молодым пилотам виднее! Получалась странная картина: — всё уже есть, — в этом Мире! Одновременно существует и прошлое, и настоящее, и будущее, и в этом заключается нерушимость Мира! «Есть только миг, между прошлым и будущим — именно он называется жизнь», такую лирическую песню пел мотор, этого яйцевидного аппарата по имени «Лимпопо».

Всё-таки сбылась Генкина мечта, — он всё же стал лётчиком! Эта пытка гравитацией продолжалась довольно долго, — наверное, несколько часов по субъективному времени. Иногда у меня темнело в глазах, а тело казалось, налилось свинцовой тяжестью, хорошо, что мы даже не завтракали, запоздало подумал я, а то бы уж точно раздавило. Додумать эту мысль я не успел, — перегрузка в миг, сменилась полной невесомостью, а затем без перехода нас вжало в эластичную сеть, да так что нас приподняло почти до потолка кабины, над которым маячила голова пилота — Генки, зафиксированная подголовником и полётной, противоперегрузочной маской. Генка что-то переключил на пульте управления, и в салоне сразу запахло летом. Отрицательная перегрузка исчезла, и наши тела плавно опустились обратно, на пол. — Володя, я хоть правильно сажусь, — посмотри сам, я ни черта не смыслю в этой ортодромии, — повернув голову, — спросил Генка. — Всё ты правильно делаешь, — не дрейфуй, садись плавно и нас не убей, — пошутил Владимир. — Если были бы ошибки, я бы тебе подсказал! Да садись же! Садись! Садись — смелее! — и следи за вариометром вертикальная скорость 0,5 — 1,0 метра в секунду, и затем гаси до нуля, — зависни на высоте 10 метров и осмотрись! — УФ, здесь травы сколько? — с головой нам будет! Однако! — жизнерадостно загомонил Генка в своей крестьянской эйфории, — при виде травы. Ещё несколько секунд и мы плавно приземлились среди разнотравья. Солнце только взошло над горизонтом. На часах застыл 2018 год и что он нам несёт? Владимир быстро спустился вниз по стремянке и открыл входной треугольный люк-лаз. Кабина заполнилась влажным тёплым воздухом и запахом трав. Всё бы ничего, но вместе с воздухом, в кабину налетели комары, и этот гнус набросились на нас как на добычу. — Вот тебе и жаркое июльское лето, в душном городе Хабаровске, на берегу амурской протоки, — констатировал угрюмо Генка. — И что ответил Володя? — зато никто без нужды сюда не сунется, жилья вблизи не видно, да и нас практически не видно даже сверху, — трава — в рост человека! И самое главное, что отсюда можно уехать в город на речном трамвае совершенно бесплатно! Проезд здесь оплачивается только при отплытии на левый берег Амура. Обратно билеты никто не требует! А главное, здесь обитают одни только «дачники», — считай, добровольные каторжане! — все угрюмые и нелюдимые и одетые в хламиды. Среди них затеряться будет очень просто! Так что я всё правильно рассчитал! — А комары здесь нас съедят, — не унимался Генка. — Закроем люк, и включим вентиляцию, — всего-то дел, — подвёл итог спора Владимир. Генка выбрался наружу, прихватив маскировочную сеть, а Владимир начал готовить завтрак, приготовив откидной столик и расставив складные стулья вокруг. Завтракали все вместе марсианскими консервами, из тюбиков, — ничего всё съедобное, — когда голод поджимает, и даже очень вкусно!

— Может, вы хотите искупаться в протоке? — вода здесь относительно чистая и прохладная, — изучающе посмотрев на наши измождённые лица, — спросил Владимир. — Нет, у меня сейчас только одно желание, — отдохнуть от этих изнурительных перегрузок, — прошептал, старшина, хватаясь за поясницу. — Вообще-то правильно, у вас сейчас идёт ускоренная регенерация организма, — вы начнёте очень быстро молодеть, но, — будет сильная слабость, так что ложитесь отдыхать, а мы вам обеспечим нормальный, — без комаров отдых, — согласился с Сергеем — Владимир. — А ближе к вечеру, — помоетесь в протоке и успеете на речной трамвай, он идет, кажется в 18: 30 по местному времени. Я уточню! — А уже завтра вам предстоит сложный день, — получить за «Рубин» деньги (25 карат — что-то стоит), и приобрести паспорта, — без них вы никак не сможете прожить в этом времени, — подвёл окончательный итог дискуссии мой сын Владимир. — Гена, — тебе важное задание, — пожалуйста, протопчи тропинку к реке, и к остановке речного трамвая. А также узнай точное расписание, — дал поручение Владимир — Геннадию. — Отличное задание, я немедленно выдвигаюсь, — развеселился Гена, — искупаюсь, подберу семена для нашего сада, — здесь такая мощная трава она нам и нужна. — Да Гена, — прихвати с собой «фонарик», — это приказ! — строго взглянул на него Володя. — По мне бы лучше наган, или топорик, — хмыкнул Гена.

Наконец Гена, — выдвинулся. Прохладный очищенный от комаров, — воздух заполнил кабину пилотов, мы с Сергеем развалились в углу на мягких подстилках и приготовились слушать инструктаж Владимира. Владимир, присел на раскладной стульчик напротив нас, и на минуту задумался, по-новому посмотрел на нас — оценивая, и спросил, как бы ошарашил: — Знаете ли вы биологию? — Очень поверхностно, — ответил Сергей, а я лишь покачал головой. — Психологию? — Ещё хуже, — ответил Сергей, — я промолчал. — Нейропсихологию? — Не знаю совсем, — вновь ответил Сергей, а я покачал головой. — Кибернетику? — Смутно, — А, я продолжал качать головой как китайский болванчик. — Нейрокибернетику и общую теорию биологического регулирования? — Ни малейшего представления. — Плохо, — глухо проворчал Владимир, — Вы не поймете. — Да рассказывай Владимир, — наконец, — вспылил Сергей, — мы постараемся понять: «Хорошо! Слушайте. — Жизнь — это непрерывная циркуляция кодированных электрохимических возбуждений, идущая по нейронам организма. Все ваши ощущения — это электрохимические импульсы, двигающиеся от рецепторов в высшие регуляторы мозга и после обработки, возвращающиеся к эффекторам. Всякое ощущение внешнего мира передаётся по нервным волокнам в мозг. Одно ощущение отличается от другого формой кода и его частотой, а также скоростью распространения. Мозг человека насчитывает более ста миллиардов нейронов, а сама нервная ткань похожа на паутину с пауком в середине. Звёзды, как и люди, рождаются, стареют и умирают. Солнце — это звезда в галактике Млечный путь, которую составляют миллиарды звёзд. Нужно около 100 000 лет, что бы свет из одного конца нашей галактики достиг другого. Ближайшая к нам галактика находится на расстоянии около двух миллионов световых лет. Это огромная спиральная галактика в созвездии Андромеды. Так вот, — сколько звезд, в нашей галактике, столько и нейронов в головном мозге человека! Примите эту константу за догму, раз не владеете соответствующими знаниями. Второе! В основе любой жизни, лежат циклические изменения, — это как развитие плода в организме женщины: точно так же рождаются новые галактики! Жизнь — рождает новую жизнь, и в этом нерушимость Мира! Третье! Вторжение — Лже-Дмитрия, Война с Карлом, Поход Наполеона на Россию: 1604 — 1605 годы; 1708 — 1709 годы; 1812 — 1813 годы. Всё это кризисные даты, циклично повторяющиеся через 104,5 года! Как вы думаете почему? Случайно ли это? Нет не случайно! Непредсказуемое стечение обстоятельств, непреднамеренное совпадение действий во времени и пространстве скажите вы? Совпадение действий во времени и пространстве, — и судьба человека делает крутой зигзаг, заставляя совершать поступки, которые он никоим образом не планировал ни в ближайшем будущем, ни в отдалённом будущем. А последствия этих поступков, распространяясь на окружающих, словно волны от брошенного в воду камня, направляют их мысли, и их действия; и последствия этих последствий. А философы от седой древности до наших дней ломают головы, стараясь отыскать те закономерности следствием которых является случай!

Таким образом, случайно ли это число = 104,5 года? Следующий цикл повтора 1917 — 1918 год. Эта дата в комментариях уже не нуждается. То есть мы имеем гигантское колесо, подобное спиральной галактике, которая превращает каждого, кто попадает в его орбиту, в беспомощный атом, способный перейти на ту, или иную сферу обитания. Эпизоды, где ход событий был решающим, это есть узлы, — вихревые воронки времени, где всё закручивается и стягивается. Именно по этому, семейному кристаллу, скрученным в виде спиральной трубки тока (рога изобилия), потока времени, мы с Генкой и попали в ваш микромир, в моём настоящим измерении, используя машину времени «Лимпопо». В этой вихревой структуре и лежит нерушимость Мира. Эти спирали скручены между собой в жгуты, тождественные спиралям «ДНК», в ядре каждой клетки тела». — Как это всё сложно! — застонал Сергей, — как сложно! — и он откинулся на своем ложе и закрыл глаза, — вскипая своим разумом. — «Наиболее важные числа — продолжал свою лекцию Владимир, — это солнечные ритмы; 11 — 12 годовые циклы, связанные с вращением Солнца вокруг своей оси, напрямую связанные с 12-ти знаками ЗОДИАКА. Иными словами 12 х 12 = 144. Это уже 144-х летние циклы в интересуемом нас здесь историческом контексте. Эти числа вписываются в спиральную воронку времени, которую описывает числовой ряд Фибоначчи. Поясню Ряд Фибоначчи — это так называемое «Золотое Сечение», лежащее в основе — великой Гармонии. Напомню, этот ряд, каждый член которого образуется суммированием двух предыдущих: 1, 2, 3, 5, 8, 13, 21, 34, 55, 86, 144, 233, 987, 1597 и так далее. Число 65 важное число, так как оно получается из чисел Фибоначчи: 8 х 8 = 64. 13 х 5 = 65. 3 х 21 = 64. 34 х 2 = 68. Идея заключается в том, что 65 лет — это возраст человека — репродуктивного периода (человека способного воспроизводить детей). Иными словами — число 65, — характеризует смену поколений! Именно сближение исходных периодов обуславливает пучности времени (стоячие волны). Так мятежи 1708 года до бунта Пугачева, отстоят ровно на 65 лет. А ещё через 144 года грянул Октябрь 1917 года. От того же 1708 года ровно на 144 шага в глубь Истории столкнут нас с опричниной, превентивными мерами Ивана Грозного против заговора своих дворян (по нашему понятию, — пролетарская революция возглавляемая самим Царём). Отсчитываем 65 лет по шкале времени от 1605 года, и мы попадаем в разгар казачьего Разинского бунта! Прибавляем к этой опорной точке ещё 144 тогда и попадаем как раз к разгрому Наполеона, — с помощью партизанского народного бунта против французов! Через 144 года после крещения, Киевское государство распалось на 15 суверенных княжеств! Вот вам, с Сергеем как-то удалось соединить воедино две пучности Мировой Истории, и произошла реакция «аннигиляция», которая волной прошла по всему древу Мироздания, как в прошлое, так и в будущее. На основе данных циклических биоритмов Истории можно рассчитать, точнее «экстраполировать» будущее российской Истории. Ближайший критический узел истории России предстоит 1918 +65 = 1983 год. Это эпоха начала так называемой «Перестройки России», которую провёл Генеральный секретарь КПСС Михаил Горбачев, — передавший бразды правления, — первому президенту России Борису Ельцину. КПСС России спустя 8 лет перестала существовать. Произошел распад Советского Союза. С моей точки зрения, события 1991 года есть лишь прелюдия к действительно существенному узлу 2002 года, так как перед каждым значимым событием, за 11 — 12 лет до него всегда проходит лидер, — событие «трамплин»! Например: Революция 1905 года предшествовала октябрьской — 1917. Суворовские войны — Бородинскому сражению. Битва на реке Калке (разгром татарами, — русского ополчения), предшествовало, — ордынскому игу. Смерть царевича Дмитрия предшествовала польскому нашествию. Первое упоминание греков о русском государстве было перед тем, как Рюрик уничтожил соперничавшего с ним Вадима Храброго». Тут Сергей поднял протестующую руку, собираясь уличить Владимира в какой-то неточности, или задать вопрос? Но, Владимир отрицательно помотал головой и вставил ремарку: — «Погоди Сергей, не перебивай меня на полуслове, дай мне закончить»! Сергей уже не лежал, а сидел, — привалившись к мягкой обивке корпуса рубки, глаза его лихорадочно блестели, на голове появился пушок новых волос. Сергей сделал круглые глаза и вжался в мягкую обивку: — Э-э-э-э… — Промычал он. — Я как бы… Владимир, поднял протестую руку, и вновь перебил его возглас: — На поиски героев уйдёт уйма времени, дайте мне закончить обзорную лекцию! — Молодец, пятёрка, — крякнул Сергей, — Угадал! Молодец! Мы покажем зрителю, что происходит за кадром. — Совершенно верно, — согласился Владимир и продолжил: «Не надо воспринимать надвигающийся «узел» обязательно как катастрофу. От нашего желания и даже действий, зависит, назовём ли мы одну и ту же дату крушением новгородской демократии или становлением суверенной державы и т. п. В естественно научном плане, нелепо рассуждать нравится нам или нет величина, скажем, земного тяготения, или по мне, — марсианская гравитация комфортнее! Нельзя изменить и срок назревания исторической «беременности», но какой стороной? В одном случае удачные роды в поле, в другом случае, — неудачное «кесарево сечение» в клинике, в третьем случае — хирург был просто пьян! — Таким образом, как обернётся к нам неумолимый Рок, зависит и от нас тоже. Но мне, всё же кажется, что в истории доминирует единый «Царь-Ритм», кратный 21 году — 42, 63, 84, 105…, 168…, 210. Этот круг полностью замыкается по образующей конуса времени. Сами убедитесь в этом! «И так, с началом княжения Рюрика до крещения Руси прошло 2 х 63 = 126 года. 862 +126 = 988. Если к последней дате прибавить 168, то получим момент закладки Москвы — 1156 год. Прибавляем ещё один период 84 года, получаем 1240 г — дату, когда Русь сумела отбить нашествие с Запада, но практически покорилась Батыю (Бату-Хану). Однако реальная картина истории несколько сложнее. Иногда длинная волна 209 лет, как бы складывается из двух волн асимметричных, то есть восточного гросс-цикла в 144 года и дополнительного (западного) в 65 лет. Этот процесс носит когерентный… — Какой? — переспросил Сергей. — Когерентный — то есть чётко согласованный во времени — характер, — пояснил Владимир. — По сути — это поезд, состоящий из исторических отрезков времени, связанных сцепкой вагонов, со своим образом жизни и пире-питиях, в каждом вагоне. — Пере-питие, это что, — коллективная пьянка в отдельном вагоне, — с последующим мордобитием, — опять не по делу, встрял — развеселившийся Сергей. — Я не это имел в виду, — улыбнулся Владимир, — хотя с этим процессом вы реально встретитесь в этом времени, — и продолжил свою обзорную лекцию: «Если применить изложенную циклическую модель, ближайший узел истории России предстоит в 1918 +84 = 2002 г, что совпадает с наступлением астрологической эпохи Водолея! Таким образом, мы подошли к ключевому вопросу, как можно воздействовать на историческую хронику? Именно этим путём пошли пришельцы иных миров, столкнувшись с противодействием Законов Космоса. Они стали вмешиваться в Историю Земли, перестраивая её в нужном им направлении! Иными словами, что бы изменить хронику последующих Исторических событий, можно вмешиваться только в прелюдию процесса, в «трамплин», точнее в процесс оплодотворения! Тогда можно обойтись малыми силами и меньшими затратами энергии! Именно такую ювелирную работу произвёл ваш экипаж боевого Ила! Так что не вините себя в той крови, что вы пролили в 21-м году! В результате вашего действия на историческую арену вышел единственно правильный правитель, той эпохи, — имеющий Высшее Духовное Образование! Пришельцы же рассчитывали на другой сценарий, но вы изменили Историю с минуса на плюс, и Перманентная Мировая революция Троцкого — захлебнулась! Ибо то, что поведали древние, через уста Великого Ученого древности — ТОТА! Великого Жреца Атлантиды (ТОТ построил пирамиды Египта): «ВЕРХ», у нынешних ученых, аналогично «Макрокосмосу» ТОТа. А то, что Т0Т именовал «Низом»: есть «НИЗ» — «Микрокосмос». Вот так всё устроено в этом Мире! И последнее что вам надобно знать, кто они устроители Всемирной Истории Земли? «Некогда, миллиарды лет до нашей Эры, на небе вспыхнула Звезда, и свет её затмил свет Солнца. Об этом времени сохранились легенды у пигмеев, у китайцев, у негров, и у русских. Так вот из этого созвездия, совсем недавно, прилетели на Землю корабли и как они рассказали императору Китая: «Мы прилетели к вам от Звезды, которая погибла! Она взорвалась от нашего незнания и неумения управлять её энергией. Мы были неосторожны и жаждали всё больше энергии от неё, и она вышла из нашего повиновения. Мы погубили Звезду, давшую нам жизнь. Мы летели к вам 200 поколений! Солнце, — подходящая для нашей жизни Звезда, но всемогущий разум подарил её Вам, людям — она ваша Звезда. Мы не знаем с кем говорить на вашей планете, у кого просить разрешения остаться на ней. У вас нет единого государства, вы разбросаны на планете, как семена жизни в огромном поле. Нас осталось очень мало, мы научим вас многому, научим не спеша.

Примите нас, бездомных, неразумных, загубивших свой дом и свою Звезду. Мы хотим стать вашими друзьями. Но мы не только пришли к вам, не спросив приглашения, мы несём вам и беду, большую беду, огромную беду. Скоро прилетит наш основной корабль, он огромен, хотя и меньше вашей планеты. Когда он прилетит, он остановится около вашей Планеты и на Земле поднимется огромная волна, начнётся «Большая Вода» или Вселенский Потоп и мне кажется, что спасение возможно только на высоких горах… Мы предупредим ваши народы о возможности спасения от «Большой Воды», но зато наш корабль, затем будет светить людям ночью. Его имя Луна“. — Вот такая хроника записана в архивах китайского императора, которого пришельцы „прокатили“ на своём корабле вокруг земного шара. Кажется, его имя было — Император Китая Хуанди. Далее пришельцы сказали: „Может быть, мы уйдём на другую планету, вон ту красноватую (это был Марс), но там мало кислорода, и мы там построим хранилища в виде пирамид, в которых мы жили на своей планете, а потом попытаемся сделать планету пригодной для жизни. Она потом, далеко потом, и вам пригодится. Так что мы лишь ваши гости…». — Ничего себе гости! — возмутился Сергей. — Да хороши гости! — хмыкнул я. — Солидарен с вами — ответил Владимир, но надо знать имена этих гостей. Его имя — ГОН, а имя его жены — ХАРА! Вот откуда странная, непонятная для многих наскальная картина, которую называли «Великий Бог марсиан»… Это он стоит ГОН, в своём защитном скафандре! А во дворце африканского царя Бенина, сохранилась странная, и непохожая на африканскую, — бронзовая голова? Черты лица этой головы: — крупные. Глаза огромные и глубокие. Так стал этот ГОН одним из африканских Богов… Поэтому у многих народов сохранились легенды о богах пришедших с небес; в далёкой Америке, Азии, Европе… Вот откуда легенды индейцев, вот откуда космический корабль инков, вот чьи старты нашли описание в индийских папирусах. Вот о ком сложены легенды и мифы, вот они воплощенные в каменных изваяниях боги! ГОН и ХАРА, были белокожими, а чернокожие африканцы приняли их за своих богов — не странно ли это? В храме Амона стоит и сегодня, «живая» статуя — ГОН! Старый жрец беседует с ним, получает сокровенные знания, — как управлять людьми, посредством тайных знаний!

— Владимир, ты можешь популярно объяснить нам, что происходит с Историей человечества, и откуда берутся эти космические циклы? — пробормотал Сергей, истеричным голосом, — жить без любви, подчиняясь одним только космическим ритмам? Получается что люди, это муравьи, потому что кто-то невидимый для людей, каждое утро, справляет малую нужду на купол человеческого муравейника? — Объяснить правильно космические биоритмы, — насупился Владимир, — способна только высшая математика, конкретно раздел матричного исчисления. Он, вдруг посветлев лицом, подошел к пульту управления, и что-то там пощёлкал на клавиатуре. Прибор выплюнул напечатанный лист текста. — Вот послушайте справку, повернулся к нам Владимир: «Когда любители поэзии произвели компьютерную обработку словаря стихов Китса, то получилось следующее чудо: Количество стихов, точнее, слов в стихах — 15357. — Словарный запас равнялся — 8503. Слова в порядке частоты употребления были: «Шум горя павшего с молчаньем слит. Златая смерть над всем царит, Любовь лишь дарит нам, не радость, а тоску, И шрам рассекший ангелу щеку Небес пятнает вид». — Разве это не космический разум сотворил это стихотворение? — пояснил Владимир. Любопытные поэты использовали вычислительную машину, что бы узнать запас слов, который использует в своей поэзии Китс, а получили из этой выборки чудесную жемчужину, — сотворённую Высшим разумом, который вдохновлял этого поэта! Это и есть считывание матрицы, — методом треугольника. В числах Фибоначчи существует одна интересная особенность: при делении любого числа из последовательности на число, стоящее передним в ряду, результатом всегда будет величина, колеблющаяся около иррационального значения 1,61803398875… Более того, после 13-го числа последовательности этот результат деления становится постоянным до бесконечности ряда… равным константе золотого сечения! Александру Пушкину математика не давалась с детства, и поэтому он её не любил. Но многие произведения Пушкина, например стихи, тесно связаны с математикой, а точнее — с числами Фибоначчи. Наиболее часто в творчестве поэта встречаются стихи с таким количеством строк, которые тяготеют к числовой последовательности: 5,8,13,21,34. Наиболее выдающиеся шедевры, состоящие из 8 строчек, — это «Я вас любил», «Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит». — Вот и вам пора собираться в путь — дорогу, вернее вначале помыться, в речке, отпороть погоны, замаскироваться под бомжей и получить инструктаж, — на такой поэтической ноте Владимир, закончил свою обзорную лекцию. — Хорошие мысли, я бы до этого не додумался, — присвистнул Сергей, поднимаясь с насиженного места, — пожалуй, нам следует начать с водных процедур, — как ты полагаешь Владимир? — Подождём вначале Геннадия — задумчиво произнёс Владимир, — поднося к уху какой-то приборчик — переговорное устройство:

«Гена ты где? Мы тебя здесь заждались. Так! Понял в 14 — 00, — отлично! Ждём тебя. Конец связи»! — Гена узнал расписание речного трамвая. В 14—00 отправление на Хабаровск. У нас в запасе, всего три часа, давайте готовиться к адаптации: Первое, — спарываем погоны, — снимаем награды и медальоны. Вы превращаетесь в бомжей: — людей бродяг, — без документов, без места жительства, слабоумных, нечёсаных, безработных, — никому не нужных даже властям города и полиции. — Это что, — БОМЖ, — человек будущего? — округлил глаза Сергей. — Да нет, — почесал смущённо затылок Владимир, — это просто спившиеся слабоумные люди, — превратившиеся в человекообразных обезьян, — питающиеся с помоек, подаяниями и живущие на чердаках, и в подвалах. Бомжей очень много в этом городе. — Чем лучше я узнаю людей, тем больше люблю собак! — раздался жизнерадостный голос вернувшегося из разведки Гены. Гена, громко ступая, поднялся в пилотскую рубку с наполненным до-верха рюкзаком. — Семена и рассада, — торжествующе потряс он своим рюкзаком, сбрасывая его с плеч. Владимир нахмурился: — Гена, у нас ещё будет время на семена, а у ребят сегодня серьезное задание, — достать деньги, а ты занимаешься семинарами! «Виноват, — исправлюсь, — Ваше Высоко-Благородие», — шутливо отрапортовал Гена. Владимир поморщился, и, сдвинув брови начал нас жестко инструктировать: — «Ребята, ставлю вас в известность, что вы реально попадёте в общество: «Рыночной экономики; которое заимствовало все худшие черты капитализма и социализма, интегрированных, в единый монолит». Во второй половине 1980-х, вместо трудолюбивых граждан бурную деятельность развернули проходимцы, хапуги, и просто уголовники. Вам осталось лишь удивляться, глядя вокруг, сколько сволочи породил строй: «Развитого Социализма»! И каковы ресурсы Страны сегодня, если при фактически парализованной экономике так сказочно обогащается огромное количество паразитов, загребающих всё под себя и ничего не производящих. Иными словами, вы реально попадёте в общество 1919 года: — когда Александр Керенский, — выпустил из тюрем всех уголовников (птенцов Керенского), но слитое воедино с периодом ленинского «НЭПА» — 1925-х годов. На основе такой «лихой интеграции» 2-х негативных формаций этого общества и ориентируйтесь, как вам выжить в этой среде. — Вот значит как? Мы живем, уже при Коммунизме, а Алексей? — Всемирная История сделала полный круг! Вот, мы попали! — раскатисто захохотал Сергей, — «Инь — Ян»! — Далее, вот схематический план города Хабаровска, — запоминайте. Вы пойдёте пешком до ближайшего «ломбарда», в котором заложите ваш рубин. Его реальная стоимость, — астрономическая, но вы как «бомжи», торгуйтесь на сумму 100 — 200 тысяч рублей, причём только денежными купюрами в 500 рублей и 100 рублей (эти купюры красного цвета). Постарайтесь зайти к приёмщику, когда он будет один. Если он скажет что у него нет этих денег, то согласитесь подождать не больше 30 минут и уходите, или вместе с приёмщиком пройдите к автомату, который выдаёт деньги. Но приёмщик не должен никому звонить или с кем-то разговаривать. Получив эти деньги, немедленно возвращайтесь на речной вокзал. Обратный рейс в 17: 30. Мы будем вас ждать на пристани, здесь на левом берегу.

До «ломбарда» идти 30 минут, ещё 30 минут обратно. Следовательно, около 1 часа у вас будет в запасе, — на куплю, — продажу!

Должны успеть! В любом случае возвращайтесь на этот причал! — А оружие, — прервал Владимира — Сергей? — Оружием у вас будет вот этот фонарик, — Гена дай ребятам фонарик. Гена достал из кармана фонарик, размером с авторучку, и показал, как им пользоваться.

— Главное чтобы свет попал на зрачок глаза, — сказал Гена, — полный паралич мышц противника, в течение 1 минуты обеспечен. Человек будет стоять, как истукан и молчать как рыба. А потом будет долго вспоминать, что с ним произошло, — проверено, — засмеялся он. — Да ещё, — прервал Гену Владимир, — если не будет денег по 500 и 100 рублей, то берите красные купюры более крупного номинала. — Ну, все, выдвигаемся на пляж, — Гена прихвати мыло и полотенце. До протоки реки Амур, мы шли по едва ощутимой тропе, сквозь сплошные, — густые заросли травы, высотой с человеческий рост. Нас сопровождали тучи гнуса и комаров. Полуденное Солнце уже палило нещадно, слепило глаза. Духота вышибала целые потоки пота, которые смешивались с «мошкой» и залепляли глаза. — Гена, а сверху все кажется красиво как на лесной лужайке, — раздражённо заметил Сергей, — а тут одна мошкара обитает и чем она только здесь питается? — Не вздумай прихватить её на Марс, — ядовито заметил Владимир, вытирая мокрое лицо ладонью. — Ничего, потерпите немного, на берегу её не будет, — проверено, — огрызнулся Генка. Наконец показался песчаный берег широкой протоки, обрамлённый пышными зарослями плакучей ивы. Пахнуло свежим ветерком и прохладным воздухом, идущим от холодной желтоватой воды. — Ура! — заверещал как кролик увидевший морковку, — Сергей — живем! Он, не раздеваясь, бросился в холодную воду и нырнул как сивуч. Вынырнул, отплёвываясь и отдуваясь: — Хороша водица, — градусов 20 — будет! — радостно, как маленький ребёнок, резвился он! Берег, усыпанный чистым, обжигающим золотистым песком был пустынен. Комары и мошка исчезли, как по взмаху волшебной палочки. Быстро постилали нательное бельё и полевые гимнастерки. Свой многострадальный суконный китель я повесил на ветви ивы сушиться. Генка тем временем собрал сухостой, который в изобилии покрывал песчаную косу и разжег жаркий костёр. Активный отдых, совмещённый с генеральной стиркой белья, и баней получился прекрасный. Шутка ли, целую неделю мы просидели в зиме, и в землянке, а тут такое счастье — солнечный берег! — Гена, а когда вы создадите у себя на Марсе — такой чудесный пляж? — спросил я Козлова на полном серьёзе. — Думаю, что через год сотворим, — напрягся Гена, в мыслительном процессе, что-то подсчитывая и шевеля губами, — Мы сделаем вначале глубокий пруд под куполом нашего оазиса, а затем смоделирует родник на рукотворной горе, который будет впадать водопадом в наше озеро. В общем, сотворим круговорот!

Я вынул из нагрудного кармана кителя драгоценный округлый камень, — рубин, размером с крупную фасоль, и завороженно разглядывал его прозрачную глубину, положив камень на ладонь. Камень сверкал и переливался на солнце своими гранями, и казался живым существом. — Ты знаешь папа, почему мы выбрали именно этот камень? — спросил выходящий из воды Владимир. — Красивый? — Нет, не это, у него уже есть природная фасеточная огранка, и в ней не хватает всего несколько граней, что бы камень стал обладать полным внутренним отражением, иными словами превратился в философский камень! Вот тогда он и заиграет по-другому.

Теплоход пришел точно по расписанию. Солнце припекало нещадно. Мы с Сергеем прошли осторожно по трапу мимо матроса, — билет у нас никто не потребовал. — Сергей шепнул сквозь зубы, — это коммунизм называется, — всё бесплатно! Я хмыкнул и ничего не сказал, — «упрёмся, разберёмся». Пассажиров было немного, никто на нас внимания не обращал. Пассажиры были разношерстные, — в основном старики и старухи. Зато мы с Сергеем несколько помолодели. Недельная щетина несколько скрывала наши страшные шрамы, — глубокие морщины! Меня немного потряхивало, — все же по сравнению с пассажирами, мы были 120-ти летними старцами, и нас прессовала «регенерация», крутившая изнутри наши органы, но в целом я ощущал себя молодым 25-ти летним летчиком, вернувшимся после трудного боевого вылета. На верхней палубе, где мы разместились, несмотря на жару, было прохладно. Палуба насквозь продувалась прохладным ветерком, и я надел свой парадный китель, с блестящими, как золото пуговицами, украшенными «универсальными» птичками (крылья и пропеллер), — принадлежность к «ВВС». Часов у нас не было, — все было рассчитано на скорость, и маршрут следования, который я сейчас, вновь прокручивал в своей голове. Наконец прибыли к правому берегу реки Амур, и мы, чуть-чуть помолодевшие спустились по трапу на песчаный берег. В хромовых сапогах и галифе было жарковато. Но это можно потерпеть. Пилоты, летающие на истребителях сопровождения ЛА — 5 ФН, терпели и не такие муки! В кабине этого в целом прекрасного истребителя температура в кабине летом поднималась до +70 градусов, а зимой до +40. Пилоты что бы, не свариться заживо, в полёте открывали свои бронированные фонари и этим снижали скоростные характеристики самолёта, но всё равно подошвы сапог прикипали к раскалённым педалям, которые были практически рядом с мощным двигателем самолёта. А в целом ЛА — 5 ФН, скопированный, с немецкого «Фоккера», практически не уступал по характеристикам немецкому Фокке — Вульфу (FW — 190 D — 9), за исключением охлаждения кабины пилота и автоматики. Вот такие «прохладные» мысли охлаждали моё разгорячённое старческое тело. Мы с Сергеем точно вышли на цель, к рекламному щиту с золотистой надписью «Ломбард». Суеверно сплюнув через левое плечо, мы по лестнице поднялись на второй этаж, пройдя мимо угрюмого сторожа, сидевшего за столом. Кажется этот горе охранник, — спал сидя. Сергей, мне подмигнул, кивнув на свою авторучку — фонарик.

В ответ я грозно нахмурил брови и возмущённо покачал головой! В небольшом кабинете, за стойкой, за толстым стеклом, с той же, таинственной надписью «Ломбард», сидел в одиночестве пожилой мужчина, подперев свой подбородок ладонью и тоже — кажется, дремал. Я кашлянул и взглянул на позолоченные часы висевшие на стене: — время было ровно 15: 05 (идём с опережением графика отметило сознание).

— С чем пришли? — открыв глаза, спросил приёмщик, уставившись на нас заспанными глазами. Сергей, — «артист», — виртуозно, взял бразды правления в свои руки. — Мы хотели бы заложить подарок нашей бабушки, — её «Красную Свадьбу», — «скалу в бушующем океане жизни», — как она говорила, — жизнерадостно произнес он эту тираду и улыбнулся своими крепкими, прокуренными зубами. — Показывайте свою «Красную Свадьбу», — кашлянув, ответил приёмщик и выставил стеклянное блюдце через маленькое окошко в своей стеклянной перегородке. Я молча достал рубин и бережно положил его на блюдце. Рубин сверкнул багровым пламенем и лицо приёмщика, которое вдруг сжалось и превратилось в печёное яблоко, покрывшись сеткой морщин. Он вооружил свой глаз лупой и принялся внимательно изучать наш чудесный камень, осторожно переворачивая его пинцетом. — Мы с однополчанином, решили на старости лет приобрести виллу на уютном острове, но вот деньжат, накопленных трудами праведными чуть, чуть нам не хватает, — продолжал Сергей нести откровенную чушь, непрерывно улыбаясь, как «сиамский» кот. — Кажется это «компостельский» камешек, — пробурчал непонятное слово наш приёмщик, перемещая пинцетом рубин — на аптекарские весы. — Откуда он родом: Бирма, Вьетнам, Шри-Ланка, Индия? — спросил приёмщик, почему-то уставившись на меня. — Я смутился, и буркнул невпопад (Фраза вылетела как воробей): — «За речкой приобрели» (это была правда)! Взгляд приёмщика подобрел, он улыбнулся понимающе и процитировал сквозь зубы: — «Подайте люди добрые бывшему сержанту десантно — штурмового батальона, потерявшего ногу под Кандагаром»? — Да хотя бы так, ты что не видишь что мы лётчики, — на пуговицы посмотри, да на дырочки от орденов, — внезапно взбесился Сергей, — берёшь ты его или нет? Приёмщик откинулся на стуле, посмотрел на нас оценивающе, и как бы раздумывая, и поглядывая на потолок, произнёс не совсем непонятную нам речь: «Конечно Индия в первую очередь знаменита своими алмазами добытых на легендарных копях Голконды. Такие камни, как Кох-и-Нор, Регент, Орлов, Звезда Востока, прекрасно известны любому человеку, связанному с ювелирным искусством. Да и прообразом синего бриллианта из «Титаника» стал ярко окрашенный алмаз Хоуп, тоже родом из Голконды. При скромном весе сорок четыре карата он стоит порядка ста миллионов долларов. Лучшие сапфиры издревле добывались на Шри-Ланке, чья территория была подконтрольна Великим Моголам. А почти вся мировая добыча самых великолепных рубинов сосредоточена в знаменитых рубиновых копях близь Могока, расположенных в Бирме. Так что это точно, — Бирма, а не Афган! Но здесь Россия и больше миллиона, в рублях, конечно, я не могу вам дать под залог, за этот камень, хотя бы вы мне принесли сам «Третий Глаз Шивы».

Вы знаете наши законы, — писанные, и не писаные. Хотите получить миллионы долларов, — летите в штаты на аукцион, или в Лондон — Я согласен на миллион, но не в рублях, а в пяти-сотках, — пробурчал я вмиг пересохшей глоткой. Приёмщик округлил глаза и непонимающе вылупился на нас, часто моргая. — Вы что с луны свалились, или перегрелись ребята, давайте вашу карточку, сейчас проведём транзакцию через ВТБ — 24, но они берут процент 8%, вы это знаете? — Нет! — покачал головой Сергей, — нам нужна только наличка, и именно сотками или пяти-сотками. — Ребята, что бы получить наличку, надо делать заказ в Банке, а это только завтра, или послезавтра, а сегодня я могу вам выдать авансом 500 000 рублей и только пяти тысячными купюрами, с распиской, не отходя от кассы. — Мы согласны! — выдохнули мы с Сергеем, почти одновременно. — Тогда получите и распишитесь, уважаю Афганцев, сам был там, когда-то, — под Кабулом, — целый год крошил горных духов на перевалах и он хохотнул осклабившись! Открыв сейф, приёмщик выложил перед нами пачку «красных» купюр, по пять тысяч каждая. Он отсчитал, — сотню бумажек и передал нам через окошко. Сергей принялся пачку денег и начал тщательно пересчитывать купюры, а я наблюдал за процессом. Ветеран, — «афганец»? — тем временем, выписал нам квитанцию и расписку на 500 000 рублей, и поставил печать. — До завтра земляки! — братья по оружию, — заскакивайте завтра, я ваш должник! По этой бумажке (на предъявителя), вы получите остаток в пятисотых купюрах. — Спасибо и тебе «штурмовик», а как на счёт твоей ноги? — поинтересовался Сергей. — Да вот ковыляю потихонечку, если бы не ваша «вертушка», был бы нам полный песец, и стали бы мы «двухсотыми», а так как видишь, — живём, — «трёхсотыми»!

Выйдя из «Ломбарда», мы быстро свернули в переулок и немного поплутав, вышли на смежную улицу. Я скинул душный китель и, вывернув наизнанку, повесил его на руку. Времени до теплохода было ещё больше часа и мы, не спеша, запутывая следы, направились на запад, ориентируясь по Солнцу и по «крокам» города, запечатлённым в памяти. — Ты заметил, что он не потребовал у нас документов? — спросил меня Сергей, щурясь от яркого солнца. — Какие документы, если в США за этот камень, — «Третий Глаз Шивы», ему дадут десятки миллионы долларов, если не больше! — С чего ты взял командир, что это «Третий Глаз Шивы»? — Он сам сказал! — разве не слышал — концевой? — Он, совсем не это имел ввиду! — Неважно, пускай афганцы получат то, что им причитаются, за пролитую кровь, где-то там за речкой! А мы — Сергей, кажется, перевыполнили свой финансовый план, давай зайдём в магазин и переоденемся как молодые, а то что-то девушки глаза от нас отводят, и даже не оборачиваются — не заметил? — Заметил командир, ещё как, заметил — это омерзительно!

Между тем, три молодые девушки, — юные продавщицы, в первом же магазине, приодели нас по последней моде, всего за три красные бумажки. Свою жаркую пропитанную потом, одежду и сапоги, мы поместили в пластиковые пакеты, и забрали с собой. Теперь, уже хорошо замаскированные, под «футуристов», и покуривая иностранные сигареты, мы уже не спеша двигались к речному вокзалу. Настроение наше было радужным, в душе играл духовой оркестр! — Всё-таки мне не понятно? — остановился Сергей, — судорожно раскуривая новую сигарету, — зачем ты сказал эту фразу: «За речкой приобрели!», — это был что, «пароль»? — или ты что-то скрываешь от меня? Я же заметил, как изменилось лицо «приёмщика», и как он ответил тебе свой «Отзыв»: насчёт потерянной ноги! От этих слов Сергея, и его недоверия! — меня сразу прошиб, холодный пот! — Послушай старшина, если ты вдруг стал подозревать меня в «тайнах мадридского дворца», то на лад наше дело не пойдёт! Почему я сказал эту фразу про речку, да потому что я отучен врать и ловчить, — это у меня в крови, и ты это знаешь! Я человек чести и достоинства, а ложь как нож, смертельно может ранить близкого человека! Не случайно, есть такая поговорка: «Лучше горькая, правда, чем сладкая ложь»! Не скрою, мой язык причинял мне в школе и лётном училище много неприятностей, когда, не подумав, я говорил правду! Но я нашел выход из положения (когда необходимо соврать), я прикусывал язык и просто молчал! Такая уж у меня «планида»! Так что учись старшина, — иногда и правда приносит огромную пользу! Мы получили за камень, — миллион рублей, вместо 100 тысяч, как запланировали! А что касается фразы «За речкой», так это просто! — История просто повторяется! И я спел Сергею куплет фронтовой песни 20-х годов: «Там вдали за рекой догорает закат! В небе ярко заря разливалась. Сотня юных бойцов, из будёновских рот, На разведку в поля собиралась….

Они ехали молча в ночной тишине, По широкой украинской степи. Вдруг вдали у реки заблестели штыки, Это белогвардейские цепи.

Но отважный отряд поскакал на врага, Завязалась кровавая битва. И боец молодой вдруг поник головой, Комсомольское сердце пробито!

Он упал возле ног вороного коня, И закрыл свои ясные очи! Ты конек вороной, передай дорогой, Что я с честью погиб за рабочих»….

— У каждого времени есть своя река жизни, и смерти, и ты должен это понимать, старшина, а не искать в темной комнате, — черную кошку, те более что её там нет!

Сергей почесал свой заросший щетиной затылок и уныло сморщил своё морщинистое лицо, — А что, — хорошая песня, мы её часто в школе пели. Ну, ты прости меня командир, что я так о тебе подумал, — сказал он, и потупил свои зелёные молодые блестящие глаза. — Прощаю, на первый раз, но ты лучше скажи, есть ли смысл завтра забрать в «ломбарде» остальную часть суммы, а вдруг это ловушка? — Не думаю, что это ловушка, — фронтовое братство это не фунт изюма, да и фонарик у нас имеется! Мы весело и громко заржали, как два сивых мерина, что девушки, идущие нам на встречу испуганно шарахнулись в сторону, — при виде гогочущих стариков, одетых как молодые. — Слушай Сергей, а хорошо, что мы не видим себя со стороны, — спросил я глядя на его комическое старческое лицо, — старичкам не гоже, так себя вести на людях, вон как девушки от нас шарахнулись! Когда же мы помолодеем — А?!

Речной трамвай прибыл точно по расписанию, и мы без проблем прошли по трапу на его борт. Билеты продавал кассир на этом же корабле! Капитан «трамвая», предчувствуя крайний рейс, весело объявлял по громкоговорителю остановки и, высаживая немногочисленных пассажиров, желал всем спокойной ночи? Нам это пожелание капитана было непонятно, но спрашивать о его «тайном смысле», людей будущего, мы остерегались. Наконец показался и наш причал, и капитан пробурчал неразборчиво по громкой связи: « Желающие на выход, подойдите к трапу». Неразборчивость речи капитана, заключалась в том, что нам обоим показалась, что он сказал «подойдите к трупу» (чёрный юмор)? На этой остановке, «желающих», были только мы двое, и капитан, чертыхнувшись, подрулил к причалу. На пристани, мы увидели небольшую группу пропитанных потом, — измождённых «дачников», нагруженные своими баулами. Вместе с дачниками, нас встречали обнажённые по пояс Владимир и Гена, — они уже изрядно подрумянились на солнце, а точнее обгорели с непривычки! Мы сошли по трапу и поздоровались за руку с нашими «обгоревшими» друзьями (конспирация — есть конспирация), надо полагать, что дачники друг друга знают, а быть туристами — никто не запрещает? Солнце было ещё высоко, и мы отправились на полюбившийся нам песчаный пляж. Судно отчалило, а дачники так и остались ждать на причале, пока судно дойдёт до последней остановки, и только затем, через 30 минут, заберёт их в обратный путь? Почему бы не забрать сразу, этих транзитных пассажиров, что бы на обратном пути не делать здесь остановку? Эти не логичные речные правила, были мне непонятны, но я не стал никого озадачивать этим вопросом, тем более мы в «светлом будущем», прожили всего один день! На песчаном пляже, нас встретил сюрприз! Геннадий не дремал, он выменял за кремень и кресало, у местных рыбаков, — съедобную рыбу, и теперь нас ждала наваристая уха, сдобренная лесным луком. Мы в свою очередь достали из пакета три буханки хлеба, чем обрадовали Гену и весьма озадачили Владимира,

так как на Марсе, они хлеб не употребляли. Владимир был задумчив и в разговоре отделывался одними междометиями. Сергей с аппетитно жующим ртом, — вопросительно посмотрел на командира космического аппарата: — Ты что так вяло ешь уху, — а, командир, хлеб хоть нравится? — прошамкал он набитым пищей ртом. Владимир, наскоро промокнул губы бумажной салфеткой, встал со своего места (он почти не ел), и, подойдя к тлеющему костру, — бросил салфетку на дымящиеся угли. — У нас серьёзная проблема, — земляне, — здесь нет питьевой воды, — он поднял свой указательный палец вверх! — М?… — вопросительно взглянул на него Гена, неторопливо дожевывая свой пищевой комок. — Земляне! — Владимир серьезно обвел взглядом нашу честную кампанию. — Здесь нет питьевой воды, а у нас остался только «НЗ», и только в душевой емкости, для санитарной гигиены всего на 70 литров. Он кивнул на зеркальную ёмкость, в которой пузырилась наша уха. — Эту воду я взял оттуда! — Конечно, для душа и умывальника можно использовать и воду этой протоки, после её доочистки, но в ней много микро-элементов, на которые не рассчитана наша очистительная система, — а дальше? — что будем пить на обратном пути, а это почти календарный месяц? Владимир озадачено взял в руки бинокль и навёл его на полноводную, широкую реку Амур, — омывающую прибрежную черту города Хабаровска. — Вот посмотрите, вода Амура загажена нечистотами, её не только пить, в ней даже и купаться нельзя. Она буквально кишит патогенной микрофлорой, они точно все здесь сумасшедшие! — он покачал своей белобрысой головой. Гена вскочил как ошпаренный. — Дай я сам посмотрю? Он взял массивный бинокль и стал рывками переводить взгляд с места на «место». — Да ребята, — точно, эту воду пить нельзя, они в неё сбрасывают даже нечистоты идущие из городских больниц — а там… Сейчас прочитаю: трихомонада, спирохета, хламидии, гонококки, стрептококки, пневмококки, менингококки, синегнойная палочка! — А если кипятить? — Гена вопросительно взглянул на Володю. Владимир отрицательно покачал головой: — Её кипятить надо при 120 градусах и в течение 2-х часов, — а где мы возьмём автоклав? — Вот то-то и оно! — Как вы с помощью бинокля определяете состав воды? — поперхнувшись, спросил я у Владимира. — Это не только бинокль, хотя он и приближает в 50 раз, это ещё интегральный анализатор состава среды: — включая прозрачность, цветность, органику, радиацию и полный бактериологический анализ! Всё сразу высвечивается, — а здесь всё красным цветом горит, а в воздухе присутствует даже «Оргон», — уму непостижимо! — А я видел! — встрял Сергей, на берегу причала висит плакат «Купаться в Амуре — запрещено», значит, они не совсем сумасшедшие, что-то понимают?

— Они кретины! — завопил Гена! — они же, сами серут в Амур! Каждый день — серут и серут! — вон они эти канализационные выпуски, в них даже глисты плывут, я их чётко вижу в бинокль, а яйца глистов, правда не различаю, и это люди будущего?! — А что нужно делать? — вздёрнул брови Сергей. — Что делать, что делать, — это любая кошка и собака знает, — сеить нужно в землю! Только для бактерий «земли» эта органика является пищей. Навозом, или назёмом, эту пищу для земли — называют! Гена передал бинокль Владимиру и смачно сплюнул в кусты.

Наш аппетит был полностью испорчен и мы, собрав свои пожитки и закопав угли и мусор, в землю, мы отправились к нашему летающему аппарату, правда, другой дорогой, что бы, не было видно тропы ведущей к нему. Внезапно меня осенило: — Володя, я знаю, где можно взять питьевую воду! Владимир вопросительно посмотрел на меня. — Здесь я видел на дачах насосы для подъёма грунтовых вод, — колонки! — Точно и я их видел, — остановился Сергей. — Гена пошли на разведку, — махнул рукой Владимир, — все дачники уже уехали в город! — Мы с вами! Владимир кивнул, а Геннадий принюхался, как матёрый волк и повернул в обратном направлении. На первой же пустующей даче, мы обнаружили колонку прикрытую листом жести. Сергей качнул ручку несколько раз, и из трубы потекла чистая вода, которую мы набрали в использованные пластиковые бутылки, которыми был усеян весь берег протоки и расчётливый Гена прихватил пару штук. Вода оказалась холодной и чистой, — пригодной для питья. Владимир сразу повеселел и даже запел песню авиаторов: «Всё выше, и выше, и выше! Стремим мы в полёт наших птиц, И в каждом пропеллере дышит, Спокойствие наших границ»!

Мы сидели на нижней палубе нашего аппарата, и прохладный очищенный от комаров воздух, наполнял помещение. Разбор «полётов» проводил сам командир Владимир. В круге света, отбрасываемом потолочным плафоном зелёного цвета, были видны только его руки и небольшой круглый столик. Остальное скрыто тенью, — отчётливо был виден лишь его силуэт на фоне наружного ограждения нашей уютной кают-компании. Мы все остальные сидели полукругом на откидных креслах, опираясь спинами о мягкую обивку стен, и курили сигареты. Вентиляция кабины позволяла курить, не загрязняя атмосферу помещения. Мощная вытяжка заглатывала дым и отправляла этот готовый к употреблению «активированный уголь» в систему фильтров, — доочистки воды. — Итак, подведём наши итоги. Вам удалось обменять камень — рубин за 500 000 тысяч рублей, но в крупных купюрах! А эта расписка — «филькина грамота»! Зашелестели документы. Ухоженные руки с ухоженными ногтями тасовали листы расписок «приёмщика» ломбарда. — Я догадываюсь, о чём вы хотите спросить, Сергей?

— И мне кажется, что вы получите ответ даже раньше, чем спросите. По этой бумажке мы можем получить только пулю, в лучшем случае, а в худшем, — пытки и тоже смерть! Но ваша операция прошла блестяще, я даже не предполагал получить такую сумму денег, — без эксцессов. — Откуда такая уверенность, Владимир, — пробормотал Сергей? — Людям нужно верить! — заметил он, и дёрнул плечами, как бы извиняясь за свои слова? — Людям да, бандитам — нет, — стукнул по столу кулаком Владимир! — Даже если я ошибаюсь, — а я редко ошибаюсь. По этой расписке, в которой не указана даже ваша фамилия, про номер паспорта — уже не говорю. Приёмщик ломбарда (от радости лёгкой наживы), даже забыл потребовать ваши документы, хотя и проговорился о номинальной стоимости драгоценного камня, попавшего е его руки! Поверьте мне, это вам не швейцарский банк. Камень был в его руках, и он бы уже не отдал его вам, даже под дулом пистолета! Его стекло, — пуленепробиваемый «бутерброд», — триплекс. Но он, решил вас повторно заманить, и дал вам расписку на предъявителя без, прочих реквизитов, — посчитав вас за «бомжей». Слово — «Пред-Ява», это бандитский сленг! И этим всё сказано! — Все, хватит дискуссий, — подвёл черту, как отрезал Генка. — Я отвечаю за вашу безопасность и полностью согласен с Владимиром! Мы с Сергеем сконфуженно молчали, — мерцая в полумраке, огоньками сигарет. Владимир включил верхний свет и достал из сейфа ещё один камень, — зелёный изумруд, практически огранённый самой природой — бриллиант, настолько совершенны были его грани и положил его на стол. В зелёном свете светильника камень был чёрным. — Ваша жизнь дороже любого бриллианта! — сказал он и улыбнулся лукаво, — И мы пойдём другим путём! Завтра мы с Геной разменяем в магазинах эти пятитысячные купюры, по 500 рублей, конечно с издержками. Будем просто приобретать сигареты и подарки для наших детей, в размере 10% от номинальной стоимости пятитысячной купюры, а вы пойдёте в тот же «ломбард», и сдадите этот прекрасный изумруд за миллион рублей, этому же приёмщику. — Сколько… э-э-э…! — Но, улыбнулся Владимир, — торг уместен и проведете вы эту операцию уже не завтра, а вчера! Приёмщик вас не узнает, но вы действуйте точь, в точь, как сегодня, причём в той же амуниции! Это очень важно, — история любит повторы! — А вдруг в ломбарде «вчера» не было денег? — усмехнулся я и щёлкнул пальцами. — А куда они денутся, Владимир встал и, помахав в руках толстой пачкой денег, — положив их в сейф вместе с мерцающим бриллиантом, — вот они эти деньги и вы их «вчера» и получите с избытком! — Э-э-э… Хм, произнес Сергей охрипшим голосом, — как же так? — Сегодня я сейчас «прокручу» «Лимпопо», на два дня назад во времени. — Нет! взлетать не будем, покачал он головой, — а заодно пополню запасы питьевой воды в нашем синтезаторе: «Время — Деньги», так, кажется, говорят американцы, и они умеют их считать! И ещё, — самый лучший экспромт, — Владимир назидательно поднял указательный палец, — это тщательно подготовленный экспромт….

Тут только до меня дошло, почему капитан «речного трамвая» фанатично выполняет нелепые речные правила: — он такой же суеверный, в душе, — моряк, как и мы, — летчики. По его «речным» суевериям, — возвращаться «хорошая примета», как и наше фронтовое приветствие: «Вчера был хороший день»! — это значит, что вчера никто у нас не погиб!

Утром, точно по расписанию, мы все четверо стояли на речном причале, — одетые во всеоружии: «Мы с Сергеем в нашу «бомжовскую» фронтовую одежду, а Генка и Владимир, — как «Лондонские денди», — приоделись в наши обновки, — обидно, однако! По договорённости (для конспирации): — друг друга мы как бы не знали! Мы два старых, — немощных «бомжа», нещадно курили, — отгоняя табачным дымом, утренних комаров, а молодые «франты» отмахивались от комаров травяными вениками. Из оружия у нас были те же фонарики, — у Сергея и у Генки, но Генка, правда, хотел взять с собой «ТТ-ху», но Владимир запретил. Договорились встретиться, для контроля, в 12: 00 у центрального входа железнодорожного вокзала, у памятника — Ерофею Хабарову.

Уже в 10: 08, по позолоченным часам «ломбарда» мы с Сергеем были на месте. Тот же приёмщик драгоценностей, сидел в кабинете, как и вчера, за бронированным стеклом, и сосредоточенно перебирал на столе бумаги. — Здравствуйте! — кашлянув, нарушил напряжённую тишину Сергей. Приёмщик «краденного» (так подумал я), уставился на нас оценивающим взглядом. — Здравствуйте — коль не шутите, помедлив — ответил он. — С чем пришли господа хорошие, — он улыбнулся дежурной улыбкой, и принялся сверлить нас своим взглядом. — Да вот, наследный подарок бабушки решили заложить, немного не хватает на виллу на Кубе, — прошелестел скрипучим голосом Сергей. — А что же вы в США не смогли его заложить, там бы вам больше дали? — вопросом на вопрос ответил хозяин надежного как танк, — бронированного кабинета, с интересом посматривая нас из своего стеклянного аквариума. — Никак нет, — товарищ — землянин, моя бабушка в Хабаровске умерла и вызвала нашу компанию, на своё покаяние! — стихами заговорил Сергей. — Ну, так показывайте своё наследство, может быть, поможем, — чем сможем? — Бабушка сказала, перед смертью, что это очень дорогой, практически бесценный, драгоценный камень самих «Великих Моголов», — опять проскрипел как сухое дерево Сергей и протянул через стеклянное окошко наш сверкающий изумруд. Лицо приёмщика вмиг покрылась сеткой крупных мимических морщин и он, лихорадочно блеснув линзой, нацепил её на свой глаз. — Так, так, так, — от Великих Моголов получили, — говоришь, — прохрипел он ехидным голосом, хищно рассматривая камень, и пробурчал в пол слуха себе под нос: «В 1597 один хитрый бирманский король, выменял якобы бесполезную территорию на небольшой город на реке Ирравади. С тех пор именно Бирма стала главным поставщиком самых лучших изумрудов. Находящиеся по соседству Великие Моголы закупали, выменивали, а порой и отбирали драгоценные камни у бирманцев. И ваша молодая бабушка, значит, там приобрела изумруд у Великих Моголов»? Взвесив камень на аптекарских весах, он уставился на нас своей лупой, забыв её снять. — Сколько вы просите за этот природный «Бриллиант»? — Миллион фунтов конечно! — хохотнул Сергей! — Ага, значит, из Лондона ниточка тянется, я так и подумал, а виллу на Кубе, за доллары, стало быть, покупаете, или за кубинские пессы? — А вы, что не знаете наши Российские законы, — собратья по разуму? — Вы не так поняли моего компаньона, — вставил я своё веское слово, — миллион рублей всего то просим! — Нам надобно всего-то бабушку похоронить, и отпеть её в церкви, и оформить визу на Карибские острова, через ваши кордоны! Хозяин ломбарда сморщил своё лицо, превратив его в изрядно за-печеную, зелёную грушу, и воровато оглянувшись на сейф, — крякнул под нос: «Куй железо пока горячо»! — Уговорили вы меня, — сердобольного, время похорон действительно не терпит? — не стал торговаться он. — Ну, деревянными, значит деревянными, получите и распишитесь! Он закрыл своё окошко на заслонку, и открыл свой встроенный в углу помещения сейф. Некоторое время он повозился там внутри сейфа, и достал оттуда толстую пачку денег, перетянутую зелёной резинкой. Затем, оглянувшись с опаской по сторонам, молниеносным движением схватил изумруд и быстро спрятал его в свой сейф. — Уф! Считайте что всё в порядке, у меня здесь всё точно как в швейцарском банке, — сказал он, вытирая рукавом запотевший вдруг лоб, и вновь открыв заслонку, в стекле протолкнул в неё пачку денег. Сергей стал быстро пересчитывать купюры, явно входя в образ профессионального бизнесмена. Я отметил, что на этот раз все купюры были пятисотые, и поэтому пачка денег была намного крупнее. Я озадачено хмыкнул. Сергей остановил счёт и посмотрел на меня. Мы внимательно поглядели друг на друга. — Понятно, — наконец произнёс Сергей, похоже, довольный результатом нашего телепатического общения. — Всё точно, — один миллион рублей, — крякнул Сергей и ладонью растёр натёкшую на стол лужицу пота. Вот вам моя расписка, — когда вернёте залог, получите свой «Великий Могол», у меня всё построено на полном доверии к клиенту! И он щелчком пальца запустил бумажку через оконце в стекле. Я прижал пальцем квитанцию и прочитал: «Настоящая расписка дана за драгоценный камень, — изумруд, — „Великий Могол“ (27 — карат). Оцененная стоимость 1 000 000 рублей (Один миллион рублей). Срок возврата денежных средств 12 августа 2018 года, до 08: 00 (московского времени). По истечении указанного срока, данная сделка будет расторгнута окончательно и бесповоротно! Хабаровск. 12.07.18 г. Директор Ломбарда „Золотая Русь“, — Сергей Бабкин». Р. С. (Расписка дана на предъявителя сего документа)!

Мельком взглянув на эту расписку, даже не прочитав её внимательно, но скреплённую подписью и печатью, я судорожно спрятал её в нагрудный карман кителя.

Сергей, бережно отсчитал из пачки несколько купюр и протянул их мне со словами: «Это на отпевание»! — На что? — не понял я. — На отпевание, а ты на что подумал, — на про-пи-ва-ние? Остальные деньги он аккуратно завернул в газету и положил в широкий карман своего галифе, и затем закрыл карман цыганской булавкой. Директор ломбарда, широко улыбаясь, поглядывая на нашу мирскую суету, и предложил: — Если желаете, я могу вам нашего охранника дать для сопровождения, — у него есть травматический пистолет, и он не дорого берёт, — 10 тысяч карбованцев за час! — Не дурно, однако, — мне бы так жить, — щелкнул пальцами Сергей, — нет спасибо, нас машина ждёт, — не моргнув глазом соврал он, — А я и есть охранник: — Бонд! Джеймс Бонд, — осклабился он. Затем Сергей встрепенулся и, округлив глаза, — бросил взгляд на настенные часы: — Лёня, твою мать! Быстро в машину! Мы уже опаздываем, — поп не будет ждать! С этими словами мы покинули Ломбард. Оказавшись на улице, мы быстро совершили наш вчерашний манёвр, — через дворы, и благополучно достигли магазина одежды, скрывшись за его зеркальными стёклами. Опять, вчерашние девчушки (так и не признав своих вчерашних покупателей), радостно приодели нас как «нэпманов»! Переодеваясь в кабинке, Сергей переложил пакет с деньгами в карман, не по размеру новых широких, брюк и так же закрыл карман на булавку. Я, похлопав его по карману брюк и успокоился. Сергей, между тем попросил девушек вызвать для нас такси. Забрав пакеты с одеждой, и поблагодарив любезных продавцов, мы, наконец, вышли из магазина. До назначенной на вокзале встречи, — оставался ещё час. Покуривая сигареты, мы ожидали такси и украдкой поглядывали по сторонам. Всё было пока спокойно, и мы как обычно, прикрывались своим боевым девизом: «Делай что должен! И… Будь что будет»! Наконец подъехало наше такси, и я вновь незаметно похлопал Сергея по карману брюк, где лежали наши деньги: — Поехали Сергей, — карета подана. Мы тебя сейчас на вокзал забросим, — и я похлопал товарища по спине. Мы немного поколесили по городу, осматривая достопримечательности. Собственно смотреть было нечего. Где-нибудь в деревне можно посмотреть живописную природу! Можно наблюдать, как диск солнца медленно сползает за линию горизонта, окрашивая реки, озёра, и небо в багровые и алые тона. В большом городе всё гораздо тоскливее. Громады зданий заслоняют сверкающий диск солнца, задолго до того, как его нижний край коснётся земли. Солнце то скроется, то выглянет между домами, слепя идущих навстречу людей. И оттенки неба в минуты заката совсем не те! Выхлопы автомобилей и ядовитые выбросы заводов добавляют в общую картину мрачные серые краски, как бы подчёркивая монотонную и бессмысленность жизни обычного человека в мега-полюсе. Утром на работу, час дышать токсичными выхлопными газами в автомобильных пробках и мотать свои нервы идиотизмом водителей автомобильной колонны.

Вечером ещё один час, и более, томиться в той же пробке, необратимо отравляя свой организм выхлопными газами: сернистый ангидрид, окислы азота, и конечно угарный газ, — убивающий человека за 30 минут. Эти черепашьи бега на автомобилях, убивают ещё непрофессионализмом водителей-любителей. Люди 99% не проходят нашу лётную комиссию, а им разрешается садиться за руль автомобиля, где требуются навыки пилотов и скорость реакции здорового организма, так как скорость и быстрота реакции находятся в антагонистическом противоречии между собой. Таким образом, если вас называют пилотами автомобилей, — тогда имейте здоровье, которое предъявляются пилотам, а не водителям кобылы! Вот такие грустные мысли крутились в моей голове, когда я вынужден был дышать отравленным воздухом в мега-полюсе. Ничего красивого я не увидел в городе, кроме, пожалуй — Софийского Собора на площади Славы, с которого открывается прекрасный вид на величественную реку Амур. Наконец, поколесив по городу, таксист привёз нас к Ж/Д вокзалу. Ещё издали мы увидели двух молодых людей, обремененных пакетам с различным скарбом. Гена приобрёл модный рюкзак — жёлтого цвета. Владимир держал в руках спортивную сумку. Конечно, это были наши — мешочники. Нет, правильный путь выбрала Принцесса Марса Иоланта: жить надо под землей, точнее под почвой, в обустроенных городах, а на поверхности, оставить нетронутой; девственную, — бессмертную природу!

Ё — моё…. — какие люди! Мы обнялись, как будто только сегодня встретились, и начали оживлённо обмениваться информацией (вопрос шёл о больших деньгах, и что делать дальше), знакомым нам авиационным сленгом: «Бой-пас», вызывает «Гарпун». Слушаю, вас «Шеф». («Бой-пас» — код: «мальчик — передал деньги»)! — Курс семь-семь-браво, смена эшелона на два-два-пять-восток. — Понял тебя «Гарпун». — Три часа до цели. Высота триста, — перегрузка восемь «ЖЕ», — Тридцать секунд. Координаты цели введены. — Принято, «Гарпун». — «Гарпун», я «Гнездо», отмена! Повторяю: отмена! — «Гнездо», я «Гарпун»… Понял вас, отмена. Возвращаемся на базу? — «Гарпун», ответ отрицательный. Уходите в квадрат пять-семь-зулу. Повторный выход на цель десять часов, тридцать минут — Москвы. Поняли вас «Гарпун»: десять тридцать три М. — Конец связи! — Вот и поговорили, — пошли? — Куда? — Справить малую нужду, — я кивком показал на зелёную зону, за трамвайной остановкой (там я приметил дикий заброшенный парк). В парке, я скинул прохладную новую одежду «нэпманов», и снова облачился в форму «летчика-бомжа». Генка, забрал наш миллион, в нагрудный карман. Владимир выдал мне 50 000 рублей (10 бумажек пятитысячными купюрами). Я отдал ему квитанцию — из ломбарда.

Всё это мы выполнили молча, даже если бы нас подслушивали, с помощью техники или по движению губ, кроме этой словесной перепалки, — понятной только избранным, никто и ничего бы не понял.

Владимир с Генкой, забрали наш груз 8 «ЖЕ», и отправились домой на 14 часовом теплоходе. Мы с Сергеем, вооружённые 52 500 рублями и боевым фонариком, отправлялись на промысел одного, а лучше 2-х паспортов. Возвращаемся на Базу, на вечернем теплоходе или крайний срок, — завтра утром — на первом, или на 14: 00. Вот о чём мы поговорили у памятника, Ерофея Хабарова!

Путь наш был недалёк в зал ожидания Ж/Д вокзала. Я приманка, в одежде современного бомжа, а Сергей на страховке. У меня в кармане брюк 500 рублей одной бумажкой, и пачка сигарет. Поднявшись на 3-й этаж вокзала, я снял хромовые сапоги, подложил под голову свой офицерский китель и завалился на мягкую скамью и притворился спящим. Сергей зашел чуть, позднее и сел в пределах видимости, через несколько рядов. Пассажиров было немного и мои голые ноги, прикрытые газетой, привлекали внимание. Утомлённый жарой и пережитым стрессом я расслабился и реально заснул. Приснилась мне Принцесса Иола в своём царственном облачении. Она смотрела на меня грустно и почему-то молчала. Внезапно я проснулся от необычного запаха, но сделал вид, что продолжаю крепко спать. Пахло от незнакомца хозяйственным мылом и стиральным порошком, а ещё вокзалом. Незнакомка, понял я, сливалась своим запахом и с этим местом. Образ сразу проявился: «Совсем молоденькая, лет пятнадцать-шестнадцать, но уже прожженная жизнью, нахальная, незлая, осторожная». По отдельной фразе, которой она перекинулась с кем-то, сделал дополнительный вывод: «Южный акцент, — значит приезжая с глубинки». Прояснилось и то, почему девушка сливалась с этим местом. Вокзал — её дом, она провела здесь не один день, считает себя хозяйкой территории. Любопытство удерживает девушку от решительных действий по расчистке моих карманов, возможно авиационную пуговицу или «золотой» шеврон увидала. Ага, значит, рискнула, почувствовал еле ощутимое и осторожное шевеление в своих карманах галифе. Значит, тащит 500 рублёвую купюру, — вот же нюх у неё на деньги. Малолетка, добилась своего, «купюра» у неё, но ей этого мало, — полезла осторожно в карманы кителя. Я замычал, как будто спросонья и повернулся на бок, но где же Сергей, — неужели заснул, так и без билетов на теплоход окажемся (правда, была ещё одна заначка в 500 рублей, в ножном кармане галифе, — для десантного ножа). Пора действовать самому — я хотел схватить её за правую руку, раз лазит по карманам левой, и внезапно сел на скамью, но рука ухватила пустоту. Воровка уже упорхнула, а мне ещё надо обуть сапоги, не бежать же босиком, — вот Серёга, — сволочь! Кричать, звать на помощь было бесполезно. Людям безразличны разборки двух бомжей, а обращаться к совести полиции, — верх идиотизма. Тем более нельзя исключать, что здесь полиция тоже кормится из рук местных бродяг, так что могут и забрать в отделение, — а это провал операции. Но, кажется, я был не справедлив к Сергею.

Девчонка-карманница вдруг разразилась ругательствами и проклятиями. А я в это время только обул сапоги и накинул китель. Сергей молча подошел ко мне и любезно протянул мне 500 рублей. — Это кажется ваши деньги? — Спасибо друг, — выручил, это мои последние деньги, поблагодарил я сердобольного Сергея, — пойдём, угощу тебя пивом! — Надо уходить тебе мужик, — сейчас эта шмара, малолетняя знакомых бомжей соберёт — порежут. — Так как же я уйду — я поезд жду! — А жизнь твоя тебе нужна? Ты что, плохо слышишь? Мотай отсюда! Так мы с Сергеем пререкались на потеху остальной безразличной к таким эксцессам вокзальной публики. Но надо договорить до конца, так как наверняка среди толпы есть глаза и уши вокзальных бомжей, — которым нужна информация! — Пока ты в зале, тебя не тронут, но на ночь отсюда менты всех вытряхивают. Понял? — горячился мой спаситель. Как только выйдешь из дверей, тебя на куски порвут. Меня, к слову, тоже! — Поэтому сейчас ещё есть шанс смотаться отсюда без увечий. Поколебавшись для вида, я поднялся, и мы с Сергеем пошли на выход из этого не гостеприимного зала ожидания Ж/Д вокзала. Вокзальную площадь мы миновали без неприятностей. Никто по дороге к нам не привязался, никто не окликнул. Мы уже подходили к трамвайной остановке. — Кажется, у нас серьёзные проблемы, — сквозь зубы пробурчал Сергей. Твоя подружка и её друзья нас поджидают у зелёной зоны. Идут сюда. Готов? — Всегда готов! — ответил я пионерским кличем. К нам приближались три человека. Двое мужчин и молодая девушка, — почти подросток. Девчонка немного отставала от спутников, хрипловато хихикала и отпускала в мой адрес гнусные шутки, подначивая своих кавалеров. — Почто мою девочку обидел? — спросил густым басом с кавказским акцентом один из бомжей. Он явно был лидер. В голосе звучали власть и превосходство. — Ваша девочка сама кого угодно обидит, ответил вызывающе Сергей. — Никто её не трогал! Я лишь забрал то, что ей не принадлежало. Или у вас другой кодекс чести? — с вызовом спросил Сергей. — Вепрь, он мне руку чуть не сломал, в натуре, — взвизгнула девчонка, явно жаждущая крови. — Это, правда? — спросил лидер бомжей, напряжение снова возросло. — Правда то, что она залезла в карман фронтовику, — афганцу и деньги захапала у него, добытые кровью! — Ах так, вы уже снюхались? — падлы, — липовые медальки себе на грудь навесили. Афганистан был 40 лет назад, а он все по помойкам шныряет, — криво ухмыльнулся главарь бомжей. — Он меня тупой обозвал, — подливала масло в огонь вокзальная обитательница, сделав ещё одну попытку настроить против нас главаря. — Тупая ты и есть! Даже не смогла незаметно обчистить бомжа, — сказал Вепрь. Послышался звук удара, девчонка всхлипнула и упала на асфальт. Главарь снова её ударил, кажется, ногой в живот, потому что воровка стала жадно хватать воздух ртом и кашлять. — Не трогай её! — не выдержал я. Она же совсем ещё ребенок! — Она к тебе за помощью побежала, а ты! Вместо того что бы стать для неё опорой, кулаками машешь. Вот твои деньги! Забери и оставь ребёнка в покое! Я достал из кармана пяти-сотку, и швырнул её на асфальт. Главарь, кажется, растерялся от такой наглости. Возникла напряжённая пауза. — Я подниму, — пролепетала вокзальная воровка, завозилась у их ног, кашляя, отплёвываясь и шмыгая носом. — Возьми и мои деньги тоже. Это всё что у меня есть, — сказал Сергей, и бросил три или четыре сотенные красные бумажки, на асфальт. Главарь хмыкнул, сплюнул, подумал немного и как лошадь мотнул головой. Его напарник загоготал, как ишак. — Надеюсь, теперь конфликт исчерпан — миролюбиво спросил Сергей. В этот миг, я затылком почувствовал угрозу. Сзади, за спиной раздался характерный щелчок открывающегося складного ножа. Я резко развернулся и офицерским, яловым сапогом врезал в низ брюха бомжу, стоящего у нас за спиной, вложив в удар всю свою ненависть к этим падшим отщепенцам. — Ни хрена себе, — афганец даёт! — присвистнул в восхищении главарь. Его напарник снова заржал и захлопал в ладоши. Значит, со спины зашёл третий бродяга, которого мы не учли. — Эта сука разбила мне все яйца, — выл с асфальта бомж-невидимка. — Я сейчас шмаре печень вскрою. — Захлопни пасть и вали отсюда, — скомандовал лидер шайки, — тебе вообще никто команду не давал мокрушничать. Этих двоих, — не трогать! Иначе я тебе сам печень вскрою и скормлю собакам. С этого момента они под моей защитой, — сказал Вепрь и обратился к нам: –Нежели задержаться планируете, добро пожаловать в наши пенаты, господа хорошие. Мимо просквозите, — плакать не будем, гуд-бай! Побитый бомж с матюгами поднялся и зашаркал в неизвестном направлении. — Вепрь, вот деньги — пролепетала вокзальная девица. Верь, не стал корчить из себя благородного рыцаря, и все деньги сунул в карман и потопал по амурскому бульвару. — Вепрь подожди, — заныла девица. Вепрь остановился. — Забудь курва! — рявкнул он. — Пусть теперь они с тобой возятся. Забирайте эту козу себе. А то ведь я сгоряча, порешу её, или отдам поиграться бичам. Жалко эту дуру. Короче мы в расчете. Вепрь ушёл, а воровка уселась на асфальт и завыла в голос. — Да не реви ты, и без тебя тошно, — раздражённо сказал Сергей. — Тошно ему. Это мне тошно! Вепрь меня продал за три драных червонца! — крикнула воровка. — Как дешевку!

— Зато у меня заработаешь, — хмыкнул Сергей и бросил воровке 500 рублей. Карманница мгновенно успокоилась и быстро засунула деньги в карман. — Круто, — присвистнула она. — А по тебе не скажешь, что бабки такие водятся. — Заработать деньги не проблема, если не лень, — уклончиво сказал Сергей, — и подмигнул мне. Я хмыкнул, ещё не понимая, что он задумал. Вчера на «разборе полётов» мы решили, что главарь бомжей на которого надо выйти, имеет «краденные» паспорта, которые у него можно купить за деньги. Но наше знакомство с Вепрем почти сорвалось, — точнее затянулось. Вепрь, ведь не дурак, — сразу бы сообразит, — что мы «ментовская» подстава, шитая белыми нитками, если мы заикнёмся про паспорта. Тогда и наша операция сорвется окончательно, — за минусом 1 000 рублей. Эта малолетка, наша зацепка за этот бомжатник, а там видно будет, — так думал я. А что думал Сергей, я ещё не понял, но время покажет? Скорее всего, мы уедем на базу только завтра. — Как тебя зовут подруга, — спросил Сергей нашу молодую бомжиху. — Если че, меня Венерой звать, в натуре. — А меня Сергей, — представился он. — А тебя как звать, — «Афган-корефан», — спросила Венера. — Алексей! не стал я лукавить. — «Алексей, Алёшенька — сынок», — спела дурашливо куплет фронтовой песни наша новая подруга. Бывшая подопечная Вепря явно пыталась понравиться новому хозяину — Сергею, расположить его к себе, и выпытать подробности его судьбы. — Ты Серый с виду, не говно мужик. Да и деньги умеешь зарабатывать. Как ты вообще здесь оказался, — завела разговор Венера. Кокетство малолетней нахалки меня раздражало, но приходилось играть роль «благородного рыцаря». — Ногами пришел, — ответил Сергей. Делиться своей историей с малолеткой, он явно не собирался, а зря, мог бы придумать умопомрачительную легенду. Зажав «пяти-хатку» в потной ладошке, Венера направилась к ближайшему ларьку, купила водки, пиццу и шоколадку, и повела нас в привокзальный лесопарк отмечать новое знакомство. Место под пикник подыскивала и освобождала Венера лично, пинками и матюгами согнав со скамейки вонючую бомжиху. Та нас тоже художественно обматерила, прокляла, собрала свой хлам и побрела искать себе другое пристанище. — Зачем ты так с человеком, — с женщиной? Мы спокойно могли бы поискать другое место, — укоризненно сказал я. — Посмотрю, как ты запоёшь когда на вокзале поживёшь с мое. Здесь иначе нельзя. Кто сильнее, тот и господин. И вообще кого ты человеком называешь? Это не люди, это говно собачье. Я таких презираю, — прокомментировала свой поступок малолетка, зашуршала газетой, расстелив её на лавке, и пригласила всех к столу. В иерархии Венеры вонючая бомжиха, явно стояла на низшей ступени социальной лестницы. Венера сунула мне пластиковый стаканчик с водкой, в другую, — кусок пиццы. Пицца воняла кислым сыром и заветренной колбасой. Вообще по виду это блюдо мне напоминало запеченную в духовке блевотину, или вчерашние объедки, собранные со стола, — тоже запеченные!

А вообще кто-то гениально придумал, — как утилизировать объедки после вчерашнего застолья, — мелькнула свежая мысль! Алексей сидел от Венеры, по правую руку и малолетка, прижималась к нему плечом. — Ну чо, выпьем за знакомство! Венера подняла свой стаканчик и чокнулась с нами поочерёдно. — Я здесь задерживаться не собираюсь, — сказал Сергей, — Просто обстоятельства так сложились. — Все так говорят. Про обстоятельства. Только вокзал, такая жопа мира, что легко отсюда не выберешься, в натуре. Чёрная дыра, — философски сказала Венера и выпила свою порцию, крякнула и зашуршала шоколадкой. Мы тоже выпили за компанию. Водка обожгла гортань и пищевод, и, камнем ударила по желудку. Происходящее казалось дурным сном. — Налей ещё, — попросил Сергей и протянул пустой стаканчик воровке. — Обойдёшься. Водяра палёная. Траванешься с непривычки, а мне потом возись с тобой. Эх… Жила я без печали, и нате вам, — басом пропела Венера, и отхлебнула палёной водки из горлышка. После принятого на грудь разведённого водой древесного спирта воровка разоткровенничалась. На днях Венере исполнилось пятнадцать, но скиталась она не первый год. Однако бомжихой себя не считала. Бомжами в её понимании были те, кто опустился до самого дна. Таких здесь все презирали и называли «китайцами». — Я сама родилась в Биробиджане. Мама русская, а отец горький пьяница, — умер от палёной водки, когда мне было десять лет. Мамка сдала меня в детдом, а сама вышла замуж за отчима. Короче пили оно с мамкой кожный день палёную водку и мамка после драки с отчимом умерла. А тут и меня выпустили из детдома после окончания 7-го класса, — так что я грамотная, заржала Венера хрипло. Меня мэрия прописала на мамкину квартиру к тестю. У тестя была своя дочь, — малолетка. Вот так мы и жили. Тесть, конечно, нас гонял и пил каждодневно. — А где он деньги брал, — поинтересовался я. — Тесть он и есть тесть. Он работал дворником на вокзале в Бирике (Биробиджане), а вечером приводил бомжих и пили они вместе. Одна бомжиха и научила меня по карманам лазить у пьяниц. Затем я сама так стала добывать на пропитание. Но за квартиру мы не платили, и мэрия нас скоро турнула, за долги. Вот и вся история. Так что я оказалась здесь на вокзале у памятника Ерофеича. Она хохотнула и снова налила нам водки в стаканчики. — Ну, Чо, понравилась я тебе Сергей! Али нет? — спросила Венера, — толкнув Сергея плечом. — Чо, молчишь как индустрий? Но я-то знаю, что папка живой. Просто его инопланетяне украли, — вздохнула воровка, и меня точно жаром обдало. Девочка не шутила, говорила всерьёз. Венера придумала себе свою правду, что бы легче было пережить смерть отца и матери. — Вначале жила в каком-то притоне. Вот где жесть полная. Срачь, вонь, наркотики. Я первое время пыталась этот хлев разгребать, потом плюнула, — бесполезно. Все в наркоте, младшие дышат клеем, старшие колются. Я тоже пристрастилась клеем дышать и полгода жила как в тумане.

Кормилась с того, что бутылки собирала, воровала по-мелкому. Кое-как перезимовала и смерть мамки пережила. Мне даже по приколу одно время было так жить. А потом однажды проснулась на путях. Лежу, на звезды смотрю вся избитая. Рядом одна маруха наша мёртвая валяется. Она только месяц с нами кантовалась, из детского дома слиняла. Ей всего одиннадцать лет было. Села я на площади у Ерофея Хабарова с протянутой рукой. Тут Вепрь меня и заприметил, взял под свою защиту. — Говорят, я на Деми Мур похожа, из фильма «Солдат Джейн». Вепрь этот фильм уважает! Так и живу, — таскаю из карманов отдыхающих помаленьку, — Вепрю проценты отчисляю. Зато никто меня не обижает. — Вот только ты, меня сильно обидел сегодня, — она толкнула Сергея локтем и разрыдалась пьяными слезами, прижимаясь лицом к его груди. Сергей гладил её коротко-стриженную голову, и что-то шептал ей на ухо, — успокаивая. — Вот теперь ты меня послушай дорогая наша Виктория, — наконец прорезался голос у Сергея. Венера, подняла на него заплаканные огромные глаза и, заикаясь тихо прошептала, — как ты узнал моё погоняло? — Догадался, — хмыкнул Сергей, — Венера тебе не подходит! — Почему не подходит? — озадаченно пролепетала малолетка. — Венера Таврическая, — это богиня древней Эллады, а ты на богиню явно не тянешь. — Но так меня мамка назвала и в метриках я так записана. Но в детдоме меня стали дразнить — «Венерической» и я сменила имя на Викторию, — значит Победа! — О чём вы спорите, — вмешался я в их милую беседу, — по мне Виктория даже приятнее звучит. — Ты лучше расскажи Серый, — как на вокзале оказался, — спросила Венера — Виктория (Таврическая), — прерывая неприятный для неё разговор об её имени. — Я летал на штурмовике на горячей точке, — сказал, как отрезал Сергей. — В Чечне? — всхлипнув, спросила Вика. — А где же ещё, — согласился Сергей. — Меня сбили зенитным пулемётом «ДШК», и я выбросился с парашютом, и остался жив, но попал в плен. Меня — лётчика, не убили только потому, что у «духов» был припрятан слегка помятый американский вертолёт, — бронированный штурмовик! — «Апач»? или «Черный ястреб»? — спросила, — продвинутая в технике, любопытная Вика. — Это не важно! — Главное что у американского пилота была повреждена левая рука, и он не мог летать самостоятельно. Он совершил вынужденную посадку, когда снайпер прострелил ему руку. Рука загнила, ну, в общем, не действовала, и старик «Хаттабыч», решил обучить «духов» или меня на крайний случай, — летать на этом сложном аппарате. — Ты хотел сказать полевой командир, — «Хаттаб». — Ну да Гассан — Абдурахман, ибн Хаттаб: — ла-ла-ла-ла-ла: — шура, дура, ура, — трах-тиби-дох, тара-рах! — вот какая была у него фамилия, — пропел Сергей. Вика, округлив глаза, напряжённо слушала этот бред. Я решил выручить Сергея, и спросил, обращаясь к Вике: — Откуда ты всё знаешь про Чечню, — красавица Виктория? — А то, чай не только по карманам шарю, но и слушаю, а слух у меня отличный, и по губам могу читать! — Я не это хотел рассказать, да ладно слушайте дальше, что было, — обиделся Сергей, и, прокашлявшись после дурацкой, песни — про старика Хоттабыча, продолжил: — Короче — американец был на самом деле русским-американцем (эмигрантом). Он скрыл от «духов», что умеет говорить по-нашему, — по-русски, а мне одному открылся, — ночью, и рассказал свой план! Его план был простой, — «как пареная репа». Наш «аппарат» стоял в горном распадке, на высоте 2 километра, — привязанный двумя тросами за шасси. — Что такое шасси? — спросила любопытная Вика. — Не перебивай — ладно, — Сергей строго погрозил ей пальцем. Короче, Джон Козлов, — так его звали по пилотскому медальону, правда, там было написано по-английски так «KOZ LOFF» (Сергей прутиком написал на песке фамилию пилота). Так вот Джон, поведал ночью мне на ухо свой план: «Висеть на тросах я, и ещё трое «курсантов» — абреков, мы худо-бедно уже научились. Научились мы, и запускать моторы этого аппарата. В кабине при висении мы сидели вдвоём с инструктором, что бы, не нарушать центровку, а «курсанты» ждали очередь в курилке. Да и что мог бы сделать, — пилот инвалид, если аппарат накрепко привязан к земле, — абреки это понимали! — Что такое центровка? — продолжала допытываться любознательная Вика. — Объясняю для любопытных — «шасси» — это колёса, а «центровка» — лишний вес, который требует дополнительный расход топлива. А топливо «абрекам» приходилось носить на горбу по своим горным перевалам, а «аппетит» машины при висении был приличный! Короче, Джон дал мне маленький напильник, который он прихватил из комплекта инструментов своего аппарата, и я должен был ночью перепилить стальные прутья, — якоря, ниже поверхности земли, которые держали наш вертолёт за тросы. Время мы выбрали удачное, когда у абреков был религиозный праздник. — Короче, за две ночи мне удалось перепилить эти штыри, на дюйм с четвертью ниже поверхности земли, и снова всё опять засыпать. После контрольного висения мы должны были учиться летать по кругу и садиться на горную площадку. Это самый ответственный этап полётов, и тогда в кабине будут сидеть все курсанты, — учиться, и возможно даже охрана. Поэтому это был наш последний шанс, так как Джону уже ничего не светило: «Мавр сделал своё дело, мавр может уйти»! Это был зачётный экзамен: «Вчера — рано, — Завтра будет поздно»! Лучше всего висение получалось у меня, я держал колёса в дюйме от грунта, не натягивая тросы, и не дёргал машину по тангажу и по крену… Поэтому, по учебному плану, — согласованного с Главными Абреками, после праздников, мы отцепив свои якоря, должны были бы совершить свой первый полёт (с охраной на борту)! Я должен был пилотировать первым, — что бы затем, уже обучить всех остальных «абреков», по полной форме не только висеть, а уже летать! Самые главные Командиры Абреков должны были присутствовать на этом мероприятии — «Государственном экзамене»! Я с Викторией, сидели затаив дыхание, завороженные, чудесным рассказом Сергея. — Вначале был экзамен по запуску и контрольному висению на привязи, и начинал его, конечно, я. Короче, я чуть оторвал машину от земли, даже не натягивая привязей, и затем плавно потянул «шаг-газ» вверх до-упора. Машина свечой рванула вверх, вырвав из грунта подпиленные огрызки, — двух якорей, и Джон мгновенно перехватив ручку управления свой правой, — здоровой рукой, плавно отдал её от себя. Я даже услышал сквозь гул моторов и клёкот винтов, как Государственная Комиссия Абреков, — взревела как один человек!!! Такого ужаса они явно не-ожидали! Черный вертолёт, — порвал свою привязь, — стальные прутья с палец толщиной? Вертолёт, задрав хвост как молодой щенок, стремительно понёсся по распадку, одновременно набирая высоту. Внизу и сзади никто не стрелял? Абреки видно были ошарашены нашим побегом, или просто думали, что так и надо, хрен его знает? Короче ни одного трассера или ракеты, мы не заметили. Джон хорошо ориентировался в пространстве и в театре боевых действий. Знал он и расположение опорных баз абреков, и давно наметил, свой маршрут полета. — О, нас ждёт настоящий аттракцион Сергей, — пообещал мне Джон. Ты только управляй рычагом «шаг-газ», по моим командам, и всё будет «ОК». — Офигеть! — едва слышно проговорила Вика, — это круто! К звуку работающих двигателей, к этому благородному, механическому пению примешивался хищный клекот и свист, с которым, лопасти месили воздух.

Лётный шлем, с зеркальным «забралом» который тут же одел на свою голову Джон, делал его похожим на стрекозу. Мы принялись, хохотать и поздравлять друг друга, крича по-русски и по-английски: — Мы сделали это «Виктория»! — «ОКЭЙ»! сквозь мелодичный свист моторов кричал мне в ухо Джон. — В Бостон напиши мне, — крикнул он мне, придвинув свой шлем к моей голове. — Почему он кричал Виктория? — спросила изумлённо Вика. — Потому, что слово «Виктория», означает «Победу! — пояснил я Вике, и легонько постучал по её глупой голове. — А? — поняла она и улыбнулась (вероятно, так её никто, и никогда не называл). — Сегодня был хороший день! — перекричал Джон сквозь свист лопастей. Джон плавно потянул ручку на себя и тут же резко отдал её опять вперёд. Вертолёт сделал «горку», перемахнув через горную вершину. Как это смотрелось со стороны, было непонятно, но для нас это выглядело так! Вертолёт, — рванул чёрным носом вверх, вдавив нас в пилотские кресла с перегрузкой — 5 G! Джон левой травмированной рукой откинул вверх своё забрало. Глаза его были переполнены слезами, — он выиграл поединок со своей смертью. Пальцами покалеченной левой руки он достал из бардачка салфетку и протёр от слёз свои глаза, — пилота — ястреба! Да теперь я точно вспомнил, этот чёрный вертолёт, — красавец назывался «BLacK Hawk». Сергей написал прутиком на песке, это английское слово. Закурили! — А что было дальше? — поторопила Сергея Вика, — рассказывай, — не тяни кота…! Сергей хмыкнул, затянулся сигаретой и пожал плечами: — Дальше было самое трудное! Мы отмахали без малого, — полторы тысячи километров со скоростью 400 км/час, на бреющем полёте, — строго на Восток, вдоль российской границы. Я научился пилотировать в горизонтальном полёте, на высоте 50 метров от земли. Джон, наверное, час контролировал меня, а затем принялся за свои штурманские расчёты, переключая различные тумблёры и нажимая кнопки. Вертолёт оснащён космической системой навигации и на электронном планшете высвечивалась карта местности в любом масштабе. На этой карте можно было различить даже туалеты российские сортиры, обозначенные буквами: «М и Ж», не говоря уже о секретных зонах и военных аэродромах, которые мы старались избегать. — Ух ты, — фыркнула Вика. У нас было два выхода, — сдаться российским властям. Мне лично, это вроде, ничем не грозило: — «Ну, — сбежал из плена на американском вертолёте»! Но вот Джону, — американскому подданному было труднее: — «Короче, грозило длительным тюремным сроком, — как «шпиону». Впрочем, меня тоже как пособника шпиона, — могли посадить в тюрягу. Я прекрасно знаю, что при Сталине, бойцов побывавших в немецком плену, — сажали, в лагеря на 15 лет. Так что, трудно сказать что мне реально светило: попробуй, докажи пограничникам, или спецслужбам, что меня сбили, в бою, а не сам я сдался в плен? Выбор был небольшой! Джон предложил произвести дозаправку топливом, на полевом аэродроме спортивного аэроклуба: «Бортовой номер имелся, позывные мы слушали по эфиру и рискнули, пользуясь российской неразберихой».

— А что в 1980 -х годах, кажется, молодой немецкий лётчик Рост, (Ростислав, — тоже из русских), на спортивном самолете, долетел до Москвы, через все российские «ПВО», и посадил свой самолёт прямо на «Красной площади у Кремля». Факт! Факт! А мы чем хуже? — Деньги, — доллары у меня здесь в укромном месте спрятаны, нам хорошо платили! — сказал Джон, — сверкнув голубыми глазами. Короче рискнули, завернули на ближайший аэроклуб! — Я заходил на посадку, сказав диспетчеру магическое слово «МЧС» и номер борта. Диспетчер аэроклуба, получив подтверждение, что мы рассчитаемся «зелёной капустой», за топливо, дал добро, и зачитал вводные, для расчёта на посадку. Короче под чутким руководством Джона, я самостоятельно (он, иногда подправлял меня умелой рукой), посадил наш «Черный Ястреб», и даже подрулил к перрону заправки. Не выключаясь, я выскочил из кабины и плеснул в баки керосин под завязку! Отсчитал оговоренную сумму долларов заправщику, черканул в его накладной свою роспись, прыгнул в кабину, сославшись, на срочность и секретность задания и «Гуд-бай» (это мне шепнул уже на ухо Джон), мои хорошие, спокойно, и с ленцой я пробасил в эфир: «Спасибо тебе за горючку, — Командир, курсом 125 — взлетаю? — Разрешаю Вам взлёт курсом — 125!

— Это вам спасибо, — за гуманитарную помощь, прилетайте ещё! — хмыкнул в до-гонку, мне диспетчер». — «ОК», — сомкнув в кольцо два пальца правой руки, — поздравил меня Джон.

Вот и все дела! Далее, Джон, убедившись, что я полностью освоился, произвёл расчёты, отыскав по направлению, ещё один аэроклуб, «поколдовал» с кнопочками и сказал: «Ручку управления и шаг-газ, теперь можешь отпускать, дальше полетим на «автопилоте», причём на бреющем режиме, короче — отдыхай — Брат! — А пообедать? — Ладно, будет нам и обед, кажется, наши доллары здесь все уважают? Короче, сели мы в глухой деревне, на поляне, не выключаясь, и я сбегал с «сельмаг» и на 100 долларов закупил бортовое питание на целую неделю. — А водяру купил? — заинтриговалась Венера. — А ты сама как думаешь? — конечно, купил, — надо же отметить это событие! Продавец была довольна, мы тоже. Вот такими темпами, мы повторили «подвиг» немецкого пилота Роста, и сегодня приземлились на левом берегу Амура, заправленные горючкой под завязку. Сейчас у нас только одна проблема, — достать паспорта и легализоваться, и конечно подлечить руку Джону — «K0ZL0FFY». — Паспорта это вообще не проблема, — были бы деньги, — восхищенно похвасталась нам Вика. — Ты что можешь помочь? — Сергей удивлённо уставился в Викины голубые глаза. — Да хоть счас! — а сколько дашь? Сергей полез в карман и достал небольшую пачку 500 рублёвок, — не спеша пересчитал деньги, и сконфужено сказал: — «Пятьдесят тысяч всего». — Пятьдесят тысяч! — восхищённо подпрыгнула Вика! — Ждите меня здесь, никуда не уходите, я мигом обернусь. Спрыгнув со скамейки, она стремглав убежала сквозь кусты крапивы, лишь вихор сзади закрутился, да затрещали ветки, — настоящая коза! — Вот — «сорви-голова», — эта Вика! А — Сергей? — Лихую ты сотворил, правдоподобную легенду! — искренне восхитился я его фантастическим рассказом. — Заткнись командир! — она же по губам читает! — прошептал тихо Сергей, показав мне украдкой сжатый кулак, которым изящно прикрыл свой рот.

Мы ждали Венеру — «Милосскую», наверное, минут 30, — ориентируясь во времени по, выкуренным сигаретам, — время тянулось медленно, — как патока. — Вдруг она не придёт или приведёт бомжей? — засомневался я. — И даже не думай! Ты, что не заметил, как Вика «прикарманила» две сотни, когда подбирала на асфальте деньги для Вепря? Я отрицательно покачал головой: — Не заметил — каюсь, каюсь, — не заметил! — А я вот заметил, — она своего никогда не упустит! — На то ты и стрелок чтобы следить за задней полусферой, — фыркнул я. Наконец осторожно раздвинув кусты крапивы, появилась, — наша «Венерическая Вика».

— Вот, — тут вся моя заначка хранится! — сказала Вика и погладила объёмную коричневую дамскую сумку, на ремне, перекинутую как у кондуктора, — на живот. — Но вначале гоните деньги, а затем получите ксивы, — Вика толкнула Сергея в грудь крепко сжатым кулачком. Сергей, нехотя, расстегнул цыганскую булавку, достал из кармана купюры, снова пересчитал их, и протянул Виктории, — ровно пятьдесят тысяч! Вика быстро схватила свою добычу, быстро пересчитала деньги, — как это делают опытные кассиры, и спрятала пачку в секретный карман на животе своего одеяния. — Давай мне свою сумку Вика, — ласково попросил Сергей и протянул руку. Вика быстро спрятала свою сумку себе за спину и сделала шаг назад: — А ну! Руки прочь от Вьетнама! — Только из моих рук получите! — она вновь переместила свой «сейф» на живот, и достала из потайного кармана женские украшения и, отойдя ещё на три шага, стала сосредоточенно нанизывать кольца на свои пальцы. Вдруг я уловил взглядом, знакомый изумрудный блеск на одном серебристом перстне, который Вика одела на безымянный палец левой руки? Меня обдало жаром! — где-то я уже видел этот перстенёк? Стоп! Всё это очень странно? Похоже, я этот перстень уже держал в своих руках, когда, одевал его на безымянный палец Насте! Точно! Тогда мы с Настей «обручились», в доме у доктора Владимира Сергеевича, в Осиновке, — мелькнула запоздалая мысль. — Вика, откуда у тебя этот серебряный перстенёк? — застыл я изумлённый. — От верблюда! — скороговоркой ответила мне Вика, продолжая сортировать свое богатство (в основном у неё была копеечная бижутерия), но серебряный перстень я точно узнал! Стоп! Вспомнил! — Вика! я знаю, что там написано на этом перстне с изумрудом! — Ну и что же? — ответила она, несколько озадачено, и, осознав мой вопрос, побледнела. — На перстне изнутри написано одно слово: — «любовь»! Вика побледнела до мелового цвета, все краски её лица вмиг потухли, а губы посинели: — О? Откуда ты это узнал? — ты херомант? Вика, округлив глаза, уставилась на меня. Сергей озадаченно замер, переводя непонимающий взгляд на наши побледневшие вдруг лица, явно ничего не понимая: — М-да… Произнёс он озадачено? — Сергей! — это же Настин перстень, ты же сам одевал его на её палец, на свадьбе… — Неужели не помнишь? — ошарашено промямлил я. — А вот и нет! — этот перстень не ворованный, его моей маме, подарила наша бабушка, на 12 лет, — заикаясь, ответила не менее нас, изумлённая Вика. — Всё приехали! Вика! — это же твой близкий родственник, — практически твой родной отец! — я кивнул головой на оторопевшего от шока Сергея. — Не может этого быть, — крякнул Сергей, — это какое-то наваждение, что-то такое уже было в истории у Гомера в Элладе. А точно! — Одиссей, вернулся в родную Итаку и увидел, свою любимую жену Пенелопу, — 20 лет спустя и она его не узнала, так как Бог — Гермес сделал Одиссея стариком. — Ты знаешь Сергей, мне кажется, что все влюблённые, вот таким таинственным образом, и находят своих, — любимых! Но только, совершенно не осознают этого! — Всё Может, — Быть! — Сергей почесал свой затылок, — Или: «Быть — Может»! — Виктория! — я похлопал по скамейке ладонью, — сядь, пожалуйста, сюда, не мельтеши, подожди минуту и покури, а мы с Сергеем кой чего, — подсчитаем. — Нет, уж я лучше постою! — истерично взвизгнула Вика, — вы, ребята, кажется, уже снюхались, и несёте откровенную херню, — развести на бабки меня решили? — Вот только не надо орать, хорошо? — махнул рукой Сергей. Мы тебе не твой дикий Вепрь, — а Ваше Благородие! А если на то пошло, то это не я несу херню, а именно ты Венера Таврическая. Мои! 50 тысяч, ты уже получила и уже спрятала в своём интимном месте. Так что сядь и минутку помолчи, а то от твоего крика у меня в ушах звенит. — Не смешно! — покраснела вдруг Вика, но на скамейку все же села, надув обидчиво губы. — Так начнём с Насти! — я задумчиво теребил мочку уха. — Настя должна родить в 21-м, здесь в Хабаровске, твоего Сергей сына! — Это раз! Сергей молча кивнул, — соглашаясь. — Поехали дальше, — дворяне! В 46-м году твоему сыну исполнилось 25 лет, и он женился, — так? — Так! — согласился Сергей, а Вика задымила сигаретой искоса, поглядывая на нас. — В 51-м, жена твоего первого сына, — родила дочь, которая спустя 20 лет выходит замуж! Это два! Это, будет уже 1971-й год, а Насте будет ровно 70 лет, и она дарит свой обручальный перстень с изумрудом своей маленькой — 12-ти летней правнучке в 1983 году (Насте будет 82 года уже, — солидный возраст). То есть твоя мама Виктория, — родилась в 1972 или 1973-м году, — ведь так? Эта твоя правнучка и есть мама вот этой самой Венеры! — Я повернулся к бледнолицей Венере и подмигнул ей. — Венера? — что ты притихла? — Какой год рождения твоей мамы: 1972 или 1973? — Ка-ка-кажется 72-й, — заикаясь, молвила девица. — Ну, вот видишь! — Сергей, я крайне редко ошибаюсь, а тут тютелька в тютельку! Я довольный заржал как сивый мерин. — Ты Сергей, являешься всего лишь прадедушкой нашей Венеры Таврической, — так что обнимитесь друзья мои, в какие века люди встречаются, люди влюбляются, — женятся! — И сколько тебе лет, милый мой родной пра- пра-дедушка, — усмехнулась, кривя губами ошарашенная Виктория. — Ты не поверишь моя милая Венера, — загоготал как конь Сергей, — совсем немного по нашим сибирским меркам, — всего-то около 100 лет. — Хватит ржать, — оборвал я нелепую весёлость Сергея, — девушку испугаешь, — свою единокровную пра-пра-внучку, она подумает, что ты сбежал из сумасшедшего дома! — Пойми дорогая Виктория, — я снова взял бразды правления в свои руки, — ты живешь среди отщепенцев общества: наркоманов и бомжей, а нормальных людей вообще не видела никогда и поэтому считаешь, что 100 лет это много, — ведь так? Вика кивнула! — Кроме этого, ты малообразованна, — всего 7 классов закончила и очень многого не знаешь совершенно. Вы в Хабаровске живёте, «как дети подземелья», — надеюсь, ты читала эту прекрасную книгу писателя Короленко? Разбрызгивая нахлынувшие слёзы, Вика замотала головой, не веря моим словам. Слёзы градом катились по её щекам, и она их не вытирала, — даже не замечала.

— Ну вот, развела сырость Вика! — покачал я головой. — Что это с ней? — поинтересовался Сергей, который так же не мог не заметить такое резкое изменение в её настроении. — Можешь мне поверить, она, наверное, по уши влюбилась в тебя, — вот и плачет! — Хохотал я, довольный своей шутке. — Но я ещё не закончил! — Множество людей Виктория, живут, не старея, очень долго и Сергей в сравнении с ними — безусый юнец, — ты это твёрдо должна усвоить. Вика недоверчиво уставилась на меня как на икону, а я продолжал её искушать горькой, сермяжной правдой жизни: «Ровно 168 лет прожил кавказец Ширали Муслимов. Он родился в 1805 году, оставив после себя, пять поколений, 120-летнюю вдову, с которой прожил 102 года, а умер он совсем недавно в 1973 году. 167 лет прожил весельчак Перейра из Колумбии. Так вот, когда поздравить с днем рождения к нему пришли государственные деятели и попросили согласия юбиляра выпустить памятную марку с его изображением, юбиляр согласился, но поставил одно условие: внизу, в углу марки, должно быть написано: „И пью, и курю“. 153 года прожил англичанин Томас Пар из графства Шрон. На 120-м году он женился второй раз. До 130 лет он все делал по хозяйству, даже сам молотил хлеб, — а это очень тяжёлая работа. Когда о нем узнал король, то пригласил его ко двору в Лондон. Но, на этом, званном обеде Томас перепил виски и отравился ей до смерти, то есть он (умер преждевременно). При вскрытии все его органы тела оказались молодыми и здоровыми. А вскрывал его великий хирург и ученый Гарвей, — который открыл кровеносную систему человека (протокол вскрытия Томаса сохранился). Правнучка Томаса Пара умерла в возрасте 103 года. Моя бабушка, — сибирячка умерла в возрасте 100 лет. Даже в этом возрасте у неё была молодая, нежная кожа, — хотя она занималась она тяжёлым крестьянским трудом. Этот перечень долгоживущих людей можно продолжить. Есть среди них и настоящие долгожители, перешагнувшие даже за 200 лет. Так что, — наш Сергей, ещё в состоянии жениться на тебе, милая Виктория, как и Томас Пар! К слову, Томас Пар женился второй раз в возрасте 120 лет, на молодой 20-ти летней девушке, — вот как-то так! — Ну а теперь мы откроем тебе Виктория нашу главную тайну, зачем нам нужны твои паспорта? Мы не преступники и не бомжи, — а просто здоровые люди, перешагнувшие 100 летний возраст, но мы хотим работать, — летать на самолётах, — это есть наша любовь к небу. Но тебе этого не понять! Получив паспорта, молодых людей мы сможем снова устроиться на лётную работу, — вот так! Капитан воздушного корабля Алексей Обручев, — доклад закончил»!

Виктория, наконец, открыла свою сумку и дала Сергею заглянуть в неё. — Оп-па! Да здесь целый архив документов! — процедил сквозь зубы Сергей, с трудом проглотив свой восторг. — Сергей! — неожиданно для самого себя, крикнул я, и увидел, как Сергей отчётливо вздрогнул и обернулся. Во взгляде Сергея читалось полнейшее изумление.

Немая сцена продолжалась недолго, — через секунду Сергей пришел в себя. — Алексей, нам надо немедленно отсюда убираться, — зашептал он, прикрывая рот ладонью, — пока нас здесь всех полиция не арестовала! — Первый же полицейский и нам всем крышка! Он наклонился к Виктории, приобняв её за плечи и стал что-то ей быстро с жаром шептать на ухо. Вика закатывала глаза, качала головой и затем что-то так же шёпотом отвечала Сергею. Издали можно было подумать, что это шепчутся двое влюбленных, голубков, впрочем, возможно так оно и было. Наконец Сергей отстранился от Вики, и обернувшись, — спросил меня тоже шёпотом. — У тебя есть деньги на такси и на три билета на речной трамвай. Я кивнул утвердительно, помня о своей заначке, — должно хватить однозначно. Сейчас главное успеть на крайний теплоход! Мы все трое одновременно, только сейчас осознали, в какую жуткую криминальную историю мы могли реально влипнуть, с этим архивом! — Сергей ты одет как франт, — беги, лови такси, а мы с Викой тут же подойдём — И, давай гони не тяни резину…!

— У –п- с-с… Спасибо вам! — успели, на крайний теплоход, — сказал я протягивая таксисту свою резервную «пяти-хатку». — Не стоит благодарности. Это моя работа! — ответил таксист, отсчитывая сдачу. Сергей и Виктория, обнявшись как влюблённые (для маскировки конечно), уже мелькали впереди, — поднимаясь по трапу на теплоход. Сергей как галантный кавалер поддерживал Венеру за локоток и что-то усиленно шептал ей на ухо…. Я усмехнулся, — картина Сурикова: — «Неравный брак». Впрочем, в этом времени, такая комбинация возрастов, наверняка выглядит приемлемо. Со стороны, наверно казалось, что за дочкой ухаживает молодящийся папа. Впрочем, пассажиров было мало, и никто, казалось, не обращал особого внимание на эту странную пару. — Уф… Я сел на свободное место, через три ряда, сзади от «молодых» на верхней палубе теплохода. Отчалили, — слава богу, — успели под занавес…. Какой жаркий выдался сегодня денёк, думал я вытирая пот градом льющийся по моему лицу. Поехали! Ура! На душе запели птички, и заиграл бравурный марш авиаторов….

ВЕЧЕРНИЙ КОЛЛОКВИУМ

— Так значит, Сергей нашёл свою — половину? — Добро пожаловать домой! — с этими словами Владимир рассматривал содержимое сумки Венеры, сидя под зелёным светом плафона, в нашей кают — кампании. Мы уже четверо сидели напротив командира «Звездолёта», на откидных стульях и внимательно воспринимали план-задание. — Это не случай! — это судьба! Я так полагаю, — Сергей кивнул с видом знатока. — Ясно, — Геннадий поднёс к губам бутылку и сделал глоток воды, поморщился. — Черт, — побери, откуда эта долбанная пыль! Даже сюда набилась! — он протёр горлышко бутылки рукой. — Не пыль, а пудра какая-то… Как кстати лунный песок называется… Ре… Ра …. — Реголит… — ответил Владимир, рассматривая содержимое сумки Виктории.

— А вот этот, пожалуй, подойдёт! Владимир бросил взгляд на «влюблённую» парочку, сидевшую у противоположной стены. Несколько секунд он «сканировал» изучающим взглядом лицо Сергея. С пятой страницы паспорта на него смотрел похожий на Сергея измученно-сонным взглядом парень. Только на фотографии лицо было не столь помятым, и не настолько старше, как лицо улыбающегося Сергея. Да и приклеен снимок был на странице «до сорока пяти». Надо же было ехать этому парню в провинциальную глушь Хабаровска из самой Москвы, — семь суток на поезде, — что бы потерять здесь свой паспорт? Паспорт был со столичной пропиской! Внутри паспорта лежала позолоченная визитка «Стебаков Павел Александрович, — Продюсер центра „S.M.C.“, менеджер продаж». Владимир хмыкнул, — надо же, — менеджер? — Павел Александрович 1988 года рождения, — возьмите свой паспорт, — улыбнулся Владимир и подмигнул Сергею. Сергей поднялся, виртуозно убрав свою руку с плеча Виктории, подошел к столу командира и взял свой новый паспорт. — А он действительно похож на меня! Видишь Вика мне ещё только 30 лет! Все засмеялись…. Для меня Владимир подобрал паспорт с Хабаровской пропиской и 1995 года рождения. То есть мне сегодня только 23 года, и я ещё успеваю поступить даже в лётное училище? Конечно, на фотографии я слишком молодо выглядел, но это ничего, можно сказать, что много пил и курил, — сгодится! Тем более, что мы с Сергеем в этом времени медленно но неуклонно продолжали молодеть! Но, самое главное я по паспорту был Александром Павловичем Волобуевым. Это что? Воплощение в фантастический рассказ Сергея, об оборванных «Чёрным Ястребом», — корнях, — могучим волом? — Всё ребята давайте укладываться спать, — подвёл итог нашему коллоквиуму Владимир. Я запускаю «тахионатор», — будет небольшая невесомость, так что не пугайтесь. — Нет, взлетать не будем, но зато утром мы все проснёмся уже в 2000 году, — Венера ты меня слышишь? — не пугайся! — «Черный Ястреб» (Лимпопо), и не такое может! — улыбнулся Владимир. — Завтра тебе Венера тоже придётся потрудиться! — А где я буду спать? — Ну не на вокзале конечно, — естественно здесь на полу. В тесноте да не в обиде. Как пользоваться нашим туалетом и душем ты уже знаешь, но воду экономь! Всё всем спать! — А можно мне посмотреть, как мы будем летать? — подала осторожный голос Венера. — Можно, — разрешил Владимир, — забирайся наверх и полюбуйся пока на звезды, только ничего не трогай, просто смотри на небо. Венера, всё ещё опасливо озираясь по сторонам, осторожно ступая по ступенькам штурманской лестницы, поднялась в пилотскую кабину. — Какая красота! — услышали мы её восторженный голос и дружно засмеялись. Владимир убрал все документы в сейф, и погасив яркий верхний свет, включил дежурное освещение. Светилась только одна зелёную лампочку в районе туалетной комнаты и ещё одна (тоже зелёная) — подсветка штурманской лестницы. Сверху из кабины пилотов, клубясь, медленно опускались, в кают-кампанию — перистые облака тумана, мелодичный свист «тахионатора» убаюкивал. Это Владимир и Венера что-то переключали в кабине пилотов, наблюдая за вращением небесных сфер. В животе у меня была непривычная пустота, как при затяжном проваливании самолёта в бесконечно глубокую, глубокую воздушную яму. Все уже кроме Венеры и Владимира крепко спали, — день выдался на редкость эмоциональным, жарким, трудным …. Но — судьбоносным!

Сергей проснулся от поцелуя. На плече лежало что-то пушистое, похожее на кошку, и пахло табаком. Приподнявшись, он сощурился и только теперь разглядел, что у кошки был женский носик, и пухлые губки. — Венера? — удивился он. — А ты кого хотел рядом увидеть? Мадонну? Её хриплый голос вернул ощущение вчерашнего дня. Но вернул не целиком, а какими-то обрывками. Перед глазами Сергея будто бы висела огромная картина написанная художником футуристом, а он пытался угадать, что на ней изображено: — женская любовь или букет магнолий…. — А где я? — У себя дома. На «Чёрном Ястребе», — шепотом ответила Венера. Павел (Сергей) с облегчением уронил чугунную голову, на мягкую подушку и перед глазами влево-вправо качнулся зелёный огонёк тускло мерцающего светильника над дверью туалетной комнаты. — У тебя красивое тело, — сдвигая простыню, провела она ладонью по его груди и животу. Кажется, требовалось вернуть комплимент, но Павел (Сергей), толком не помнил, какое же у Венеры тело. — Ты тоже… того…. — все-таки подарил он ей свое восхищение. — Дайте поспать, — наконец! — раздался возмущённый голос Геннадия. — А сколько сейчас времени? — проворчал сонный голос разбуженного Александра. — Часов 5, наверное, — самый сон, — да ты сам отодвинь шторку иллюминатора и посмотри на рассвет — 2000-го года, — пояснил протяжно зевающий Гена. — А где здесь восток? — переспросил Александр (Алексей) отдергивая ближайшую шторку. — «Норд», — где лестница, сам должен помнить. — Так мне вставать тогда надо, — не унимался Александр — то есть я. — Так встань, и заодно сходишь первым в туалет. Члены экипажа завозились, слушая эту беспредметную болтовню. — Все спим ещё два часа, — опять завозимся, шелестя простынями и «ортопедической» подушкой Геннадий на своём коронном месте под штурманской лестницей. — А где Владимир? — проявил я здоровый интерес, то есть, Я — Александр Волобуев. — В Пилотской кабине, — где ж ему быть, — дежурит на пилотском кресле, — пробурчал недовольно Гена, — смачно зевая и шумно шелестя простынями, — как ёжик газетой. Из пилотской кабины раздался громкий голос Владимира: «Солнце ещё не встало, — а в стране Дураков, все жители уже давно вышли на утреннюю прогулку, держа за поводки своих любимых хозяев, — породистых собак»! Владимир медленно спустился по лестнице и, обращаясь в полумрак салона, — спросил: — Кто написал эти судьбоносные слова, я вас спрашиваю, — господа офицера? — И Бабы тоже! — подхватил крылатую фразу Павел (Сергей). В спальном салоне, на несколько мгновений воцарилась напряжённая тишина…. — Алексей Толстой! — «Приключения Буратино», — первым ответил Павел. — Ответ правильный, — подтвердил Владимир. — Что сделал Буратино с золотыми монетами? — продолжил экзамен Владимир. — Буратино вырыл ямку, положил в неё золотые монеты, посыпал солью, сказал заклинание (кекс, фек, бекс), и стал ждать, когда вырастит дерево с листьями из золотых монет, — тут же без запинки ответил Павел. — То есть, я правильно понимаю, — раздался голос Гены из-под лестницы, — ты командир соскучился по Унгеру и Эльзе и рассказываешь нам сказки? — Гена, я тебя сегодня не узнаю, — ты совершенно точно угадал основную идею нашего «план-задания», я даже услышал шелест этих золотых листьев, а оказалось, что это шелестели твои мозговые извилины. — Так точно — командир, — «шелестели», — но поясни, причём здесь Буратино! — Так, — все проснулись! Несколько энергичных хлопков в ладоши прервали окончательно спячку, — Подъём! Только быстро, времени нет. Не спим, не спим, туалет один, а нас уже много: — «Ахтунг, Штульген Штаген»! Владимир продолжал будоражить наше весёлое семейство. — Так, а где наша красавица? — Владимир энергично открывал шторки иллюминаторов. — Я здесь, — Венера стояла за спиной Павла (Сергея) — Замечательно. Вот душевая кабина, совмещённая с туалетом в твоём полном распоряжении. — Всем остальным, — кросс до речки, купание с мылом, а затем завтрак!

Утренний Саммит великолепной пятёрки.

После утреннего купания в протоке Амура, и горячего завтрака, Владимир проводил свой Саммит, — так он охарактеризовал он наше заседание в кают-кампании: — Господа офицера, язычники и местные аборигены, пока вы все спали, я собрал о вас информацию в так называемом «Интернате». Владимир покосился на экран аппарата стоящий на толстой винтовой ноге и обращённый чёрно-стеклянным экраном к его командирскому креслу. Информация неутешительная. В двух словах: — «Ты Сергей (по новому паспорту Стебаков Павел Александрович, 1988 года рождения), действительно родился в Москве, окончил колледж, точнее „топографический техникум“, и с 2010 года работал экспедитором по продажам компьютерной техники. Иными словами сопровождал груз из Казахстана на Дальний Восток. В 2017 году арестован и осужден на 15 лет за контрабанду наркотиков, — вот так-то. Ныне отбываешь срок в „почтовом ящике“, для особо опасных преступников»! — Осужденный Стебаков! — Владимир пристально посмотрел на Сергея. — Я здесь! — чётко ответил Сергей как на шутливой перекличке в строю. — А куда ты денешься с нашего «Чёрного Ястреба», — усмехнулся Геннадий, и покосился на Венеру — Всё верно, — получите Сергей свою автобиографию.

Владимир — протянул распечатку текста новой автобиографии Сергею. — Сергей! — лицо Владимира вновь стало серьёзным. — Если ты хочешь получить высшее образование или окончить летное училище, то тебя надо высадить, в 2006 году, в Хабаровске, где работает приёмная комиссия для поступления в лётно-технические училища гражданской авиации. В это время, так называемый «рейтинг» летчиков сильно покачнулся, — так что никакого конкурса нет. Подумай сам до завтра о своей дальнейшей судьбе. Да, ещё, в этом времени, все недостающие документы, спокойно можно купить, — через «интернат». Владимир пальцем постучал по экрану прибора стоящего перед его командирским столом. — Да ещё, необходимо будет исправить в паспорте фамилию Стебакова на Стёбакова, то есть, добавить две точки над буквой «е», и тогда вездесущий компьютер тебя не вычислит в этом времени, — то есть ты сможешь избежать незавидной судьбы в «почтовом ящике». — Теперь ты — Алексей! — Владимир поморщился. — По паспорту ты Александр Павлович Волобуев, — 1995 года рождения. В 2013 году, ты с большим трудом! — окончил среднюю школу №39 (второгодник, круглый троечник и 2 класса обучения в специальном классе «выравнивания»). По здоровью? — избежал призыва в армию с диагнозом — «эннуррэз»! — Это что за зверь такой? — возмутился я. — Ночное недержание мочи! — жёстко ответил Владимир. Все дружно засмеялись. — Да… Хм… Спасибо… — криво усмехнулся я, — а что за специальный класс такой, — для одарённых что ли? — Если кретинизм считается особым даром, — усмехнулся Владимир, — то да, а так в просторечии, — класс для «УО», умственно отсталых! — После школы год работал охранником в хабаровском краеведческом музее. В 2016 году, ты, поставлен, на спец-учёт! Спец-поликлиника — на «Кубика», с диагнозом: «Эндогенное заболевание»: «Маниакально — депрессивный психоз», в стадии обострения! — вот так-то! — Командир! — ехидно заметил Сергей, — почему ты скрывал от меня горькую правду? И Сергей, — гомерически захохотал. Но его никто не поддержал его, даже Венера. — Ничего смешного здесь нет, — поднял руку Владимир, — обычная судьба наркомана. — Я, знаю это «существо», — Ха-ха-ха! Засмеялась Венера. Это вокзальный бомж, вы его видели (он был тогда с Вепрем). Но его кличут, все, правда по другой фамилии: — Волохуев, — смутилась вдруг Венера и покраснела. — Понятно, значит даже уже и знакомы! — Владимир откинулся в кресле, — теперь всё ясно. — Отец! Алексей! Тебе ясно, что надо сделать, если желаешь адаптироваться в этом времени? — Не совсем, — сын? — покоробило меня это откровение. — Всё просто, — находишь этого горе охранника в краеведческом музее, — покупаешь у него свидетельство о рождении, аттестат зрелости и прочие документы, и поступаешь в лётное училище гражданской авиации. — Таких людей, как Александр Воло… Владимир запнулся и кашлянул. Фамилию в паспорте надо изменить, допустим, на Волобуёва (тот же фокус с двумя точками). — Понятно, — я откинулся к мягкой обивке стены, и нервно закурил сигарету. — Может букву «У» заменим на «А», — буду Волобаевым, а то меня точно задразнят в училище. — Не задразнят! Мы тебя высадим в 2013 году, до постановки на учёт в клинике! — Это, что, получается? — возмутился Сергей, выпустив в потолок, красивое кольцо табачного дыма, — мы с тобой командир расстаёмся навсегда, и с Венерой тоже? — Это ещё почему? — я быстро просчитал ситуацию, — Ты Сергей поступаешь в 2006 году в кременчугское лётное училище гражданской авиации, — три года учишься там, на полном Государственном обеспечении. А в 2016 году мы встречаемся в Хабаровске 31 декабря, ровно в 12: 00, у памятника Ерофея Хабарова. Я к этому времени, также закончу, Богу-Руслан-ское лётное училище, — гражданской авиации. Мы находим Венеру на вокзале и идём в ресторан — «Интурист» — отмечать новый год! — Я так не согласна! — в 16-м году мне будет 13 лет, — вы, что меня на руках понесёте в ресторан, — как малолетку? — Венера фыркнула возмущённо, — да у меня и ещё и груди не будет, — один кнопочный калькулятор! Мы с Сергеем внимательно поглядели друг на друга. — Понятно, — наконец произнёс Сергей довольный результатом мысленного общения. — Понятно… Так: — Группа наша — два человека! — Три! — ответила Венера, пытаясь перехватить инициативу, так как вопрос, скорее был задан, Владимиру. — Всё хватит по этому вопросу! Время — Деньги! — Владимир припечатал свою ладонь на столе. — Время ещё есть до вечера, — думайте ребята, — думайте! Я вас не неволю! Вопрос второй о вашем возрасте и о возможной свадьбе? Информация к размышлению! Владимир задумчиво покосился на Венеру: «В древнем Египте нашли папирус, на котором написано поздравление учителю. Ты отдал этой стране 110 лет жизни, И члены здоровы твои, как тело газели. Ты прогнал смерть от твоих дверей, И никакая болезнь над тобою не властна, Над тобою, который никогда не будет старым.

Во времена Веспасиана, в 78 году нашего летоисчисления, Плиний представляет перепись населения Римской империи, по которой оказалось долгожителей: Три человека по 140 лет, один 139, четыре человека по 137 лет, четыре человека по 130 лет, два человека по 125 лет, пятьдесят семь человек по 110 лет и пятьдесят четыре человека по 100 лет. Из приведённых данных видно, что в Италии две тысячи лет назад долгожителей было в сотни раз больше, чем сейчас, если отнести на всю численность населения современного Мира. Это, несмотря на современный уровень медицинского обслуживания, достижений науки и техники, даже применительно к богатым людям. Например, когда Гарвей вскрывал тело некого англичанина Томаса Пара, умершего от отравления алкоголем, на званном ужине у короля в Лондоне, в возрасте 153 года, то оказалось, что все внутренние органы у него были в полном порядке, как у здорового двадцатилетнего юноши! Многие долгожители были женаты, и не один раз. Так, один француз Лонгевиль дожил до 110 лет, женился 10 раз, а последний раз, — в девяносто лет, молодая 20-ти летняя жена родила ему сына, когда ему был 101 год. 115 лет прожила Мери Бремон. Родилась она во Франции 25 апреля 1886 года, а умерла 6 июня 2001 года. Мери дважды была замужем, так как была очень красива, даже в 100 летнем возрасте. Она любила вино бордо и шоколад. 115 лет прожила Ева Мориус, родилась 8 ноября 1885 года в Ньюкасле-андер-Лайме в Англии. Умерла 2 ноября 2000 года в Стаффордшире. Ева Мориус не расставалась с сигаретой, любила ездить на велосипеде, ни разу не болела. Она считала, что живёт долго, потому что ежедневно выпивает рюмку виски и съедает варёную луковицу. Этот перечень можно продолжить, но и так ясно, что современные люди сами укорачивают свою жизнь в несколько раз и постепенно превращаются в обезьян с ограниченным интеллектом. Наши современники, — современные бомжи, — с которыми ты Венера, даже кос-вен-но общалась, — это человекообразные обезьяны, — адекватные гориллам, и шимпанзе. Кстати шимпанзе, — правильно будет называть словом «шампанзье», так как это слово происходит от слова шампанское! Все весело засмеялись как один человек. — Ну, вот и славно повеселились! — Владимир припечатал ладонью командирский стол: — И так, переходим к третьему вопросу нашего саммита! Вопрос касается сказочного Буратино и его пяти золотых монет, которые он зарыл в землю на «поле чудес», по совету лисы Алисы и кота Базилева, что бы приумножить капитал. Ты Сергей московский спекулянт! В этом времени, — «спекулянт», — считается важным — «бизнесменом»! Ты Алексей, товарищ московского бизнесмена (от слова «товар — ищи»). Ты Венера, — прекрасная девушка, которой молодые бизнесмены дарят подарки. Ваша задача, — посетить ювелирные магазины города Хабаровска — вот их адреса и схема расположения, — всё в центре города практически рядом! Владимир, встал и предал список адресов Сергею: «Напоминаю, что средняя зарплата в 2000 году, то есть сегодня, составляет 3000 рублей. На эту сумму денег можно скромно прожить целый месяц, если тратить в день по 100 рублей. В этом времени 100 рублей называют «червонцем», потому что на эту сумму денег можно славно посидеть в ресторане! 500 рублей в этом времени называют словом «пяти-хатка», потому что на неё можно скромно прожить целую неделю! Пять недель составляет месяц! Все эти купюры выпуска 1997 года, — в ходу в этом времени. Пятитысячные купюры появились позднее. Теперь что и как покупать? Вначале надо со вкусом одеть Венеру во всё дорогое и красивое! Девочки в магазинах в этом вопросе вам помогут! Теперь посчитаем, сколько у нас принцесс, которым надо сделать подарки: 1. Иоланта. 2. Илона. 3. Лея. 4. Эльза. 5. Герда. 6. Джина. 7. Венера. Каждой нашей принцессе нужен комплект: серьги с рубинами, алмазами, сапфирами, изумрудами. Естественно самые дорогие и красивые.

Далее, — колье, украшенное драгоценными камнями, для каждой принцессы. И последнее, — самое трудное перстни». — Дорогая Венера подойди ко мне, нам надо определиться с размерами колец! Смущённая Венера нерешительно подошла к командирскому столу и как школьница на экзамене присела на краешек стула, напротив строгого учителя. У Владимира было одухотворённое лицо человека, только что сделавшего великое открытие способное спасти мир и обессмертить имя его изобретателя. Мы с Сергеем нервно курили, мысленно прокручивая предстоящую боевую операцию!

О Г Р А Б Л Е Н И Е В Е К А.

Говорят, что немцы всех своих красивых женщин сожгли на кострах в мрачные годы средневековья. Сожгли потому, что красивых женщин считали ведьмами. Хотя дело, скорее всего, в зависти. В эту минуту Сергей бы спас из огня вошедшую в магазин «Алмаз» свою Венеру. Если бы её, конечно, решили сжечь. У Венеры было молодое очаровательное одухотворённое лицо, обрамлённое причёской которую ей сотворили молодые девушки в косметическом салоне. Мастера красоты одновременно сделали Венере всё и сразу: и причёску, и изысканный маникюр, и классический педикюр. Затем над Венерой поработала девушка, — визажист, завершив последним штрихом, — полное преображение «Золушки» в Царевну! У Венеры было такое красивое лицо, что Сергею казалось, что оно светится. У Венеры почему-то огнём пылали щеки. Ловко перебирая стройными ножками покрытые прозрачной лайкрой, она скользила среди витрин магазина с элегантностью манекенщицы, сбрасывающей манто с плеч под вздох зала. Венера грациозно рассматривала витрины ювелирного магазина. Кроме серёжек, она уделила пристальное внимание кольцам, брошам, ожерельям. Казалось, она совершенно забыла о цели нашего визита, и просто любуется сверкающими драгоценностями. Девушки продавцы, напротив, — заворожено смотрели на молодую принцессу, изящно расхаживающую среди сверкающих изделий красоты. Я стоял чуть сзади Сергея, который как опытный граф Монтекристо крутился вокруг Венеры и просил её примерить то одно, то другое украшение, и, отступив на шаг, смотрел, на Венеру любуясь — как голубь на голубку. Девушки продавцы и директор магазина колготились вокруг них и суетливо оформляли, и оформляли понравившиеся украшения московским клиентам! Я давно уже потерял терпение и мысленно прошёлся матерными словами в Венерин адрес. «Она что, не понимает или издевается»? Представляю, как сейчас как на иголках, сидел в арендованной на день, машине пожилого частника, наш личный телохранитель Генка, — в совершенстве владеющий боевым искусством «Тхэквондо» (он, оказывается, был ответственен, не только за семинары, но и за охрану экипажа, как боевой — Витязь). Словно почувствовав моё состояние, Венера с трудом оторвалась от созерцания драгоценностей и ткнула пальцем: — Паша, это будет не слишком дорого? Павел (Сергей) качнул головой. А четыре среднемесячные зарплаты россиянина для Паши — это пыль. Обрадованная Венера тат же примерила серёжки с волшебно сверкающими изумрудами, и запрятала их в свою сумочку. — Потом надену. Они большие, а ты любишь целовать меня в ушко. — Фу-у-у…. — Я вытер рукавом мокрое от пота лицо, — кажется они закончили, раз Венера купила серёжки для себя. Сергей по-деловому отсчитывал «пяти-хатки», складывая все покупки, в дорогущий бронированный дипломат, с кодовым замком. Ошеломлённый директор магазина, как петушок бегал вокруг курочки, расхваливая свой товар, дающий дельные советы. Чем дороже — тем красивее!

Кажется, сегодня он сделал свою годовую выручку, и нервно поглядывал маслянистыми глазами на пачку денег, которую дважды пересчитывали его ошалевшие продавщицы.

— Алекс, «принимай драгоценную даму», — «Yesterday was a good day», прощаясь, произнес галантно Сергей директору магазина, — с американским акцентом, ладонью смахивая с лица липкий пот. — Yap…. — что-то буркнул директор магазина. — Окей — Окей!

Гена распахнул салон японского «Ниссана» и бережно, как драгоценность усадил в задний салон Венеру. Впрочем, он был недалёк от истины, — Венера и в самом деле, была с головы до ног украшена как новогодняя ёлка, в самые настоящие драгоценности. — К морскому причалу! — махнул рукой Сергей, садясь в переднюю дверь рядом с водителем. — Наверное, к речному вокзалу? — уточнил водитель. Сергей кивнул, бросая взгляд на часы «ниссана», — мы еле успевали на крайний рейс. — Паша что ты сказал директору на прощание? — спросила любопытная Венера. — Я ему сказал «Вчера был хороший день», Это у нас такой… ритуал, что ли. Дежурная фраза. — В смысле? Что значит «Вчера был хороший день»? — Это значит, что вчера никто не погиб! — Тогда это, действительно, хороший день. Надеюсь — Павел, что в твои, и мои ближайшие 36 000 дней, с небольшим днём, окажутся такими же хорошими. Павел от умиления, перегнулся через спинку сиденья, нашёл губы Венеры, и поцеловал её, в знак благодарности за хорошо проделанную работу. Мы с Геной сконфужено отвернулись. — Артём, выключи, пожалуйста, кондиционер, — обратился Гена к шофёру, — а то мы даму нашу простудим, она не взяла манто. А я лучше окно открою. Водитель кивнул, выруливая на дорогу. — А закурить можно, — спросил Павел (Сергей) — пристёгивая привязные ремни. — Ну, если дама не возражает, — курите на здоровье. — Венера, ты не возражаешь? Я и Паша закурили сигареты «Данхилл» стряхивая пепел, и дремучую усталость, в пепельницы встроенные в подлокотники. Надо всегда сочетать приятное с полезным, точнее делать одновременно два, а лучше три или много дел одновременно, — главная заповедь пилота, а главное при этом не допускать ошибок.

Геннадий сидел напряжённый и постоянно кидал свой быстрый взгляд на зеркала заднего вида и косил глазом за заднюю полусферу. Но, кажется, обошлось, даже поток попутных машин ослаб, — несмотря на то, что был час пик. Но главное мы успевали на крайний рейс теплохода. Павел рассчитался с водителем, — выдав ему «пяти-хатку», чем привёл его в неописуемый восторг, что шофёр сам выскочил из кабины и как лакей, открыл задние двери своей машины. Теплоход уже причаливал к берегу.

Сидя на открытой палубе теплохода рядом с Геной я растерялся? Как же так, наш командир, — Владимир, говорил, что в это время в России царил бандитский «беспредел», а мы скупили в трёх магазинах драгоценностей по курсу 2018 года почти на 10 миллионов рублей, а вокруг зловещая тишина, ни погони, ни косых взглядов ни-че-го? Впереди нас сидели: измученная, но очаровательная Венера и весёлый как начищенный до блеска самовар, — Павел (Сергей) и о чём-то они оживлённо щебетали. Венера потихоньку снимала с себя, обалденно-сверкающие драгоценности и складывала их в свою новую дамскую сумочку из натуральной кожи. До меня доносились отдельные слова их разговора, похоже, Павел уговаривал Венеру на какой-то решительный шаг, и я невольно прислушался, пока Гена покупал билеты, и заодно рыскал по теплоходу в поиске бандитов, — видно руки у него чесались? — Не надо пугать меня, — тихо попросила Венера. — Я не хочу быть холодной богиней. По-видимому, мне досталось чересчур отзывчивое сердце, а здесь столько беды и горя. Не надо меня пугать. Мне самой страшно, но смерти я не боюсь. Но я знаю: раньше и у нас были, — сильные люди всегда шли на помощь, к слабым, гордые помогали слабым повзрослеть. Добро должно быть активным. Значит, надо рисковать и жертвовать. Мы разучились жертвовать! — Есть разные жертвы, девочка моя, — грустно бормотал Сергей, обнимая Венеру за плечо, — необходимые и как бы тебе сказать… восторженные. За которыми, кроме порыва, и благих намерений, ничего нет. — Горбатого могила исправит, — сказал вполголоса Гена, — присаживаясь рядом. — Ты о чём это Гена, — я внимательно посмотрел на его раздражённое лицо. — Да так, — одному уроду, врезал легонько за хамство, — пробурчал Гена поглядывая по сторонам. Ты прикинь, сколько здесь уродов, — в этой стране светлого будущего? Размах криминального террора в России, — держится здесь на уровне 1919 года, и единственное спасение ребёнка, рождённого сегодня в России — это незамедлительная эвакуация (эмиграция) для нормальной жизни и получения образования за пределами этой криминального пространства, именуемого нашим Отечеством. — О чём ты Гена, — видишь в «Багдаде» всё пока спокойно, наша операция прошла блестяще как в Лондоне, даже «хвоста не было». Гена изумлённо посмотрел на меня: — Ха-ха! Тогда я уже индеец «ирАкез»! — Хвоста говоришь, не было? Да потому, что я обрезал хвост этой «чёрной кошке»! Принял надлежащие меры, рассчитанные на идиотов.

Гена расстегнул свою походную сумку, — звякнув бутылками, и открыл картонную коробку, из под обуви. В коробке лежал «ёжик», — скрученный шляпками из острых гвоздей, — соток. Такие, по форме, — «ежи» в наше время, ставили против танков. Острия гвоздей «ежа» торчали в разные стороны. — Вот вчера накрутил целую коробку — готовился, — похвалился он горделиво. — И что? — Как что? Ты, что забыл, зачем я попросили водителя нашей машины отключить кондиционер? — Чтобы Венера не простудилась? — Да нет, не Венера, — это только предлог, мне нужно было открыть левое окно в машине. Это окно в «мёртвой зоне», — его не видит водитель и я швырял по ходу отрыва, — ежей на проезжую часть дороги, — так что, как минимум, — часовая пробка в Хабаровске уже обеспечена. — А так это ты, создал заторы Гена? А я думал, почему стало мало машин на дорогах в час пик? — Там у них — бандитов, было не меньше трёх, — пяти машин, из которых они следили за нами. Ну, ничего, пускай вначале вырвутся из пробок, а затем уже меняют проколотые колёса. Хотел я их ещё там всех отправить, куда положено, — но Владимир не разрешил! Обидно, однако! — Да, ещё я хотел тебя спросить, — ты летишь с нами на Марс? — Гена я ещё твёрдо не решил, — может быть вначале отучусь, и получу пилотское свидетельство, а потом…. — Зачем тебе пилотское свидетельство, — быть здесь извозчиком-перевозчиком? На Луне хранятся 100 летающих тарелок, — таких как Лимпопо, их ещё Атланты и Арии делали перед Вселенским Потопом, а потом они, — Атланты улетели к себе домой на планету Рай в системе Сириуса. Но впрочем, три экипажа Атлантов вернулись на Луну в 2012 году. Атлантов там сегодня всего 69 человек, но тарелочки они нам выдают, — по лицензии, так как их земляне строили ещё во времена Еноха. — Ты это знал, и молчал? — сказал я обижено. — А что зря языком болтать, — учиться тебе надо — летать, — Алексей! По-настоящему летать, — как Владимир и Иоланта, а не летать на примитивных аппаратах, — сжигая уйму керосина. Алексей! Иоланта одна без мужа и страдает, а Марсу нужны дети, — Иола тебе их с десяток нарожает. Ты пойми, твои дети будут прирождёнными лётчиками, а мои нет? Но даже не это главное! Летать как Владимир, по Космосу может только Иоланта, — она прирождённая лётчица, больше пилотов экстра-класса у нас нет. — Что это значит? Это значит, что я полный дебил, осёл, слабоумный идиот, долбанный Джеймс Бонд! — По паспорту ты такой и есть, и ещё страдаешь энурезом, — захохотал как одержимый Генка, так что все пассажиры, сидевшие на верхней палубе — обернулись.

Гена снова стал серьёзным, — жёсткие складки сложились на его лице: — У меня есть другой план Алексей. Ты прирождённый пилот, — летаешь как бог — так? Так! — Здесь в Хабаровске есть аэроклуб, но там учат летать за деньги, — надо платить за топливо, а это очень дорого для многих. Для тебя это будет не дорого, — деньги у нас есть! Ты налетаешь там за год обучения 80 часов и получишь пилотское свидетельство как «пилот-любитель», надеюсь теория для тебя — семечки! Я кивнул — соглашаясь! — Далее? — продолжил размышлять Гена. Мы прилетаем с тобой в Хабаровск на моём Лимпопо, когда ты сам научишься летать как Владимир и Иоланта. Ты поступаешь в аэроклуб, и обучаешься там по сокращённой программе. — Сколько нужно времени, что бы налетать 80 часов? — За один месяц можно спокойно налетать и 100 часов, — хмыкнул я, вникая в идею. — Так вот за два месяца ты получаешь корочки, — пилота любителя и одновременно, мы получаем заграничные паспорта, — ты и я. Кстати, в паспорте Волобуева можно изменить букву «б» на «д» — усёк, и тогда тебя никто не назовёт Волохуевым! Генка опять невольно заржал как ишак. Я тоже криво улыбнулся, — соглашаясь. — Далее! Гена опять нахмурился, — мы с тобой покупаем туристическую путёвку на Кубу. На Кубе гаванские сигары стоят сущие копейки, точнее «пессо», а в США эти же контрабандные сигары, — ручной работы, стоят очень дорого, — кажется 10 или 20 долларов за штуку. — Ну и что ты хочешь заняться контрабандой Гена? — Да нет, ты ещё не врубился! У американцев идеальные законы: за наркотики — пожизненное заключение, за дачу взятки — 125 лет тюрьмы, за контрабанду — 15 лет и так далее. Но права человека, и частную собственность государство охраняет жёстко, но правильно! Американцы выстроили систему, отлаженную, хорошо работающую и позволяющую встраиваться в неё любому трудолюбивому человека. Сами они уже начинают развращаться сытостью, воротят нос от грязной работы. Особенно коренные афроамериканцы. — Афроамериканцы, — с наигранным удивлением спросил я. — Ты имеешь в виду негров? — У них там не принято так говорить. Так вот, негры уже не те, что когда-то работали на плантациях. Сегодня костяк американских боксёров составляют негры. Они валом валили на ринг, где профессионалы зарабатывали большие деньги. Но появился рэп, и негры мигом смекнули, что те же деньги можно получать, выкрикивая со сцены разные сомнительные тексты и дёргаясь при этом, словно гамадрилы. Вот-так они сейчас делают деньги. А воротилы, американского шоу-бизнеса, тут же принялись крутить этот рэп по всем каналам. Так внедряя рэп в сознание молодёжи, что бы бедные афроамериканцы, которые негры, зарабатывали себе на жизнь. Ну ладно это так к слову. Давай о Кубе! — На Кубе мы покупаем чемоданчики и загружаем в них по 360 гаванских сигар, затем покупаем визу в США на 1 год, — как туристы и билеты на самолёт до Флориды! — На таможенном досмотре в США нас арестовывают как контрабандистов, и мы Геннадий отдыхаем в тюрьме — штата Техас 15 лет? — Так Гена? — Погоди, погоди, не так быстро, — Гена щёлкнул пальцами. — Ты говоришь офицеру таможеннику русским языком так: «Я россиянин и я выкуриваю в день одну сигару, я так привык, так требует мой организм. У вас в США я пробуду 1 год, — вот моя годовая туристическая виза. В году 365 дней и мне даже не хватит 5 сигар? Таможенник, почешет свою репу, а изъять сигары не сможет: — ты, то есть мы, — оба заядлые курильщики сигар, а права человека, — это святое (может быть он и смекнёт, конечно, если не дурак), — но, по законам США всё Орл-райт»! — Гена так ты же не куришь? — А я не взатяжку! — осклабился Гена. — И что дальше? — Дальше просто. Прямо из гостиницы мы выходим в «интернат» и выставляет на продажу 720 гаванских сигар по цене 10 долларов за каждую — торгуемся и продаём за 20 долларов за штуку. Приходит покупатель, и отсчитывает нам 15 000 долларов США — это один миллион рублей! — Ага, в тот же день, приходит полицейский и арестовывает нас, — засомневался я и предложил, — пойдём, покурим Гена, что-то ты меня сегодня озадачил серьёзно. — Пожалуй, пойдём, но курить я пока не буду. — Так, ты меня заинтриговал Гена, но что мы скажем полицейским? — Мы напишем заявление, что мы решили бросить курить, так как не хотим портить чистый воздух Флориды! И все дела! И добавим, — что курить сигары без фильтра очень вредно! Никакой суд США не найдёт здесь криминала, — бизнес, — есть бизнес! — Для чего нам эта твоя афера с сигарами, — миллион рублей мы можем получить за один бриллиант и в Хабаровске. — Что бы потом не сносить нам головы? — а в США все будет по закону, — Орл райт! А теперь главное, — мы едем на американскую авиабазу во Флориде, и ты пишешь заявление на курсы переподготовки пилота, — «любителя», на получение лицензии пилота Боинга. — Я узнавал, за переучивание там берут ровно 10 000 долларов. Но ты же классный лётчик, тебе эту сумму оплаты могут даже снизить! — Ну, хорошо, пусть так, а на что мы будем там жить на 5000 долларов? — Да на 5000 долларов прожить два месяца будет проблематично, но мы сможем продать камешек, — рубин, назвав его, — «мертвая голова» например, на аукционе, не дорого, — начальную цену поставим 1 миллион долларов. Возможно, кто-то купит за 20 миллионов — 10 процентов устроителям аукциона, а остальное нам — годится? И это ты учти, — что тебе придётся учиться на пилота в общей сложности от силы 3 — 4 месяца, считая время обучения в аэроклубе, а в Бугуруслане ты проучишься уже 3 года — разница есть? Я выкурил уже вторую, или третью сигарету, бросая окурки за борт, — одурманенный заманчивой идеей Геннадия. — А почему ты решил назвать рубин «мертвая голова»? — Да так к слову, просто вспомнил про отрубленную голову, с которой и начались наши приключения, а что символично, однако? — Где сейчас эта голова чудовища? — Как где на Лимпопо конечно, пока вы в землянке с Владимиром дискутировали, по своим семейным делам, — я её перепрятал на Лимпопо и хорошо законсервировал. — Тьф-фу ты чёрт, — я сплюнул за борт теплохода слюну и сигарету. — Надеюсь, ты её положил не в контейнер с продуктами? — Обижаешь гражданин начальник, рядом с семенами конечно. Ты Алексей главного не понял, зачем нам нужна Флорида? Гена выпучил глаза и стал похож на лемура. — Флорида это — экватор, а там растут пальмы и бамбук! Я вообще не представляю Марс без пальм с кокосовыми орехами, и бананами, а бамбук растёт так быстро, что за год покроет Марс джунглями! — А это кислород, которого нам там не хватает. Бамбук растёт даже без корней! — А как ты провезёшь через границу семена, — могут арестовать? — Подумаю, в крайнем случае, проглочу, а потом в землю посею, — естественным путём. Окей!

Наконец наш теплоход прибыл на оперативную точку. Владимир нас не встречал и поэтому мы весьма голодные двинулись в «наш родной дом», в надежде, что нас встретит там, честно заработанный ужин. Я шёл по тропинке впереди, замыкал нашу колонну естественно Генка, а Сергей посадил себе на шею Венеру, что бы она, не испортила, своё платье от Армани. Свои дорогущие туфли на длинных каблуках Венера бережно держала в руках. В общем, было весело. Венера смотрела на нас в прямом смысле слова свысока! А бедный Сергей, обливался потом, и кажется, окончательно сомлел, не от жары, а скорее всего от ног Венеры, которые он обхватил обеими руками. Мы сделали «рокировку» только на нашей «тайной» тропе, которую торил Гена каждый раз — новую, что бы дачники, её не обнаружили. Но самая хорошая защита, — это комары и гнус, — которых здесь в траве было немерено. Владимир действительно нас ждал, — прохлаждаясь в салоне Лимпопо, — читая книги. Но он не только ждал, — он приготовил нам стол для праздничного, или «прощального ужина», — пока неизвестно. Составленные плотно друг к другу четыре раскладных стула, плотно примкнутые к командирскому столу, — образовали подобие банкетного подиума. По, верху, «скатертью» лежали хабаровские газеты. Стол был сервирован по-походному: бумажные одноразовые тарелки, пластмассовые стаканчики, пластиковые же вилки. Владимир прослушал нервный рапорт Геннадия и тут же забрался в пилотскую кабину, а Генка, помыв руки, принялся сервировать стол, доставая из своей сумки припасы. Мы все остальные, ждали своей очереди в туалетную комнату, что бы принять долгожданный душ и курили. Первой пошла в сан-узел, естественно наша Венера. Сидя в откидном кресле, я услышал низкочастотный гул толь стартёра, толи частотного преобразователя. Гул постепенно повышал свою частоту и, дойдя до комариного писка, плавно перетёк в ультразвук и затих, уступив своё место чему-то мощному, — ступенчато набирающему могучие обороты, и проходя весь диапазон тембра, пока не стал монотонным певучим звуком могучей турбины.

Тут же из пилотской кабины повалил сухой, прохладный перистый туман. Генка не обращая внимания на манипуляции, командира сервировал стол. На тарелках матово отливала нарезанная семга, вповалку лежали куски сыра, сырокопчёной колбасы и ветчины, а рядом с хлебом, как важное дополнение к нему — бело-красные карандаши крабовых палочек. Между тарелками двумя башнями возвышались две бутылки хабаровской водки «Посольская», изготовленные (без обмана), на хабаровском спирт-заводе, из натуральной пшеницы. Рядом с ними стол украшала бутылка дорогущего коньяка «Марсель». Владимир спустился из кабины и обрадованно захлопал в ладони. Поможем голодающим «товарищам» бизнесменам! Мы дружно закричали: Ура-а-а! — Что означает — «защита» у Бога РА! — И так господа, — мы сегодня провели сложную операцию «Буратино» и произвели приличный «дефолт» в городе Хабаровске. Поэтому вначале дело! Владимир сел за свой стол под зелёным светильником, открыл дипломат и принялся считать выручку. Венера подошла к столу и высыпала на него, из своей кожаной сумки от Армани — всю наличность. Владимир кивнул и молча выбрал Венере серебряные серёжки с крупными изумрудами, и комплект: колье инкрустированное бриллиантами, и изящный браслетик, украшенный так же мерцающими изумрудами, — любимыми украшениями хозяйки медной горы! — Это наш подарок тебе Венера, — молодец! — иди, примерь и посмотри, как бриллианты играют на солнце! Венера наклонилась к Владимиру и еле слышно пролепетала спасибо! и о, ужас, — поцеловала его в щёку. Хорошо, что Сергей это не видел, в этот миг, — он был в туалете.

Мы с Сергеем нервно курили под вытяжкой, — ощущение затяжного падения слегка подпортило наш аппетит: — Ну не люблю я эти полёты в горах, — усмехнулся Сергей! Наконец, с бухгалтерией было покончено. Владимир закрыл всю финансовую отчётность и драгоценности в свой капитанский сейф. — Господа «космические пираты», прошу всех к столу! — широким жестом руки Владимир пригласил всех занять места у импровизированного стола для праздничного ужина. Водку разлили в три стакана, — землянам! Коньяк «Марсель» налили марсианам! Владимир произнес свой праздничный тост: «Господа, — я родился на Марсе! И вот, я впервые посетил, Землю спасая от неминуемой смерти наших отважных летчиков! Моего отца Алексея Обручева, — боевого офицера, — капитана, и его зоркого стрелка Сергея Орлова. Поэтому я предлагаю поднять свои символические бокалы, за всех нас: «Лётчиков! А также за Небо и за Великий Космос! Ура — всем отважным пилотам! Мы все дружно закричали Ура-а-а! Сомкнули кулаки с зажатыми в них стаканами, и выпили обжигающую «огненную» воду. Хорошая пшеничная водка разлилась огнём по жилам и ударила в голову. Закусили земной пищей. — Ты рубай, не стесняйся, — толкнул меня в бок Гена. — У нас все по-простому: — «Один за всех — Все за одного»!

Второй тост поднял Сергей за Венеру, которую он нашёл 98 лет спустя, по серебряному колечку с изумрудом. И что благодаря обаянию и красоте Венеры Таврической нам удалось сотворить чудо и стать богатыми (Богом-дать), — господами! А без Венеры никак: и ни «туда и ни сюда»! В общем, на этой мажорной ноте мы выпили вторую чарку. Итог тоста: — за Венеру Таврическую!

Владимир, отодвинул чуть в сторону бутылку «Марселя» и поставил на свой командирский стол древний керамический кувшин, точнее амфору с изящно гравированным изображением, — украшенным глазурью. — А теперь дамы и господа посмотрите на этот, прекрасно сохранившийся древний артефакт, которому чуть больше 7 000 лет. Мы сидящие за праздничным столом повернули головы к этому древнему сосуду. На кувшине была изображена молодая красивая девушка, — Богиня Менерва (точнее Менерува), так гласила надпись на санскрите, на этом сосуде. — Римляне её называли «Венерой», — пояснил Владимир. — А теперь внимательно вглядитесь в изображение: «Менерва отложила в сторону свой шлем и щит и помогает выйти из дымящейся амфоры обнажённому мальчику. В правой его руке копьё, а в левой щит с защитной руной по центру, на голове боевой шлем. Пальцами правой руки Богиня прикрывает рот мальчику, это означает призыв к молчанию. Над головой мальчика сделана надпись»: «Марс, рождение Марса»! — На кого похож этот мальчик? — как вы полагаете? — Батюшки! Знакомые все лица! — Генка обвёл взглядом всех собравшихся за столом. — Дама и господа, минуту внимания! — поднялся я, собираясь произнести свой тост: «Возможно, не случайно на нашем столе стоит бутылка «Марселя»! Вы, надеюсь, обратили внимание, что коньяк «Марсель», созвучен слову Марс! Этот тост я посвящаю вам, — мои дорогие марсиане. Вы спасли наши жизни, всем нам троим землянам. За вашу Великую Мечту, которая из сказки превратилась в быль. За великий Марс! Ура-а-а! Все встали, и наши руки встретились вновь. — Ура! В нашем полку прибыло, — улыбнулся Генка, — А как вы? — Орловы? — Он пристально посмотрел в глаза вначале Сергея, а затем улыбнулся Венере. На несколько секунд, в салоне воцарилась тишина, только мелодичное пение мощной турбины, раздавалось в тишине, и мы стояли как завороженные, непрерывно падая вниз в скоростном лифте именуемом Лимпопо. Венера повернула свою голову к Сергею, затем на амфору и снова на Сергея, и взгляды их встретились и соединились светоносными лучами. И Венера сказала: — Мы все здесь родные, и Мы летим на Марс! — Тогда постойте ещё немного дорогие мои, — 3 секунды! И Владимир, — жестом фокусника левой рукой достал из нагрудного кармана два кольца. Одно золотое для Сергея, а второе платиновое, с мерцающим бриллиантом, для Венеры и протянул им свою руку: «Возьмите эти кольца — как символы вечной любви». — Кажется горькая эта «Посольская водка», вы так не считаете? А…?

Т А М Б О В С К И Й Л Е С Т Е Б Е Т О В А Р И Щ.

В дремучих тамбовских лесах в тёплой землянке сидит молодой гладко выбритый старик, в парадной форме капитана «ВВС». Перед ним на струганном деревянном столе лежит лётный планшет и куча исписанных листков, и он всё пишет, и правит написанное и чиркает, и в ярости рвёт бумагу, пытаясь неумелыми фразами передать в форме повести свои впечатления от странного и фантастического, до предела яркого и реалистичного сна, приснившегося ему неделю назад. — Это были мы с Настей, я вспомнил, — надрывно прохрипел старик. — Я видел её белокурые волосы в кабине стрелка, значит, это был не 43-й год! — Сергей! — проснись, хватит спать, — мы долбанные идиоты, — зашипел я в бессильной ярости. — Командир живой, то есть Yes, — выполз ещё один, — дряхлый лысый старик из-под кучи одеял, под которыми он пребывал в своей трансцендентной медитации. — Помоги мне вспомнить! — краем глаза я видел, как передвигался Сергей, тяжело переставляя ноги, скрипя голенастыми суставами и шумно сел на стул. — Проклятье! Сто проклятий! Тысяча проклятий! Это мог быть и 43-й год, вполне мог быть, но не получилось! — бормотал Сергей (он увы, не помолодел, от медитации). — Тебе Командир нужно было дойти до, аэродрома и посмотреть! — заскрипел Сергей своими «черепашьими» дёснами. — У нас в полку в третьей эскадрильи был белобрысый борт-стрелок, и он вполне мог снять шлем, что бы поправить подшлемник, вот ты его и спутал с Настей. Высота говоришь, была метров сто? — Дубасов его фамилия…. — Да чёрт с ним, с Дубасовым, почему я Сергей гулял без своего тела? А? — как некое приведение? Какая нам будет разница, если наши тела останутся в 21-м году! — А наши разумные привидения спасутся? — возмутился я, — закуривая папиросу. — Ладно, Алексей, пора нам собираться! — Пока ты здесь строчил свои «записки сумасшедшего», я в процессе медитации осознал истинный путь нашего спасения! Стоунхэдж в Англии, Аркаим у нас на Урале, «Синий Камень» исполнения желаний на бездонном Плещеевом озере, в Переяславле Залесском, — вот кто нас спасёт. Ты понимаешь, — этот «волшебный камень» — исполнит наши желания! На этом камне сидел сам князь Александр Невский, когда камень лежал ещё на вершине холма, — на «лысой горе», — вскричал возбуждённый Сергей, — потирая свою запотевшую лысину. — Что-то я уже слышал такое, — прошамкал я по-стариковски и прослезился…. — Ты не знаешь Историю — командир! Когда киевский князь Владимир, — «Красное солнышко», — окрестил Русь, то по его указанию все языческие идолы были сброшены с пьедесталов капищ. В Переяславль Залесский прибыли эти воинственные крестоносцы «Святые угодники», во главе с «Добрыней», и сбросили «Синий камень» с горы в Плещеево озеро и по льду утащили его на бездонную глубину и, прорубив майну, утопили этот волшебный камень! Но камень, — он и есть волшебный, это тебе не деревянные идолы, которых можно было уничтожить! Так вот, спустя несколько сотен лет, — «Синий Камень» сам вылез из бездны и улёгся на берегу практически напротив терема князя Александра Невского, — внука самого Рюрика! И там он лежит до сих пор! — Я был там, и сам сидел на этом камне, — понял ты или нет? — И что Сергей, камень исполнил твоё желание. Не смеши меня — не смеш-но! — А как же, — я командир, загадал своё сокровенное желание окончить «МГУ», — и как видишь, — «Синий Камень» выполнил моё желание! — Ну и что из этого следует, — подавшись всем корпусом вперёд, спросил я, — что полетим в Переяславль, на поклон к камню желаний? — Да командир, полетим и немедленно, — промедление смерти подобно! — Аркаим, Воронья гора, и другие подобные сооружения наших предков, — язычников, предназначены для путешествий во времени! Это и есть — «Врата Времени»! Точнее, — «Порталы Времени» по-научному! Наши Предки, этими «Вратами Времени» пользовались постоянно. Об этом подробно описано в былинных русских сказках, только никто эти волшебные сказки всерьёз не принимает: — Ну «Ковёр-самолёт». Ну, Феникс — Ясный Сокол, ну подумаешь путешествия Садко, к Морскому Царю, и наконец, сказы Бажова о «Хозяйке Медной Горы». Детские сказки! Но между тем, потомки китайского императора Гуанди, — которого инопланетянин ГОН и его жена ХАРА прокатили на своей летающей тарелочке вокруг земного шара, — так не считали. — О чём ты бормочешь Сергей? — Пойми Алексей китайцы, точнее их императоры прекрасно разбираются в Истории и инопланетянах. На территории Поднебесной расположены свыше 20 гигантских пирамид, по сравненью с которыми египетские пирамиды — детские игрушки. Только гигантская пирамида «Кайлас», расположенная в Тибете, по размерам превосходит китайские. В Китае множество артефактов которые оставили им инопланетяне и китайские «мандарины» об этом знают но помалкивают. Так вот один китайский император из города Цихвандао отправил целую флотилию в количестве 300 кораблей на поиски источника «живой воды», — от которой старики, становятся молодыми. Поверь мне это не сказки, у китайских императоров есть секретные карты, где искать такие источники. — И что? — Да ничего, хозяева этих родников, даже не подпустили эту китайскую флотилию к своим берегам, так как это была страна Япония. С тех пор Японцы презирают китайцев, — как воров, посягнувших на их сокровенный источник молодости! — Алексей мы теряем время, и у меня есть гениальный план, а мы должны ещё разогреть для запуска наш ИЛ. Ты же не собираешься лететь в Переяславль Залесский ночью, — это же 400 километров, по прямой. — Серега, — ты рехнулся окончательно! Взлететь то мы взлетим, ночью летать я лично обучен, а вот где и как мы там сядем? А если даже не убьёмся при посадке на какой-нибудь поляне, или на плещеевом озере, — то уже утром нас схватят чекисты, слухи о наших боевых подвигах хорошо известны властям. Пойми Сергей, твой план хорош, на счёт «Синего камня», но с нашими старческими организмами нам никогда не добраться до этого волшебного камня. — Хорошо, пусть будет по-твоему, тогда у меня есть резервный план, — «Феникс». Палец Сергея ткнул в точку на карте. — Я не хотел говорить об этом плане, так как окончательно не уверен, — что он у нас получится? — Ну, говори, — концевой, не томи, сам знаешь, что время работает против нас!

— Я во-первых должен извиниться перед тобой, — командир, за своё алогичное мышление, — Сергей протестующе поднял руку, — останавливая моё вероятное возмущение. — Короче, Я Алексей подозревал Иоланту, что это именно она нам уготовила, как бы по мягче, это сказать. Ы-ы-ы-ы-а-а-а… короче я вначале думал, что твоя Иоланта, — посодействовала нашему попаданию в это время, — наконец выдохнул он. — Ты знаешь, что я тебе не поверил, потому что сердцем знал, что это не так! — Ладно, ладно — я погорячился тогда, пока не допёр, что Иоланта тут не причём! Конечно, всё вроде бы логично складывалось, — кроме вот этой газеты, которую нам сбросила Иоланта на обратном пути из Питера. Иными словами, то что она тебе написала в письме, — всё это правда, так как заготовить заранее газету, перед своим пленением у нас она очевидно не могла…. — О какой газете ты бормочешь, — старшина, — говори яснее, не мычи? — Газете, в которой пропечатаны новости про нападение на Москву драгунов и гусар фельдмаршала Кутузова, и армии Луи Бонапарта! — Сергей если ты будешь так мямлить, то мы точно не успеем взлететь при свете дня, а доживём ли до завтра ещё большой вопрос…. — Всё буду краток! Короче нам надо попасть повторно в эту самую дыру, — аномальную зону и чем раньше, тем лучше. Мы должны пролететь тем же маршрутом, на той же, высоте как при атаке на фашистскую колонну, и обратно, тогда есть шанс нам попасть в наше время! — М-да, заманчиво, конечно… Я быстро просчитал варианты. — Вот, теперь всё логично и точно, — Я хлопнул ладонью по столу. — Ты гений, — концевой, — летим немедленно, возможно засветло успеем. — Помирать… команды… не было…. — А успеем? Уже Солнце в зените! — с сомнением покачал головой Сергей. — Давай за дело, должны успеть… Главное сейчас подогрев мотора….

Провозились мы с подогревом почти до 17 часов, и это неплохо, сказывался накопленный опыт… Приходится только сожалеть что светлое время зимой такое короткое, но я же «ночник», и все-погодник, это всё же что-то да значит! — От винта! — кричу я по привычке, и захлопываю колпак фонаря, над головой… Мотор как бы почувствовал наше желание лететь и запустился легко с первой попытки, как будто это было летом. Ах, лето! Лето! Что-то есть в этом слове, и застёгивая ларингофоны я проверил «СПУ» фразой. — Болда ты, болда, зимой же лес спит, поэтому наш опыт с гипнозом не получился…. Сергей обижено промолчал, а возможно ещё не подключил фишку разъёма…. Я не стал уточнять и двинул вперёд сектор газа. Ил оглушительно заревел прогазовкой, свирепо выбросив струю сизого дыма, и устало пофыркивая, послушно покатил по взлётной полосе, раздувая винтом снежный наст. Я, вытянув шею, следил за колеёй, что бы, не зарыться в сугроб, помощи нам ждать не от кого, — все ушли на фронт! Теперь разворот на 180 градусов — против ветра. Жалобно застонали тормоза, выравнивая Ил, на, взлётную прямую: — Внимание взлетаю, — гаркнул я в «СПУ», и отпустил скобу тормозов….

Ил, раздувая снег на взлётном режиме начал разбег, рывками ускоряясь. Точка принятия решения. Пор-рядок, отметило сознание, отдавая ручку от себя и поднимая хвостовое колесо, ещё пара ударов, скачок и мы в воздухе….

Заснеженная тайга развернулась покрывалом во всей своей красе. Как всё же прекрасно выглядит земля с высоты птичьего полёта. Упоение полётом! Набираю 600 метров, солнце уже коснулось горизонта. М-да, сколько времени потеряли на эти гипнозы и медитации. Просматриваю электрику необходимую для ночных полётов: посадочную фару; «АНО»; фонари «УФО» (ультрафиолетовое облучение приборов — подсветка). Плафон светильника кабины, — «горит», — отключаем пока. И прочее, и прочее для ночного полёта, — всё вроде бы работает. Сергей вздохнул в наушниках: — Э. ЭХ, зачем мы побрились — плохая примета! — Да что-то уж очень неважная видимость! — пробурчал я в ответ. Ах да, — ведь сейчас сумерки! Значит, полёт будет ночным. Плохо! Как будем садиться без прожекторов и подсветки полосы. А то, что я уже три месяца не летал ночью, мне и в голову не пришло. Но всё же, как же я буду без подсветки садиться?! Впрочем, теперь уже всё равно — на землю быстро опускается ночь… Включаю, фонари «УФО», проверяю посадочную фару…. — Сергей. Ты помнишь ориентир той дороги, где мы бомбили немцев? — Товарищ командир! Я ночью никогда не летал, — слышу плаксивый старческий голос Сергея. Да ещё официальным тоном, — товарищ! — Гусь свинье не товарищ — старшина! — рявкнул я по инерции, — на стрелка. Ах да, ему и вправду не приходилось летать ночью! Я онемел от неожиданности. С трудом подавляю в себе эмоции, обдумывая, создавшуюся ситуацию. Действительно, надеяться не на кого и разве я как командир не должен был подумать об этом раньше. Внизу уже сплошная темнота. Тускло поблескивают пилотажно-навигационные приборы, подсвечиваемые «УФО». Всё внимание на пилотирование самолёта по приборам, о навигации уже не думаю и с каждой секундой мы на сто метров углубляемся в неизвестность. Единственный ориентир «время взлёта» и курс и это я держу как маяк в голове. Вернуться назад, пока сумерки ещё не слишком густые? Тогда для чего взлетал вообще?! Этому даже трудно подобрать название. Пожалуй, единственный выход это всё же вести расчётную ориентировку по карте и ни о чём плохом не думать, так и решаю. Беру в правую руку карту и держу её вместе с ручкой управления. Но земли не вижу, чернота, как будто пролили чёрную тушь на белый лист бумаги. Карту пришлось отложить, всё равно не видно надписей, а включать подсветку, то ещё хуже, грозит потерей пространственной ориентировке (тут же кажется, что самолёт заваливается на крыло, хотя прибор, — авиагоризонт — против), но чувство крена сильнее и я отключаю плафон и ложу карту в сапог. Как же это я совсем очумел, летать без штурмана ночью? На ночные полёты в Мурманске мне садили, в кабину стрелка-штурмана, а Сергей тем временем отдыхал в тёплой постельке. Впрочем, мы с ним пару раз возвращались в сумерках, но чтобы ночью? Кажется у меня старческий маразм — начинается. Тут я принял решение, что самое лучшее, это вернуться на лесной аэродром, пока горючка есть, но в голове уже хаос, именуемый потерей ориентировки.

Продолжаю беспорядочно и, главное бесцельно виражировать то влево, то вправо над абсолютно чёрной землёй. Всё тело сковывает предательская усталость, даже появилась дрожь в ногах. Вот уже 20 минут мы в воздухе. Похоже, что так и будем кружиться, пока не закончится в баках драгоценный бензин. Единственный разумный выход — прыгать с парашютом. И в это время из-за горизонта появляется краешек желтоватого диска. Сначала не обратил на это внимание. Но вот луна, постепенно белея, оторвалась от горизонта и под нами, словно на негативе, проявилась земля, матовым серебром засветились снежные поляны. С высоты 1000 метров я просматриваю землю почти на пять километров, а дальше всё уже размазано светотенью. Кажется, вижу какую-то речку, мерцающую ртутным светом, или это дорога? По «СПУ» прошу Сергея развернуть свою карту и осмотреться, включив подсветку кабины и доложить, в каком районе есть похожая речка или дорога. Проходит минута, полторы. Что-то долго копается стрелок в своей карте. Наконец слышу его плаксивый доклад: — Такая речка нигде не обозначена. Не может этого быть! Впрочем, чего только не бывает, особенно в нашем положении. А время неумолимо идёт, мы в воздухе уже 30 минут. Пора принимать какое-то решение. Прыгать или подбирать площадку для посадки, в наших условиях это уже явная смерть, значит прыгать! Решаю так, набираю высоту и продолжаю поиск аэродрому по расходящейся спирали, а когда кончится топливо будем прыгать…. Через тридцать пять минут я увидел знакомую проплешину нашего аэродрома. Это чудо что я вообще вернулся на исходную точку. Чудеса ещё случаются, — суеверно перекрестился! Взгляд на высотомер — 5 000 метров. Наберу ещё немного и будем прыгать на траверсе взлётной площадки, что бы, не приземлиться на деревья, — как сядешь на вершину в 30-ти метрах над землёй, повиснешь на фалах, — вот и спускайся до земли как сумеешь. Ладно, — подрулим фалами, авось попадём на площадку. — Сергей! — как можно спокойнее говорю по «СПУ», — будем прыгать на парашютах! — Командир, я не прыгал уже год, а тем более, ночью, — услышал в ответ его слабый плаксивый голос. — Соберись концевой, — хватит хныкать, команды помирать я не давал! — Как понял? — Да понял я, — а как на сосну задницей, — ка-ак-ак сядем, сядем! — стал заикаться Сергей. — Заткнись, — на-кар-ка-ешь, — посмотри на землю и увидишь наш аэродром. Я заложил крутой вираж, чтобы Сергей увидел, куда надо будет «падать». — Теперь слушай внимательно! — Первое привяжи лямки галифе к сапогам, что бы сапоги, не улетели, — исполняй! — Готово услышал я уже бодрый голос Сергея. — Второе, ты на земле выставил свой высотомер на нули? — Нет, командир, — забыл — каюсь! — Кретин! Это твоя жизнь! Выставляй коллиматором высоту 5450 метров, — прочитал я показания своего высотомера. — Выставил 5450 метров.

— Теперь вытаскивай высотометр из гнезда, бери его в левую руку (в перчатке обязательно), и крепко привязывай его к руке подшлемником, что бы он, не улетел, от рывка. — Готово, — привязал его на три узла, циферблат вижу отлично. — Последнее! Расстёгивай привязные ремни и группируйся! — Левую руку прижми к груди, чтобы видеть циферблат высотомера, голову пригни, правой рукой держи вытяжное кольцо парашюта. — Выполнил командир! — Теперь сиди и не дыши, когда я перевернусь вверх колёсами, — ты сам вывалишься из кабины. Не дергайся, пусть тебя крутит, но главное следи за высотой, — как будет 500 метров — дёргай за кольцо. Конец связи, — фишку «СПУ» отсоединяй, а то без головы останешься. — Понял командир, — на 500 метров выдернуть кольцо и конец связи, — прости меня командир, — мы славно летали! Я выдернул из приборной доски свой высотомер, отсоединил резиновую трубку «ПВД», и привязал его к левой руке. Высота 7 000 метров, — голова уже чумная от недостатка кислорода. Открываю фонарь кабины и на стопор его, что бы, не захлопнулся, отсоединяю фишку «СПУ», делаю заход на «ВПП» и опрокидываю Ил вверх колёсами и вываливаюсь из кабины. Падение вниз, секунды невесомости и плотная как асфальт стена воздуха, на которой я кувыркаюсь. Затяжной прыжок, — это нечто! Пытаюсь считать секунды до земли, но мысли путаются. С такой высоты свободное падение будет продолжаться минуты две, — целая вечность! Локти прижаты к груди, перед глазами бешено вращаются стрелки высотомера. Слежу только за короткой стрелкой. До земли 1 000 метров. Всё пора, пожалуй, — дёргаю за кольцо парашюта: «Ну, Тонечка не подведи, — парашют ты мне сама укладывала»! Тоня не подвела, — резкий рывок и темнота в глазах…. Шелест шёлка, и снова странный лунный свет в конце туннеля, — толи от луны, толи от цифирь высотомера….

«Возьмите эти кольца, — как символ вечной любви»! — слышу чей-то тихий голос похожий на шелест листьев: «Странно, я выдернул кольцо парашюта. Я это точно помню. Кто это говорит»? А? — Кажется горькая эта «Посольская водка», вы так не считаете?…. А? — снова слышу тот же тихий голос….

Владимир протянул обручальные кольца Сергею: «Жених дарит кольцо, — невесте»! — Где-то я это уже видел, — произнёс я, глядя на Сергея, держащего в правой руке пластиковый стакан с водкой. Внезапно мигнул и погас свет в нашем салоне. Мы все стояли в темноте, как соленые столбы, держа в правой руке пластиковые стаканы. — Что это? — раздался в звенящей тишине испуганный голос Венеры. Внезапно снова загорелся свет, и я увидел бледное и молодое лицо Сергея, в правой руке он держал свой белый пластиковый стакан, а левая его рука была перевязана белым шёлковым платком.

— Венера, поставь, пожалуйста, свой стакан на стол, и сними этот шёлковый платок с руки твоего, суженного! — спокойным голосом сказал Владимир. Венера побледнела и стала зубами развязывать тугие узлы, завязанные на платке. Под платком оказалась рука Сергея в черной кожаной перчатке, — сжимающей «гранату» (так показалось мне). — Тихо всем, не шевелиться! — сказал я, — Сергей ты выдернул кольцо? — А как же, ещё на 500 метрах! — Ничего не понимаю, — Гена поставил свой стакан на стол, и сжал левую руку Сергея. — Да ты полон сюрпризов, братишка…. — Это бомба с часовым механизмом? — Это же высотомер, — Гена, — тебе ещё надо учиться и учиться, — расхохотался Сергей. — Алексей, а что у тебя, что в левой руке? — спросил меня Владимир. Я посмотрел на свою левую руку и оторопел, — моя рука сжимала авиационный высотомер, — показывающий 40 метров высоты относительно уровня моря. И тут как вспышка молнии осенила меня, и я вспомнил наш затяжной прыжок с парашютом…. — Все в порядке дамы и господа! — печально вздохнув произнёс Владимир, — Это две падшие в прошлое души вернулись к нам из затяжного прыжка. Они теперь окончательно вернулись! Давайте выльем эту белую «горькую Посольскую водку» и нальём нам всем «Сладкий Марсель»! Теперь мы все Марсиане, — так сказала Венера! Пусть вам бывшим землянам тоже будет «Сладко»! — Подожди командир, — покрутил головой Гена, — не гони лошадей! — как вообще они смогли проникнуть, в наш герметичный Лимпопо? — Как, как? — улыбнулся Владимир! — Конечно через «Инжектор» вентиляции, — мы же пока ещё на Земле! — О боже, когда же это всё кончится, — застонала Венера. — Сергей ты меня любишь? — Люблю дорогая! — Я полюбил тебя в тот миг, когда наши руки там соединились! — Тогда чего ты ждёшь? — сказали же, что эта водка очень, очень, очень горькая!

г. Хабаровск 28 июля 2019 года.