Наталья Ростова

Мягкая сила постгуманизма.
Что нам мешает мыслить по-русски?

Монография

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 14:304

ББК 87.6

Р78

Рецензенты:
Клягин С. В., доктор философских наук, профессор Российского государственного гуманитарного университета;
Марков Б. В., доктор философских наук, профессор Санкт-Петербургского государственного университета.

Сегодня мир завис в переходе от одного цивилизационного порядка к другому. Мы знаем, какой мир закончился. Но не знаем, какой мир нас ждет и какое место мы в нем займем. Мы знаем, какая закончилась философия, но не знаем, какую создадим. Наступило время самостояния, обращения к самим себе. Пришло время мыслить самостоятельно. В книге исследуется работа философии постгуманизма как мягкой силы, соблазняющей наше сознание идеей свободы и счастья. Вскрывая истинную суть этой философии, ее истоки и связь с гуманизмом, автор показывает, что для русской культуры неорганичны подобные идеалы западной мысли, по существу же они губительны для человечества и указывают на след уходящей цивилизации. Горизонт современной русской мысли открывают исконно присущие нашей традиции философия неравенства и понимание человека в терминах внутреннего мира.

Книга предназначена для философов, политологов, социологов, специалистов по искусству и всех, кто интересуется современными проблемами философии и культуры.

Печатается по решению ученого совета философского факультета Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова.

В оформлении обложки использовано изображение фрески В. М. Васнецова «Грехопадение. Ева и змий» Владимирского собора в Киеве.

Фото Н. Н. Ростовой, автор Игорь Чунусов.

УДК 14:304

ББК 87.6

© Ростова Н. Н., 2022

© ООО «Проспект», 2022

ВВЕДЕНИЕ

Что нам мешает мыслить по-русски? Вопрос этот обращает нас к самим себе, ибо мышление возможно лишь как самостоятельное мышление. Но что есть наше само-стояние? В конечном итоге наше сознание сегодня определяет исконный вопрос русской философии: «Кто мы?» Храним ли мы в себе самобытное начало или являемся tabula rasa — простым этнографическим материалом для чуждых цивилизаций? Пессимизм П. Чаадаева, заявлявшего о том, что в нас нет ничего положительно нам присущего, на что могла бы опереться наша мысль, не утратил своей современности. Напротив, быть может, как никогда прежде, он ранит нас острее, нежели 200 лет тому назад, ибо мы на глазах потеряли живую связь с дореволюционной и послереволюционной культурами. Русь слиняла, как говорит В. Розанов, в два дня. Но и Советский Союз исчез так же незаметно и скоропалительно. И оба этих события до сих пор не помыслены нами во всей их полноте, ибо нам неоткуда бросить свой взгляд. Мы снова оказались как бы в нулевом состоянии и принуждены начинать все сначала. Интеллектуальная культура, ставшая вызревать в России с нарастающей силой в XIX веке, что, вероятно, было бы невозможным без появления «Жалованной грамоты дворянству», органично восприняла присущее нам искони «умозрение в красках», что выразилось в ее приверженности образности, метафоричности и стремлении к живому синтезу противоположностей — веры и знания, слова и реальности, идеи и поступка, человека и божественного, символа и символизируемого. Но культура эта резко прервалась в начале XX века. Философский патриотизм, выраженный однажды в славянофильстве и восхитительном Константине Леонтьеве, не находит себе продолжения. Хотя были евразийство и неоевразийство, равно развивались идеи русского космизма, но и эти проблески сознания сохранили свой локальный статус. Русские философия, живопись, литература, музыка, так ярко заявившие о себе вчера, сегодня лишены потомков. Русскую церковь, богатую святыми праведниками и сердечной верой, потеснила светская истощенная в самой себе культура. Зыбь и безосновность подтачивают наше мышление изнутри. Современная русская философия ставит своей задачей преодолеть собственную беспочвенность, установив живую преемственность с русской философией XIX–XX веков и мыслью русского авангарда, но задача эта обращена в неопределенное будущее. Мы только намечаем контуры этой будущей русской мысли, осознавая животрепещущую необходимость в ней. Но ростки этой мысли плохо приживаются у нас. Не секрет, что даже наиболее самобытные умы современности легко уклоняются в сторону, прочь от собственных корней, а то, что есть самобытного сегодня, — будь то идеи Сибири как метафизического сердца России, «неонеоевразийство», археоавангард, посткосмизм, философия хозяйства и неософиология, теория продуктивного синтеза «красной» и «белой» идеологий и проч., — не выходит за пределы кругов немногочисленных единомышленников.

Наше неокрепшее сознание, не упрочнившаяся в себе самость делают нас податливыми мягкой силе. Тем ветрам, что навеваются извне. Сегодня имя этой мягкой силе — постгуманизм. Постгуманистическая парадигма мышления, взращенная на западноевропейской интеллектуальной почве, сегодня, как сорняк, ширит свои владения. В своей простоте и идеологической агрессивности она оказывается востребованной повсюду, а мы на ее пути делаемся легкой добычей. Что такое мягкая сила? Это форма языковой суггестии, ментального внушения. Сила, которая посредством языка работает с нашим сознанием, заставляя нас хотеть и добровольно делать то, к чему она нас склоняет. Слабое, размягченное сознание легко отдается в руки этой силе без остатка. С изумлением и сожалением мы можем лишь констатировать, что сегодня постгуманизм проник в наши интеллектуальные поры и мы не находим достаточных аргументов, позволяющих нам дистанцироваться от него и должным образом осмыслить.

Чем привлекателен постгуманизм? Интеллектуальной невзыскательностью. Чем соблазнителен он? Идеей всеобщей свободы. Но о какой свободе идет речь? Что кроется за этим внешне харизматичным и вместе с тем пустым самим по себе словом? Для чего и от чего нам обещано освобождение? Предлагают ли нам освободить наши руки, наше время или сознание? Лозунг о новых степенях свободы — центральный для постгуманизма, однако свобода эта в высшей степени оказывается эфемерным понятием. Отнюдь не потому, что за ним ничего не стоит, но, напротив, оттого, что за ним спрятано то, что сразу можно не заметить. Не заметить то, что идея свободы здесь строится на принципе фундаментальной трансгрессивности любых границ и оснований. Постгуманизм призывает нас избавиться от патриархальности на всех уровнях, и прежде всего нашего мышления. Он не оставляет места безусловным и абсолютным началам. Прямым следствием так понятого освобождения является мир, условием которого становится невозможность всего того, что зиждется на самостоянии, будь то истина, сознание или Бог. Постгуманистический мир в каждой своей ипостаси несамодостаточный, наделенный непреодолимым правом меньшинства. Смыслом высвобождения от угнетения онтологических, а следом — социальных и политических меньшинств оказывается угнетение большинства, возведение большинства в состояние собственной невозможности. Абсолютизация меньшинств достигает своего апогея в идее человечности, освобожденной от ига человека. Человек объявляется очередным меньшинством, лишенным отныне привилегии на человечность. Человек и человечность оказываются разъяты. Человек свободен в своих идентичностях, а человечность освобождена от приуроченности человеку. Смыслом этого разъятия является расчеловечивание человека. Человек оказывается бесчеловечным не в моральном, а в онтологическом смысле этого слова. Он теперь не вполне человек, тогда как «не-люди» начинают мыслиться как онтологические претенденты на человечность.

Говоря о навязывании тотальной власти меньшинств, мы вовсе не жонглируем теориями. Постгуманизм — не абстрактная идея и идеология, но то, что находит воплощение в нашей повседневности, захватывая все новые ее уголки. Достаточно зайти в книжный магазин (даже консервативно ориентированный!) или заглянуть в виртуальное интеллектуальное пространство, и мы увидим обилие материалов постгуманистического толка. Помимо обширного корпуса текстов, в которых представлен постгуманистический дискурс и которые находятся в широком доступе, регулярно переводятся и распространяются в университетских кругах и среди обывателей, мы видим, что постгуманистическая логика активно муссируется в СМИ и одновременно воспроизводится в эстетическом пространстве, будь то литература, искусство, театр или кинематограф. Отдельные художники и кураторы арт-проектов работают над пропагандой трансгрессии любых мыслимых границ, прежде всего между человеком и животным, а также между человеком и техникой. К примеру, художник Нейл Харбиссон, имплантировавший себе в череп антенну, выступает апологетом киборгизации. Арт-активистка Ай Хасегава предлагает женщинам вместо людей, которых и так стало в избытке на планете, вынашивать в своих утробах исчезающие виды животных. Теоретик и куратор Пол Б. Пресьядо отстаивает права монстров, транстел и транслюдей, ратуя за свободу «новой субъектности» от «гендерного», «патриархального и колониального насилия», а также от власти медицины, права и психиатрии над ней. Художественной иллюстрацией этих идей является фототворчество импонирующей ему/ей Дел Ла Грейс Волкано, посвященное «небинарным персонам». В личной жизни Дел Ла Грейс Волкано имеет партнера, двое детей в этой семье называют своих родителей «МаПа». Художник Хайме дель Вал в перформансах пытается изобразить постгуманистические метаморфозы, визуализируя их при помощи театрального эмбрионального мешка, в котором заключено нарождающееся тело. Художник Артем Филатов пробует работать с темой бессмертия, находя воплощение вечной жизни в саду крематория. Другой художник Дмитрий Каварга, преодолевая «токсикоз антропоцентризма» и оправдывая синтез человеческих и нечеловеческих существ, подражает де Кирико, изображая в своих работах нагромождение ничтожных тел, пуповин и голов, олицетворяющих жалкое положение человечества в мире. Ангажированное постгуманистической повесткой дня искусство захватывает музейные пространства. Одна за другой организуются выставки: «Удел человеческий» (Государственный центр современного искусства, Московский музей современного искусства, Еврейский музей и центр толерантности, 2015–2021), «Грядущий мир: Экология как новая политика. 2030–2100» («Гараж», 2019) или, например, «Опыты нечеловеческого гостеприимства» (Московский музей современного искусства, 2017). В подражание западному направлению science art, которое в основе своей постгуманистично, в России появляются такие проекты, как, например, «Новая антропология» на базе Института физиологии имени И. П. Павлова. Русскоязычные эпигоны сайнс арт вторят своим зарубежным старшим коллегам, говоря об отказе современного искусства от «несимметричных и неравноправных отношений» человека с миром, об устранении оппозиций, об агентности микробов и алгоритмов и привлекательности для художников новых сценариев, в которых автономия и творчество перестают быть исключительными свой­ствами человека. При этом веяния постгуманизма проникают и на более традиционные площадки. В 2021 году, например, в Третьяковской галерее состоялась выставка «Да живет иное во мне». В аннотации к ней кураторы указывали на открывающуюся перед посетителем «возможность познакомиться с новыми способами и формами взаимодействия с нечеловеческими агентами: растениями, животными, бактериями, искусственным интеллектом и физическими процессами планетарного масштаба». Представители околофилософского сообщества с удовольствием принимали участие в приуроченных к выставке мероприятиях и всерьез обсуждали идеи синтеза человека и животного, а также перспективы почувствовать себя лошадью, вколов себе сыворотку лошадиного иммуноглобулина, как это сделала одна из художниц Марион Лаваль-­Жанте, творчество которой было представлено на выставке. Почти одновременно Третьяковская галерея представила аналогичную выставку «Живое вещество», в концепцию которой заложила учение В. Вернадского о биосфере, логично опустив при этом его теорию ноосферы. Выставка пропагандирует все те же идеи новых коммуникаций человека и мира и преодоления межвидовых границ. Как резюмируется в анонсе, «художественные подходы участников выставки отличает отрицание антропоцентризма и дуализма человека и природы, живого и неживого, активной силы и пассивной материи» ввиду того, что «Homo Sapiens является частью большой, постоянно меняющейся экосистемы планеты». Сезон 2022 года открылся в Третьяковской галерее выставкой «Граждане космоса», транслирующей идеи постгуманизма через своеобразную интерпретацию традиции русского космизма.

В сфере литературы и кино мы наблюдаем схожий ажиотаж вокруг постгуманистической проблематики. Литературным событием 2021 года в России должен был стать выход книги В. Пелевина «Transhumanism Inc.». Книга вышла, но событием не стала. Почему? Потому что автор ограничился суммированием тезисов трансгуманистической повестки дня, не удосужившись сопроводить свой итог художественным и интеллектуальным взглядом. Но специалисты по PR отработали несостоявшееся событие как состоявшееся — «подогревали» аудиторию, устраивали предпродажу книг, обеспечили анонсы и рецензии в ведущих СМИ и блогах и проч. Современная кинопродукция насыщена произведениями на тему монстров и киборгов. Характерно, что всемирно признанные кинопремии сегодня так же охотно раздают за апологию гибридизации человека, как и за реабилитацию разного рода меньшинств. Золотую пальмовую ветвь на Каннском фестивале — 2021 берет фильм «Титан», а гран-при «Особый взгляд» — лента «Разжимая кулаки». Один фильм рассказывает историю героини-­киборга, склонной к совокуплению с автомобилями, другой — о преодолении патриархальности на примере реалий Северной Осетии. Внимание к таким, казалось бы, разным фильмам неудивительно, ибо в основе своей они едины. Они обслуживают то, что критики называют идеей «постколониальности». Нарочитую идеологизированность постгуманизма признают и сами носители этой идеологии. Организаторы дрэг-шоу в России, к примеру, всерьез обиделись на широкую публику за то, что та увидела в мероприятии собственно шоу, проигнорировав политический аспект и вопрос защиты прав гендерных меньшинств. Проблема здесь состоит, однако, в односторонности обратного порядка — идеологическая повестка постгуманизма заслоняет интеллектуальный и художественный жест, на который он претендует. Постгуманизм хочет быть философией и искусством, но не является ни тем, ни другим.

Помимо собственно пропаганды постгуманистических воззрений в общественной сфере, проблема трансгрессивности границ возникает перед нами в свете стремительного развития технологий, сопутствующих практик и дискуссий вокруг этого. Как, к примеру, оценить эксперименты ксенотрансплантации, когда человеку пересаживают генномодифицированное сердце свиньи, как это произошло в США в начале 2022 года? Биоэтика и нарождающаяся этика ИИ (искусственного интеллекта) — лишь блеклая теоретическая тень происходящих с нами перемен, ибо эти перемены поднимают не медицинские, технологические, этические и прочие вопросы, но культурообразующие. Они пошатывают основы нашей культуры, обращая нас к фундаментальному вопросу: что есть человек? Постгуманизм как парадигма мышления и политика, проводимая в жизнь, в данном случае оказывается более осознанным и последовательным явлением, нежели разного рода «этики», ибо за ним стоит понимание уровня проблем. Нам нужны не «этики» и не пропаганда постгуманизма, а философия, которая сможет поставить фундаментальный вопрос о человеке в реалиях XXI века.

На фоне количественной плодовитости проповедников постгуманизма бросается в глаза интеллектуальная скудость и бесперспективность этой идеологии. Все, что составляет ее содержание, было сформулировано предшествующей западной культурой, все, что предлагается современниками, — вторично и однообразно. Феерия постгуманизма в современном мире указывает на кризис западного сознания, тупик, в котором оно оказалось, неспособное к продолжению живой традиции мысли. Но кризис этот для нас отнюдь не постороннее явление, ибо мы, без оглядки, бросились в очередной раз к стеклянным бусам, которые нам преподнесли с Запада.

Наши умы тревожат конспирологические теории, мы гадаем о выгодоприобретателях «великой перезагрузки», но проблема постгуманизма как идеологии нового мира состоит не в этих доискиваниях или не столько в них. Ответом на мягкую силу может быть только сильное сознание. Что значит «сильное»? Сильное — значит имеющее опору в самом себе, а не в другом. Сильное сознание — залог метафизического здоровья народа и его плодоносности. Нам мешают мыслить наши русские болезни — наше, как сказал бы Н. Я. Данилевский, европейничанье, то есть идущее со времен Петра I презрение и даже ненависть ко всему русскому и возведение Европы в великого другого, умом которого мы тщимся думать и которому всею своей народной, духовной и политической жизнью пытаемся угодить. Тот, как вторит ему Ф. М. Достоевский, дрянной стыдишка — стыд самих себя, бессознательное желание не быть собой, реализовывая себя в неловком подражании. Нам мешает мыслить наша неуверенность в себе, наша, как говорил еще К. Леонтьев, умственная робость, то есть отсутствие мужества, ибо именно мужество опираться на себя является условием всякого мышления. Нам мешает наша необразованность и нелюбопытство по отношению к самим себе. Мы скверно знаем, а то и вовсе не хотим знать нашу историю, философию, литературу, живопись, икону, религиозную жизнь — все наши исконные формы культуры, в которых объективировался народный ум. Мы небрежны к себе и падки на чужое, но, как говорил Н. Я. Данилевский, формулируя идею самобытности русской культуры в теории панславизма, «для всякого славянина: русского, чеха, серба, хорвата, словенца, словака, болгара (желал бы прибавить и поляка), — после Бога и Его святой Церкви, — идея славянства должна быть высшею идеею, выше науки, выше свободы, выше просвещения, выше всякого земного блага, ибо ни одно из них для него не достижимо без ее осуществления — без духовно, народно и политически самобытного, независимого славянства; а, напротив того, все эти блага будут необходимыми последствиями этой независимости и самобытности»1. Пока мы не нащупаем это начало начал, мы обречены. Никакие блага не возможны без того, на чем они зиждутся. Наша обращенность к самим себе, попытка выявить и укрепить свой умострой является первичным условием жизненности России.

В этой книге представлена попытка дать неангажированный взгляд на проблему постгуманизма, трансгуманизма и современной культуры. Нас волнует вопрос о человеке и способах противостояния расчеловечиванию, как он может быть раскрыт в современной русской философии. Книга связана с двумя ранее вышедшими книгами «Изгнание Бога. Проблема сакрального в философии человека» и «Проблема человека в современной философии», в которых показана разница между русской и западноевропейской культурами в их взгляде на человека. Данные исследования являются более специализированными и могут быть использованы как своего рода справочник к настоящей книге. В них можно узнать подробнее о путях современной русской философии, о критике конкретных проектов постгуманизма, а также о том, как философия сакрального XX века связана с идеей постчеловека.

Приношу благодарность Анне Медниковой за помощь в подготовке книги.

Глава I.
КРИТИКА ПОСТГУМАНИЗМА

Еще вчера мы превозносили гуманизм, сегодня идет борьба за постгуманизм. Что изменилось в нас и в мире? Какие ценности мы теперь выбираем? Можно ли сказать, что они отличны от прежних, или, быть может, постгуманизм является логичным итогом развития гуманизма? Говоря о постгуманизме, важно понимать, что речь идет не об отдельных проектах энтузиастов от науки, не о локальном мировоззрении, но о парадигме мышления, которая приходит на смену постмодернизму и претендует на доминирующую роль в современном мире. В чем состоит суть постгуманизма? В идее инклюзивности человека. Все мы, говорят теоретики постгуманизма, являемся «племенным кругом, собравшимся вокруг огня среди надвигающейся тьмы»2. Кто эти мы? Люди. Что за тьма нас окружает? Те другие, которых мы исключили из своего круга. Люди играют в игру включения-­исключения в свое сообщество, постгуманизм решительно объявляет о прекращении этих культурообразующих практик.

§ 1. Философия инклюзивности

Смысл постгуманистической философской стратегии состоит в признании онтологического равенства человека и мира (природы, вещей, объектов, техники и проч.). Что это значит? К­огда-то человек считался исключительным существом на земле. Классическая философия видела в нем того, кто наделен разумом, мышлением, статусом субъекта, способностью к творчеству и моральным поступкам. Но, исключая себя из мира, человек оставил в тени всех прочих иных. Настало время, объяв­ляют постгуманисты, покончить с этой диалектикой «я» и «другого» и вывести других из пространства «субальтерности», то есть из невидимой колонизированной сферы. А это значит, что все, что было исключено из человеческого мира, должно быть в него включено, или, что то же самое, все, что было включено, должно распространить свои привилегии на тех, кто остался за границей, ибо этой границы больше нет.

Постгуманисты приглашают нас в новый удивительный аффективный мир, поражающий своим космическим многообразием. Животные, насекомые, бактерии, грибы и плесень, витальная трансвидовая сексуальность и технологическая безграничность — все эти и прочие формы реальности обещают нам взамен моноцветка-­человека, узурпирующего мир подобно тому, как это до последнего времени делал трансцендентный Бог.

Однако постчеловеческий мир — это не мир без человека, но мир, в котором человек меняет свой статус. Из центра он перемещается на периферию, занимая обещанное место меньшинства наряду с прочими онтическими меньшинствами мира. В этом положении логика постгуманизма синонимична логике концепции постсекулярного. Постсекулярная эпоха не предполагает ни смерть Бога, ни Его ренессанс, но восстанавливает фигуру «бога» на правах меньшинства. Как говорит теоретик постгуманизма Р. Брайдотти, нам следует перейти к «новому пониманию человека не как автономного агента, наделенного трансцендентальным сознанием, но как имманентно воплощенной и встроенной реляционной сущности, которая мыслит через многочисленные связи с другими, как человеческими, так и нечеловеческими, органическими и неорганическими другими»3. Место идеи исключительности человеческого существования, определяющей классическую философию, занимает отныне «инклюзивное представление о человеке»4. Человек встраивается в общий мир, утрачивая бытийственную уникальность. Он один из множества других существ, живущий с ними по общим законам Вселенной. И никаких иных законов для него не предусмотрено. Ни совесть, ни долг, ни предстояние Богу, ни внутреннее самоограничение — ничто теперь не отличает его от мира. Ф. Феррандо предлагает заменить антропоцентризм «набором реляционных связей с человеческими и нечеловеческими другими». Что это значит? Это значит заменить представление о центре, задающем периферию, представлением о конституирующих связях внутри общего континуума, индифферентного к онтологическим делениям. Постгуманистическая модель мира предполагает различия лишь на уровне сущего, устраняя трансцендентный горизонт, который обеспечивал свободу человека и являлся источником иерархий. Отныне человек понимается как существо, детерминированное общими связями мира. Он часть общей экосистемы. В этом состоит смысл новой экологии — вариации постгуманистического дискурса.

Очередное провозглашение «конца», как и прочие, заявленные европейской философией прежде (будь то «смерть бога», «смерть автора», «смерть искусства» и проч.), обещает новое начало. Постгуманизм, говорит Брайдотти, — это «взрыв множества новых начинаний»5. Конец — лишь способ обозначить доселе невиданные рубежи. Но что это за рубежи и сколь они новы?

1.1. Постгуманизм как внутренняя драма европейского сознания

Приставка «пост» в слове «постгуманизм» соблазняет нас к тому, чтобы противопоставить постгуманизм гуманизму, позволяя исследователям говорить об антитезе между ними. Однако между постгуманизмом и гуманизмом обнаруживается сущностное родство. А поскольку гуманизм — явление европейского сознания, постольку постгуманизм вскрывает внутреннюю драму этого сознания.

В чем состоит это родство? Однажды человек был поставлен европейской философией в центр мира. Что отвергает постгуманизм? Прежде всего, идею антропоцентризма. Человек был назван в эпоху Возрождения славным мастером самого себя и свой идеал искал в титанизме. Теперь ему вменяется в вину оборотная сторона титанизма. Перефразируя христианскую формулу и вместе с тем характерно предавая забвению причастность западноевропейской культуры к христианству, Р. Брайдотти не без пафоса заявляет: «Вначале был Он: классический идеал “Человека”. К­огда-то Протагор назвал его “мерой всех вещей”. Затем он снова в эпоху Ренессанса, уже в обновленном виде, стал всеобщим эталоном. Именно так он представлен на рисунке Леонардо да Винчи “Витрувианский человек”»6. Теперь этот витрувианский человек становится мишенью для постгуманистов.

Постгуманизм, таким образом, не мыслит человека иначе, кроме как центр, то есть он мыслит человека именно в гуманистической перспективе и именно эту перспективу переосмысливает. Западноевропейское сознание ведет внутреннюю борьбу с самим собой, не замечая ее локальности. Сама по себе идея антропоцентризма не универсальна. Ей можно противопоставить христианскую в своей основе идею человека литургического или человека симфонического. В русской традиции, например, человек никогда не считался центром. Для русской философии реален собор, а не индивид. Личность одна, говорит С. Булгаков, и это — Бог. Человек становится личностью лишь в той мере, в какой он восходит к Личности, открывает внутреннего человека в себе. Западное христианство, напротив, порождает протестантизм. Протестантизм — это логическое продолжение гуманизма, ибо создает почву для замкнутости индивида, оставляя его один на один с Богом. Пять принципов протестантизма: Quinque sola — Sola scriptura («только Писанием»), Sola fide («только верой»), Sola gratia («только благодатью»), Solus Christus («только Христос»), Soli Deo gloria («только Богу слава») — пять известных «только» — это крепость индивидуализма. В православии человек никогда не один, он окружен сонмом святых, он дан себе в контексте «мы» в церкви и обращаясь к Богу через заступников. Его молитва имеет хоровое начало. Святые — это не посредники, святые задают режим, в котором человек предстает в модусе трансцендирования себя, обнаружения истины себя за пределами себя. Святые, предание, Церковь — это то, что позволяет человеку сдвинуть свое «я» на периферию внутренней организации, смириться и предоставить себя тому, что его превышает. В русской культуре, проникнутой православным духом, не могли бы возникнуть ни антропоцентризм, ни его критика. Для европейского сознания человек — это прежде всего разум, и именно критику рационализма подхватывают постгуманисты вслед за западными философами XX века, которых часто объединяют под титулом постмодернистов. Для русской философии в основании человека лежит вера, живое неумозрительное знание, а потому критика «идеала Человека разума» для нее неорганична.

Однако родство гуманизма и постгуманизма состоит не просто в исторической преемственности европейского сознания и его внутренней турбулентности, но главным образом в том, что постгуманизм оказывается европейским проектом последовательного гуманизма. Проблема прежнего гуманизма заключалась в его недостаточности и незавершенности. Постгуманисты предлагают раскрыть его потенциал сполна. Что значит последовательный гуманизм?

1.2. Демократия по ту сторону человека

В результате ауторефлексии постгуманисты выделяют три столпа своего мировоззрения, определяющих идею постчеловека: «постгуманизм, постантропоцентризм и постдуализм»7. Очевидно, названные модусы взаимосвязаны, что отмечают и сами теоретики. «Постгуманизм» ставит под вопрос собственно гуманистический идеал Человека Разума и представление о человеке как мере всех вещей, реабилитируя человеческие меньшинства (расовые, сексуальные и проч.). «Постантропоцентризм» ставит под вопрос видовое превосходство человека, реабилитируя нечеловеческих других (животных, бактерий и проч.). «Постдуализм» ставит точку в вопросе об онтологических делениях, бесповоротно их отрицая. Все три посылки сводятся к идее тотальной демократии.

Постгуманизм — это апофеоз демократизации мышления, ибо провозглашает абсолютное всеобщее равноправие, низвергая все иерархии и центры, и главный из них — человека. Человек в таком случае мыслится как наместник Бога, то есть как тот, кто устанавливает различия в мире. «“Человек”, — говорит Брайдотти, — не нейтральный термин, но скорее такой, который индексирует доступ к привилегиям и правам через процесс “гуманизации”, что обуславливает и усиливает властные отношения»8. Иными словами, проблема состоит не в «гуманизации» самой по себе, а в праве на нее, являющемся источником властных отношений. Человек — это власть. Там, где человек, — фашизм. Чтобы избежать фашизма, нужно отменить исключительное право человека на человечность. Подобно тому, как философия сакрального XX века разделила понятия Бога и божественности, предоставив право на последнюю всему миру, постгуманистическая философия отчуждает от человека человечность с тем, чтобы любое сущее могло претендовать на нее.

Демократический дискурс выходит далеко за пределы человеческого социума, проблем мигрантов и различных расовых, сексуальных, религиозных и прочих меньшинств, распространяя свою логику на мир в целом, включая естественное, искусственное и воображаемое, которое новые материалисты начинают мыслить как нечто автономное от человека и равно требующее восстановления в правах, будь то мертвецы, призраки или монстры. Каждый способ существования имеет право на то, чтобы быть, — вот ключевая установка постгуманизма. Человек же не более чем компост. Как отмечает Франческа Феррандо, лат. humanus — «человеческий» — этимологически родственно humus — «земля, почва»9. «Я верю в компост, а не в постчеловечность: все мы — компост, а не постчеловеки», — ликует Д. Харауэй10. Компост здесь стоит понимать не узко в смысле перегноя, хотя и это верно, но как то, что детерминировано всеобщей связью мира.

Смещая человека из центра европейского сознания, постгуманизм не аннулирует логику гуманизма, но, напротив, экстраполирует ее на весь мир. Привилегии человека не отрицаются, но переносятся на нечеловеческую платформу — субъектность, человечность, мышление, творчество, «агентность», коммуникация, страдание, способность иметь точку зрения и прочие характеристики человека приписываются нечеловеческим другим. Характерно, что постгуманизм критикует гуманизм не столько за его разрушительные последствия, как послевоенный антигуманизм, сколько за то, что он ограничивает свой предмет человеком. Как говорит теоретик антропологии по ту сторону человека Э. В. де Кастру, оконченному гуманизму мы противопоставляем «“нескончаемый гуманизм”, который отвергает определение человечности как обособленного порядка»11. Постгуманисты характерно признают союзническими теории «планетарного космополитизма», «энвайроментализма» или «космополитического гуманизма», ибо их единит идея реабилитации нечеловеческих «землян». Постгуманизм оказывается возведенным в превосходную степень гуманизмом. Логика достоинств и прав, которые могут быть признаны, изъяты, оспорены, переданы на сторону продолжает работать на новой нечеловеческой почве. Постгуманизм — это попытка создать демократию без человека посредством глобальной гуманизации мира.

1.3. Постгуманизм и трансгуманизм

Когда мы говорим о фундаментальном статусе стратегии постгуманизма в западной философии, нас не должно приводить в замешательство присутствие в интеллектуальном обороте ряда схожих титульных слов, заканчивающихся на «изм» и содержащих в себе расплывчатую идею преодоления человека, как то: «трансгуманизм», «метагуманизм», «ингуманизм», «гипергуманизм» и проч. Хотя сами теоретики постгуманизма порой вносят неясность в понимание этих терминов. Например, Стефан Лоренц Зоргнер предлагает понимать трансчеловека как промежуточную ступень между человеком и постчеловеком на эволюционном пути развития человека12. Он же в совместном манифесте с художником Хайме дель Валом провозгласил «метагуманизм», который опирается на известную критику привилегированного положения человека, оппозиций «тело — разум», «объект — субъект» и проч. «Метачеловек» описывается дель Валом как аффективное самоконфигурирующееся тело, противостоящее анатомической заданности, что, конечно, не может нас не адресовать к концепту «тела без органов» Ж. Делеза. Автор Р. Негарестани проповедует «ингуманизм», то есть гуманизм, готовый присвоить звание человека любому существу и машине, если те отвечают критерию «рациональной деятельности»13.

Концептуально наиболее интересным в этом ряду видится понятие трансгуманизма. В чем же его отличие от постгуманизма? Обычно теоретики постгуманизма дистанцируются от трансгуманистов, апеллируя к тому, что последним свой­ственны технооптимизм, антропоцентризм, роднящий их с гуманистами, и вера в идею эволюции. Однако именно за этим поверхностным различием кроется сущностное родство постгуманизма и трансгуманизма. Их отличие состоит лишь в способах выстраивания дискурса и в масштабе понятий. Постгуманизм открыто провозглашает конец эпохи человеческой исключительности и начало нового мира и, прежде всего, нового мышления, базовой установкой которого является идея о том, что каждый способ существования имеет право на то, чтобы быть. Такая установка нивелирует саму идею человека. Трансгуманизм делает, в конечном итоге, то же самое, однако работает при этом с идеей совершенствования человека, превосхождения его в ­каком-то новом состоянии или вовсе — в новом виде существ. Идея совершенствования при этом обращена к нечеловеческим качествам. И именно это объединяет его с постгуманизмом. Трансгуманизм предлагает совершенствовать нечеловеческое в человеке, и превосходство homo super, как иногда называют венец преобразований, над человеком состоит именно в апофеозе нечеловеческих свой­ств. Трансгуманизм, таким образом, оказывается прикровенной версией постгуманизма, одной из его стратегий, ибо стирает грань между человеческим и нечеловеческим. «Метагуманизм» и «ингуманизм» на этом фоне оказываются бессодержательными понятиями, неудачными попытками расчертить концептуальное поле философии.

Что значит совершенствование нечеловеческого в человеке?

1.4. Трансгуманизм как совершенствование нечеловеческого в человеке

Основной вопрос философии сегодня состоит в том, как провести различие между человеческим и нечеловеческим в человеке. Трансгуманистический дискурс нивелирует этот вопрос. В основании трансгуманизма лежит идея совершенствования нечеловеческого в человеке. А потому поиск связей между ним, с одной стороны, и древними религиями, творчеством русских писателей, русским космизмом — с другой стороны, как бы он ни увлекал самих трансгуманистов и различных теоретиков, тщетен.

В первом случае речь идет о преобразовании организма человека, во втором — об обращении к себе, преображении внутреннего человека в себе. В первом случае важен другой, во втором — власть другого редуцируется. Трансгуманизм работает в контексте физиологических параметров, духовные традиции — в рамках онтологических. Трансгуманизм пропагандирует логику количественного изменения. Внутренняя работа, напротив, не сулит количественных прибылей человеку, но предполагает нанесение человеку урона самому себе, в том числе телесного.

Христианство, например, выстраивается на идее совершенствования. Настольная книга православного христианина «Невидимая брань» Никодима Святогорца начинается с проповеди совершенства. Господь нам заповедал быть совершенными — напоминает Никодим Святогорец:

«Bсе мы, естественно, желаем и заповедь имеем быть совершенными. Господь заповедует: “Будите… вы совершени, яко Отец ваш небесный совершен есть” (Мф. 5:48); св. Павел убеждает: “Злобою младенствуйте, умы же совершенни бывайте” (1Кор. 14:20); в другом месте у него же читаем: “Да будете совершенни и исполнени” (Кол. 4:12), и опять: “На совершение да ведемся” (Евр. 6:1). Предначертывалась эта заповедь и в Ветхом Завете. Так, Бог говорит Израилю во Второзаконии: “Совершен да будеши пред Господем Богом твоим” (Втор. 18:13). И св. Давид то же заповедует сыну своему Соломону: “И ныне, Соломоне, сыне мой, да знаеши Бога отцев твоих и служи Ему сердцем совершенным и душевною волею” (1Пар. 28:9). После сего не можем не видеть, что Бог требует от христиан полноты совершенства, требует, т. е. чтобы мы были совершенны во всех добродетелях»14.

Но о каком совершенствовании идет речь? Надобно, предупреждает Никодим Святогорец, прежде узнать, в чем состоит христианское совершенство, иначе можно пойти по ложному пути. Что же есть совершенство? Никодим Святогорец отвечает: «Самое совершенное и великое дело, которого только может желать и достигнуть человек, есть сближение с Богом и пребывание в единении с Ним»15. Христианство понимает под совершенством сближение человека с Богом, единение с Ним. Иными словами, возвращение человека на свою онтологическую родину, обратное греху движение. Отсюда становится понятной идея невидимой брани — борьбы с самим собой, со своими страстями. Совершенствование обеспечивается внутренними средствами, ресурсами души человека, ожидающей благодати, то есть снова — внутреннего преображения. Никодим Святогорец уточняет, что различные «телесные строгости» — лишь средства достижения совершенства. Сами по себе они могут быть даже вредны. Почему вредны? Потому что могут быть «внешне совершаемыми», «оставляя сердце свое тещи в собственных своих волениях»16. Подвиг — это внутренний по-двиг, обращение человека. Любая техника такова, что всегда сохраняет в себе опасность остаться лишь внешним суетным действием, то есть действием, не приводящим к перемене в сердце человеческом. Совершенство обретается внутри человека. Что значит внутри?

Исходная посылка Евангелия: «Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк. 17:21). Христианская антропология основывается на идее «сугубости» человека, то есть его двой­ственности, различая внешнего и внутреннего человека в нем. «Кроме видимого человека есть иной, внутренний человек; иные очи, которые ослепил сатана, иные уши, которые сделал он глухими; но пришел Иисус соделать здравым сего внутреннего человека», — говорит Макарий Великий17. Именно к совершенствованию внутреннего человека призывает христианство. Внутренние очи слепы, внутренним ухом человек оглох, хотя прекрасно видит и слышит. Внешний человек тлеет, внутренний — призван к обновлению (2 Кор. 4:16). Он должен искать «истинную пищу и истинное питие», то есть Бога. Внутренние очи врачевать и внутренний слух, а не внешние. Христианство волнует не здоровье членов тела, но здоровье членов души — ума, совести, воли, помыслов. Человек может спать, а сердце его бодрствовать (Песн. 5:2). Преображение внутреннего человека сулит преображение всего человека в его сугубости, включая тело. Смерть — не физиологическая проблема, но онтологическая. Под смертью понимается прежде всего смерть души. Человек сам по себе мертв, добродетельные дела сами по себе, говорит Симеон Новый Богослов, подобны мертвым костям. Как кости и тело животворит душа, так Дух Святой животворит нашу душу. «Ибо только когда Он вой­дет и вселится в нас, — сочетает и связует нервами духовной силы добродетельные деяния, которые сами по себе остаются мертвыми, отделенными одно от другого, как бездушные члены, — связует любовию к Богу и таким образом соделывает нас новыми и живыми из ветхих и мертвых, каковы мы сами по себе. Другим способом невозможно ожить и жить душе»18. Человек мертв, ибо грешен. И пока он грешен, он еще подлинно не родился. Симеон Новый Богослов называет человека «мертвородным выкидышем»19. Как ожить, обрести подлинное зрение, слух, голос? Что делать человеку? Симеон Новый Богослов отвечает: «Припади и умоляй, плачь и рыдай, бей себя в грудь и лицо, как Адам, когда изгнан был из рая…»20 Смертность человека — следствие повреждения его внутреннего человека. Врачевание внутреннего человека дает надежду на вечную жизнь. Как говорит П. Флоренский, мощи — это тело обоженное, начало исполнения обещания бессмертия. Мощи — это итог святого пути, а не биотехнологических манипуляций с телом.

Как формулируют свое кредо трансгуманисты? «Человеческий вид, — говорит Ник Бостром, — в его нынешней форме является не концом эволюции, но, скорее, ее началом»21. Совершенствование строится не на идее онтологического реверса, возвращения к собственной истине, но на идее преодоления человека на новой, неведомой ступени его развития. Что же понимается под этой новой ступенью развития и какие ресурсы позволяют ее достичь?

Идея преображения, начиная с биолога Джулиана Хаксли, который в 1929 году в своей книге «Религия без откровения» ввел в оборот слово «трансгуманизм», формулируется весьма расплывчато. «Человеческий вид, — пишет он, — может, если захочет, преодолеть себя — не только спорадически, один здесь в одну сторону, один там в другую, но в целом, как человечество. Нам необходимо имя для этой новой веры. Может быть, этим именем будет трансгуманизм: человек, оставшийся человеком, но преодолевший себя, благодаря реализации и ради реализации новых возможностей человеческой природы»22. Более четкое предвосхищение трансгуманистических идей мы находим у биолога Д. Холдейна, который в эссе 1923 года «Дедал, или наука и будущее» рассуждает о перспективах биологического преобразования человека, иммортализме, победе над болезнями, управлении своими страстями и духовными способностями на физиологическом уровне, о возможностях генной инженерии, эктогенезе, покорении материи и собственного тела23.

Современные манифесты трансгуманизма окончательно проясняют, что подразумевается под преодолением человека и его новыми возможностями. Основатель трансгуманистического движения Фейерунд Эсфендиари, который ввел термин «трансчеловек», в качестве средств перехода на новую эволюционную ступень называет генетические преобразования, цифровые технологии, фармакологию, аугментацию тканей. Эсфендиари предлагает пройти мониторинг на предмет своей причастности трансгуманизму, ответив на вопросы наподобие: «Имеете ли вы высокотехнологичное тело? Есть ли в вашем теле импланты, транспланты, умные конечности, электронные мониторы? Содержит ли ваш мозг периферийные устройства? Подверглись ли вы серьезной реконструкции тела, например, проводили тотальное омоложение лица? Постоянно ли вы контролируете и регулируете процессы вашего организма, такие как настроение, циклы, температура тела и проч.? Сдавали ли вы ­когда-­нибудь свои половые клетки для скрининга и возможного оплодотворения? Выступали ли вы в роли суррогатной матери? Являетесь ли вы продуктом искусственного оплодотворения? Являетесь ли вы посттерриториальным: свободным от родственных, этнических и проч. принадлежностей?» Если, отвечая на эти вопросы, вы более 7 раз сказали «да», то вы, говорит Эсфендиари, предтеча постлюдей24.

Ник Бостром определяет трансгуманизм как «интеллектуальное и культурное движение, утверждающее возможность и желательность фундаментальных изменений в положении человека с помощью достижений разума, особенно с использованием технологий для устранения старения и значительного повышения умственных, физических и психологических способностей человека»25. Он уповает на новые виды когнитивных инструментов, сочетающих искусственный интеллект с технологией интерфейса; на молекулярную нанотехнологию, предоставляющую контроль над биохимическими процессами в нашем организме и позволяющую устранить болезни и старение; на нейрофармакологию, которая способна «усилить» человеческий интеллект, повысить эмоциональное благополучие, умножить диапазон и богатство возможных эмоций, а также «улучшить нашу способность к постоянн

...