М. Е. Морозова

«Социальный новояз» в современном немецком языке

Практика лингвосемантических отношений в языке

Монография

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 811.112.2'27

ББК 81.2Нем

М80

Автор:

Морозова М. Е., кандидат филологических наук, профессор, доцент Пятигорского государственного университета. Практикующий исследователь-лингвист, руководитель аспирантов. Тематику научных интересов определяет сфера социально обусловленных языковых явлений и процессов.

Материалом исследования выступает язык как социальная реальность, в которой человек и общество – актеры и носители языка в той же мере, в какой язык – среда для коммуникативных событий. Такая двойственность позволяет увидеть в языке не только средство общения, но и триггер нерукотворных процессов языковой эволюции. Любой факт эволюции языка сопряжен с эволюцией общественных форм, отдельных общественных организмов и, следовательно, вписан в систему, происходит в системе и сам способен ее задавать.

Книга будет полезна прежде всего специалистам – филологам, лингвистам, тем, кто исследует процессы и явления взаимодействия языка и общества, кому интересны причины и интерпретации употребления сложившихся языковых конструкций, по поводу которых мы редко задумываемся в нашей повседневной речи. Эмпирический материал представлен на основе немецкого языка.

УДК 811.112.2'27

ББК 81.2Нем

© Морозова М. Е., 2022

© ООО «Проспект», 2022

Часть I. СОЦИАЛЬНО ОБУСЛОВЛЕННЫЕ ЯЗЫКОВЫЕ ЯВЛЕНИЯ И ПРОЦЕССЫ

К истории идеи создания новых языков

«Новояз» — иронично используемое обозначение для целой группы слов, претендующей на системное производство себе подобных по смыслу или способу словообразования. Ироничное — поскольку закрепилось оно в употреблении после выхода в свет романа-­антиутопии «1984», написанной английским писателем Джорджем Оруэллом (псевдоним Эрика Блэра, 1903–1950: прим. автора), и известный прецедент получил наименование и оценку. В языке оригинала новояз называется Newspeak и является вымышленным языком, произведенным и введенным на территории государства Океании правящим классом тоталитарного общества в целях создания стройной лексической системы на службе идеологии партийно-­бюрократического аппарата. Тоталитарному государству по идеологическим соображениям необходим официальный или полуофициальный стиль письменной или устной речи, «маскирующий» внутреннее содержание понятий, обслуживающих систему, и, в то же время, убедительно, добровольно и осознанно используемых в повседневной жизни как (признанная, т. е. получившая признание и одобрение обществом) директива к правильному, т. е. патриотичному мышлению. «Революционные условия нового времени» (см.: Толковый словарь языка Совдепии) требуют всегда явных и видимых отличий от принятых ранее установок в бытовой, а также повседневной и мыслительной практике людей, вырванных ­какими-то социальными катаклизмами из привычных парадигм их прежней жизни.

Филологические движения по созданию новых языков известны с III–IV веков до нашей эры (проект Алексарха с идеей идеального государства: Демин, 2019; Gera, 2003), но осуществлялись они без теоретических обоснований, пришедших только с Декартом (1596–1650), положившим в основу разработок универсального языка устойчивую традицию. [Гончарова, Эл. журнал] Несмотря на то, что термин интерлингвистика был определен и введен в научный обиход бельгийским ученым Ж. Мейсмансом лишь в 1911 г., а он занимался вопросами описания естественных законов при формирования общих вспомогательных языков, задачи интерлингвистики ставили намного раньше. [Кузнецов, 1991; Duličenko, 2010] О. Есперсен (1860–1943), ввел термин в лингвистический обиход, поскольку видел в интерлингвистике особую отрасль языкознания, целью которой определялось исследование структуры всех имеющихся языков для установления норм потенциальных межъязыков. Признавая имманентную логику естественных языков, он, в то же время, говорил о ее формальности в искусственных языках, даже если они получили социальное применение. [Есперсен, 1958: 241]

Параллельно осуществлялась работа по созданию эсперанто — искусственного языка, использовавшегося сначала в личной переписке Людвика Заменгофа со своими единомышленниками и трендсеттерами, а затем и в журнале «La Esperantisto», издававшегося с 1889 по 1895 год. Как и естественный язык эсперанто подвергался реформам, однако, более радикальным: сокращению алфавита, изменению множественного числа, устранению различий между прилагательными и наречиями, а таблицы коррелятов были заменены более латинскими словами и фразами. Распространение эсперанто после малой международной конференции в 1904 г., а затем и Первого всемирного конгресса в 1905 г. вызвало даже предложение сделать эсперанто официальным языком (так, к 1905 году насчитывалось уже 27 эсперантоязычных журналов), а в 1920 г. — и рабочим языком Лиги Наций.

Эти усилия свидетельствуют о попытках ученых, говорящих на разных языках, осуществлять сопоставительное изучение естественных языков для создания некоторой универсальной грамматики. Такая грамматика должна была послужить теоретической основой для построения искусственного языка, под которым Ж. Мейсманс, например, подразумевал любые языки, способные выступать в роли посредников межъязыкового и даже междиалектного общения. Законы формирования естественных международных языков, по мнению Ж. Мейсманса (Мейсманс, 2016), могут быть перенесены и на искусственные языки-­посредники. При этом они могут также давать оценку различным новым проектам.

Впоследствии исследователи продолжили концентрироваться на изучении искусственных языков в международном масштабе как одном из средств преодоления барьера в понимании благодаря применению языка-­посредника. Интерлингвистика представляется разделом языкознания и претендует на общую теорию межъязыкового общения и взаимопонимания. Благодаря вкладу многих и многих ученых исследовательский диапазон расширяется, и теперь теория типологизирует искусственные языки на плановые языки, получившие практическую реализацию в общении, и лингвопроекты, еще не получившие коммуникативной реализации, а только разработавшие систему предписаний и требований к языку, имеющие принципиальный характер в терминах лингвистической прескрипции.

Поскольку теоретические положения к поиску универсальной грамматики исходят от Декарта (свидетельством тому является письмо Р. Декарта аббату Мерсенну от 20 ноября 1629 г., с комментариями к первому проекту универсального языка), от него и принято вести теорию лингвопроектирования, которая первична по отношению к языку. [Гончарова, 2015] По этой теории искусственный язык создают на основе определенных теоретических предпосылок и предписаний как язык будущего, но изучаться он будет только по мере его участия в коммуникативных процессах говорящего на нем общества, т. е. как продукт реального употребления. Это принципиальное условие провело четкую границу между лингвопроектированием и языкознанием, которое, в свою очередь, обращало свои поисковые изыскания в сторону существующих в данный период времени или же существовавших ранее языков. Здесь уже теория вторична по отношению к языку, обращена к реализовавшим себя в коммуникации знаковым системам и названа С. Кузнецовым теорией функционирования планового языка. (Кузнецов, 1991).

По логике сопоставления, процесс создания искусственных языков предшествует теории лингвопроектирования, а та, в свою очередь, предшествует теории функционирования плановых языков.

Исторические поиски «универсального языка» осуществлялись отдельными исследователями, ученые объединялись для достижения этой цели и создавали лингвистические организации и общества. Эти поиски закладывали единую идею логического направления в разработке общего языка, но были чрезвычайно разнообразны по методам исполнения конкретных проектов: рационализированный искусственный язык Декарта, обязательно «философского», чтобы он был способен реформировать человеческое мышление; идея всемирного языка Лейбница, понятного при помощи общих письменных знаков для всех народов земли; «инструмент разума», который с помощью алгебраических операций способен выражать идеи и заменять рассуждения формулами; каббалистический алфавит средневекового философа Раймунда Лулли (1235–1315), с помощью которого можно было составить таблицу универсальных принципов и по ней классифицировать идеи; грамматика хорватского священника Юрия Крижанича как будущего общего языка для всех славян, написанная в 1666 году в ссылке в Тобольске; грандиозный труд по пазиграфии епископа Джона Уилкинса (1668) как попытка упорядочить идеи по видам и разбить их по классам, в результате чего можно было прийти от общего к частному; создание системы знаков, представляющих идеи Дона Синибальдо де Маса (1863) по опыту японцев и китайцев, использующих идеографическое письмо; проекты рисуночных, жестовых и другие подобные им проекты искусственных языков.

Комитет, образованный Международным лингвистическим обществом, состоящим из французских языковедов и корреспондентов из других стран, произвел первую классификацию всех предложенных ранее проектов на апостериорные (построенные на материале естественных языков) и априорные (лишенные связи с естественными языками), а академия наук Копенгагена в 1811 впервые учредила премию за лучшее представление легкой и практически реализуемой пазиграфии. [по: Кузнецов, 1991]

В ряду исторических прецедентов по конструированию искусственных языков, действующих в современном мире, специалисты насчитывают более 500. Наиболее известные и распространенные среди них — волапюк, эсперанто, идо (эдо), интерлингва, клингон, новиаль, окциденталь, севориан, логлан, языки мира Дж. Толкиена. По поводу последнего из перечисленных аналитики ведут горячие споры: не все готовы назвать языки Толкиена искусственными. Язык эльфов можно в одинаковой мере рассматривать и трактовать и конструктом, и реконструкцией. В отношении рукотворного (генерированного) языка не вызывает возражений только один постулат: от него ожидается, что он будет пригоден для передачи сложных понятий, накапливаемых между языковыми сообществами (общение, культурное сплочение, хранение и передача научных знаний, решение насущных проблем).

Лингвопроекты, реализованные в социальной практике (волапюк, эсперанто, др. и даже в социальной практике художественного текста как новояз Дж. Оруэлла), подвергаются в свою очередь изучению методом описания, а это ставит естественные и искусственные языки для языкознания на один уровень, поскольку общественное применение позволяет накапливать объективные лингвистические явления и факты. Так, теория функционирования плановых языков объективна и становится разделом языкознания, обозначаясь термином «интерлингвистика» (позже постановку задач по исследованию социальной практики как естественных, так и искусственных языков перенимает социолингвистика).

Стройная концепция интерлингвистики разработана Е. А. Бокаревым в Институте языкознания АН СССР. Е. А. Бокарев не ограничивал предмет и объект интерлингвистики только лишь проектами искусственного языка. Объект на самом деле гораздо шире, если учесть, что проект задумывается как всеобщий язык, следовательно, параллельно необходимо изучать и данные о языковой жизни будущего общества, как вариант — бесклассового (если развивать идеи интерлингвистики в духе марксизма-­ленинизма советского периода (Проблемы интерлингвистики, 1976: 9)). Противопоставление «естественных» и «искусственных» языков, в котором многие ученые отдают предпочтение «естественным», Е. А. Бокарев не считал научно состоятельным. По его мнению, все языки являются искусственными, поскольку возникают в обществе и, потому, испытывают на себе определяющее влияние этого общества. В пример он приводит литературные языки, которые самым непосредственным образом подвержены воздействию со стороны литераторов, и, естественно, ученых. Поэтому определяющим в противопоставлении полномасштабного проекта нового языка и активных процессов воздействия на якобы естественный, т. е. действующий (реализованный и реализуемый в социальной практике), язык он считал степень его «искусственности». [Бокарев, 1966; Ахманова, 1956]

Искусственный язык создается прежде всего как вспомогательный язык. Показательным является спор по вопросу объема общественных функций такого языка. Некоторые ученые высказывались за то, чтобы ограничить функции такого языка рамками сугубо тех сфер узкой направленности, в которых науки и специальности определялись. Е. А. Бокарев отвергал нецелесообразное создание самостоятельных языков для разных наук. Однако языки науки отпочковываются естественным путем. Ведь науки в реальности не развиваются изолированно, они тесно взаимодействуют друг с другом, а часто способствуют образованию новых, смежных научных дисциплин. Любой вспомогательный язык должен развиваться так, чтобы быть понятным не только разработчикам и узкой группе людей, заказывающей такие разработки, а обслуживать все сферы жизнедеятельности общества, предлагать все разнообразие жанров и стилей устной и письменной речи. В этом смысле Е. А. Бокарев особо подчеркивал необходимость развивать художественную функцию вспомогательного языка, которая сделает возможным как перевод художественных произведений на данный искусственный язык, так и создание на нем собственной оригинальной литературы. Отдельно ученый подчеркивал, что приоритетной функцией вспомогательного языка является, все же, его служебная роль в вопросах международного и межнационального общения, он (язык) не задумывался как замена языку общения конкретной языковой общности или как средство общения создаваемой новой общности. [Ахманова, 1956]

Взаимоотношения интерлингвистики и социолингвистики

Антиномия категорий «естественное» — «искусственное» задается нами как необходимое противопоставление подходов к языку и методов его изучения, которые осуществляют с языком некоторую работу, подчиненную конкретным целям. Цели, о которых сказано выше, ставили задачу создания искусственных языков для естественного применения (хотя в то же время они подготовили и появление искусственных языков для искусственного применения, какими являются, например, языки программирования Бейсик, Паскаль, и другие, предназначенные для осуществления практики и решения коммуникативных задач в специальных профессиональных си­туа­циях). Искусственные языки должны были представлять собой модели идеальных языков и служить цели устранения языковых барьеров между на­цио­наль­ны­ми языками.

Георгий Афанасьев [Афанасьев, Эл. ресурс], гуманитарный технолог ШКП (Школы культурной политики), относит категории «естественное» — «искусственное» не ко всей языковой системе в целом, а только к ее частям, которые в конструктивных целях можно подвергнуть оискусствлению или оестествлению. Оискуствлению, например, он собирается подвергать патогенные области действующего языка, которые транслируют негативные, саморазрушительные коды поведения и деятельности, т. е. области языка, которые достались нам по наследству (Вследствие политкорректности, проводимой в Америке, например, изъято слово «негр» из произведений Марка Твена [Антоненко, 2011]). А оестествлению — те речевые практики, которые проработаны и апробированы, которые несут описание новой реальности. Эту новую реальность необходимо транслировать и воспроизводить в новом масштабе (без использования личных усилий разработчиков, т. е. системно). Такие конструктивные манипуляции с языком не копируют и не компилируют уже реализованные и проверенные языковые коды, а видят за кодами программы действия, способные включиться в парадигму развития тех языковых практик, которые имеют «историческое значение», они усиливают сложившиеся на данный момент практики путем активизации (повышения частоты применения) их оестествленного употребления. Способность включаться в уже запущенные программы действия и организовывать собственные предусматривает некоторый эмерджентный эффект, не просчитываемый при запуске новых языковых кодов, но и он в свою очередь либо изучается и используется далее, либо изучается и подвергается целенаправленному перекодированию. Это происходит с теми элементами языкового кода, которые в данный исторический момент социальной практики получают повышенную ценность, значимость, актуальность и определяются как точка заданного «поворота» — перекодирования. В этом случае повышенная частность их употребления определяется как языковая практика исторического значения.

Языковая практика исторического значения представляет собой интенсивное воспроизводство некоторой части социальной реальности посредством активного употребления грамматических, лексических и синтаксических конструкций, способных оказывать наибольшее влияние на членов языкового коллектива. Это может быть языковой элемент патогенного характера (например: из периода нацизма: minderwertige Menschen/ Nationen), лексема или лексическая структура с исчерпанной на данный момент смысловой (семной) потенцией (пример: «забвение» лексемы «гласность» в русском языке после распада СССР) или потерявшей свою историческую значимость на территории или в среде конкретного языкового сообщества (пример: вытеснение лексемы «коллектив» в немецком языке после объе­ди­не­ния Германии). Эти конструкции предназначены обслуживать определенные интересы и «работать» на конкретные цели сообщества, в котором функционирование языка в каждый момент его развития исторично, когда его элементы, меняясь, осуществляют процесс его становления. Позже мы назовем такие изменения системными и покажем сформированное системой функционирование социальной практики в ее языковом выражении.

Парадигма развития языка с имманентной целью переустройства социальной реальности

Прежде всего зададимся вопросом: что есть парадигма развития языка? Руди Келлер (1997), например, понимает процесс развития языка как «своего рода «чистый» образец общественного развития (Келлер, 1997: 9), причем, «чистый» означает для него отсутствие постановочных (научных/ политических/ социальных и других) задач по преобразованию социальной реальности в различных ее аспектах. По сути, модель развития общества сопоставима с моделью развития языка, стоящего на службе его (общества) осуществления как такового. Это дает возможность реконструировать некоторые социальные реалии (правомерный вопрос В. Черномырдина в 90-е годы: «Почему, если мы начинаем создавать партию, получается КПСС?») и строить релевантные им объяснения.

По логике вывода о том, что общество и язык развиваются, и язык обслуживает развитие общества, примечателен тот факт, что общество состоит из людей, значит, сам факт развития общества должен ­каким-то образом задействовать тех самых людей: как представляется, этот процесс должен сопровождаться их участием, содействием или противодействием (учтивое или намеренно «оскорбительное» употребление предлогов в сочетании «в/на Украине», «Белоруссия/Беларусь»). В любом случае — это выбор (совместного) действия, который осуществляется конвенционально в процессе взаимодействия, вызванного необходимостью «разделять реальность повседневной жизни с другими людьми» (Бергер, 1995).

Реальность как таковая представляет собой «качество, присущее феноменам, иметь бытие, независящее от нашей воли и желания» (там же). Знание о нем явлено нам в языке и необходимо для того, чтобы заверить человека в «реальности» его человеческого мира, даже если люди имеют дело с виртуальными, но вписанными в их реальную жизнь феноменами (герои сказок: леший, ведьма, Баба Яга и т. д.; литературные герои, ставшие «образцовыми» моделями некоторого социального типа поведения: Анна Каренина, Гарри Поттер, Джеймс Бонд и др.). Каждая часть этого человеческого мира реальна ровно настолько, насколько человек получает «языковое знание» об этом.

На этой священной «интеллектуальной территории» Питер Бергер и Томас Лукман сталкивают философов с социологами, якобы захватывающих эту территорию и переносящих ее в контекст социологии. На самом деле социологи не претендуют на решение вопросов философии, связанных с понятием предельности феноменов человеческого мира вообще и человеческого мышления в частности. (Снитко, 1999) Их интеллектуальный предмет пересекается с проб-лемами человеческого мышления, решаемых до некоторых пор средствами философии, как раз в той точке, где происходит социальная или культурная легитимация философски апробированных мыслимых пределов. (Бергер, 1967)

Вероятно, мир мыслимый и мир проживаемый накладываются друг на друга с помощью специальных (социальных) мероприятий, делающих реальность человеческого мира само собой разумеющейся. П. Бергер и Т. Лукман объясняют разницу между этими двумя мирами наличием кавычек: в разных обществах люди считают само собой разумеющимися совершенно разные «реальности». Философ отказывается от кавычек там, где обоснованные утверждения о мире можно отделить от необоснованных, тем самым он определяется с пределами обоснованного реального мира. Социолог накладывает выверенное философское понятие на «реальности» с разными характеристиками и, следовательно, не может отказаться от кавычек, своим обоснованием делая выявление различий между реалиями «реальностей» двух обществ. Иными словами, философа интересуют онтологический и эпистемологический статусы понятий, социолог же озадачивается вопросами: как это возможно, чтобы некоторое понятие признавалось само собой разумеющимся в одном обществе, в другом же исключалось из «реальности» мира; как это возможно, чтобы «реальности» одного и того же понятия в двух обществах были разными, и, наконец, каким образом такая «реальность» может быть в один момент утеряна отдельным индивидом или всем языковым коллективом. Очевидно, что к этому моменту поменялось знание о ней.

Факты социальной относительности

Факт такой социальной относительности показан немецким социологом, основателем «понимающей социологии», М. Вебером в его работе «Протестантская этика и дух капитализма» (Вебер, 1990: 61–65). Причем, в его описании акцент делается на социологическом анализе одной реалии, онтологически релевантной для немецкой общины ХVII века. В результате такого анализа он получает социологическое знание о том, каким образом община признала, как само собой разу-меющееся, новую социокультурную реалию вместе с новым эпистемологическим статусом. В отличие от социологического фундамента М. Вебера мы сделаем акцент на языковом статусе культурной реалии, номинированной однажды и поступательно расширяющей свою эпистемологическую (знаниевую) сему (с задачей объединить реальность и знание — сделать их комбинацию определяющей в направлении всех изменений).

По М. Веберу, протестантский дух немецкой религиозной общины уходит корнями в реформацию католической церкви, которая, помимо прочих новшеств, способствовала необходимости синтезировать протестантскую аскезу со способностью осуществлять экономически резонные действия, иными словами, действовать экономически обоснованно. Такое соединение трансцендентных и светских реалий трансформировал этот симбиоз в совершение необходимых поступков не с божьей милостью, но во славу Господа (от «Handel mit Gott» к «Handel für Gott»). Эпистемологическая основа новой интерпретации, получившей свою форму с помощью преобразованной (через замену предлога) лексической конструкции в немецком языке, строится на том, что предприниматель протестантской веры является, по этой логике, таким же инструментом в руках Господа, что и католический монах: он также исполняет его волю, с глубокой верой в праведность своих поступков. И это приносит свои плоды: производство процветает, потому что находится под сенью милости божьей. Глубоко личная любовь к Богу, праведность, определяет смысл жизни производственника, его уверенность в «избранности» за благие намерения и поступки, тогда как другие — «неизбранные» — отвергнуты Богом, что проявляется в отсутствии у них экономических успехов. Так всемогущий Бог творит свое предопределение, исключительно руководствуясь своей волей. Именно такое «наивное» представление о «богоизбраннике», об идеальном работнике-­христианине, обозначилось в период поднимающегося капиталистического мира, оттесняя постепенно религиозную компоненту. Примером христианской аскезы объявлялся неустанный труд как образцовая форма жизни по принципу «жизнь дана, чтобы работать, не покладая рук», где работа ставится на один уровень с жизнью и, следовательно, должна являться для человека самоцелью.

В этом контексте индустриальное общество усваивает этическую оценку действиям человека: деятельность-труд Arbeit / бездеятельность-­отсутствие труда Nicht-­Arbeit. Первое состояние человека поощряется положительной общественной оценкой, второе — осуждается отрицательной, как следствие — человека в обществе признают или отвергают.

Общественное признание, таким образом, получали только те виды социальной деятельности, которые каждый раз воспроизводили «легитимные» социальные явления. [Fuchs, 2004: 112–119] Помимо обязательного труда к таким общественно признанным относили и те общественно «полезные» действия, которые необходимым образом были нацелены на «производство» действий (усилий=работы) с положительно оценкой: «Trauerarbeit» — воспроизводство необходимой скорби по покинувшему общество собрату; «Spaβarbeit» — «производство» радости от общественного праздника, «Schamarbeit» — работа по воспроизводству стыда в ситуациях, нарушающих общественные правила; «Schuldarbeit» — работа по осознанию своих ошибок, обозначенных обществом в этом качестве; «Schmerzarbeit» — необходимые усилия по выработке предписанного обществом отношения к боли, а религиозное пристрастие, уход в монастырь и все, что делается во славу Господа, есть — труд по вознесению хвалы Господу. Так, труд получает высокую общественную оценку, которая противопоставляется другому жизненному принципу: «трудиться нужно ровно столько, сколько необходимо для жизни». Жизнь, не осеняемая неустанным трудом, вызывала общественное осуждение и отвергалась пуританами 17 века как грешная. [Там же]

Богоугодной жизни в труде (Arbeit) противопоставлено греховное безделье (Nicht-­Arbeit), получившее позже обозначение лексемой die Muβe (праздное времяпрепровождение, безделье). Противопоставление имеет смысл только, если семантические пределы лексем, номинирующих общественно значимые социальные явления, соответствуют смысловым объемам, признаваемым обществом. Однако это соотношение постоянно ме­няет­ся в обществе, как показывает следующий пример. Необходимость восполнения ресурсов для осуществления работы ставит количество необходимой работы в зависимость от количества ресурсов. Целью труда естественным образом становится гарантия восполнения достаточного минимума жизненно необходимых продуктов, что вписывается во временные рамки, естественным образом ограничиваемые условиями природы, когда процесс общественно поощряемого труда вынужденно прерывается (зимний период). Процесс интенсивного труда именно в период до наступления зимы можно измерять и количественными мерками, позволяющими восполнить необходимый объем продуктов, после чего интенсивный труд, соотнесенный с благоприятствующими этому природными условиями, прекращается до наступления объективной необходимости к возвращению к труду. Время, свободное от необходимого труда — Nicht-­Arbeit / Muβe — должно получить иную оценку (допустимое ничегонеделание), поскольку уже сопровождается легитимным обоснованием и поощряется обществом: Господь отдыхал в 7-й день от Сотворения мира, следовательно, воскресенье — легитимно не рабочий день: День посещения церкви. В другие нерабочие дни (церковные и государственные праздники) рекомендовалось производить социальную работу — укрепление родственных и общинных связей и отношений. Чтобы, тем не менее, сохранять общественный контроль в отношении признания необходимости трудиться и отсутствия таковой, за лексемой Muβe закрепляется оценивающее прилагательное «soziale Muβe», что переводит общественную интерпретацию лексемы в зону положительного восприятия и поощрения.

Общественное признание, как видно, получает не только физический труд, но и «общественно полезный труд», то есть те усилия, которые необходимы в обществе по производству и воспроизводству общественно важных социальных контактов и связей: поддерживать добрососедские отношения, ходить в гости к друзьям и родственникам, вступать в общественные объе­ди­не­ния, организовывать и принимать участие в событиях общественного характера (праздниках, мероприятиях) в рамках малых и больших регионов. Интерпретация лексической структуры «soziale Muβe» уже существенным образом отличается от die Muβe, поскольку, подлежит социальному планированию: первое доставляет радость, разделяемую в социальной среде, тогда как второе признается эмоциями обособленного, индивидуального характера.

Культурная эволюция конца XIX — начала XX вв. способствовала тому, что сокращение отводимого на работу времени (рабочий день, закрепленный в трудовом кодексе некоторых продвинутых обществ, сократился до 8 часов) увеличивало в то же время часы «легитимного ничегонеделания» (такая новая, еще не прописанная «реальность» по Бергману/Лукману). Сохранение общественного контроля над этим отрезком жизни членов общества выражается в организации, как общественными силами, так и усилиями частного характера (в большинстве случаев успешно, что соотносится с традициями богоугодных действий), этого самого «праздного времяпрепровождения». Само имя существительное «времяпрепровождение» сохраняет восприятие затрачиваемых усилий, которые будут направлены на воспроизводство теперь уже не необходимого для жизни минимума продуктов, а на восполнение жизненных сил, затраченных в период необходимого процесса интенсивного труда. Следовательно, целесообразным признается произвести усечение прилагательного «праздный». А на следующем этапе уже необходима замена семы «препровождение», как процесса по затрате усилий, семой «организация» как процесса из вне (чужие усилия / усилия сторонних лиц), что в синтезе порождает разграничение личных трудовых усилий и исключение таковых усилий, поскольку затраченные усилия восполняются прерыванием процесса труда. По аналогии с более ранней исторической ситуацией: периоду накопления жизненно важных продуктов следовал период их потребления, период интенсивных затрат усилий сме­няет­ся периодом отдыха (активного или пассивного, но в обоих случаях приносящего радость, разделяемую с соотечественниками: фотографии, видеофильмы и т. д.)

Новая знаниевая парадигма культурной организации социальных отношений произвела в русском языке слово «досуг» с семой «заполнение освободившегося времени», далекое от представлений о том соотношении между необходимым общественно высоко почитаемым трудом и разрешенным объемом свободного времени, которое ме­няет­ся в соответствии с обусловленными культурой социальными обстоятельствами и условиями. В немецком же языке слово сохраняется в течение всего периода социально и культурно преобразовываемых отношений — die Muβe, что сказывается на конкуренции сем в содержательном объеме лексемы и выражается в сопоставимых контекстах (примеры взяты с сайта: http://www.linguee.de/deutsch-­englisch/search?source=auto&query = die+Musse):

— Anne Kristine widmet ihre Freizeit ihrer Familie und findet hin und wieder die Muße, ein gutes Buch zu lesen oder klassische Musik zu geniessen. (Теперь времени, освободившегося от труда, необходимого для содержания себя самого, достаточно, чтобы и семье уделить внимание, и книгу почитать, и музыку послушать.)

— Viele kleine Strassencafés und Restaurants, unzählige Grünflächen und Parks in der Innenstadt versprechen Erholung und Muße (Множество маленьких уличных кафе и ресторанчиков, бесчисленные скверы и парки города обещают расслабление и покой).

— Nicht zuletzt erfordert die Selbstdiagnose „Burnout“ bestimmte Vorstellungen von Glück, Arbeit und Freizeit, die Muße und Beobachtungsgabe, den eigenen Zustand an einem Ideal zu messen (Не в последнюю очередь самодиагноз «выгорание» предполагает некоторые представления о счастье, труде и свободном времени, досуге и способности наблюдать, сопоставляя собственное состояние с эталоном).

— Aristoteles galt die Muße gar als der glücklichste, weil philosophischste aller menschlichen Zustände, welcher der aufmerksamen Seele die «theoria», eine Schau des Wissens, ermögliche. (Аристотель даже считал свободное время самым счастливым, самым философским из всех состояний человека, поскольку оно делало возможным для внимательной души «теорию», такое видение знания.)

— Wenn der Künstler sich nur die Muße genommen hätte, Schöpfungen zu vollenden, die noch in ihren Trümmern durch viele Jahrhunderte nachwirken werden. (Если бы только художник находил свободное время, чтобы заканчивать творения, которые, даже будучи руинами, могли бы продолжать оказывать воздействие на протяжении веков.)

Описанный пример того, как возможно оестествление новой реальности с помощью формулирования ее смысловых пределов и последующей рефлексии языковых и речевых практик, продемонстрировал этапы проработки и апробации элементов этой новой реальности, проходящих социокультурную легитимацию и подготовленных для их трансляции и воспроизводства в широком масштабе в рамках предшествующей, переживающей изменения реальности. В данном случае, например, в немецком языке потребовался промежуточный этап для своевременного переключения внимания из зоны отрицательного восприятия в зону положительного, что наглядно свидетельствует о преобразующем воздействии языка. В русском языке лексические структуры тщательно подбирались путем пересмотра объема основной семы «дело» (за счет образования дериватов: безделье, ничегонеделание с помощью словообразовательных элементов (суффиксов, префиксов) и композита), а в конечном на сегодняшний момент варианте — синоним из лексической конструкции «праздное времяпрепровождение», усиленный прилагательным, заменен синонимичной конструкцией «заполнение свободного времени» противоположной аксиологической маркировки и, наконец, получившийся социальный феномен номинирован заново как «досуг» — не дело жизненной необходимости, а деятельность иного характера, чем производственная работа. То, чтó после достигнутого в деле индивид творит по желанию и интересам. Достающиеся языковому коллективу в наследство языковая и речевая структуры имеют исторический отпечаток и обрекают потомков быть ее «носителями». История в этом свете видится линейным процессом замены одних «носителей» исторически актуальных социальных смыслов на другие, что делает вчерашних (вынужденных) «носителей» в то же самое время конструкторами новых актуальных реальностей.

Мы проследили за общественно-­историческим моментом появления социально необходимого свободного времени, отводимого совсем не на занятие жизненно важными делами производства полезного продукта, а на осуждаемое ранее, но ставшее в процессе исторических изменений социально значимым занятие по переводу высвободившегося от экономически организованного времени в средство по социальному преобразованию экономического деятеля (в той форме, в которой он соответствовал прежним историческим запросам) в более развитую личность. Смысловое содержание этой развитой личности интерпретируется уже многофакторными общественными феноменами, значение которых выходит в семной сфере номинации на передние позиции, вытесняя прежние (пример немецкого языка), либо конструируется в ходе преобразований соразмерно объему семы, привлекая словообразовательные или комплементарные (в случае композитных форм) элементы (пример русского языка: титульный шрифт — титульная нация; карантикулы (пример карантинных каникул во время пандемии COVID-19 в 2020 г.))

Возвращаясь к социально соотносимой паре Бергера и Лукмана «реальность» — «знание», определимся с рядовым носителем новой реальности. Он вписывает ее специфическое качество в свое знание, в результате чего проговаривает ее осуществление как само собой ра-зумеющееся. Выше мы видели пример «естественного» оестествления, какое происходит независимо от воли человека, который обживается в меняющейся реальности с помощью новых адаптирующих номинаций. Рядовой человек, по Бергеру и Лукману (Бергер, 1995), обычно не озадачивается вопросом соотношения реального и уже не актуального для него знания ровно до той поры, пока не сталкивается с проблемой изменений в этом соотношении, требующих рефлексии собственных речевых и языковых практик (как было показано на примере языковой репрезентации социальных отношений Arbeit — Nicht-­Arbeit — Muße; безделье — ничегонеделание/ досуг).

«Реальности» модных идей и их форм

Для рядового человека «реальность» проживания его действительности измеряется употреблением слов: Migrationshintergrund (житель Германии, рожденный за ее пределами и получивший новое гражданство как мигрант); Brexit (процедура выхода Великобритании из ЕС); Беларусь (вместо Белорусии, как бывшей республики СССР). Появление в его речевой практике и частое употребление новых лексем свидетельствует:

— о расширении знаниевой реальности отдельно взятого человека (или коллектива людей);

— об актуальности социальных явлений/феноменов, номинированных данной лексемой;

— об адаптации к новому сегменту реальности, точнее: о степени адаптации (по частоте и качеству употребления).

Исследователи современных языков, наблюдая за лексическим фондом языка, выявляют периоды его дестабилизации, проявляющиеся в том, что целые пласты лексики, некогда представлявшие собой «идеологический центр» социальной системы (Журавлева, 2010: Эл. ресурс), деактуализируются по причине неких экстралингвистических факторов, обусловленных социальными процессами преобразований. А если сопоставить мощь и размах социальных процессов прошлой истории и текущего момента (конец XX — начало XXI вв.), станет очевидным, как выпукло проявится множественность «лингвокультурных ареалов» (термин Т. Г. Добросклонской) в современном мире. [Добросклонская, 2008: 6–7]

Понятие «лингвокультурный ареал» подразумевает распространение того или иного языка в рамках мирового медиаландшафта и демонстрирует фактическое несовпадение территориальных границ с границами сфер медиального влияния. Реальные контуры, например, англо-­американского лингвокультурного пространства ра

...