Оглавление

Глава 1. Красные фонари квартала Гион

Ночь в квартале Гион не спит никогда. Даже в часы, когда последние гости покидают места развлечений, а усталые гейши снимают тяжёлые парики и опускают веера на лакированные подносы, квартал продолжает бодрствовать. Он дышит отблеском бумажных бомбори[1], плеском воды в каменных чашах у входа, редким отзвуком шагов по мокрому камню. Воздух остается густым от аромата жасмина, сакэ и чего-то неуловимого — смеси страсти, тщеславия и одиночества.

Гион — это не просто улицы с фонарями и чайными домами. Это — ханамати, «мир цветов и ив», один из самых таинственных районов Киото, где живут и работают гейши. Здесь время течёт по своим законам, а реальность приукрашена тонким слоем поэзии, музыки и недосказанности. В Гионе не продают удовольствия, как думают многие. Их преподносят как искусство — и только тем, кто достоин.

Ханамати — это замкнутый мир. Гейша, принадлежащая к Гиону, почти никогда не выступает за его пределами. Её имя, её танец, её улыбка — всё это остаётся внутри, за деревянными фасадами, за занавесками из рисовой бумаги, за решётками сударэ[2], скрывающими внутренние дворики от глаз прохожих. Чтобы попасть в очайя, чайный дом, где гейши развлекают гостей, нужно не просто заплатить. Необходимо иметь рекомендацию. Лучше — от постоянного клиента. Ещё лучше — от того, чьё имя известно хозяйке. Без этого даже самый богатый торговец может годами стоять у дверей, так и не услышав звона колокольчика, возвещающего: «Вход разрешён».

Но ночь еще в начале пути. Она начинается с тихого стука деревянных сандалий по энгавам[3]. Гейши и их младшие ученицы, майко, спешат обустроить все необходимое для приема клиентов в очайя, неся веера, кото[4], иногда — бутылки с самым дорогим сакэ. Их кимоно шуршат, как листья осенью, а в волосах поблёскивают гребни из черепахового панциря и серёжки с жемчугом. Они не смотрят по сторонам. Не улыбаются прохожим. Их мир — внутри. Их долг — быть безупречными. Их тайная миссия — оставаться недосягаемыми.

В самом сердце квартала Гион, хотя и чуть в стороне от самых оживлённых его переулков, стоит «Дом цветущей ивы». Это учреждение с репутацией, долгой историей и строгими правилами. Здесь учат не только танцевать и играть на инструментах, но и слушать то, что не говорят вслух, видеть то, что прячут за веером, и молчать о том, что лучше забыть.

Его фасад скромен, без вычурной резьбы, но сведущие в удовольствиях знают: именно сюда приходят те, кто ищет не просто забав плоти, а изысканности. Здесь подают клиенту не просто тело — подают момент.

Именно в этом доме, в эту ночь, нарушится закон ханамати. Потому что смерть не спрашивает разрешения входить. И красные фонари, висящие над воротами «Дома цветущей ивы» вскоре погаснут…

Риоко, старшая ученица окайя[5], в эту ночь не была занята. Её гость отменил встречу — редкость в сезон фестивалей. Вместо того чтобы сразу лечь спать, она прогуливалась по внутреннему дворику. Луна висела низко, облитая серебром, и отражалась в пруду, где медленно кружили карпы. Всё было спокойно. Даже ветер не шевелил ветви ивы.

Но внезапно — звук.

Сначала — глухой удар, будто упала деревянная подушка. Затем — короткий, прерванный выдох. Не крик. Не стон. Просто… звук, который не должен был прерваться так резко.

Риоко остановилась. Её тело мгновенно напряглось, но лицо, выученное годами дисциплины, осталось спокойным. Она помнила: в «Доме цветущей ивы» не бегают, не кричат и не паникуют.

Девушка поднялась по лестнице, ступени которой не скрипели — их смазывали маслом каждую неделю. На втором этаже располагались комнаты для ночёвок. Сегодня в третьей, самой большой, с видом на сад камней, должен был остаться гость. Важный. Он прибыл под вечер в сопровождении двух слуг, одетый в кимоно с едва заметным гербом — не самурай первого ранга, но явно не торговец. Его приняла лично Акико-сан. Юки, младшая ученица, получила честь развлекать его.

У двери в третью комнату Риоко остановилась. Сквозь сёдзи[6] не пробивался свет. Обычно в это время ещё горела лампа-андон, и слышалась тихая музыка или шёпот. Сейчас — только тишина. Плотная. И какая-то… неправильная.

Она постучала.

— Юки?

Ответа не последовало. Вздохнув, Риоко осторожно сдвинула дверь.

Комната была в беспорядке. Циновки сдвинуты с места. Подушка для сидения перевёрнута. На полу — лужа сакэ, тёмная и блестящая в лунном свете, пробивающемся сквозь решётку окна. Рядом — обрывок пояса: дорогой, с тонкой вышивкой, но порванный, будто его вырвали с силой.

И тело.

Мужчина лежал на боку, лицом к стене. Его кимоно было растрёпано, рукава задраны. Одна рука вытянута вперёд, пальцы сжаты в судороге. Другая — прижата к горлу.

Риоко подошла ближе. Сердце билось быстрее, чем обычно, но дыхание она держала ровным. Гейша не имеет права терять контроль — даже перед видом смерти.

Глаза Риоко торопливо изучали увиденную картину, словно она захотела потом, по памяти, перенести ее на хост…

Лицо — искажено. Губы синие. Глаза полуприкрыты, но в них застыло удивление, почти недоумение. На шее — тонкий, почти невидимый след. Не от ножа, скорее, от чего-то тонкого и прочного. Шёлкового шарфа? Верёвки для волос?

Она осмотрела комнату. Окно — узкое, с решёткой, не открыто. Дверь — не заперта. Никаких следов взлома. Никаких посторонних запахов — только сакэ, лёгкий аромат благовоний и запах пота.

Юки нигде не было.

Риоко быстро вышла, закрыла дверь и задвинула засов снаружи — так учили в случае происшествия. Затем, не теряя ни секунды, спустилась вниз и разбудила госпожу Акико.

Старшая наставница вышла в простом халате, волосы растрёпаны, но взгляд — острый, как лезвие.

— Что случилось? — спросила она тихо.

— В третьей комнате… мёртвый гость, — прошептала Риоко.

Акико-сан молчала всего мгновение.

— Никому ни слова, — резко приказала она. — Никаких гостей. Запри все входы. И позови старшего слугу. Он знает, кого послать.

— Но, госпожа Акико…

— Что еще?

— Юки исчезла.

На этот раз Акико-сан выругалась. Такое с ней случилось впервые.

— Ладно, делай, что сказано, — пробурчала она.

Риоко кивнула. Она вернулась к лестнице, невольно взглянула на дверь в третью комнату. По-прежнему заперто. По-прежнему тихо. Слишком тихо для дома, где обычно ночь поет до утра.

В голове Риоко против её воли один вопрос закрутился вслед за другим: «Кто он был? И почему именно здесь, в „Доме цветущей ивы“ его убили?» При этом она машинально отметила, что орудие убийства отсутствовало. Значит, убийца унёс его с собой.

За окном ветер колыхнул красный фонарь у входа.

— И погаси, слышишь, погаси все фонари, — бросила вдогонку Акико-сан.

В «Доме цветущей ивы» наступила тьма.

 Бомбори — маленький бумажный фонарь с шестигранным корпусом. Бомбори можно было носить на шее в качестве украшения, что часто делали гейши.

 Сударэ — традиционные японские ширмы или жалюзи.

 Энгава — деревянный, который проходит вдоль внешней стороны дома.

 Кото — щипковый музыкальный инструмент.

 Окайя — школа гейш, где девушек обучали пению, танцам, умению общаться и, конечно, искусству соблазнения мужчин.

 Сёдзи — окно или перегородка, состоящая из прозрачной или полупрозрачной бумаги, крепящейся к деревянной раме.

Глава 2. Тело под шёлком

Рассвет над Киото поднялся неохотно, будто и он чувствовал, что сегодняшний день не принесёт ничего доброго. Небо было серым, без единого проблеска золота, а туман, выползший из-за холмов Хигасияма, обвивал крыши Гиона, как погребальный саван. В квартале красных фонарей, обычно разбуженным уже к утру звоном вёдер и шорохом метёлок, стояла мёртвая тишина.

Слухи распространяются быстро, хотя никто и не знает как. «Дом цветущей ивы» словно вырезали из мира — ни звука, ни движения. Только двое слуг у ворот, бледные и напряжённые, следили за улицей, сжимая в руках посохи.

Утро в «Доме цветущей ивы» как будто и не началось. Никто не зажигал лампы в холле. Не подавали завтрак. Не играла на кото младшая ученица, как обычно в это время. Даже птицы в саду будто замолкли, чувствуя, что в доме произошло нечто, нарушающее хрупкий порядок мира гейш.

Внизу, в прихожей, тихо переговаривались слуги. Госпожа Акико заперлась в молельной комнате и это пугало их больше всего.

Риоко не спала. Сидела в малой гостиной, возле ироре[1], в котором тлели последние угли. В руках — чашка тёплого чая. В голове — вопросы. Кто он? За что убили? Почему убили именно его? Где Юки?

Первыми появились слуги городского магистрата — трое мужчин в тёмных халатах, с печатями на рукавах. За ними — старший чиновник, худощавый, с лицом, будто вырезанным из сухого дерева. Он не представился. Просто вошёл, как будто дом ему принадлежал.

— Где тело? — спросил он, не здороваясь.

Акико-сан вышла к нему лично. Поклонилась глубоко, но без показной покорности.

— Ваш приход — честь для нас, но…

— Где тело? — перебил он.

Госпожа Акико замерла и ответила гостю не сразу. Она знала: каждое слово теперь может стать уликой против неё и её дома.

— В третьей комнате, господин, — наконец произнесла она. — Никто не прикасался.

Чиновник кивнул и поднялся наверх. Риоко последовала за ним на расстоянии, не отступая, но и не приближаясь. Внутри всё было так, как она оставила: дверь заперта, комната — в том же состоянии. Внутри — та же картина: разлитое сакэ, смятые циновки, порванный пояс. И тело. Неподвижное, бескровное. Слишком спокойное для убийства.

Чиновник остановился у тела, не касаясь его. Долго смотрел. Потом тихо, почти шёпотом, произнёс:

— Хаяси Дайсукэ…

Имя повисло в воздухе, как тень. Риоко похолодела. Она слышала о нём. Хаяси — не просто самурай. Он был одним из немногих, кто имел право входить в кабинет городского магистрата без доклада. Он решал, кому продлевать лицензию, кого штрафовать, чей дом закрыть за «моральное разложение». Его боялись даже владельцы самых богатых окайя.

И теперь он лежал мёртвым в комнате для ночного отдыха — в доме, который считался образцом порядка и изящества.

Чиновник из магистрата осторожно обошёл тело. Потом опустился на колени и приподнял край шёлкового кимоно Хаяси.

— Никакой крови, — сказал он вслух. — Ни царапин, ни ушибов на теле. Только… вот это.

Он указал на тонкую, почти невидимую полосу на горле — синюшную, как след от укуса змеи.

— Удушение, — констатировал он. — Быстрое, умелое. Почти без борьбы. Он даже не успел сопротивляться.

Риоко вспомнила звук, который услышала ночью: не крик, не стон — просто обрыв дыхания. Теперь она поняла — это был его конец.

— Где гейша, которая была с ним? — спросил чиновник, не поднимая глаз.

— Юки, — ответила Риоко. — Младшая ученица. Её нигде нет.

— Нигде? Или она скрылась?

— Мы не знаем. Но… возможно, она прячется от страха.

Собеседник поднял на неё взгляд.

— Страх — плохой советчик. Особенно когда твой гость — человек, за смерть которого могут сжечь весь квартал.

Представитель власти встал и вышел из комнаты.

Внизу, в гостиной, он обратился к госпоже Акико:

— Это не просто убийство. Это нападение на порядок. На саму систему. Хаяси был правой рукой магистрата. Его смерть — вызов.

— Мы не имеем к этому отношения, — заявила Акико твёрдо.

— Возможно. Но факт остаётся: он умер в вашем доме. С вашей гейшей. Или при ней. Или из-за неё.

Он помолчал, глядя в окно на унылый сад.

— Сегодня же я пришлю офицеров «Като аратамэ[2]». Они проведут обыск. Полный. Каждую циновку, каждый шкаф, каждую подушку. Вам запрещено что-либо убирать, перемещать или сжигать. Даже мусор.

Госпожа Акико побледнела. Обыск — это не только унижение. Это риск: в доме гейш всегда найдётся что скрыть — запрещённые свитки, письма от тайных покровителей, личные украшения, полученные помимо разрешения. Всё это может стать поводом для закрытия.

— Но… мы же сообщили сразу! — возразила она. — Мы не скрываем…

— Вы не скрываете тело, — перебил чиновник. — Но, возможно, скрываете гейшу. И это — уже подозрение.

Он повернулся к Риоко:

— Ты видела, как он умирал?

— Нет. Я пришла позже. Услышала звук… и нашла его.

— И не трогала ничего?

— Нет.

— Хорошо. Не прикасайтесь больше ни к чему. Никто не должен входить в эту комнату до прибытия офицеров.

Он ушёл так же быстро, как и пришёл. За воротами его ждал каго[3]. Слуги молча подняли его и унесли прочь, будто унося с собой последнее спокойствие Гиона.

В доме воцарилась тяжёлая тишина.

Риоко поднялась наверх и снова заглянула в злосчастную комнату. Тело лежало, как будто спало. Только горло выдавало правду. Она подошла ближе, стараясь ничего не касаться, и осмотрела пол вокруг.

На краю циновки, почти у стены, лежал маленький предмет. Что-то блестящее. Она не стала его трогать — велел же чиновник. Но запомнила: там, где погиб Хаяси, осталось что-то, что он или убийца уронили.

А где же Юки? Неужели она — убийца? Или тоже жертва?

Риоко спустилась в сад. За каменной стеной доносился шум улицы — обычный, будничный. Люди шли на рынок, торговцы кричали, дети смеялись. Мир продолжался, не зная, что в «Доме цветущей ивы» под шелком и благовониями уже пахнет смертью.

Она подошла к колодцу. Пустое ведро стояло на земле.

Риоко вернулась в дом. Госпожа Акико сидела в гостиной, сжав в руках чётки.

— Мы должны найти её до того, как придут офицеры, — проговорила она тихо. — Если она невиновна, она должна это доказать. А если виновна… — старая гейша не договорила.

 Ирори — очаг, обустроенный в полу дома.

 Като аратамэ — элитное подразделение, созданное для борьбы с особо тяжкими преступлениями.

 Каго — паланкин (носилки) в средневековой Японии.

Глава 3. Беглянка в тумане

Туман над Киото не рассеялся и к полудню. Он обвивал крыши, цеплялся за фонари, стелился по узким улочкам Гиона, как будто пытался скрыть то, что уже нельзя было скрыть. В «Доме цветущей ивы» царила напряжённая тишина. Слуги ходили на цыпочках, ученицы перешёптывались в углах, а старшие гейши сидели запершись по комнатам, словно опасаясь, что их тоже могут обвинить — просто за то, что они видели Хаяси вчера вечером.

Риоко не могла сидеть сложа руки, тем более что у неё был приказ от наставницы. Она собрала трёх самых надёжных подруг — Мидзуки, Аяме и Саэко. Все они знали Юки с тех пор, как та пришла сюда в тринадцать лет — худенькая, с большими глазами и дрожащими руками, но с голосом, от которого даже старая госпожа Акико однажды прослезилась на репетиции.