Оглавление

Не каждое ружье должно выстрелить. Некоторым из них суждено стать всего лишь свидетелями активного действия

Пролог

Судьба — путь от неведомого к неведомому.

Платон

Она носит джинсы клеш цвета фуксии. На кофтах, как правило, присутствует цветочный принт. Можно сказать, что это отличительный знак, однако природа наградила ее не менее яркой внешностью. Непослушные кудри ниже плеч извивающимися змейками лезут в лицо, и она убирает их тонким ободком, а в глазах у нее прячется вечное лето с бескрайними травянистыми полями.

Зелень в глазах и копна каштановых волос заставляют прохожих задерживать на ней взгляды, но ей нет до этого дела.

Тина всегда чувствует слишком много. Хотя слова «слишком» для нее, пожалуй, не существует. Она может остановиться посреди улицы, потому что вдруг заметила, как меняется свет от солнца, падающий яркой тенью на кирпичные стены зданий. Мир для нее никогда не был фоном — он всегда требует внимания.

Тина не умеет проходить мимо. Ни мимо людей, ни мимо состояний, ни мимо собственных ощущений. Это утомляет. Это делает ее уязвимой. Она называет это чувствительностью, а иногда — ошибкой.

Тина еще не знает, что именно это станет ее точкой опоры.

Но на грезы о будущем нет времени.

Стрелки вокзальных часов безжалостно бегут вперед. Тина мчится вместе с ними. Тревожность беспокойно течет по венам, а суета носится кругами в воздухе. Но все это только в радость. Ведь пока хаос охватывает душу, пока тело в движении, пока ни одна мысль не проникает в сознание — Тина не думает о том, что будет дальше.

О том, что теперь делать с полученной силой.

Она еще не понимает, что бег — это тоже выбор. Что однажды ей придется остановиться и услышать то, от чего невозможно будет отмахнуться.

***

Она одевается так, будто каждый выход из дома — это маленький показ мод. Атласные брюки, острые линии, туфли на таком каблуке, что может послужить и оружием, если понадобится, а еще немного рюш. От нее веет собранностью и решительностью, словно она заранее готова к спору. Золотистые волосы убраны в высокий хвост, потому что когда они распущены, влюбленных взглядов становится слишком много. Какой бы суровый лед ни сковывал ее сердце, разбивать чужие она никогда не любила. Как и не терпела размытости в зеркалах, и в собственной жизни.

Софи всегда умела выглядеть так, будто ей все равно, — даже когда душа трескалась от обиды и разочарований.

Софи идет быстро, не оборачиваясь, как будто город просто обязан подстраиваться под её шаг. Каблуки стучат по асфальту с той уверенностью, которой обычно не хватает ее мыслям. Она раздражается из-за погоды, из-за людей, из-за себя — и находит в этом странное утешение.

Быть первой — есть в этом какой-то азарт. А Софи — азартный игрок. Ей нужно говорить громче и решать быстрее. Иначе ее место займет другой. Софи ненавидит неопределенность — и потому презирает все, что нельзя измерить, взвесить или высмеять.

Она называет это честностью. Иногда — защитой.

Софи еще не знает, что однажды ей придется замолчать и отойти на второй план. И это будет не самым трудным.

***

Она поклонница черного цвета. Выбор падает на те вещи, что скроют ее из поля зрения окружающих. Она тонет в свободных силуэтах, и эта бездна ее никогда не смоет напугать. Ее легко не заметить с первого взгляда, но почти невозможно забыть после первого разговора. Темные длинные локоны и смородиновые глаза делают свое дело — ее хочется рассматривать и оберегать, словно фарфоровую куклу. Вот только вряд ли она это одобрит. Четкость, факты и структура — вот что действительно привлекает ее внимание.

Эми предпочитает наблюдать.

Она сидит чуть в стороне, скрестив руки, чтобы не выдать свои опасения, и смотрит на происходящее так, будто это эксперимент с заранее известным исходом. Люди кажутся предсказуемыми, события — повторяющимися, а эмоции — лишними.

Эми не спешит делать выводы. Она копит их, как артефакты, аккуратно раскладывая по мысленным полочкам. Иногда ей кажется, что это делает ее сильнее. А порой — просто одинокой.

Она редко говорит о себе: мир вокруг куда интереснее и запутаннее, нежели ее сундук с ночной тьмой внутри. Зато она часто беседует с книгами, на страницах которых находит немые ответы. Буквы, слова и предложения куда приветливее и понятнее человеческого разума, не говоря уже о чувствах.

Эми еще не знает, что наступит день, когда даже логика окажется лишь пылью на книжных полках, а сердце — под прицелом.

ЧАСТЬ 1

Глава 1

Властвует рок над смертными и над богами. Никому не уйти от велений неумолимого рока.

«Легенды и мифы Древней Греции и Древнего Рима» Николай Кун, Александра Нейрхардт

— Успела! — широко улыбаюсь проводнице, которая явно не собирается скрывать свое плохое настроение. Она осматривает меня чуть ли не с головы до пят, хотя ее объектом является лишь мое лицо, которое не так уж и похоже на то, что женщина видит в паспорте.

— Не забудьте обновить документ, — она обращается ко мне в нравоучительном тоне и протягивает обратно мои гражданские корочки.

— Точно! — Натягиваю самую доброжелательную улыбку из своего арсенала. — Надеюсь, вспомню, — киваю в знак мнимой благодарности, за которой скрывается колючая раздражительность.

А вот проводница даже не пытается замаскироваться свою кислую мину. Тяжело, наверное, ей живется.

Мне-то не сложно делиться своей положительной энергией с людьми. Особенно с теми, кто действительно нуждается в ней. А если кому-то я покажусь наивной дурочкой — это далеко не мои проблемы.

Но все-таки — чего она ко мне привязалась? День Рождения у меня только через месяц. Вот тогда и подумаю о всех своих драгоценных взрослых обязанностях и документах.

Поезд заполнен под завязку. Туристы слетаются в наши края, как мухи на варенье, кода наступает лето. Погода мягкая и нежная. Не говоря уже о море.

Все, конечно, временно — осень наступает стремительно, присылая холодные ветра и затяжные ливни. Но разве не в этом вся прелесть? Перемены ведь к лучшему, да?

Иду по вагону, высматривая нужно место. Несколько припозднившихся, так же как и я, бредут между рядов сидений. Рядом со мной протискивается молодой мужчина, задевая мой рюкзак.

— Соррьки, — не глядя, бросает он.

Я неосознанно морщусь, уловив отвратительный запах, говорящем об очень бурной ночи. Судить не в моих правилах, потому что каждый человек — это определенный набор ошибок, который нас и формирует.

Мужчина быстро скрывается за дверью в соседний вагон. Взгляд ловит лишь его темную от татуировок руку.

Я люблю татуировки, но не знаю, хотела бы набить что-то себе или нет.

Мысль перескакивает с одного на другое. Такое случается, когда стресс пробирается под самую кожу.

Наконец падаю в свое кресло и выдыхаю. Следующие два часа можно было бы потратить на продуктивное действие — например, подумать: что делать дальше. Или пробежаться по воспоминаниям и попробовать найти хоть какое-нибудь, даже временное, объяснение тому, что произошло. Но я сильно вымотана. Организм, словно по щелчку пальцев, расслабляется и дает отбой, погружая меня в сон.

Ничего конкретного не снится. Лишь изредка в сознании мелькают вспышки образов недавнего прошлого. Корпуса, похожие на квадраты. Оглушающая тишина. Яркое и теплое солнце. И темный страх в сердце. Лицо… такое знакомое и в то же время совсем мне неизвестное. Вновь вижу, как губы шевелятся, но звука нет. Картинка отдаляется, звуки поезда пробиваются сквозь вакуум дремоты, и я открываю глаза. Взгляд упирается в окно, за которым виднеются уже знакомые пейзажи.

Через час, преодолев толкучку в метро и вонючее облако ароматов человеческих тел, я приближаюсь к кирпичной пятиэтажке. К своему дому.

Я так устала за эти сутки, что готова вновь забыться во сне без сновидений. Желательно на несколько дней. Но такая перспектива мгновенно отпадает, когда по коже пробегают холодные мурашки: ключ не хочет проворачиваться в замке. Я замираю. Входная дверь в квартиру открыта.

— Какого черта… — бормочу под нос.

Как можно тише открываю дверь и прислушиваюсь. Глаза тут же упираются в пару кроссовок большого размера, а затем недовольно закатываются. Испуг мгновенно растворяется в чувстве, в котором смешалось раздражение, злость и бешенство.

До меня доносятся звуки закипающей воды в чайнике и шипящего масла на сковородке. Скидываю рюкзак в коридоре и прохожу в гостиную, которая совмещена с кухней. Меня не замечают, поэтому приходится обозначить свое присутствие. По классике жанра я кашляю, привлекая к себе внимание.

Дейв дергается, словно пойманный вор, и оборачивается. В его взгляде читается паника, но когда он понимает, кто перед ним, то успокаивается. А зря.

— Боже, Тин, ты напугала меня! У меня чуть..

— Сердце не выскочило из груди? — продолжаю за него мысль.

— Именно, — кивает он.

За год отношений хочешь не хочешь, а ненароком запоминаешь повадки и особенности речи партнера. Вот только я больше не желала наблюдать за трусишкой и неженкой Дейвом, поэтому еще месяц назад порвала с ним. Наши отношения и отношениями то трудно было назвать. Мы скорее были сожителями, чем парнем и девушкой. Хотя про его тело не могу сказать ничего плохого. До сих пор не понимаю, откуда у него рельефный пресс и все эти мышцы, если он слюнтяй, каких еще поискать нужно.

— Что ты забыл в моей квартире? — поднимаю одну бровь и складываю руки на груди.

— Мне кажется, мы поторопились, Тин, — Дейв делает шаг в мою сторону, протягивая ладонь ко мне, но я отступаю назад. — Мы ведь даже толком ничего не обсудили, а шанс есть всегда. И потом…

— Стоп! — обрываю его монолог. Моя рука вытянута перед собой. — Я тебе все сказала. Ты должен был оставить ключи в почтовом ящике, а не заваливаться сюда в мое отсутствие.

— Да ну брось, — отмахивается Дейв.

— Да ну брось!? Ты серьезно? — Уровень злости возрастает так быстро и до такой степени, что еще чуть-чуть и я взорвусь. — Ты же в курсе, что даже без взлома это является незаконным проникновением?

Дейв не смотрит на меня. И правильно делает, хотя даже это действие меня бесит! Накопившаяся усталость и взрывная ярость — гремучая смесь, способная сжить с земли кого угодно.

Протягиваю ладонь вперед и холодно произношу:

— Ключи на место, а свою тушу тащи на лестничную площадку.

— Но.. — рыпается Дейв, но ловит мой взгляд. Вздыхает так, словно это он жертва и весь из себя бедный и несчастный. — Ладно, ладно. Только потом не пиши мне, — выражение его лица в секунду меняется на выражение полного засранца, не ценящего никого и ничего в этой жизни, кроме самого себя.

Я в очередной раз закатываю глаза. Не понимаю, как я могла однажды на «это» — пусть и красивое — повестись.

— Я добрейший человек, ты это знаешь, — говорю я, пока он роется в кармане. — Но тебе все-таки удалось меня вывести из себя. Так что, не напишу, не беспокойся.

Еле сдерживаюсь, чтобы не ударить его. Вообще — я против насилия! Но не в те моменты, когда производится эмоциональное и моральное насилие надо мной! Я легко дам сдачи.

Когда ключи оказываются у меня в, а дверь за этим недоумком захлопывается, я делаю глубокий вдох, ложусь на диван, утыкаясь лицом в подушку и издаю ноющий, протяжный рев.

Становится на капельку легче. Но всего лишь на капельку.

Следующие десять часов я планирую провести в сладком забвении. Рюкзак до завтрашнего утра решаю не трогать.

Кто знает, может мне все-таки это приснилось. Хотя кого я обманываю — я надеюсь, что все правда. Сегодня внутри меня что-то вспыхнуло.

Как и почему? Не знаю.

Значит ли это ощущение хоть что-то? Без малейшего понятия.

Я хочу разобраться с тем, что отец оставил мне вместо ответов. И выяснить: куда это вообще может меня привести.

Или убедиться в том, что я просто схожу с ума.

Глава 2

Всё, что случается, имеет причину.

Габриэль Гарсиа Маркес

Отражение в зеркале выглядит далеко не радостно. Приглаживаю торчащие во все стороны пряди, но они все равно пружинисто оттопыриваются. Синяки под глазами сияют куда заметнее, чем им положено. Провожу пальцами по лицу, сбрасывая остатки беспокойной ночи.

Попытки смыть усталый вид и такое же внутреннее состояние, стоя под горячей струей в душе, остаются попытками. Но все это отходит на второй план.

Обернувшись в полотенце, я подхожу к рюкзаку и достаю оттуда свой ежедневник. Раньше эта тетрадь была для меня убежищем от тревожных мыслей, спасением от забывчивости и не осуждающим холстом для неумелых и странных по меркам других людей рисунков. Но теперь я смотрю не на ежедневник, а на книгу, в которой неразборчиво и второпях начерчены схемы, имеющие какую-то сложно объяснимую власть над моим сознанием.

Прошло, наверное, пять минут с тех пор, как я взяла в руки ежедневник. Но открыть его я так и не смогла. Смотрю на синюю кожаную поверхность, обклеенную разными пестрыми наклейками, и не могу решиться.

Чушь какая-то.

Почему я вообще должна бояться простых записей? В частности непонятных? Ну есть они там и есть. А страх внутри меня — это всего лишь последствия стресса. Сильного стресса. Пожалуй, сильнейшего за всю мою жизнь. Прямо на моих руках умер человек. Я видела, как его душа покидает тело, глаза становятся холодными и безучастными, а тело превращается в восковую фигуру.

Вчера я стала свидетельницей смерти.

А эта тетрадь — след человека, которого уже не существует.

Моего отца.

Которого я знала всего десять минут.

Кладу ежедневник на журнальный столик, сбрасываю скорбь с кожи и возвращаюсь в реальность. Мне нужно побыть в своей привычной рутине.

Через полтора часа уже стою на рабочем месте. Собираю маленькие букеты, которые позже выставлю на витрину. Софи с кем-то безостановочно переписывается, не замечая ничего вокруг. Это начинает раздражать. Пусть она мне и нравится как человек, но с самого первого моего дня в этом магазинчике я выполняю больше работы, чем она. И сейчас мне одной не успеть до открытия.

— Прости, прости, — лепечет Софи, все еще тыкая в экран телефона.

Я кидаю в нее упрекающий взгляд, но он быстро сменяется на заинтересованный.

— С кем переписываешься?

Софи хищно улыбается и стреляет глазками. Не сдерживаюсь и улыбаюсь:

— Очередная жертва?

— Почему очередная? — недовольно хмурится Софи, но хватает ее ненадолго: уголки губ вновь поднимаются вверх. — Ладно, возможно и так, — сдается она.

— Пока ты не начала вдаваться в подробности, пожалуйста, — на этом слове я делаю акцент, — разбери уже чертовы гортензии и помоги мне с букетами. Нам открываться через полчаса.

Софи громко вздыхает, убирает телефон в карман черных брюк, поправляет кружевную блузку, под которой виднеется шелковый топ, и идет к ведру с цветами. Помещение тут же заполняет стук ее каблуков.

Я провожаю взглядом подругу. На мне столько кружева будет смотреться вульгарно, но на ней выглядит лаконично и элегантно. Завидую.

— Напомни, пожалуйста, зачем ты работаешь? — как бы невзначай задает вопрос Софи, убирая светлые длинные локоны в высокий хвост.

— Затем, что мне это нравится, — с твердостью в голосе отвечаю я. — Я могу расчитывать на то, что сегодня ты отлипнешь от меня с этой темой быстрее обычного?

Софи поднимает руки вверх в знак капитуляции, но тут же набирает воздух в легкие:

— Нет, — мотает головой она и добавляет: — Я просто пытаюсь тебя понять. Вот и все, — Софи пожимает плечами.

— Мне нравятся цветы, если ты еще не заметила, — усмехаюсь я, опуская взгляд на свою жилетку классического кроя, на которой расположились оранжевые лилии.

— Да брось, подруга. У тебя ведь есть деньги. Юность в самом разгаре! Я не вижу смысла сидеть в этом… — Софи оглядывается вокруг. — В этом пыльном, крохотном магазинчике.

— Во-первых, ты так же как и я сидишь в этом пыльном магазинчике, — тыкаю в нее пальцем. — А во-вторых, деньги на моем счету не мои, а родителей.

— Боже, — Софи напоказ закатывает глаза.

— Нет, давай не будем об этом, — отрезаю я.

Сейчас я жалею о том, что когда-то в не совсем трезвом состоянии решила рассказать ей о своей жизни.

— Но тебе всего двадцать лет! У твоих родителей есть огромные финансовые возможности тебя обеспечивать, а ты возишься тут… за копейки… чтобы что?

Я делаю глубокий вдох в надежде не дать эмоциям затопить разум, но успокаиваюсь лишь на толику.

Мой папа — очень уважаемый предприниматель. Более того — он довольно успешный. Обычно он благодарит за это маму, которая хоть и не у руля, но во многом его поддерживает. Но не все трудности оказались им по зубам, а успех не стал константой в их жизни. Здоровье не позволило им завести собственного ребенка.

Так у них появлялась я — меня удочерили. Мне было пять лет, но я отчетливо помню, как меня забирают из детского приюта и увозят уже в мой дом к моей семье. Я часть семьи Дюваль практически с самого рождения, потому что до переезда я себя и не помню.

— Чтобы быть самостоятельной, Софи, — наконец спокойно отвечаю и ухожу ставить букет на витрину. — Мне нравится чувство обособленности и независимости.

— Бла-бла-бла, — слышу за спиной.

Она всегда так! И я на нее не злюсь. По крайней мере, очень стараюсь. Просто мы с Софи слеплены из разного теста. Она — мечтает о богатстве, точнее о мужчине, который обеспечит ее; любит все блестящее, прямо как сорока; и до мозга костей вся из себя девочка. Я же в приоритет ставлю иные вещи. Мне важно помогать окружающим, всегда быть чем-то увлеченной и заниматься творчеством, выражать себя (чем ярче, тем лучше) и ни от кого не зависеть.

Мы разные. И каждый день мы пытаемся понять друг друга, даже если это кажется невозможным. Контрастные люди в конечном счете либо становятся друзьями на всю жизнь, либо разбегаются подальше, чтобы не рушить собственную картину мира.

День проходит. Проходит мимо и безропотно. Все настолько спокойно, что к вечеру это начинает настораживать. Не то чтобы я страдаю паранойей, но чувствую себя как-то… подвешено? Меня как будто внутри разделили пополам. Вот только ни мотивов, ни желаний этих половин я никак не могу уловить.

— Софи! — кричу на весь магазин, когда дверь захлопывается за последним покупателем.

— А? — так же громко отзывается она.

— Ты не хочешь сегодня сходить куда-нибудь, — продолжаю напрягать голосовые связки.

Поворачиваю голову в сторону кладовки, где сейчас возиться Софи, и вздрагиваю.

— Твою ж…

— Вроде не страшная, чтобы шарахаться, — усмехается она, стоя в метре от меня с большой коробкой в руках.

— Ты еще пять секунд назад была… — указываю за ее спину. — Ладно, не суть, — отмахиваюсь я. — Ну так что?

— Если ты про бар, то я за, — она ставит на стол коробку с торчащими из нее лентами. — А если это снова непонятное сборище творческих чудиков, то нет, даже не проси.

— Да ладно тебе! Я всего лишь раз тебя туда привела. И готова признать — тогда действительно было не очень…

Я беру коробку и переставляю на стеллаж за прилавком.

— Мягко сказано, дорогуша. Стихи об импотенции, маникюре и чьей-то лысине — совсем не походят на творчество.

Недовольно цокаю языком, потому что считаю, что любое творческое проявление достойно уважения и принятия. Но и с Софи я согласна…

— Хорошо, пойдем туда, куда ты скажешь, — без боя сдаюсь я.

Мы прибираемся и закрываем смену под мелодичное пение Софи. Она часто что-то мурлыкает себе под нос, даже не замечая этого. Это еще одна вещь, которая мне в ней нравится, — ее голос. В такие минуты никакие мысли не лезут в голову.

Я собираю остатки мусора в пакет, параллельно осматривая помещение.

— Соф, подай мой рюкзак, пожалуйста.

Глаза Софи вновь устремлены в экран телефона. Она, не глядя, идет к стулу, на котором лежит рюкзак. Так же игнорируя возможности своих глаз, она берет его в свободную руку и бредет в мою сторону, медленно цокая каблучками.

Пытаюсь сдвинуться в ее сторону, чтобы ускорить процесс, но мешок с мусором оказывается тяжелым. Я еле-еле могу его приподнять. Протягиваю свободную руку вперед.

— Соф, — недовольно говорю я, потому что Софи стоит недостаточно близко, чтобы я могла без затруднений взять свои вещи.

Ноль реакции.

Она даже не думает взглянуть на меня!

— Ага, на, — безучастно отвечает она и отпускает рюкзак, который летит на пол.

Я хочу отпустить чертов пакет с мусором, но он до жути неустойчив и грозится упасть. Но, слава богу, звук падения привлекает внимание Софи, которую я уже прожигаю глазами.

— Ой, блин! — лепечет она. — Прости, прости, прости.

Она хватает рюкзак. Молния на нем не выдерживает и расходится. Все содержимое вываливается наружу. Несколько маркеров, паспорт, бумажник, парочка монет, помада…

И ежедневник.

Как только он ударяется об пол, голову пронзает острая боль. В глазах темнеет, а в раздается оглушительный звон. На считанные секунды забываю где я, но через пару мгновений все встает на свои места.

Боль уходит так же быстро, как и пришла.

— Черт возьми, что это было… — произношу я, пытаясь сфокусировать взгляд.

— Тин, Тина, — глухо слышу голос Софи совсем рядом. — Боже, что с тобой?

Мои руки держаться за голову, сама я сижу на полу, подогнув под себя ноги. Грудная клетка судорожно поднимается вверх-вниз.

Вижу напротив себя Софи, затем ощущаю ее легкие прикосновения — она пытается помочь мне встать.

— И часто с тобой такое? — спрашивает она, когда усаживает меня на кресло в углу помещения.

— Честно говоря, впервые…

Софи довольно быстро справляется с россыпью мусора на полу и даже выкидывает огромный мешок. Совсем без затруднений. На своих тонких неустойчивых каблуках. Если мне не померещилось, то она вообще держала мешок одной рукой. Надо же… Наверное, у меня еще какое-то помутнение.

Разминаю шею, поворачивая голову в разные стороны. Ни одного болезненного намека в теле. Вряд ли это был такой резкий скачок давления — с ним у меня все в порядке. Как и со всем остальным.

Софи уже вернулась в магазин и начала молча собирать мои вещи обратно в рюкзак.

— Спасибо, Соф, давай я сама, — подаю голос и осторожно встаю с кресла. Ожидаю неприятных сюрпризов, но ничего не происходит.

— Мне не сложно, — отмахивается она. — Слушай, твоя молния…

— Да, ее нужно починить, — подхожу ближе.

— Лучше купи новый рюкзак.

Беру его в руки, оглядываю и понимаю, что, пожалуй, в этот раз Софи права. Я даже не могу вспомнить, откуда у меня этот рюкзак — потертый, вытянутый и неопрятный.

— Интересные эскизы, — хмыкает Софи.

Поднимаю на нее взгляд. В ее руках — мой ежедневник.

— А что это? — спрашивает она, вернув себе легкое любопытство.

— Да так, — качаю головой и забираю его.

Хочу закрыть ежедневник, но пальцы неосознанно касаются символов, выведенных на страницах. Горячая волна проходи по телу. Все вокруг расплываться и кружится. Тошнота стремительно подходит к горлу. Прикладываю усилия, чтобы убрать руки от ежедневника. Он падает на пол.

Жадно ловлю воздух, словно была на пробежке.

— Да что сегодня с тобой? — круглыми глазами смотрит на меня Софи.

— Наверное, отравилась, — отмахиваюсь я.

— Может в больницу?

— Нет, нет, не нужно, — говорю я как можно беззаботнее. Нахожу рулон бумажных салфеток, отрываю сразу несколько, возвращаюсь к ежедневнику. Он снова открыт. Снова смотрю на страницу с неизвестными мне символами.

— Соф, можно попросить тебя…

— Да, да, я все доделаю, — быстро кивает она. — Ты главное не напрягайся, а то если упадешь в обморок, то и я вслед за тобой рухну.

Она быстро исчезает из поля зрения и начинает заниматься делом.

Минуту я играю в гляделки с этой отвратительной тетрадью, которую вообще-то я сильно люблю. Она мой самый верный слушатель и хранитель идей. Но не сегодня. И возможно больше никогда.

Кладу на ежедневник салфетки и вновь беру его в руки.

Выдыхаю.

Ничего не происходит.

Он по-прежнему открыт, и я вижу несколько символов, которые нарисовал мой отец дрожащей рукой за минуту до своей смерти. Неприятные мурашки покрывают кожу.

— Ой, — слышу тихий голос Софи. — Тина, тут узор, смотри, как у тебя нарисован.

Она выглядывает из-за стеллажей, за которым вход в подсобку.

Мое сердце замирает.

Я хмурюсь в непонимании. Но чувствую с отчетливостью — меня ужасно тянет снова прикоснуться к ежедневнику, пусть он и причиняет боль.

В сознании проскальзывает мысль — безопасность больше не следует со мной об руку. И все то, что сейчас происходит, нависает надо мной в какой-то угрозе.

Я подхожу к Софи и поднимаю голову вверх, как и она.

— Куда ты смот… — мои слова обрываются, но глаза четко цепляются за нужное. Над дверным проемом еле заметно вырезан символ. Он сильно потерт.

— По-моему, точно такая же картинка у тебя в ежедневнике.

Мои глаза опускаются на тетрадь, которую я все еще держу с помощью салфеток. Нахожу точно такой же символ. Он напоминает мне стрелку. Прямая линия упирается в два угловых знака, а последней стоит точка.

— А ты повнимательнее меня, — хмыкает Софи и проходит в подсобку.

— Ага, — бормочу себе под нос.

Хоть кому-то все это не кажется странным, думаю я.

Словно загипнотизированная смотрю на знак, вырезанный в дверном проеме. Он выполнен под другим углом, нежели тот, что нарисован на странице. Мне не нравится ход моих мыслей, потому что он активизирует любопытство.

Проявление любопытства — это такая же жажда знаний, как жажда воды. Жизнь без смены интересов уже не будет полноправно называться жизнью.

Поэтому я, следуя своим внутренним инстинктам, двигаюсь по направлению к неизвестному. Взгляд скользит по пространству.

— А сколько вообще лет этому зданию? — спрашиваю я Софи, хотя на ответ не рассчитываю. Такие вещи ее не волнуют.

Продолжаю медленно двигаться в сторону задней части помещения, куда указывает стрелка. Но куда смотреть? Тут все заставлено коробками, на стенах висят полки с плюшевыми игрушками.

— Здание построили еще в 18 веке, — неожиданно раздается голос сзади. Я вздрагиваю и поворачиваюсь. Вижу Софи. — Не знаю, что тут было настолько давно, но во время войны тут был госпиталь. Затем долгий период, где-то до 1996 года, здесь располагалась библиотека. Причем частная, но личность владельца неизвестна по сей день.

Смотрю на Софи огромными удивленными глазами. Я думала, она читает информацию из Гугла, но нет. Руки сложены на груди, спокойный взгляд отведен в сторону.

— Какого дьявола? — приподнимаю бровь. — Откуда ты…

Глаза Софи на секунду замирают, а затем, словно опомнившись, она резко отмахивается.

— Да на углу дома это написано. Я иногда прохожу там. Не знаю, как-то запомнилось, — пожимает она плечами и хочет уйти, но останавливается. — Мы пойдем сегодня куда-нибудь? А то и так уже ценные полчаса жизни потратили на уборку этого несчастного цветочного.

Я успела забыть то, что сама же и предложила.

— Соф, — жалобно произношу я. — Давай не сегодня.

— Ах ты, — прищуривается она. — Нет уж! Убирай свой ежедневник в… Черт, твой рюкзак.

— Вот именно, мой рюкзак! — восклицаю я.

— Погоди, — строго командует Софи и уходит к кассе. Возвращается уже с черным кожаным шоппером в руках. — Я давненько его тут оставила, и вот! Пригодился! — Она протягивает сумку мне. — Перекладывай сюда вещи, а я пока позвоню, спрошу, есть ли свободные столики.

Она разворачивается, делает пару шагов вперед и добавляет:

— И пошустрее, Тин! Время — деньги.

***

Тянусь к уху Софи и даже встаю на носочки, потому что она выше меня на порядочных десять сантиметров. Повышаю голос, чтобы перекричать громкую музыку:

— По-моему, это не совсем тот бар, о котором мы говорили!!

Неоновые вывески с надписями по типу «здесь и сейчас» и «к черту все» украшают стены, а яркие вспышки света рисуют динамичные узоры на танцполе, который уже наполовину заполнен людьми.

— Разве? Хотя да, ты права! Это лучше, чем просто бар! — хищно улыбается Софи.

Расправив плечи, она уверенно шагает к барной стойке, а я замираю на месте. Со мной что-то происходит — обычно я вовсе не против подобных вылазок. Но сегодня все тут кажется неприятным, липким, навязчивым и фальшивым.

Выбрасываю тягучие мысли из головы и направляюсь к Софи… которая вовсю флиртует с барменом?

Когда я подхожу вплотную к Софи, игривая атмосфера вокруг этих двух потихоньку отходит на второй план. Бармен замечает меня первым.

— Что будете? — спрашивает он, все еще кидая взгляды на Софи.

— Эм.. — мешкаюсь я.

— Мы будем сет шотов, — перехватывает инициативу Софи, указывая на какую-то позицию в меню.

— Нет, нет, Соф, ни за что! — пытаюсь переиграть заказ, но бармен уже отвернулся и начал смешивать напитки.

Строю из себя недовольную, но длится это недолго. Софи сразу отвлекает меня разговорами о своих интрижках, которых сейчас у нее три. Я смеюсь с ее шуток, особенно после того, как мы выпиваем по шоту. И вот клуб уже не кажется плохим вариантом досуга.

Наслаждение тусовкой не задерживается в моем организме даже на полчаса. Холодная тревога резко обливает меня с головы до пят. Сердце выбивает отчаянную чечетку, глаза дергаются из стороны в сторону, дыхание учащается так, словно я только что пробежала на всей скорости стометровку.

Делаю ставку на алкоголь, который я давно не пила.

— Скоро вернусь, — кидаю Софи и быстро, насколько это возможно, иду в туалет.

Подхожу вовремя, потому что оттуда как раз выходит девушка. Я прячусь за дверьми и защелкиваю замок. Прислоняюсь спиной к стене, пытаюсь отдышаться. Сумка падает на пол и приоткрывается. Взгляд тут же упирается в потертую кожу синего цвета.

Сердце разгоняется еще сильнее.

Черт, а это вообще анатомически реально? Люди живут с таким пульсом?

Но эти мысли в мгновение испаряются.

Понимаю, что не могу отвести глаза от ежедневника. Стекаю по стенке и сажусь на корточки. Я ничего не слышу, а вижу лишь стопку станиц, переплетенных вместе и обернутых обложкой.

Забываю про боль, пронзавшую меня пару часов назад, про салфетки, которые спасали от нее.

Рука тянется к ежедневнику. Мне кажется, еще чуть-чуть и эта тетрадь со мной заговорит, но этого не происходит.

Пальцы касаются кожаной поверхности. Я замираю. Ничего не происходит.

Тревога тут же отступает. Тело и разум накрывает спокойствие.

Я понимаю, что это затишье перед бурей, но покорно жду новой волны.

И она обрушивается на меня с ужасной силой.

Я не понимаю, где источник боли. Меня пронзает тысяча невидимых стрел. В ушах белый шум. Мышцы напряжены, а кислород застрял где-то по пути в легкие. Я зажмуриваюсь. Мне больно.

Больно!

Делаю вдох, отцепляю ладонь от проклятого ежедневника, и боль концентрируется в груди. На поверхности. Мне как будто выжигают кожу в этом месте.

Собираюсь с мыслями и медленно встаю. Делаю шаг к зеркалу и сразу же опираюсь о раковину. Ноги подкашиваются. Слезы скатываются по щекам. Но я их не чувствую.

Новая волна жгучей боли окатывает грудную клетку. Не могу вдохнуть. Упрямо смотрю в зеркало. Злюсь на саму себя за слабость и неспособность вовремя себя проконтролировать.

Расстегиваю жилетку, дрожащими руками задираю футболку. И замираю.

— Надеюсь, у меня галлюцинации.. — выдавливаю из себя и быстро моргаю, чтобы картинка перед глазами стала вновь прежней. — Черт, черт, черт!

В отражении все та же я, вот только над солнечным сплетением, где-то на пять сантиметров выше него, волшебным образом расположилась татуировка. Еще немного красноватая, словно ее набили минуту назад. Хотя так оно и есть.

Мне трудно сфокусировать на рисунке взгляд. Но когда это удается сделать, я осторожно дотрагиваюсь до нее рукой. Это место все еще жжет, но мне уже плевать. Все мое внимание направлено на тонкий змеиный силуэт, что тянется вверх к солнцу.

Реальность в секунду обрушивается на меня звуками, доносящимися из-за двери. Кто-то яростно стучится в туалет. Вытираю размазанную тушь под глазами, оглядываюсь по сторонам. Опускаю футболку, хватаю сумку с пола и быстрым шагом направляюсь к выходу.

Голова идет кругом.

Холодный воздух ударяет в лицо, и только тогда становится легче дышать. Сумка впивается в плечо. Я крепко прижимаю ее к себе, словно она может сбежать.

Телефон вибрирует. Сообщение от Софи.

Я не читаю.

Все, что я сейчас хочу, — это закрыться дома и забыться во сне.

Утро вечера мудренее. Неизменный девиз жизни. Проблемы вчерашнего дня никогда не выглядят так же, как в тот день, когда они появились. А некоторые неприятные заботы и вовсе — способны раствориться во мраке.

Но это — не тот случай.

Глава 3

Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже разлила. Так что заседание не состоится.

«Мастер и Маргарита» Михаил Булгаков

Всю ночь ворочаюсь в кровати — путаюсь в одеяле, скидываю подушки и чуть сама не падаю на пол. Неразборчивые силуэты мельтешат в сонном воображении. Под кожей застревает липкое и вязкое ощущение, словно меня засасывает в темное болото. Но не мое тело, тянет скорее что-то изнутри.

Открываю глаза, но не встаю с постели. Лежу на спине, вслушиваясь в собственное дыхание, и смотрю в потолок, где год назад нарисовала соцветие сирени. Картина заполняет лишь часть пространства, но взгляд замирает именно на нем.

Никакой тревоги и учащенного пульса. Кажется, все хорошо.

Не считая воспоминаний. Но у меня нет ни малейшего желания закапывать себя в сожалениях или боли.

Мой взгляд цепляется за сумку, валяющуюся на полу рядом с постелью. Из нее высовывается виновник торжества — мой горячо любимый и ненавистный ежедневник.

Прежде чем начать день, я устраиваю раскопки в шкафу, перебираюсь к тумбочке у рабочего стола, где наконец-то нахожу необходимое — старая книжная обложка. Купила ее пять лет назад и думала, что буду обязательно надевать на книги, чтобы без угрызений совести носить их с собой повсюду. Но обложка не прижилась, потому что, как оказалось, мне в общем-то наплевать на мнение окружающих, и я читала книги, ни от кого их не скрывая.

Зато теперь эта вещь удостоена чести избавить меня от страданий. С помощью кончика простыни у меня получается избежать прикосновений моей кожи и ежедневника и обернуть его в обложку.

Смотрю на свою тетрадку тайн. Теперь она в сером цвете. Да уж, не особенно ярко, но зато в уголках обложки изображены розовые георгины.

Довольно киваю и улыбаюсь.

Но улыбка тает в задумчивости, когда я оказываюсь в ванной перед зеркалом.

Это странно. Это ненормально. Это магия?

Я с детства верила в чудеса, верила в мультивселенные, в невидимых ангелов-хранителей — короче, во всякое сверхъестественное, волшебное или высшее на небесах. Я слышала, что таких людей называют пантеистами[1].

В общем — ничего не отрицаю, пусть и многого боюсь.

В мире возможно всякое.

Из мысленного купола меня выдергивает звонок телефона.

— Прости, прости, прости, — первым делом тараторю я, не давая сказать Софи и слова. — Я видела твои пропущенные, и мне…

— Двадцать семь! — она перекрикивает меня, и я замолкаю. — Двадцать семь раз я звонила тебе и, наверное, сообщений сто отправила.

— Прости-и-и-и, — жалобно тяну я, хоть и не совсем понимаю ее беспокойства. Мы не так близки, чтобы настолько переживать друг за друга. — Мне стало очень плохо. Я просидела в туалете тысячу лет, а потом в спешке убежала домой. Ну, сама понимаешь, свой унитаз…

Выслушав несколько недовольных вздохов и пару совсем нелестных отзывов на мой счет, кладу трубку. Я все еще слегка удивлена вовлеченностью Софи в мою жизнь. Прошло много лет после того, как я стала избирательнее в дружбе — тяжело находиться рядом с людьми, которые ни во что тебя не ставят и как человека, и как друга. Конечно, это дела прошлого, вот только они по сей день влияют на мою жизнь.

Отмахиваюсь от мыслей, подкидывающих мне мрачные воспоминания.

Душ сегодня принимаю прохладный. Не потому, что он освежает и бодрит, а потому, что в моем доме в летний период вечные проблемы с водопроводом. Видимо, через час горячей воды совсем не будет.

Окончательно меня приводит в норму сладкий кофе. Шестеренки в мозгу начинают набирать ход, запуская процессы, некоторые из которых окажутся необратимыми.

Перед моими глазами выстраивается картина недавних происшествий. Я не могу оставить все просто так. И вечное ожидание приступов не входит в список моих желаний на Новый год. А татуировка — появилась без моего ведома и таким болезненным способом, что никакого флера от нее нет.

Ежедневник выкинуть не смогу — он для меня как магнит.

Я отчаянно хочу воспроизвести в памяти первые и последние минуты, проведенные с отцом.

Но у меня ничего не выходит. Словно я никуда не ездила и никого не видела и ничего не слышала. Я прокручивала в голове эти минуты всю дорогу домой, да и потом…

Подскакиваю с дивана, как ошпаренная, и почти бегом двигаюсь к ежедневнику, который выглядит теперь слишком мило для предмета, который причиняет ужасную боль, бьет татуировки и стирает память!!! Гребаная тетрадка!

Мне кажется, еще чуть-чуть и в моих глазах вспыхнет пламя. Настолько сильно я зла!

Лишаться такой ценной зацепки, как слова отца, у меня не было в планах. Но, видимо, моя судьба теперь полностью зависит от скрепленных воедино линованных страниц.

Мама всегда говорит, что у меня боевой дух. Что ж, сейчас самое время это проверить.

Сегодня не моя смена, поэтому я дожидаюсь позднего вечера и иду в цветочный магазин. Чувствую себя вором. Даже надела черные джинсы и ботинки, а поверх зеленого топика (с ромашками, разумеется) накинула и застегнула на все пуговицы серую кофточку. Выгляжу блекло, а значит — то, что нужно.

Открываю дверь своим комплектом ключей, ввожу код на сигнализации. Свет не включаю, иначе с улицы будет видно, что здесь кто-то находится. А мне неприятностей хватает. Освещаю пространство фонариком, который мне когда-то отдал папа. Иду к дверному проему, на котором Софи вчера увидела тот же символ, что и в ежедневнике.

Я не знаю, что конкретно ищу. Я не знаю, что этот знак вообще значит и кем он был оставлен. Для чего? Когда? Имеет ли он вообще смысл? Но все равно тихо надеюсь: «Пожалуйста, наведи меня на нужный след».

Вглядываюсь в рисунок, вырезанный на деревянной поверхности. Похоже на стрелу.

— Ага, уже хорошо, — подбадриваю себя вслух и разворачиваюсь в том направлении, куда указывает символ.

Там стоит шкаф со швабрами, тряпками и прочим. Сомневаюсь, что мне нужен именно он, потому что символ, как и здание, здесь явно уже десятки, а возможно и сотни лет. Что ж, проверим сколько во мне сил. Толкаю его на себя, отодвигая от кирпичной стены. Поддается легко, и через пять минут он уже стоит посреди коридора.

Даже предположить не могу, что я ожидала увидеть. Может, какую-нибудь записку наподобие: «Дорогая Тина, не пугайся! С тобой все в порядке, просто матрица дала сбой. Через два дня все вернется на круги своя. Жди!». Или подробную инструкцию с информацией о том, где следует искать ответы. Не знаю… Может, например, номер телефона, адрес или хотя бы город.

Но, конечно, я ничего не нахожу.

Еще какое-то время я исследую всю мебель и стены с той стороны. Безрезультатно.

Поникнув, подхожу к высокой столешнице, на которой создаются букеты, и опираюсь на нее руками. Меня расстраивает перспектива неизвестности и опасности. Не пугает, а именно огорчает. Во мне пылает огонь, который норовит вырваться наружу, но я без малейшего понятия как ему позволить это сделать. И нужно ли это?

Запускаю правую руку в задний карман джинс и нащупываю монетку. Достаю ее и вижу, что это вовсе не деньги. Это жетончик из игровой зоны в торговом центре. Я там не была уже года три. В школьные годы обожала аэрохоккей.

Улыбаюсь ностальгическим ноткам, пробравшимся в мое настроение.

Взгляд скользит мимо жетончика. На столешницу. Поверхность покрыта стеклом, но не плотно. Под ним с давних пор лежит карта мира. Она такая же большая, как и сам стол. Глаза начинают бегать по названиям и границам.

Не задумываясь, я вертикально ставлю жетончик на край столешницы и щелкаю по нему пальцами. Он стремительно закручивается и плавно перемещается по стеклу. Я наблюдаю за ним и успокаиваюсь. Что-то в этом есть. Туда-сюда. Словно маятник.

На следующий день ловлю паническую атаку, потому что случайно коснулась страницы ежедневника. Это происходит снова на работе, но в этот момент хотя бы никого нет рядом и никто не видит приступа, чтобы задаваться вопросами.

Панических атак у меня до этого не было, поэтому сначала теряюсь. Но затем вспоминаю про мою одноклассницу, у которой панические атаки случались несколько раз прямо в школе. Тогда мой взгляд фиксируется на голубых кедах, воздух начинает медленнее поступать в организм, тело замирает. Я замедляюсь. Сжимаю и разжимаю кулаки, и паника отступает. Плечи наконец расслабляются и опускаются.

Через день меня бросает в сильный жар — пот льется ручьями по лицу и телу. Затекает в глаза, стекает по бокам. Я горю изнутри. Хорошо, что нахожусь дома. Но от этого факта легче все равно не становится. Я не понимаю, что стало причиной приступа. И это пугает.

В таком настроении проходит вся следующая неделя. Организм истощается. Под глазами синяки, спина сутулая, но у меня просто нет сил, чтобы расправить плечи. Мне кажется, что от меня убежало несколько килограммов, потому что в зеркале больше не наблюдаю своих любимых пышных бедер. Да и грудь как будто бы стала меньше… Весов у меня нет, поэтому мои килограммы остаются тайной.

Подтверждением своих отнюдь не положительных изменений служит своеобразное беспокойство Софи:

— Я, конечно, не врач и не твоя мама, но, дорогуша, — приподняв брови, она обводит меня взглядом, далеко не радостным взглядом, — тебе нужно либо в санаторий на лечение, либо в отпуск. Прости, что вот так резко, — она поднимает руки ладонями ко мне, как будто сдается.

Я отмахиваюсь:

— Все нормально, ты права, — соглашаюсь с ней. — Последняя неделя была тяжелой, — вздыхаю я.

— Что-то случилось? — интересуется Софи.

Обычно она спрашивает подобные вещи с максимально наигранной интонацией, но сейчас выходит очень правдоподобно. Я даже опешила.

— Да нет, все в порядке, — натягиваю улыбку. — Просто приболела, а лечиться не стала, вот и результат.

— Отдохни, Тин. Тебе ничего не стоит на недельку уехать куда-угодно. Хоть на Мальдивы, хоть на Бали, хоть в Сингапур, не знаю.

— Соф, — с упреком смотрю на нее, потому что она вновь затрагивает тему семьи и родительских денег, которые я из принципа не трачу.

Она замолкает и пожимает плечами.

— Ладно, пусть не так далеко и тепло. Тебе не помешает сменить обстановку. Я не помню, чтобы за последний год ты брала даже дополнительные выходные.. Ты так долго не продержишься, вот и все. Съезди, вон куда-нибудь, — Софи подходит к карте, расположенной под стеклом, и тыкает куда-то своим длинным ноготком. — Не знаю, да хоть в Гору. — Так мы называем соседний город, расположенный у подножья одноименной горы — Портуэл. — Там воздух чище, не так много мест для развлечений, хотя для твоих увлечений, я уверена, там много вариантов. Всякая лепка из глины, керамика, пленэры в горах… — Софи уже набрала темп, и мне остается только ждать, пока она закончит. — Какой от тебя тут толк, если ты будешь медленной и апатичной?

Ее возмущенная тирада-просьба поднимает мне настроение.

— Хорошо, Соф, — улыбаюсь я. Теперь моя очередь поднимать руки в знак капитуляции. — Я позвоню руководству и спрошу.

— Я уже, — довольно произносит Софи.

— Что ты уже?

Она опускает взгляд на телефон, который она по ощущениям никогда не выпускает из рук. Я даже перестала замечать, когда она с кем-то параллельно переписывается.

— Ты что, написала..

— Да, да, — перебивает она меня. — Все, лети отдыхать, птичка, — Софи подходит ко мне и пихает в сторону выхода из магазина.

Таким образом я оказываюсь в небольшом отпуске. Правда, сомневаюсь, что отдых поможет мне избавиться от приступов, но я смогу все-таки расслабиться на какое-то время и, возможно, поискать информацию.