Джина Бакарр
Белокурая гейша

THE BLONDE GEISHA

Copyright © 2006 by Jina Bacarr

«Белокурая гейша»

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2013

© Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2013

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2013

* * *

В начале лета 1892 года в Японии наступил период ливневых дождей. Местные жители называют такой дождь «сливовым», потому что он идет тогда, когда созревают плоды сливы, круглясь обещанием, как юная девушка, стоящая на пороге взросления.

Девушка, подобная мне.

Воздух был теплым и влажным, и этот неповторимый японский дождь пробудил мои чувства, всколыхнул желания. Я пыталась справиться с горем, когда внутри меня вдруг поднялась волна дикой радости – чувственное исследование моего изменяющегося тела, – наполнившая меня вожделением. Тревожное сочетание эмоций для любой юной девушки, не так ли? Я страстно хотела отдаться своим желаниям, пробудить свою женскую душу, любить и быть любимой.

Мне было пятнадцать лет.

И я хотела стать гейшей.

Я бесконечно восхищалась стойкостью духа этих женщин, их мужеством и красотой. Они порождали мечты и обитали в сказочном мире, подернутом дымкой романтики. Каждый день по пути в миссионерскую школу я глазела на молоденьких учениц гейш, торопливо шагающих по улице в высоких сандалиях, внутри которых был прикреплен маленький колокольчик. Выбеленные лица они скрывали под розовыми бумажными солнечными зонтиками.

По ночам, направляясь вместе с отцом в театр кабуки, я пожирала глазами гейш, проезжающих мимо на рикшах. Они были облачены в официальные черные кимоно, расшитые узором из цветов и птиц. Вечерами, проходя мимо окасан – мамы-сан, – сидящей на террасе и курящей трубку из слоновой кости, я никогда не могла сдержать хихиканья.

Ощущая прилив вдохновения и содрогаясь не столько от страха, сколько от предвкушения, я испытывала тягу и настоятельную потребность стать частью этого чарующего и сексуально раскрепощающего мира гейш. Мне хотелось знать, каким образом этот мир цветов и ив существовал в стране, где новорожденных девочек клали на холодную землю и оставляли так на целых три дня, чтобы указать им на их место в обществе.

И место это было под мужчиной.

Я никак не могла понять, почему женщины в стране сёгунов и самураев опускали глаза долу, скрывали то, чем томились их сердца, и никогда не позволяли другим видеть своих слез, орошая жесткие деревянные подушки солеными, похожими на горошины каплями, такими же вечными, как и их души, если они вообще сумеют выжить.

Если сумеют преуспеть.

Если сумеют полюбить.

Я была очень впечатлительной и настолько сильно хотела потакать своим эротическим фантазиям, что убедила себя, что если не сумею найти способа дать выход своим потаенным эмоциям, то буду обречена до конца дней томиться от сокрытой внутри меня чувственности. Я молила богов дать мне мужество принять собственные сексуальные желания, чтобы освободить душу от этой муки.

Мне еще не приходилось испытать ни сладости мужской ласки, ни мучений утраченной любви. Груди мои с красными вишенками сосков наливались соками созревания, а бедра оставались узкими, как у мальчика. Я могла лишь гадать, какие открытия поджидают меня в стране, где наслаждение считалось женским несчастьем, а единственной радостью было исполнение долга.

Или так только казалось на первый взгляд.

В действительности это не всегда было правдой.

Если верить японским преданиям, женщины, живущие в квартале гейш, обладали неким секретом, который тщательно охранялся более двух сотен лет и раскрывался только гейшам. Тайна вечной молодости и гладкой, лишенной морщин кожи. Снадобье, заставляющее мужчин влюбляться в них без памяти. Странные приспособления, вызывающие все новые и новые волны оргазма как у самих гейш, так и у их любовников.

Подстегиваемая этой красочной историей, я украдкой сбегала в квартал гейш на улице Шинбаши, где могла слышать их смех и нескончаемые стоны, доносящиеся из-за высоких стен, возведенных вокруг домов гейш. Я воображала, что ублажением плоти здесь занимаются ночи напролет. Могла ли я, пришедшая из другого мира, проникнуть за их маску любезности и узнать изысканные способы доставить мужчине удовольствие?

Или доставить удовольствие себе самой?

Могла ли я?

Богам, принесшим много горя и страданий в мою юную жизнь, было угодно, чтобы тем летом мне представилась возможность поступить в дом гейш. Хотя мои длинные волосы были золотистыми, как солнечные лучи на рассвете, а глаза насыщенного зеленого цвета, точно шелковая подкладка одеяния купца, я стала майко, ученицей гейши в Киото. Спустя три года подготовки, в течение которых сущность моя раскрывалась подобно лепесткам лотоса, я стала настоящей гейшей.

Теперь, много лет спустя, я достигла того возраста, когда могу прервать молчание, не нарушив при этом тайного кодекса гейши. Я расскажу внешнему миру о той жизни, что вела в доме гейш, о красоте и грациозности, о сексуальных и эротических фантазиях и о сокрытых секретах.

Сидя в чайном доме, где бабочки опускаются мне на плечи, а в ушах звучит перезвон колокольчиков, я запишу свою историю такой, какой ее помню, на самой лучшей рисовой бумаге, прозрачной, точно крылья мотылька, и припорошенной серебряной и золотой пылью. Я поведаю о мужчинах, которых любила, о сестре-гейше, рисковавшей ради меня собственной жизнью, о маме-сан, воспитавшей меня как родную дочь, об их прикосновениях, смехе и самых интимных моментах жизни.

Я беру в руки кисть и окунаю ее в чернила, чтобы рассказать вам самую невероятную и чувственную историю о белокурой гейше.

Кэтлин Маллори

Киото, Япония, 1931 г.

Часть первая. Кэтлин, 1892

Я помню первый раз, когда в квартале гейш в Гионе увидела свет, бледно-желтый, точно сияющая над головой луна. Красные фонари с нанесенными на них японскими символами раскачивались на ветру, заманивая меня в чайный дом. Но отчетливее всего я помню отдаленный звон колокола в Гионе, заставивший меня задуматься о том, что все в мире мимолетно, даже любовь.

Из дневника американской девочки, живущей в Киото, 1892 г.

Глава 1

Киото, Япония, 1892

Никому, даже богам, не могла я признаться в том, как напугана… сильно напугана. Еще до прибытия в женский монастырь я осознала, что нужно бежать отсюда. Хоть я и уважала монахинь за их благочестие и тяжелый труд, но все же сама хотела стать гейшей. Просто обязана была стать ею. Разве монахини не сбривают волосы и брови, отчего глаза кажутся невероятно большими и неестественными? Я же очень любила свои длинные волосы, слезно умоляя никогда не отрезать их. Что еще более ужасно, монахини носили простые белые кимоно. Белый – это цвет смерти. Ну зачем моему отцу вздумалось отдавать меня в монастырь? Зачем?

Я за что-то наказана?

Я же не сделала ничего дурного. То, что я ласкала себя до тех пор, пока не испытывала чувство удовлетворения, вовсе не являлось чем-то постыдным, хотя меня частенько захлестывала мощная волна желания, голод, грозивший разорвать меня изнутри. Я хотела любить и быть любимой. А пока этого не произойдет, мне нужно было делать что-то, чтобы дать выход свой всепоглощающей сексуальной энергии.

Но только не в монастыре.

Я не хочу туда, пожалуйста!

Моя судьба – мир цветов и ив, хотелось мне объяснить отцу, и никакой другой. Разве гейши не обладают высочайшими достоинствами как сердца, так и души? Разве не наследуют удивительную участь? Разве отец сам не говорил о том, что меня, подобно прекрасному цветку, выкопали из родной почвы, чтобы посадить в новой, неведомой земле? Разве гейша также не оставляет свой дом, идя навстречу своему предназначению?

Но в моем случае этому не суждено было произойти.

– Не мешкай, Кэтлин, – твердо прошептал мне на ухо отец, таща меня за собой через железнодорожную станцию. Мой маленький чемодан то и дело ударял меня по бедрам. Мне было больно, но я не жаловалась. К утру на ноге появится синяк, но под белыми чулками его не будет видно.

Утро. И где я тогда окажусь? Почему сейчас мы здесь? Что случилось с моим спокойным миром? Я же училась в Токио в школе для девочек при Женской миссионерской организации.

Что произошло?

Мелкие капли дождя хлестали меня по лицу. У меня не было времени горевать о том, что ждет меня впереди. Я отметила, что вокруг не слышны шум и шаги других людей, будто все вдруг растворились в тумане. Это показалось мне странным. Дождь никогда не был для японцев помехой, и даже в непогоду они поспешно сновали по городу, точно голодные мышки в поисках пропитания. Они никогда не называли дождливые дни неудачными, а, наоборот, благословением богов, потому что благодаря дождю кладовые их полнились рисом.

Подгоняемая отцом, я шла по пустой железнодорожной станции. Мои остроносые туфли наминали мне большие пальцы ног, заставляя жалеть о том, что я не обута сейчас в любимые сандалии с крошечными колокольчиками, те самые, что отец купил для меня в Осаке. Все тело мое содрогалось, точно повинуясь медленному постоянному ритму церемониального барабана. Нет, скорее это было похоже на молнию сексуального желания, которая всегда поражала меня в самый неподходящий момент. С тех пор как мне исполнилось пятнадцать, это призрачное наслаждение одолевало меня все чаще и чаще. Принимая ванну в большой кипарисовой кадке, я радостно извивалась, ощущая, как теплая, пахнущая лимоном и мандарином вода омывает мое влагалище, дразня меня крошечными всполохами удовольствия.

По ночам, лежа обнаженной на своем хлопчатобумажном матрасе – футоне, я водила между ног гладкой шелковой тканью, заставляя лоно увлажняться, и мечтала о мужчине, который заполнит меня изнутри до краев и подарит нескончаемое наслаждение. Я представляла себе день, когда почувствую объятие крепких мужских рук. Мускулы его будут подрагивать, а ладони станут сжимать мои груди, потирая соски кончиками больших пальцев. Я улыбнулась, подумав о том, как неодобрительно нахмурились бы монахини, если бы узнали, какие восхитительные сексуальные мысли бродят у меня в голове.

Я спросила:

– И где же именно находится этот монастырь, отец?

– В храме Джаккойн. Это недалеко отсюда.

Недостаточно далеко.

– Почему мы в такой спешке уехали из Токио?

– Не задавай столько вопросов, Кэтлин, – ответил отец, раскрывая свой большой черный зонт, чтобы спрятать нас от дождя. – Опасность, нависшая над нами, еще не миновала.

– Опасность? – чуть слышно прошептала я, уверенная, однако, что отец меня услышал.

– Да, дочка. Я не мог рассказать тебе раньше. В Японии у меня появился могущественный враг, который желает причинить мне великое зло.

– Но зачем кому-то желать причинить тебе зло?

Я ковыряла порванный палец на перчатке, увеличивая прореху. Я волновалась за своего отца, ужасно волновалась и ничего не могла с этим поделать. Сверлящая боль подсказала мне, что произошло нечто гораздо более страшное, чем мой отъезд в монастырь.

– Видишь ли, Кэтлин, случилось большое несчастье, – произнес отец. Голос его звучал приглушенно из-за дождя, но резкие слова проникали прямиком в мое сознание, и я уловила в них нотки боли.

– Что ты имеешь в виду? – осмелилась поинтересоваться я.

– Человек потерял то, что считал самым дорогим на свете, и верит, что именно я отнял это у него. – Отец обвел взглядом железнодорожную станцию, не пропуская ни единого уголка. – Это все, что я могу тебе сказать.

– Да что ты мог такого сделать…

– Не говори о том, что тебя не касается, Кэтлин. Ты слишком молода, чтобы это понять, – перебил меня отец, ни разу не встретившись со мной взглядом. Он высматривал своего тайного врага, которого мне не дано было видеть. Он настолько крепко сжимал мою руку, что я опасалась, как бы он не переломал мне все кости.

– Ты делаешь мне больно, отец. Пожалуйста… – Глаза мои заполнились слезами, не из страха, а из опасения за безопасность отца. Сердце мое ускорило свой бег.

– Прости, Кэтлин, – отозвался он, ослабевая хватку. – Я не хотел причинить тебе боль.

– Знаю, – ответила я спокойным тоном, хотя тревога, овладевшая мною, не пропала.

Отец продолжал озираться по сторонам, а затем, обрадованный тем, что на станции нет никого, за исключением старого смотрителя, снова зашагал вперед, на этот раз быстрее.

Чтобы поспевать за отцом, мне пришлось нестись вприпрыжку. За все время, что мы ехали сюда из Токио, он не сказал мне и пары слов, а лишь поворачивал голову то направо, то налево, проверяя, нахожусь ли я все еще рядом с ним. Даже сейчас он с силой тянул меня за собой, промокшую, усталую и голодную. Отец продолжал крепко держать меня за руку, так крепко, точно опасался в любой момент потерять. Он что-то ворчал, точно рассерженный самурай, низко склонив голову, чтобы никто не смог рассмотреть его лицо.

Подобное поведение было совсем несвойственно моему отцу. Эдвард Маллори был настоящим великаном, возвышающимся над окружающими, и обладал рокочущим голосом, в котором слышались энергия и угроза. Здесь же голоса были едва различимыми, точно облаченные в носки ноги, спешащие по деревянным половицам, настолько чувствительным, что принимались поскрипывать всего лишь оттого, если на ветку над ними вспархивал соловей.

Также мой отец был упрямым, жестким и не понимал меня. Да и как бы ему это удалось? Я не видела его так часто, как мне бы того хотелось. Он работал на Американский банк, вкладывающий деньги в эту новую страну, и с гордостью рассказывал о своей деятельности всякому, кто готов был его слушать. Первую железную дорогу в Японии построили англичане, поэтому отцу приходилось много и усердно работать, чтобы выдержать конкуренцию. Он сообщал мне, что каждый день открываются все новые филиалы зарубежных банков, финансирующих строительство быстро распространяющегося по острову железнодорожного полотна. Часто отец отсутствовал по нескольку дней, встречаясь с представителями японского правительства и членами правящих семей и выпивая чашку за чашкой зеленый чай. Иногда он пил чай со мной. Напиток этот щекотал мне рот и заставлял меня смеяться. Но на отца он такого действия не оказывал. Сомневаюсь, чтобы он вообще когда-либо смеялся.

– Держись подле меня, Кэтлин, – приказал отец непререкаемым тоном. – Повсюду шныряют соглядатаи принца.

– Принца?

Слова его всколыхнули мое любопытство. Я слышала, что он часто встречается с иностранными министрами и другими официальными лицами, но чтобы с принцем? Сердце мое быстрее забилось в груди, глаза заблестели, но тут же снова потухли, когда я почувствовала, как отец напрягся всем телом, сильнее сжав ручку зонта.

– Забудь то, что я сказал о принце, Кэтлин. Чем меньше тебе известно, тем лучше.

У меня не было времени раздумывать над тем, что означают его слова. Сердце мое подпрыгнуло в груди, когда я заметила молодого человека, тянущего рикшу. Он поспешно вышел из сияющей темноты узкой улочки.

Мой отец тоже был рад, очень рад его видеть.

И я тоже.

Обычно рикши в дождь надевали плащи из промасленной бумаги, но этот был почти обнажен, выставляя свою мускулистую, бронзовую от загара плоть на всеобщее обозрение самым очаровательным образом, точно радуясь возможности похвастаться сильным телом перед богиней дождя. Я представила себя дождевой каплей, упавшей на губы этого молодого человека и отведавшей сладость его поцелуя, и захихикала. Целоваться для японцев было делом совершенно немыслимым, и они крайне редко удостаивали друг друга подобных мгновений близости, но я жаждала познать сулимое поцелуем наслаждение.

Вид перекатывающихся под кожей рук и ног молодого человека мускулов радовал мой глаз. Он был бос, за исключением обмотанного вокруг большого пальца лоскута ткани. Еще более интригующим показался мне отрез темно-синей хлопчатобумажной ткани, которой были прикрыты его чресла. Я снова захихикала, потому что отрез этот был едва ли больше его повязки на ноге.

Заметив мой живейший интерес, отец пояснил, что обычно на станции в ожидании пассажиров толпится множество рикш. Молодые люди были прекрасно осведомлены о многих вещах: когда какой чужеземец прибывает, в какой дом держит путь, какие пьесы будут показаны в ближайшее время и когда зацветет сакура. Сегодня же станция была совершенно пустынной, за исключением этого юноши, не боящегося работать и в дождь.

Он остановился перед нами и отвесил низкий поклон.

Мне частенько приходилось слышать, как английские леди называют рикш пыльными босяками. Но как такое может быть? Эти слова явно не относятся к этому молодому человеку. Я прикрыла глаза, позволив сознанию погрузить меня в шепчущую темноту. Внутри поднималось непреодолимое желание, заставляющее меня томиться по чему-то, чему-то, чего я не могла осмыслить. Это было похоже на то, будто дух-невидимка разжал свои холодные пальцы и уронил мне на голый живот несколько ледяных капель росы, заставив заверещать от восторга.

Я открыла глаза, не в силах сдерживать растущее любопытство, объектом которого выступал этот молодой человек, тянувший большую двухколесную рикшу. Я склонила голову, чтобы лучше его разглядеть, но лицо его было скрыто широкими полями соломенной шляпы. Не имеет значения. Сердце мое знает, что он очень красив.

Меня поджидал еще больший сюрприз. Не говоря ни слова, отец посадил меня в коляску с черным пологом. Я благоговейно вздохнула. Меня переполняло ликование, так как только гейшам позволялось пользоваться этим видом транспорта. Я могла бы поклясться, что различаю тонкий аромат камелий, которым обычно благоухают их волосы и который накрепко впитался в сиденья.

Прикрыв веки и откинувшись назад, я вообразила, что сама являюсь одной из этих женщин. Как я поступлю, если встречу красивого молодого человека, когда мои не поддающиеся контролю ощущения будут особо обострены, лицо раскраснеется, груди нальются желанием, соски затвердеют, а в горле пересохнет?

Лягу ли я на спину, подняв ноги, а мой партнер опустится на колени у моих разведенных в стороны бедер, упершись руками в соломенный матрас?

Или же лежать на спине, вытянувшись в струнку, станет он, а я должна буду оседлать его тело?

Я вдохнула свежий аромат дождя, которым был напоен воздух. Мои фантазии казались мне романтичными и забавными, но, перехватив суровый взгляд отца, устремленный на меня, я мгновенно перестала улыбаться.

– Я обеспокоен, Кэтлин. Что-то не так. Никто из служителей храма нас не встречает. – Он потер подбородок, обдумывая ситуацию, затем добавил: – У меня нет иного выбора, кроме как доверить этому мальчику отвезти нас к месту назначения.

– Я тоже доверяю ему, отец.

Я усмехнулась, когда молодой человек обернулся и, взглянув на меня из-под соломенной шляпы, одарил меня улыбкой. Спиной я оперлась о сиденье, испытывая облегчение. Он был не старше меня самой. И в самом деле оказался очень красивым.

Конечно же отец не станет держать меня запертой в монастыре до конца моих дней, не позволяя ни с кем видеться, не так ли? Тем не менее боязнь этого, какой бы иррациональной она ни была, не отпускала меня; она проникла в мою душу и крошечным золотисто-зеленым жучком заползла под кожу, перемещаясь вверх и вниз. По шее моей потек ручеек холодного пота.

Как же я сумею стать гейшей, если буду вынуждена жить в заточении в монастыре? Монашек держат вдали от посетителей, и время они проводят в медитации и размещении цветов в вазах, а не глазея на мускулистых молодых людей. В этот момент над нашими головами раздался раскат грома, точно боги решили напомнить мне, что у меня нет выбора. Скоро разразится ливень.

Я услышала, как мой отец отдал юноше-рикше распоряжения касательно того, куда нас нужно доставить, и тот кивнул в знак согласия. Он низко поклонился, прежде чем поднять откидной полог из промасленной ткани, укрывший нас от дождя.

– Торопись, торопись! – настойчиво кричал отец молодому человеку, усаживаясь на второе сиденье двухместной покрытой черным лаком повозки.

Подняв оглобли и взявшись за них, молодой человек со стоном отклонил коляску назад и со всех ног устремился вперед.

Наше транспортное средство мчалось по улице настолько узкой, что на ней не сумели бы разойтись два человека с раскрытыми зонтиками, и у меня не осталось времени на обдумывание своей судьбы. Я сочла необычным то, что наш возничий не покрикивал на случайных прохожих, призывая их посторониться, как поступали большинство рикш. Он бежал безмолвно, своим тяжелым дыханием услаждая мой слух. Я все пыталась рассмотреть его лицо, но отец всякий раз втягивал меня назад, стоило мне лишь приподнять занавеску и выглянуть наружу.

– Сосредоточься на своей миссии, Кэтлин.

– Я стараюсь изо всех сил, отец, но ты же ничего мне не рассказываешь, – осмелилась посетовать я. Беспокойство за его безопасность сделало меня раздражительной.

– Я не могу. Все, что тебе нужно знать, – это то, что ты моя дочь и должна вести себя соответственно.

Разгневанная таким ответом, я скрестила обутые в черные туфли ноги, которые потонули в ворсистом ковре, постеленном на полу. Я поерзала на красном обтянутом бархатом сиденье, пытаясь удобнее устроиться в своей мокрой одежде, и сползла чуть ниже на мягкой подушке. Я вовсе не хотела проявлять неуважение по отношению к своему отцу, но была напугана. Напугана тем, что ждало меня впереди.

Бросив на него взгляд, я снова стала прокручивать в голове события прошедших дня и ночи, пытаясь понять, почему он приказал мне немедленно собирать вещи, говоря, что мы уезжаем из Токио. Затем он отдал распоряжение нашей экономке Оги-сан положить нам в коробки для обеда рис, маринованный редис и маленькие полоски сырой рыбы, чтобы было чем перекусить в дороге, которая, как оказалось, была совсем не близкой – мы провели в пути целый день.

Со времени отъезда отец не сказал мне и пары слов. Я надеялась, что он доверится мне, как неоднократно поступал в прошлом, но на этот раз он хранил молчание. И мне приказал ни с кем не разговаривать.

– От этого зависит моя жизнь, Кэтлин, – сказал он, пряча правую руку под пиджак, будто у него там хранился пистолет.

Мой отец был красивым мужчиной, но в тот момент, сидя в рикше согнувшись, он показался мне забавным и даже странным. Его гладковыбритое лицо было мокро от дождя, на голове не было шляпы, и волосы растрепались. На его сшитом из дорогой ткани пальто будто жемчужинки поблескивали капли влаги. Точно такие же капли осели и на его черных кожаных перчатках, привлекая мое внимание, гипнотизируя, заставляя верить, что вся эта поездка не более чем игра. Что на самом деле все в порядке.

Да и что может случиться в этой прекрасной стране, утопающей в зелени и роскошных цветах сливы, где при каждом дуновении ветерка звучит мелодичный перезвон колокольчиков, с которым так гармонируют красные листья клена?

Для меня Япония всегда была кроткой страной, населенной благовоспитанными людьми. И единственным домом, который я знала с тех пор, как отец привез сюда мою маму и меня, совсем еще крошку. Он знал, что моя мама больна и плавание из Сан-Франциско еще больше подорвет ее здоровье, но она отказывалась расставаться с ним.

И поэтому поехала. Вместе со мной. Всякий раз, как я вспоминаю маму, сердце мое обливается слезами. Для меня подобные воспоминания очень тяжелы. Мама умерла в первый же год в Японии, и я никогда ни с кем не делила боли утраты, особенно с отцом. Казалось, в моем присутствии он сдерживает свои чувства, но я знала, что он любит меня. Именно поэтому я и не понимала, отчего сейчас он ведет себя столь странно.

Что же ты натворил, папа? – хотелось мне задать ему вопрос, но я этого не сделала. Я никогда не называла его папой в лицо, потому что он этого не понимал. Он был моим отцом, не больше и не меньше.

Когда тонкие колеса коляски покатились, подскакивая, по небольшому мосту, я была вынуждена ухватиться за сиденье и снова выглянула наружу, не сумев побороть искушения, но на этот раз отец меня не одернул. Я ахнула, поддаваясь охватившему меня радостному удивлению. Хотя время близилось к закату, я с восхищением взирала на западные холмы, отбрасывающие темно-сливовые тени, и на простиравшиеся до линии горизонта пшеничные поля, под проливным дождем казавшиеся золотистым морем.

Дождевая капля упала мне на нос, и я стряхнула ее, вполголоса ругаясь на смеси английского и японского. Я свободно владела двумя языками, так как изучала их одновременно. Япония являлась моим домом, в котором я прожила большую часть жизни, и я очень гордилась своими лингвистическими способностями. Хотя из-за своих белокурых волос в этой стране темноволосых женщин я частенько чувствовала себя не в своей тарелке. Отец уверял меня, что со временем я стану такой же красивой, как моя мама, но ему ничего не было известно о моем желании стать гейшей. Я улыбнулась и подумала о том, что мама бы наверняка это одобрила. Гейшами все восхищались. Они были самыми красивыми женщинами во всем, начиная от походки и одежды и заканчивая духом.

Я снова вздохнула, в этом порыве воздуха выпуская все свое раздражение. Если я буду жить в монастыре, то никогда не сумею стать одной из них. Я буду обречена влачить жалкое, безрадостное существование, быть покорной и проводить дни в молитвах, а ночи в одиночестве. Красота и блеск страны цветов и ив сулила гораздо больше. Но пока моя мечта стать гейшей только тем и остается – мечтой.

Мы ехали уже примерно час, а может, и больше, и небо начало темнеть, а на земле залегли длинные зеленые тени. До меня доносилось карканье живущих в древних соснах воронов, будто таким торжественным хоралом они приветствовали меня в моем новом жилище.

Нет, подождите-ка, вовсе не птичьи голоса я слышала, а громкие удары бронзового гонга, разносящиеся по округе и сливающиеся с барабанящими по пологу каплями дождя. Затаив дыхание, я наблюдала за тем, как наш рикша тащит коляску по узкой аллее с нависающими над головой ветвями деревьев, скрывающими из вида темнеющее небо.

Внезапно дождь прекратился, будто повинуясь воле богов. Прислушавшись, я различила шум воды, текущей по маленьким акведукам у дороги, почти скрытым большими, похожими на папоротник растениями. Мы продвигались по вьющейся между холмами тропе, которая внезапно оборвалась.

Юноша-рикша остановился и склонил повозку к земле. Я облегченно выдохнула.

– Мы на месте, Кэтлин, – произнес отец, хотя я не уловила в его голосе радости.

– В монастыре?

– Да.

Мне тут же захотелось сбежать. Как можно дальше.

Выбираясь вслед за отцом из коляски на негнущихся ногах и в мокрых ботинках, я поразилась царившей вокруг тишине и осмотрелась. Куда все подевались? Обычно монахи и монахини разгуливают по окрестностям в своих забавных соломенных шляпах, похожих на корзины и скрывающих лица. Ладони их вытянуты вперед, и они просят милостыню низкими заискивающими голосами.

Но моим глазам предстали лишь тусклые красные ворота, стоящие перед лестницей с очень крутыми ступенями, ведущей к маленькому храму с алыми столбами, поддерживающими тяжелую, крытую серым листовым железом крышу. По территории храма были развешаны сотни фонариков, а на каменных пьедесталах возвышалось несколько статуй небесных сторожевых псов.

Я почти ожидала, что они начнут лаять, когда мой отец стал поспешно подниматься по ступеням. Настроение у него было мрачным. Я сделала было шаг вперед, намереваясь последовать за ним, то тут вниманием моим завладели восхитительные пурпурные полевые цветы, растущие в зарослях у лестницы. Они манили меня своими длинными мягкими лепестками, напоминающими о тончайшем шелке, который носят гейши. Ослепленная их красотой, я склонилась, чтобы сорвать веточку цветов, как вдруг…

Вжи-и-ик! Что-то с невероятной скоростью просвистело мимо моего лица, и щекой я ощутила движение воздуха, потревоженного этим движением. Я удивленно коснулась своей кожи, но, прежде чем успела снова склониться к цветку, услышала звук, который ни с чем невозможно перепутать, – соударение камня с другим камнем, от которого во все стороны разлетается мелкая крошка.

Я повернула голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как голова статуи сторожевого пса отделяется от туловища и падает на землю, разбиваясь на крупные уродливые куски.

Тут я услышала окрик:

– Не смей трогать цветы!

Испуганная и потрясенная до глубины души, прячущейся во все еще мокрых от дождя покровах, я отпрыгнула назад и, оглядевшись, с удивлением обнаружила юношу-рикшу, доставившего нас сюда. Это он обратился ко мне, нарушив царящую вокруг тишину.

– Почему? – недоуменно спросила я. – Что в этом такого?

– Эти цветы ядовитые, – пояснил он, склоняясь передо мной и понимая, что не следовало ему вообще заговаривать со мной. Как окажется чуть позднее, крик его привел к неожиданным последствиям.

– Ядовитые? – переспросила я.

Тут внимание мое было привлечено неким волнением в небе. Подняв голову, я заметила сотни парящих голубей, шум крыльев которых смешивался с лошадиным ржанием. Лошади? Монахини сторонились любых благ цивилизации, включая и транспортные средства, и повсюду ходили пешком. Так откуда же взялись лошади?

– От прикосновения к этим цветам руки у тебя будут гореть огнем, – продолжал юноша, – и кожа станет красной. – Тут он склонился к самому моему уху и прошептал: – А я хочу заставить твои щеки раскраснеться от пламени страсти.

– Ах! – Я отвернулась от него, залившись ярким румянцем. Серебристый туман предвкушения окутал мое лоно, а в низу живота заклубился пар, распространившийся по всему телу и воспламенивший чувства. Грубое замечание юноши обескуражило меня, но еще больше меня взволновала собственная реакция. Внутри меня возникло какое-то доселе неведомое ощущение, которое вовсе не казалось неестественным. Я испытала всепоглощающее желание отдаться на милость необузданной сексуальной энергии своего нового открытия. Тем не менее я боялась некой темной сущности, для которой не смогла подобрать названия, боялась, что потеряю контроль над собой и совершу дикие поступки, о которых до нынешнего момента даже не помышляла, а затем стану жаждать большего.

Призвав на помощь все свое мужество, необходимое мне, чтобы противостоять возбуждению и вожделению, я осмелилась посмотреть вниз и заметила большую выпуклость у юноши между ног. Сердце мое забилось быстрее, когда…

– Садись обратно в коляску, Кэтлин! – услышала я окрик своего отца по-английски. В голосе его явно угадывалось отчаяние. – Мы уезжаем!

Я увидела, как он быстро спускается по лестнице, перескакивая сразу через две или три ступеньки. Случилось что-то ужасное.

– Что происходит? – спросила я. Налетевший порыв ветра принес с собой запах конского пота, острый и раздражающий обоняние. Значит, ржание мне вовсе не послышалось.

Отец схватил меня за руку и затолкал в рикшу.

– Они поджидали нас, хитрые дьяволы! Садись, сейчас же!

Я беспрекословно повиновалась. Сердце мое неистово колотилось от страха, а отец кричал возничему, чтобы тот ехал вниз по узкой аллее. Я осмелилась посмотреть через клеенчатую занавеску, вперив взгляд в крутую лестницу, ведущую к храму, но отец тут же заставил меня податься назад. Все же я успела заметить клубы пыли – нас преследовали.

Молодой человек бежал все быстрее и быстрее, я слышала его учащенное дыхание.

– Кто поджидал нас в храме, отец?

Быстрее и еще быстрее бежал юноша. Должно быть, он обладал силой самих богов.

– Я уверен, что это были приспешники принца. Если бы юноша не закричал, вспугнув тем самым голубей и лошадей наших недругов, мне страшно даже подумать, что с нами могло бы случиться. – Он крепко обнял меня, и я почувствовала, как тело его дрожит. – Я представления не имею, откуда они узнали, что мы направляемся именно сюда.

Тяжелое дыхание. И топот ног. Юноша продолжал свой бег.

– Оги-сан.

Я напомнила отцу, что старуха, должно быть, подслушала о наших планах и узнала название монастыря.

Тот кивнул:

– Она вовсе не плохая женщина, но очень слабая. Люди принца ни перед чем не остановятся в своем стремлении найти нас, включая и запугивание старухи мечом, чтобы развязать ей язык.

– Что будет, если они поймают нас? – осмелилась спросить я.

Отец поморщился, будто сама мысль об этом была ему невыносима.

– Я умру, защищая тебя, дочка.

– Но им не удастся поймать нас, – заявила я. – Юноша их перегонит.

– Не слишком ли велика твоя вера в его способности? – сказал отец и, выглянув наружу, заявил: – Хотя я не считаю, что его быстрые ноги помогут нам спастись, мы все еще можем рассчитывать на это благодаря его смекалке.

– Что ты имеешь в виду?

– Посмотри сама.

Я выглянула через щелочку в промасленной ткани и удивленно вскрикнула, поняв, что мы остановились под арочным мостом. Глубокие тени, отбрасываемые зеленой листвой деревьев, скрывали нас от посторонних глаз в сгущающихся сумерках.

– Мы под мос…

– Тихо! – приказал отец. – Слушай.

Мгновения спустя наш слух уловил топот подкованных конских копыт, галопом проносящихся по мосту. Наши преследователи устремлялись вперед. Стук копыт по деревянным доскам все не прекращался, словно над нашими головами проносилось целое обезумевшее стадо.

Я насчитала три или четыре лошади. Ездоки кричали и били их пятками в бока. Теперь мне открылся смысл старинной японской пословицы, гласившей, что все мосты в этой стране изогнутые, потому что демоны могут перемещаться только прямолинейно.

Демоны, подобные преследующим нас мужчинам.

Отец продолжал сжимать меня в объятиях, и я сидела не шелохнувшись. Мир вокруг погрузился в безмолвие. В кольце рук отца я ощущала себя в полной безопасности, уверенная, что он приведет нас в безопасное место.

Но события последних двадцати четырех часов давили на меня тяжелым грузом. Опасность миновала, пусть и на короткое время. Я расслабилась, позволила своему утомленному телу на минуту-другую провалиться в сон, но отдохновения не почувствовала, так как в дальнем уголке сознания притаился не дававший мне покоя вопрос о том, почему эти люди преследовали нас. Почему?

Чего не рассказал мне отец?

Глава 2

Тихий звук дыхания был едва слышен в ночном воздухе, аромат запретной любви смешивался со своенравным легким ветерком, а удушающая жара покрывала потом извивающиеся на пике страсти тела любовников под москитной сеткой. Все это подействовало на меня как чувственное заклинание, когда мы вернулись обратно в Киото.

Крупные круглые капли дождя падали на покрытые серой черепицей крыши домов, а по дороге ползали гусеницы. То была ночь, полная страхов, но также и волшебства.

Волшебства из сказки, которой еще только предстояло быть рассказанной.

Но прежде…

– Опасность для нас еще не миновала, Кэтлин.

– Я знаю, отец.

– Ты всегда доверяла мне, дочь моя.

– Да, отец.

– Веришь ли ты, что, что бы я ни делал, я делаю это из любви к тебе?

– Да.

– Даже если я отвезу тебя в такое место, которое может показаться непривычным для молодой девушки?

– Да. – Я прижала руку к груди, словно стараясь успокоить неистово колотящееся сердце. Я чувствовала, что со мной вот-вот должно произойти что-то удивительное и необычное. Загадка, но какая?

– Я много размышлял, дочь моя, и задавал вопросы. Ни за что на свете я не допущу, чтобы тебе причинили зло, но сейчас я стою на пороге принятия самого трудного в своей жизни решения.

– Какого решения?

– Где нам спрятаться. Ни одно место не является надежным укрытием от приспешников принца. Если только…

Я взяла отца за руку. Ладонь его была холодна.

– Отец, продолжай.

– Если только мы не укроемся в таком месте, где никому и в голову не придет нас искать, месте, наполненном секретами мужских желаний, месте, посвященном поиску наслаждения, месте, которое я и помыслить не мог показать своей дочери. Но теперь иного выбора у меня нет. Если приспешники принца найдут нас, они совершат самое страшное деяние над…

– Нет! Они нас не найдут. Не найдут.

Отец крепче прижал меня к себе, так крепко, что мне стало трудно дышать. Я не могла понять его несвязных речей. О чем он толкует? Куда хочет меня отвезти?

– Не осуждай меня, Кэтлин. Пойми, я долго и напряженно обдумывал тот шаг, который собираюсь сейчас совершить. Я понимаю, что ты станешь вести определенный образ жизни, который я совсем не одобряю, но иного выбора у меня нет.

– Куда мы направляемся?

– В чайный дом Микаэри янаги.

– Микаэри янаги, – эхом повторила я. – Что означают эти слова?

– Чайный дом Оглядывающегося дерева.

Оглядывающегося дерева? – удивилась я про себя. И на что же оно там смотрит?

– Симойё спрячет нас, – продолжал отец, – я в этом уверен.

– Симойё? – спросила я, ничуть не удивившись тому, что отец не следует японской традиции, предписывающей добавлять почтительное сан к именам. Произнесенное им имя ничего для меня не значило, но интонация его голоса приятно ласкала слух.

Коляска громыхала по влажным от ночного летнего дождя улицам. Отец сжал мою руку.

– Симойё – моя хорошая подруга, Кэтлин, это женщина, которой я могу доверить… – он тепло посмотрел на меня, – самое дорогое, что у меня есть.

– Отец… – начала было я, решив уточнить, кто же такая эта женщина. Учительница? Приятельница? Или нечто большее? Нечто загадочное?

Вдруг она гейша?

– Да, Кэтлин? – отозвался он.

Я набрала в легкие побольше воздуха, собираясь с мужеством, потом все же спросила:

– Ты когда-нибудь был в доме гейш?

Захваченный врасплох моими словами, он сглотнул комок в горле, затем, поколебавшись немного, ответил:

– Гейша – это женщина утонченная и обладающая безукоризненными моральными качествами. Хотя она часто влюбляется, иногда мужчина, ставший ее избранником, не в состоянии заботиться о ней так, как ему бы хотелось.

– Я хочу стать гейшей, – со всей уверенностью, свойственной юности, заявила я.

Мои слова поразили отца.

– Ты? Моя дочь – гейшей? Это невозможно. Ты гайджин – чужестранка, а, согласно традиции, гайджин не могут становиться гейшами, – пояснил он, дергая меня за волосы.

Слова отца глубоко опечалили меня, я сгорбилась и перестала улыбаться. Отец же, наоборот, пришел в хорошее расположение духа, позабавленный моим заявлением, и, откинувшись назад на сиденье, глубоко выдохнул и надолго замолчал.

Ну и ладно. Уши мои и без того вибрировали от его замечания.

Гайджин не могут становиться гейшами, сказал он.

Но я ему не верила. Когда все наши злоключения останутся позади, я докажу ему, как сильно он заблуждается. Когда я повзрослею…

Погодите-ка минутку. Погодите.

Происходило что-то интересное. Подсматривая в щелку между промасленной тканью, закрывающей коляску, я была очарована элегантными панельными домами с высокими стенами вокруг них, стоящими вдоль канала. В этой части Киото улочки были маленькими и узкими, с домами из черного дерева. Я отметила, что каждый стоящий у канала многоярусный дом имеет сзади деревянную платформу, которая тянется прямо к широкому берегу реки. Внимание мое привлекли ярко-красные бумажные фонари, висящие на квадратных верандах и покачивающиеся на ветру. На каждом фонаре были нанесены жирные черные японские иероглифы. За пеленой дождя различить написанное было не так-то просто, но я все же смогла. То были имена. Женские имена. Я вспомнила, что видела похожие фонари в Шинбаши – квартале гейш в Токио.

Я улыбнулась. Из прочитанных мною книг я знала, куда мы прибыли – в Понто-Чо близ Гиона, а именно в квартал гейш на реке Камо. От осознания того, в каком магическом месте я оказалась, тело мое пронзила судорога.

Соскользнув на самый краешек сиденья, я высунула голову наружу. Большие дождевые капли ударяли меня по носу, векам, губам, оставляя после себя привкус необычности этого района, называемого Понто-Чо. Я пожирала глазами поочередно все стоящие на реке дома. В мире гейш меня восхищало многое. Мне стало интересно, где же находится Чайный дом Оглядывающегося дерева. С каждой минутой юноша-рикша приближал нас к цели нашего путешествия. Он бежал не останавливаясь с тех пор, как мы покинули сельскую местность, и не раз, выглядывая наружу, я ловила на себе его ответный взгляд.

Наблюдая за юношей, я еще больше вдохновлялась идеей укрыться в чайном доме. Раз этот молодой человек может бежать без остановки такое долгое время, то наверняка он может выдержать и длительный чувственный марафон на футоне под шелковым балдахином.

Что было бы, если бы я была гейшей, а он – моим любовником?

Какие наслаждения ожидали меня, наслаждения, едва скрытые крошечным синим отрезом ткани вокруг его бедер?

Гром все грохотал, и я оперлась спиной о спинку сиденья рикши. Мне не было страшно. Звук дождя, льющегося из облаков на землю, рождал в моем воображении образ могущественного самурая, снова и снова пронзающего своим пенисом-мечом лоно постанывающей девушки.

Ах, как же мне хотелось самой испытать эти удовольствия. Но на сердце моем тяжелым камнем лежало беспокойство о том, будем ли мы с отцом в безопасности в чайном доме.

Закрыв глаза, я позволила дождю барабанить по моему лицу, отчаянно желая, чтобы опасность миновала и чтобы я смогла изменить свою внешность, став, таким образом, неузнаваемой для своих преследователей. Если бы только капли дождя превратились в инструмент скульптора, способного преобразить мое лицо, сотворив мне изогнутые брови, высокие скулы и полные карминного цвета губы! Я верила, что гейши подобны дождю и что кожа их такая же прозрачная и красивая, бесцветная, но одновременно и переливающаяся оттенками голубого, красного и желтого. Как же мне хотелось самой стать одной из этих женщин! В моем представлении гейша была сродни волшебной принцессе, остающейся чистой и нетронутой до тех пор, пока ее не сделает своей невестой прекрасный принц и не увезет в свой замок, окруженный крепостным рвом. Замок этот будет очень похож на дворцы, относящиеся к тем временам, когда Токио назывался Эдо, – я читала об этом в книге, – в нем будет такое великое множество комнат, что на осмотр их всех не хватит и целой жизни. А еще у меня будет множество кимоно, тканных из золотых нитей, и сияющие украшения для волос, выполненные из чистейших бриллиантов и черных жемчужин.

Мужчина, которого я полюблю, станет лежать рядом со мной на футоне под шелковым пологом, и мы познаем обнаженные тела друг друга через нежные ласки и прикосновения. Я окунусь в ни с чем не сравнимое наслаждение толчков возбужденной мужской плоти в своем лоне и испытаю неуловимое ощущение, которое уже начинаю понимать и которое скрывается в глубинах моей души, – это боль, от которой никогда невозможно избавиться.

Юноша-рикша свернул на крошечную улочку, идущую вдоль канала, затем пробежал по узкой аллее, перешел мост и наконец остановился у чайного дома, обнесенного высоким забором. Большая ива трепетала на ночном ветру, а за бумажными панелями горели розовые и желтые огни.

Я задержала дыхание, опасаясь, что могу в любой момент проснуться и осознать, что все это мне только снится. У меня было такое чувство, что я внезапно оказалась в сказке.

– Девочка не может остаться здесь, Эдвард-сан, – резко произнесла женщина по-японски, отчаянно жестикулируя.

– У меня нет иного выбора, Симойё-сан, – с нажимом ответил отец, затем немного мягче добавил: – Я прошу сделать это для меня.

– Я не могу. Если люди принца разыскивают тебя по всему городу, они найдут ее здесь.

– Но не в том случае, если ты наденешь на нее черный парик и изысканное кимоно.

Черный парик? Я старалась держаться в тени, но женщина по имени Симойё не сводила с меня глаз, и это было особенно удивительно, потому что совсем не соответствовало японской манере поведения. Я же в свою очередь не могла не взирать на нее с такой же пронизывающей пытливостью.

Я осмелилась медленно продвинуться вперед, чтобы лучше рассмотреть красивую женщину с тугим узлом черных волос на затылке, которая с такой горячностью высказывалась против моего пребывания в чайном до ме. Лицо ее было не накрашено, за исключением небольшого количества рисовой пудры на щеках, но я могла бы поклясться, что губы у нее темно-красные, хотя я вообще не видела рта. Говоря, Симойё плотно сжимала губы и энергично жестикулировала. Ее темное розовато-лиловое кимоно с рукавами длиной до бедер плотно облегало по-девически стройную фигуру. Хо тя на крошечных ступнях были только белые носки, она показалась мне выше прочих японских женщин.

Или все дело было в том, как она стояла? Прямо и гордо, точно зная свое место, приближенное к самим богам.

Когда она сделала шаг по направлению ко мне, я очень удивилась, так как мне показалось, что она не ступает по земле, а парит в воздухе. Или то была всего лишь зрительная иллюзия, порожденная вышитыми птицами на ее поясе, туго охватывающем талию?

Ее пылкие слова иллюзией точно не являлись.

– Если твоя дочь останется здесь, Эдвард-сан, ты же не думаешь, что я сделаю ее майко? – спросила Симойё, прижимая руки к груди.

Глаза мои широко распахнулись. Я знала, что майко на местном наречии называют ученицу гейши. При этой мысли я чуть не задохнулась от радости, но вот женщина моих чувств явно не разделяла.

Вам не о чем беспокоиться, подумала я. Мой отец никогда не позволит мне стать гейшей.

– Именно это я и имею в виду, Симойё-сан, – ответил отец.

Я раскрыла рот от удивления, не веря, что отец произнес те слова, что я так жаждала от него услышать.

Он продолжал:

– Будучи майко, она должна быть избавлена от любых… – он немного помялся, тщательно подбирая слова, – неприятных или неловких ситуаций, связанных с вашими клиентами.

Разум мой был всецело поглощен этим новым поворотом событий, и, пораженная произнесенными отцом словами, я не обратила внимания, что ладонь его ласкает шею женщины, будто то была прелюдия интимных моментов, которые они делили в прошлом. Затем рука его скользнула ниже, в клиновидный вырез ее кимоно, и задержалась там, лаская ее груди кончиками пальцев. Женщина резко вздохнула. Мне же хотелось отвести взгляд. Мой отец делает это?

Я продолжала во все глаза смотреть на женщину. Пояс ее был низко повязан на талии, что символизировало зрелый возраст, но груди ее не стали плоскими, они оставались полными, и через ткань кимоно проступали затвердевшие острые соски. Нижнее кимоно женщины было сшито из тончайшего шелка. Я видела, как она подрагивает от удовольствия.

– Даже если я этого и хочу, Эдвард-сан, – прошептала Симойё, – я не могу позволить ребенку оставаться здесь. Она не поймет нашего образа жизни.

– Она научится. Высокие стены скрывают много секретов.

– Да, Эдвард-сан, много секретов. В этом мире посетителям дозволено видеть лишь маску женственности. Гейша никогда не показывает клиенту своей истинной сущности, но склоняется перед ним, точно ива, и нередко ублажает тех, кто этого совсем не достоин. Такой жизни ты хочешь для своей дочери?

Отец мой замер на месте, напрягшись всем телом и сжав руки в кулаки. Я думала, что он посмотрит на меня, но он этого не сделал.

Скажи «да», папа, пожалуйста, скажи «да».

– Я пребываю в отчаянии, Симойё-сан, – произнес он. – Нет другого такого места, где моя дочь будет в безопасности. Я вернусь за ней так скоро, как только смогу. Но до этого момента ты должна мне помочь.

– А что касается юноши-рикши?

– Хиса-дон никому ни словом не обмолвится о сегодняшней ночи. Он знает свое место.

– Это так, но…

– Пожалуйста, Симойё-сан, я молю тебя помочь мне спасти мою дочь.

Женщина вовсе не казалась убежденной.

– Жизнь наша в этих стенах подчинена строгим правилам, Эдвард-сан. Если я отвечу согласием на твою просьбу, девочке придется следовать всем правилам, предписанным для майко, чтобы не возбуждать подозрений. Поначалу она станет служанкой, которой нужно будет работать долгие часы и учиться через наблюдение, но это закалит ее характер. Ей нужно будет освоить игру на лютне и арфе, а также умение танцевать, выучить язык вежливости гейши, предписывающий не выражать мысли прямо, а говорить намеками, уважать старших и нести за них ответственность. Помимо этого, девочке нужно будет научиться искусству носить кимоно и хранить чистоту до тех пор, пока ей не будет даровано право подушки.

К этому времени я забилась подальше в тень, чтобы скрыться от пронизывающего взгляда женщины. То, с какой интимностью касался ее отец, обеспокоило меня, но этот разговор обеспокоил меня еще больше. Я догадывалась, что означают слова «право подушки». Это то самое, шелковистое, теплое и восхитительное, что происходит между мужчиной и женщиной, когда они лежат на футоне, переплетясь телами. Сердце мое неистово забилось, на щеках проступил розоватый румянец. Научат ли меня здесь искусству заниматься любовью с мужчиной?

Подогреваемая овладевшим мной восторгом, я обдумывала эту новую и интересную ситуацию: если Симойё согласится, я смогу остаться в чайном доме и обучиться искусству быть гейшей, что было одновременно и восхитительно, и пугающе.

Легкий шум привлек мое внимание, и я посмотрела в противоположный конец комнаты. Я услышала стук, затем шуршание рисовой бумаги – это открылась дверь. Очевидно, из-за затяжных дождей гейши не заменили свои экраны и двери летними бамбуковыми перегородками – обычай, который неукоснительно соблюдался, чтобы бороться с жарой и высокой влажностью. Я подавила смешок. Мое присутствие здесь также нарушало привычное течение жизни обитательниц этого дома. Неудивительно, что Симойё не испытывает радости.

На пороге показалась юная девушка, которая передвигалась на коленях и трижды поклонилась присутствующим, касаясь лбом пола. На ней было темно-синее шелковое кимоно с полосатым бело-розовым поясом, повязанным на талии. Черты ее лица были непримечательны, но ее миловидность привлекла мое внимание. Было в ней нечто невинное, почти детское.

Девушка подала чай, поставив на низкий черный лакированный столик крошечные чашечки и поднос с конфетами в форме золотых рыбок с веерообразными хвостами. Сахарная чешуя их поблескивала, точно крупинки золота, заставляя мой рот увлажниться.

Девушка подала мне чашечку чаю, затем салфетку и, наконец, конфету.

– Спасибо, – прошептала я ей по-японски и поклонилась.

Девушка удивленно округлила глаза, затем отвесила мне еще один поклон и сказала:

– Это честь для меня.

Я хотела было еще раз поклониться, но тут взгляд мой упал на моего отца и замер. Я не могла ни поднести чашку к губам, ни положить в рот конфету. Я не верила своим глазам. Мой отец и Симойё стояли в тени в углу комнаты, и тела их соприкасались самым интимным образом. Женщина, казалось, забыла о моем присутствии и не отклонялась от ласк высокого американца. Он погладил кончиками пальцев сначала ее лицо, затем губы, обнимая ладонями подбородок. Она не отпрянула даже тогда, когда руки его скользнули вниз по ее ногам, лаская упругие бедра и круглые ягодицы. Затем, запустив руку за отворот ее кимоно, отец коснулся ее грудей, принялся поигрывать ими. Я почувствовала, что женщине трудно скрыть свои эмоции, хотя она привыкла это делать. У меня создалось впечатление, что она не может дольше сохранять хладнокровие, хотя и продолжала говорить мягким голосом, четко произнося слова.

– Как много ты рассказал девочке? – поинтересовалась Симойё, высвобождаясь из объятий отца, хотя и не возражая, когда он положил руки ей на плечи, омывая ее лицо своим дыханием и лаская губами шею.

Я открыла рот, намереваясь спросить отца, что еще он от меня скрывает, но сидящая рядом со мной девушка прочистила горло, чтобы привлечь мое внимание. Я посмотрела на служанку, и она тут же приложила палец к губам, показывая, что нужно хранить молчание.

– Что не так? – смущенно поинтересовалась я, гадая, не нарушила ли я какое-то правило гейш.

– Приношу вам свои извинения, – прошептала девушка, кланяясь мне. – Мне очень жаль. Я не хотела оскорбить вас.

Я поклонилась в ответ и ничего не сказала. И как же это я позволила себе, будучи в восторге от того, что смогу стать гейшей, забыть о своих манерах? Служанка спасла меня от неловкой ситуации, ведь при таких обстоятельствах я должна была притвориться невидимой.

Но действия мои не укрылись от глаз отца.

Он вперил в меня взгляд, от которого сердце мое неистово забилось в груди, точно пойманная в банку бабочка. Он знал о моих лингвистических способностях, поэтому я не удивилась, когда он, снова повернувшись к Симойё, ответил:

– Она знает, что жизнь моя в опасности.

– Известно ли ей, что ты возвращаешься в Америку? – поинтересовалась женщина сдавленным голосом.

На этот раз мне не удалось подавить страха, который ворвался в мою душу стремительно, как кролик, удирающий от стрелы охотника. Не такие слова ожидала я услышать. Мною овладела паника.

– Это же неправда, отец, да? – вскричала я, вскакивая на ноги и нимало не заботясь больше о том, что нарушаю правила. Мой отец был гораздо важнее для меня любых правил. Я бросилась ему в объятия и, прижавшись щекой к его груди, всхлипнула. – Ты же никуда не уедешь, правда? Ты не можешь так поступить.

– Не хочешь ли сказать дочери правду? – спросила Симойё. На этот раз голос ее был тверд и требователен.

– Нет. Если она узнает, то окажется в еще большей опасности, – возразил мой отец. – Она должна остаться жить здесь, с тобой, Симойё-сан, и научиться быть майко. Для меня это единственный способ ускользнуть от приспешников принца.

Женщина поклонилась и с величайшим усилием молвила:

– Как пожелаешь, Эдвард-сан.

Я отказывалась верить в то, что со мной происходит. Просто не могла.

– Я хочу поехать с тобой, папа, – без раздумий произнесла я, мгновенно отринув свою мечту сделаться гейшей. Сердце мое взывало к отцу, и я с силой вцепилась в рукав его пальто. Он заметил, что я употребила уменьшительно-ласкательное слово «папа» вместо привычного «отец», и это поразило его. Я решила было, что он передумает. Но он всего лишь обхватил мое лицо ладонями и посмотрел мне в глаза. Я не в силах была различить выражение его лица за пеленой слез, катившихся по моим щекам так же быстро, как дождь, барабанивший по крыше деревянного чайного дома, но его слова были мне отлично слышны.

– Я должен вернуться в Америку, Кэтлин, и находиться там до тех пор, пока не придумаю, как исправить то неверное, что я совершил.

– Ничего подобного ты не делал, отец. Ты хороший и добрый.

– Как бы я хотел, чтобы так оно и было на самом деле, Кэтлин, но на этот раз я не оправдал твоего доверия. И по этой причине мне нужно уехать.

– Но почему я не могу отправиться вместе с тобой? – вскричала я, и голос мой разнесся по всему чайному дому, приглашая любопытные глаза подсматривать в щели в бумажных дверях, а уши подслушивать. Молодые любопытные девушки столпились за полуприкрытой раздвижной дверью, взирая на меня, белокурую гайджин, но я не обратила на них никакого внимания. Действительно, я хотела стать гейшей, но отец был для меня гораздо важнее.

– Опасность слишком велика, Кэтлин. Мне придется передвигаться как можно быстрее и не всегда в приятном окружении. А ты должна остаться здесь с Симойё-сан. Она хорошая женщина и станет обращаться с тобой как с собственной дочерью, – сказал он и, помолчав немного, добавил: – А тебе следует подчиняться ей и делать все, что она говорит, Кэтлин, даже если не понимаешь зачем. От этого зависит моя жизнь.

– Это единственный способ, отец?

– Да. Я никогда ни о чем не просил тебя, Кэтлин, – произнес отец глубоким голосом, который мне никогда прежде не доводилось слышать. В нем звучали мрачные нотки, предупреждавшие меня не спорить с ним. – Тебе известны законы этой страны и важность сыновнего долга. – Он погладил мои волосы, пальцами убирая их с лица и заставляя посмотреть ему в глаза. – Не навлекай на нас бесчестье.

Хотя обычно я была чрезмерно любопытна, сейчас требовательный тон отца напугал меня. Да, я знала, какая роль отводится долгу в этой стране. Преданность семье была незыблемым устоем общества.

У меня не осталось выбора, кроме как повиноваться отцу, хотя подобное предложение судьбы и показалось мне довольно странным. Чтобы мечта моя стать гейшей осуществилась, мне придется отказаться от единственного человека в мире, которого я люблю, – своего родителя. Что за злую шутку сыграли со мной боги?

– Я все поняла, – произнесла я дрожащим голосом, едва сохраняя самоконтроль и ощущая на себе бесчисленные пары черных глаз, особенно взгляд той служанки, которая удержала меня от опрометчивого шага, когда я хотела броситься вперед, подстегиваемая бешеными эмоциями.

– Уверена ли ты, что понимаешь, чего от тебя ожидают, Кэтлин? – требовательно спросил отец, опуская голову, чтобы смотреть мне прямо в глаза.

– Я сделаю, как ты пожелаешь, отец, – почтительно ответила я, хотя и не осознавала, зачем я это делаю. Возможно, потому, что я болезненно прочувствовала важность ситуации, или потому, что на меня взирало множество темноволосых девушек, чьи глаза отмечали мою уникальность, а голоса тихо нашептывали что-то друг другу. Возможно, в первый раз в жизни я была поставлена перед неким обстоятельством, которого не могла ни до конца понять, ни успешно сопротивляться ему. Не отрицаю, я была заинтригована идеей присоединиться к этим молодым женщинам, столь открыто выказывающим передо мной свое любопытство.

Они не верят, что я останусь. По словам одного японского поэта, американцы подобны бабочкам, порхающим с цветка на цветок, они беспокойны, как океанские волны. Я же должна придержать свою мятущуюся натуру и ждать. Ждать возвращения отца за мной, а также того дня, когда я стану гейшей.

Я разжала руки и отпустила полы его пальто.

Глаза мои застилали слезы, и я изо всех сил старалась не проронить ни слова, когда отец поцеловал меня в щеку, после чего в молчании поспешил к секретному выходу из чайного дома и исчез, растворившись в пелене дождя и ином мире, куда я не могла последовать за ним. Отец сообщил мне, что возвращение в Америку займет у него около восемнадцати дней, потому что погода часто бывает холодной и море штормит. Хотя айсбергов в Беринговом проливе не наблюдается, на Алеутских островах дуют суровые ветры, и многие суда погибают в пучине. Я молилась, чтобы эта страшная судьба миновала корабль моего отца.

Я вскинула голову и расправила плечи. Не в обычаях этой страны было показывать свои эмоции при посторонних. Я напомнила себе, что нужно быть мужественной, чтобы отец мог мною гордиться.

В этот поздний час летней ночи, находясь здесь, в Чайном доме Оглядывающегося дерева, я начну свое обучение, чтобы стать гейшей, или гейко, как их называют на местном диалекте Киото. Я научусь быть идеальной женщиной в искусственном мире, где каждая является искусной любовницей, чьи губы чувственны, улыбка обаятельна, но едва заметна, а глаза искрятся, готовые соблазнять или развлекать.

Мне привьют самые лучшие манеры, а также научат откровенно высказывать свое мнение, заразительно смеяться и флиртовать. Каждый изящный жест – будь то опускание глаз или поклон, призванный подчеркнуть красоту шеи, или покачивание длинными пальцами – будет являться частью моей скрупулезной подготовки. Я буду распространять вокруг себя одухотворенность, стану живой статуей идеала женщины, отполированной до совершенства.

И помимо всего прочего в мои обязанности всегда будет входить создание для мужчин комфортной обстановки. Я узнаю, как очаровывать их изгибами моего тела и возбуждать в них желание. Мир наслаждений подобен пчеле, смакующей первый глоток цветочного нектара, или голодной птичке, клюющей мякоть сочного персика, – он примет меня в свои объятия, как заблудшую дочь.

Загнав свой любопытный девический дух в дальний уголок сердца, где он будет прятаться до тех пор, пока я снова не выпущу его на свободу, я повернулась к Симойё и поклонилась ей:

– Я готова начать свое обучение, чтобы стать гейшей.

Глава 3

Чик-чик. Чик-чик.

Желудок мой сжался от страха. Что это за шум? Похоже на звук что-то режущих ножниц. Я изо всех сил старалась разомкнуть веки, чтобы увидеть, что происходит, но не могла, поэтому продолжала беспомощно лежать, не в силах пошевелиться, будто находилась под действием заклинания.

Затем я услышала другой звук – вздох, и еще один, снова щелканье ножниц и шорох отодвигаемой в сторону бумажной двери.

– Что ты делаешь, Юки-сан? – поинтересовался девичий голос.

– Отрезаю ее золотистые волосы.

Мои волосы? О нет! Я боролась, изо всех сил боролась, но не могла даже поднять руку, чтобы защититься.

– Зачем, Юки-сан? Она же такая красивая.

– Разве не понимаешь, Марико-сан? Она все погубит, если волосы ее будут оставаться цвета шелковых золотых нитей.

Погублю что? Я продолжала