Мэри Влад

Девонли. Ритмы ночи

Девонли — проект Жнецов, возглавляемый Генри Левингтоном и Лео Андерсоном, а также название острова. Его я выдумала, нет ни геолокации, ни проектов с таким названием. Произносится как Дэ́вонли: через «э», с ударением на первый слог.

Реальность альтернативная, поэтому возможны расхождения с общепринятыми нормами, структурами, названиями и законами. История не основана на реальных событиях: все имена, места действия, эксперименты, «игры», процесс создания сыворотки, орден Жнецов и т. д. — это художественный вымысел.

В книге есть сцены жестокости. Если вас такое тревожит, пожалуйста, обратите внимание на это предупреждение.

Пролог

Кристофер

Никогда не забывай, что твоей коронации аплодирует та же самая толпа, которая будет аплодировать твоей казни. Люди любят шоу.

Терри Пратчетт «Опочтарение»

Пять лет назад

«…Раз уж ты выжил, оставайся калекой в одиночестве» — буквы до сих пор скачут перед глазами, хотя я давно разбил телефон, швырнув его в стену.

Тело горит в агонии, дыхание причиняет боль, но я игнорирую эти ощущения и продолжаю стоять, опираясь на костыли и обливаясь потом от усилий. Лунный свет, проникающий в окно палаты частной клиники ее отца, кажется мне сейчас недосягаемым и прекрасным. Как божество.

Она была такой же.

Я видел в ней богиню и боготворил. Готов был защищать и бороться за наши отношения так яростно, что пошел бы на что угодно, даже на убийство. Но она за нас не боролась. Покончила со мной одним сообщением, небрежно брошенным в мессенджер.

Тревожные звоночки прозвучали задолго до того, как я потерял все и прозрел. Первым критерием всегда становится смех. Когда заканчивается любовь или дружба, вы больше не смеетесь вместе. Мы не смеялись уже пару месяцев. Видимо, ей надоело притворяться.

Я и правда жалок, раз верил ее лжи.

— Мистер Хейз, — обращается ко мне медсестра, вошедшая в палату, — вам еще нельзя вставать, возвращайтесь, пожалуйста, в постель.

Нельзя вставать… Какое убожество. Я развалина, черт возьми.

Магда или Марта — постоянно забываю — помогает мне устроиться на больничной койке, затем проверяет повязку на ребрах и фиксаторы на искалеченных конечностях. Удостоверившись, что ничего не сползло, пока я нарушал предписанный режим, она предупреждает:

— Мистер Левингтон зайдет к вам в течение получаса, постарайтесь не заснуть.

Левингтон. Разумеется, он ко мне зайдет.

Она уходит, предварительно поправив мне подушку. Поворачиваю голову к окну, но луна уже скрылась за облаками.

Нет, я ни о чем не жалею. Да, я разбит и сломлен, но обязательно встану на ноги — во всех смыслах. У меня было все, и я добился этого сам. Я смогу начать с нуля, построю все заново, но уже по-другому. Путь, по которому я шел, теперь закрыт для меня. Может, я просто достиг своего предела на этой дороге и пора менять вектор?

Черт, кого я обманываю? Зачем притворяюсь, что я в порядке и счастливо смотрю в будущее?

— Кристофер, — отвлекает меня слегка хрипловатый баритон Левингтона. — Как ты себя чувствуешь? Мне сказали, операция прошла успешно. Прости, что не заглянул сразу, никак не мог вырваться. Дела, сам понимаешь.

— Здравствуй, Генри. Все хорошо, ты прав, не извиняйся. Ты пришел, чтобы просто проведать меня? Или чтобы выставить счет?

Он смеется, но смех не затрагивает его глаз. Левингтон не из тех, кого можно растрогать. Не из тех, кто отличается добротой. Он оплатил мою операцию, точнее серию операций, однако это отнюдь не благотворительность, и мы оба это знаем. Не то чтобы у меня не было денег. Конечно, они есть. Но, учитывая, что в ближайшее время работа мне не светит, Генри меня и правда выручил. Вот только цену за свою услугу он заломит баснословную. Хотя… мне плевать. Я готов продать душу дьяволу.

Танец был всей моей жизнью — и у меня забрали эту жизнь.

— Рад, что ты не растерял боевой дух, — говорит он, присаживаясь в кресло. — Я хочу, чтобы ты возглавил балетную труппу.

— Ты купил Гала-театр[1]?

— Нет, что ты. — Он качает головой. — Это было бы расточительно. Гала-театр скоро отживет свое, я не собираюсь его спонсировать и искусственно держать на плаву. Я вкладываю, чтобы приумножать деньги, а не занимаюсь благотворительностью.

Ну разумеется. Это даже доказывать не нужно.

— Я купил остров.

— Остров? — переспрашиваю, но Генри самозабвенно продолжает, абсолютно не замечая моего изумления:

— И я построю там закрытый театр для узкого круга лиц. Конечно, тебе потребуется время, чтобы поправиться и заработать имя как хореограф[2], а не просто танцовщик. Я нанимаю тебя, Кристофер, но первое время ты будешь нарабатывать репутацию. Поезди по миру, поставь несколько балетных спектаклей. Тебя любят, тебе сочувствуют. Вряд ли кто-то будет против, если ты предложишь свои услуги. А после успеха первой постановки тебя и вовсе завалят предложениями.

Любят?

Сочувствуют?

В глазах тех, кто стал свидетелем моего краха, я видел лишь злорадство. А потом и люди, которые всегда рукоплескали мне, показали свои истинные лица. Для того чтобы их маски слетели, мне хватило лишь один раз оступиться.

— Уже все за меня решил, — усмехаюсь, прогоняя темные мысли. — Похвально.

— Но ты ведь и сам об этом думал, разве нет? Ты же не станешь в корне менять сферу деятельности. Пусть ты уже не сможешь сам блистать на сцене, но у тебя есть связи и имя. Глупо этим не воспользоваться.

— Почему ты говоришь об этом сейчас? Еще слишком рано. Я даже стоять сам не могу. И неизвестно, смогу ли. Просто посмотри на меня.

— Я не слепой, Кристофер. Но я и не глупец. Если не куплю тебя сейчас, потом ты влетишь мне в кругленькую сумму.

Он вновь хрипло смеется.

— Соглашайся. Ты привык к хорошей жизни, а я буду платить тебе вдвое больше, чем ты зарабатывал, будучи выдающимся танцовщиком. К тому времени, как ты станешь самым востребованным хореографом, все уже будет готово и ты сможешь отплатить мне за доброту.

— Что будет готово, Генри? Зачем тебе целый остров?

— Это мой новый проект. Девонли. И он окупит себя с лихвой.

Ну еще бы… Даже старый трактор начнет печатать банкноты, если за дело берется Генри Левингтон.

— Звучит красиво. Сам придумал?

— Нет, я в этом не мастак. Скоро ты все узнаешь. А сейчас отдыхай. Я рассчитываю на тебя, Кристофер.

— Спасибо, Генри.

Он уходит, а я лежу и смотрю в потолок. Девонли. Сдается мне, Левингтон задумал нечто грандиозное. Но закрытый театр на острове… Уже сама формулировка не внушает доверия. Однако отказываться поздно — я уже принял его помощь, а Генри относится к тому типу людей, которые всегда заставляют должников платить по счетам. Но, как я уже сказал, я готов заплатить. Во мне словно что-то умерло, и причина отнюдь не в травмах и крахе карьеры.

Я считал, что помолвлен с самой чудесной девушкой на свете, но Патрисия Левингтон никогда меня не любила. Разорвала помолвку и глазом не моргнув, а сегодня окончательно обрубила все нити, что связывали нас.

Как умело она играла в любовь…

Я был так счастлив, но в одночасье все обернулось кошмаром. Я стоял у нее на пути — и она раздавила меня, словно букашку. Патрисия Левингтон действительно дочь своего отца. Все было подстроено. Я не должен был выжить. Но у судьбы весьма извращенное чувство юмора.

И будь я проклят, если еще хоть раз доверюсь кому-то и полюблю.

Глава 1

Лили

Настоящее время

— Брукс, тяни носок![3] — рявкает Дженнис, педагог-репетитор[4] труппы, в которой я работаю. — Это что за халтура, мать твою?! — орет она, заглушая музыку, и трижды хлопает в ладоши. — Господи! Стоп! Стоп!

Музыка затихает, я останавливаюсь и смотрю на разъяренную Дженнис. Она готова меня сожрать. Нашинковать на терке и слопать, как паштетик. Дженнис всех нас считает отбросами, недостойными танцевать на сцене этого театра, но я уже привыкла к ее отвратительному взрывному характеру. Да и вообще мне очень повезло работать здесь, поэтому грех жаловаться. В других местах дела обстоят еще хуже.

Год назад после выпуска из балетной академии я перебивалась на задворках кордебалета[5] в бюджетном[6] театре, за которым была закреплена академия. Я едва сводила концы с концами и ходила на один просмотр за другим в надежде устроиться в коммерческую труппу[7], и наконец меня взяли. Я понравилась Питеру, художественному руководителю[8], и через несколько месяцев мне уже стали поручать небольшие сольные вариации.

Говоря «понравилась», я имею в виду мои танцевальные навыки, а не что-то другое. Худрук в нашем театре всегда оценивает всех беспристрастно. Но Дженнис… она меня ненавидит.

Хотя она ненавидит почти всех, и каждая репетиция с ней выжимает из меня все соки. Но я не жалуюсь, нет. За соло идет хорошая надбавка, а мне нужно оплачивать комнату и отправлять часть денег родителям. Ну и амбиции, конечно, имеют место: я хочу попасть в Гала-театр и дорасти до примы.

Сейчас мне девятнадцать, но балетный век короток — времени тормозить на поворотах у меня попросту нет.

— Что с тобой? — вопрошает Дженнис, испепеляя меня уничтожающим взглядом, словно я низшее существо. — Ты заболела? Нет? Тогда почему двигаешься как амеба? Что это за халтура, я спрашиваю? Почему все должны страдать из-за того, что ты решила, будто можно работать вполсилы? Словила звезду? Вот что я тебе скажу, дорогая моя: незаменимых нет, так что не зазнавайся. Не хочешь работать — найдется куча желающих на твое место.

— Извини, Дженнис, — говорю я, не тушуясь, чем бешу ее еще больше, однако пресмыкаться и облизывать зад кому бы то ни было я не намерена. — Мне правда жаль. Я буду стараться лучше.

— Не старайся, а делай! — рявкает она, брызжа слюной. — Мы будем прогонять эту сцену снова и снова, пока ты не выполнишь все как надо. Все слышали? Вы знаете, кого потом винить за это. Мы будем повторять, пока Брукс не соизволит снизойти до нас. Еще раз! Музыку, пожалуйста. И-и-и… можно!

Она хлопает в ладоши, концертмейстер[9] начинает играть на фортепиано, и все артисты, задействованные в сцене, начинают двигаться, но Дженнис смотрит только на меня. Я стараюсь, я правда стараюсь выполнять каждое движение правильно, однако Дженнис вновь обкладывает меня трехэтажным матом. Видимо, встала не с той ноги.

Так репетиция и проходит — с криками, паузами, бесконечными повторами и полным уничтожением меня как личности. Ну, то есть Дженнис так думает, а я не разубеждаю ее в том, что ей удалось меня задеть. На самом же деле нужно очень постараться, чтобы заставить меня заплакать. Уж скорее я двину обидчику в нос, чем разревусь. Да и оскорбления Дженнис я на свой счет уже не воспринимаю. Неприятно, конечно, но она просто такая, какая есть, и не стоит обращать на это внимание.

— Эй, Брукс, — зовет меня Мэгги, одна из вторых солисток. — Не хочешь пойти куда-нибудь вечером? Мы с девчонками хотим оторваться.

Да уж, хорошо ей, она племянница Дженнис. Дженнис любит ее как свою собственную дочь и всегда хвалит, даже если Мэгги позволяет себе халтурить. Но так устроен любой театр: любимчики есть в каждой труппе. Я стараюсь и на это не обращать внимания, но иногда мне обидно. Я ведь из кожи вон лезу, работая над техникой исполнения, однако Дженнис упорно не замечает моих стараний. Я не понравилась ей сразу, и этого уже не исправить.

— Прости, Мэгги, не смогу. Ты ведь слышала: завтра перед классом[10] у меня дополнительная репетиция. Если опоздаю или буду не в форме, Дженнис сожрет меня живьем, а потом отдаст мои останки на растерзание кордебалету.

— Ага. — Мэгги хихикает, оглядываясь через плечо. — Дженнис в последнее время в ударе. Ладно, я пойду. Пиши, если передумаешь.

— Договорились. Пока.

Мэгги машет мне рукой и покидает балетный зал с группой других девчонок из кордебалета, а я продолжаю сидеть на полу. Сил нет, разгоряченное тело постепенно остывает, и я чувствую, как пульсируют забитые мышцы. Медленно стягиваю пальцы[11] и смотрю на две новые кровяные мозоли. Еще и ноготь на большом пальце почернел. Видимо, скоро отвалится. Просто блеск.

Помню, когда он первый раз отслоился и сошел, я не могла даже влезть в каски́, не то что встать на них. А теперь могу исполнить любую выученную вариацию независимо от того, в каком состоянии мои стопы. Да, сначала тебе адски больно и тело отказывается подчиняться, но со временем к этой боли привыкаешь, и она уже не имеет над тобой власти.

Отрываю взгляд от созерцания этой вопиющей «красоты» и смотрю на свое отражение. Лицо еще красное от напряжения, и я вытираю пот полотенцем, а затем обмахиваюсь им, не отводя взгляда от зеркала.

С внешностью мне повезло. Возможно, я страдаю нарциссизмом, но мне правда нравятся мои длинные каштановые волосы, собранные сейчас в высокий строгий пучок. Зеленые большие глаза, аккуратный нос, высокие скулы и губы среднего размера тоже отлично вписываются в артистическую внешность. С фигурой, само собой, все отлично. Грудь, конечно, маловата, но для балерин это плюс, а не минус. Зато у меня ноги от ушей, длинные тонкие руки и осиная талия. В общем, как ни поверни, я создана для того, чтобы блистать на сцене, и никакие трудности меня не остановят.

Вибрация телефона отвлекает от самолюбования, и я тянусь к сумке. На экране светится мамин номер. Вздохнув, принимаю звонок:

— Привет, мам!

— Лили, когда ты вернешься? — с ходу задает она вопрос, с которого начинается каждый наш разговор.

— Мам, я ведь уже говорила: я не уеду из Нью-Кройда. По крайней мере сейчас. Я хочу работать в балетной труппе, а наш город слишком маленький.

— Но это же бред! — восклицает мама. В который уже раз. — Возвращайся домой, Лили. Ты там совсем одна. Как ты справляешься? И зачем тебе это? Ты получила диплом артистки балета, как и хотела, так возвращайся. Теперь ты можешь найти работу где угодно, в том числе и в родном городе. Да, в Шервуде нет Гала-театра, но тем не менее ты можешь танцевать и здесь.

Ага, на сцене кукольного детского театра или в стрип-клубе.

— Мы с отцом волнуемся за тебя, — использует мама запрещенный прием. — Ребекка очень скучает, каждый день о тебе спрашивает.

— Я приеду в гости, мам, — говорю я и в задумчивости закусываю нижнюю губу.

— Когда? — давит она, в ее голосе все отчетливее слышна тревога.

Я тоже очень соскучилась по ним, особенно по младшей сестренке, но мне не удастся вырваться в ближайшее время. До Шервуда — городка, из которого я сбежала покорять мегаполис, — ехать не меньше восьми часов, а у меня всего один выходной в неделю.

— Я обязательно приеду домой, мама, просто чуть позже. Мне только недавно удалось устроиться в хорошую труппу, я не могу сразу попросить отпуск.

— Ох, Лили. — В трубке раздается всхлип, и мне хочется прямо сейчас сорваться на вокзал и купить билет в один конец.

Но если я уеду из Нью-Кройда, то все мои мечты пойдут прахом. Если я вернусь в Шервуд, то зачем вообще уезжала? Зачем училась в академии? Чтобы просто потратить накопления родителей? Нет уж. Я останусь и добьюсь своей цели.

— Хорошо, дочка, я поняла тебя. — Мама наконец берет себя в руки. — Раз для тебя это так важно, мы будем держать за тебя кулачки. Покажи им там, ладно? И не нужно присылать нам деньги, мы справляемся.

— Мне несложно, мама. — Ложь слетает с губ, и я вздыхаю. Не люблю врать, но иногда это необходимо. — Вы оплатили мое обучение в академии и потратили все свои сбережения. Я обещала вернуть вам деньги, и я сдержу обещание. Пока могу выплачивать только по частям, но…

— Ты ничего нам не должна, — мягко перебивает меня мама. — Мы не хотели, чтобы ты училась там не из-за стоимости обучения, а потому, что не хотели тебя отпускать. Приезжай, хорошо? Когда сможешь — приезжай. Мы очень соскучились, Лили.

— Я тоже скучаю, мама. Как получится — сразу приеду. Передавай привет папе и Ребекке.

— Передам. Береги себя, Лили.

Мама прощается и кладет трубку, а я еще долго сижу на полу и смотрю на потемневший экран смартфона.

Мы не виделись уже полтора года. Перед выпускным курсом июль и половину августа я провела дома, но после окончания академии все так закрутилось, что я не смогла вырваться даже на пару дней. Едва закончились итоговые экзамены и прошел выпускной концерт, как меня тут же записали в труппу государственного театра. Нужно было выучить столько номеров и постановок, что даже летом я не вылезала из балетного зала, а потом начался новый сезон[12].

Осень выдалась действительно сложной. Нагрузка была просто чудовищной: меня впихнули буквально в каждый спектакль, включенный в репертуар. А влившись и освоившись, я начала ходить на просмотры в коммерческие труппы, пока меня наконец не приняли в эту. Варианты постановок отличались от тех, к которым я уже привыкла, и кое-что пришлось переучивать или разучивать с нуля. А еще Дженнис сразу же сделала из меня козла отпущения. В общем, уже февраль, а я так и не съездила домой.

Встаю, подбираю сумку с пола и плетусь в гримерку. Сегодня у меня нет сил, чтобы порепетировать самостоятельно, как я обычно делаю после общих репетиций. Надо быстро принять душ и ехать домой. Я зверски устала, а с раннего утра у меня назначена дополнительная репетиция с Дженнис. Стоит выспаться хорошенько, иначе буду раздражительной и не смогу стойко выдерживать ее оскорбления. А ссориться с ней — это последнее, что мне сейчас нужно.

Если меня вышибут из этой труппы, то я уже никуда не смогу устроиться, и тогда действительно придется вернуться домой. Но я не могу сейчас уехать, как бы сильно ни скучала по ним. Я должна выплатить родителям каждый потраченный на мое обучение цент, должна пробиться в солистки, и я это сделаю.

Глава 2

Лили

Дженнис не пришла.

Вот, в принципе, и все, что нужно знать о ее ко мне отношении. Она просто забыла о том, что сама же и назначила мне дополнительную репетицию перед классом.

Ну да ладно, я порепетировала сама. Иногда это даже продуктивнее, чем работа с вечно недовольным и орущим репетитором, и сегодня так и вышло. Я целый час оттачивала технику, и мне удалось добиться значительного прогресса. Надеюсь, Дженнис тоже его заметит. Не хотелось бы повторения вчерашнего, иначе девчонки меня возненавидят.

Все уже постепенно подтягиваются в балетный зал, и привычный утренний предрабочий гвалт заполняет его. До меня доносятся фразы «Какой же он классный!», «Так не терпится его увидеть!», «А правда, что он хромает?», и я в недоумении стою, опираясь на станок[13] и совершенно не понимая, о ком они говорят. Неужели в труппу устроился новенький красавчик? Но у нас же хватает парней. И зачем нам хромой танцовщик?

Мэгги заходит в зал одна из последних и сразу устремляется ко мне. Ее глаза возбужденно блестят, когда она восклицает мне прямо в лицо:

— Ты сейчас упадешь, Брукс!

— Да в чем дело?

— Держись крепче, я серьезно. Это событие века!

Мэгги напускает на себя важный вид, но ее так и распирает от желания поделиться со мной, и я, вздохнув, произношу:

— Мэгги, не томи, говори уже.

— Кристофер Хейз будет присутствовать сегодня на уроке и во время репетиций! Прикинь?! — выпаливает она на одном дыхании.

— Кристофер Хейз? — недоверчиво переспрашиваю я. — Тот самый Кристофер Хейз?

В памяти всплывает образ непревзойденного танцовщика, и я совершенно теряюсь. Что ему понадобилось в нашей труппе?

— Да, — возбужденным шепотом отвечает Мэгги. — Тетя… то есть Дженнис, так всполошилась, когда узнала, что он собирается присутствовать сегодня. Ей никто заранее не сообщил об этом, и она в бешенстве.

Ну, просто блеск! Бешеная Дженнис — что может пойти не так?

Эта мысль начисто вытесняет растерянность, и я с досадой фыркаю.

— Он тебе не нравится? — Мэгги осуждающе хмурится. — Но он же офигенный, Брукс! Просто представь, сам Кристофер Хейз скоро зайдет в эту дверь! — Она тычет пальцем в ту сторону. — Это же обалдеть как круто!

— Но что ему здесь нужно?

— Дженнис вчера вечером ничего толком не сказала, только ругалась, что ее не предупредили заранее. Он уже здесь, Брукс! Обсуждает что-то с Питером, и Дженнис тоже с ними.

Так вот почему она не пришла…

— Я так волнуюсь, — продолжает возбужденно тараторить Мэгги. — Это же сам Кристофер Хейз! А что, если я налажаю на репетиции? Или запорю какое-то движение на уроке? Ужас! Брукс, почему ты такая спокойная? Это же…

— Доброе утро, — ледяным тоном прерывает ее пылкую речь Дженнис, только что вошедшая в класс, и все присутствующие, за исключением концертмейстера, разворачиваются к ней лицом и вытягиваются по струнке. — Леди... — Дженнис выдерживает театральную паузу. — Джентльмены... — Она делает не менее театральный жест в сторону двери. — Сегодня особый гость хочет посмотреть на вас. Прошу любить и жаловать: Кристофер Хейз.

Дженнис злостно прищуривается, ее тон вовсе нельзя назвать дружелюбным. Да и вообще, когда она использует эти устаревшие официальные обращения, жди беды. Дженнис не вежливость проявляет таким образом, а презрение.

Пока все обращают взгляды на вновь вошедшего, я продолжаю смотреть на Дженнис и все больше убеждаюсь, что мне точно сегодня влетит. Ну конечно, на ком же еще она станет вымещать свое раздражение, как не на мне?

— Доброе утро, — звучит густой, чуть хрипловатый баритон. Такой глубокий и притягательный, что я тут же перевожу взгляд на его обладателя. — Рад всех вас видеть. — Кристофер чуть склоняет голову набок и улыбается, но его улыбка скорее официальная, чем радушная. — Пожалуйста, не обращайте на меня внимания. Я всего лишь любопытный гость.

Ага, как же. Не обращать. Да весь женский состав труппы из трусов готов выпрыгнуть, глядя на него. А мужской половине явно не терпится похвастаться перед ним своими умениями. Но, как бы они ни старались, великого танцовщика им не затмить. Хоть он уже давно не выходит на сцену сам, но его имя и слава живы до сих пор.

Жаль, конечно, что для него все так закончилось. Несчастный случай во время выступления обернулся крахом его танцевальной карьеры. А ведь Кристофер и сейчас мог бы блистать на сцене. У него талант от Бога.

Я видела несколько видеозаписей с его участием. Да что там «несколько»… Я видела все! Кристофер Хейз был кумиром многих, и я не стала исключением. Я засмотрела эти записи до дыр и каждый раз пускала на него слюни. Но одно дело — смотреть на экран монитора, и совсем другое — видеть этого мужчину прямо перед собой.

Хейз, безусловно, человек с несгибаемой волей. Его присутствие ощущается настолько сильно, что зал за считаные секунды буквально пропитывается им. Кристофер не просто вошел в балетный класс — он будто заполнил собой все пространство. Если еще полминуты назад здесь царствовала Дженнис, то сейчас безраздельно властвует Кристофер Хейз.

Высокий, статный, темноволосый, он являет собой образец поистине мужской красоты — возможно, слегка грубой, но при этом неоспоримой. Черты его лица — резкие, глаза — темные, а взгляд — глубокий и пронзительный. Одет Кристофер просто, но одновременно с этим элегантно и до умопомрачения сексуально.

Ну какая девушка устоит перед знаменитым красивым мужчиной, облаченным в черные брюки и черную рубашку с закатанными до локтя рукавами и небрежно расстегнутым воротником? Да никакая! Вот и я стою, открыв рот и совершенно выпав из реальности, ведь Кристофер Хейз — моя первая и единственная любовь. И мне плевать на нашу ощутимую разницу в возрасте.

— Прошу, — произносит Дженнис, чем выводит всех присутствующих из оцепенения, и указывает на свой стул, который за ее спиной называют «троном ведьмы». — Можете сесть там, если вам будет удобно.

— А вы?

— О, я постою, спасибо. Сегодня ведь особенный день.

Она одаривает его уничтожающим взглядом и проходит на середину зала. Дождавшись, когда Кристофер займет отведенное ему место (пометочка: он не хромает), Дженнис хлопает в ладоши. Она всем своим видом показывает, что, независимо от положения и заслуг Кристофера, это она тут главная, а не он. Однако и Дженнис, и все мы понимаем, что это не так, как бы она ни старалась. Само собой, это понимание раздражает ее еще больше, и Дженнис грозно командует:

— К станку, пожалуйста. Два деми плие, гран плие[14], полупальцы[15] с прогибом — и так по всем позициям. В конце свободная растяжка на восемь квадратов. И-и-и… можно!

Вижу, что некоторые девушки все еще косят глаза на Хейза, но полностью сосредоточиваюсь на движениях. Мне немного тревожно, но чем дальше продвигается урок, тем больше я растворяюсь в музыке и слушаю свое тело. Благодаря тому что я хорошо разогрелась перед классом, все движения и комбинации даются легко, несмотря на усталость. Даже не замечаю, как пролетает урок.

По завершении прыжковой и технической части все благодарят Дженнис. Кивнув, она сообщает, что репетиция начнется через пятнадцать минут. Потом подходит к Кристоферу и начинает что-то тихо с ним обсуждать.

Многие остаются в классе, а я выхожу в коридор, чтобы немного охладиться, и ко мне тут же подлетает взволнованная Мэгги.

— Скажи, он офигенный? — шепчет она, вплотную приблизившись ко мне. — Да? Да?

— Да, — буркаю в ответ.

— Тебе словно все равно! Это же…

— Хейз, да, знаю, — перебиваю я ее. — Он классный, правда. Но давай обсудим это после работы, хорошо?

— Ну ты и зануда, Брукс! — обиженно восклицает Мэгги и возвращается в зал, чтобы посплетничать с более общительными девчонками.

Пятнадцать минут перерыва быстро подходят к концу, и я возвращаюсь в класс, мысленно представляя, насколько сильно мне влетит на репетиции.

Все проходит относительно спокойно ровно до того момента, пока не начинается моя небольшая сольная вариация. Дженнис не дает мне завершить даже первую комбинацию движений: останавливает музыку, обкладывает меня трехэтажным матом и приказывает повторить с момента моего выхода.

На третьем повторе она все же дает мне закончить. Но лишь затем, чтобы в который раз высмеять перед всеми.

— Заново, — командует она, закончив свою издевательскую речь. — Музыку, пожалуйста. Выход Брукс. Остальные могут отдыхать. И-и-и… можно!

Пока все с облегчением усаживаются на пол, я вновь начинаю исполнять заученные до скрипа зубов движения. Но едва я дохожу до самой сложной связки, Дженнис орет, перекрывая музыку:

— Твою мать, Брукс! Ты еще не проснулась?! Что с твоим вращением? Шевели ногами быстрее! Сколько мы говорили об этом — я все равно не вижу результата!

Она не останавливает музыку, просто кричит и поливает меня на чем свет стоит. Когда музыка заканчивается и я принимаю финальную позу, Дженнис бьет меня по руке, привлекая внимание, и зло шипит, прожигая яростным взглядом:

— Я снимаю тебя с вариации. Ты доигралась. Терпеть такую откровенную халтуру сил моих больше нет. Пошла вон.

Кровь отливает от лица, и я чувствую, как глаза начинает жечь. Только не плакать! Не перед ней! Но, черт… она необъективна. Я стараюсь, очень стараюсь. Я больше всех репетирую, провожу в этом гребаном зале почти все свое свободное время. Однако Дженнис на это плевать. Она невзлюбила меня с самого начала. Дженнис не забыла обо мне утром, она просто не сочла нужным поставить меня в известность, что наша репетиция отменяется.

— А в чем, собственно, проблема? — прерывает наше немое противостояние бархатистый баритон, и мы с Дженнис одновременно разворачиваемся к Кристоферу.

— Простите? — едва сдерживая гнев, спрашивает Дженнис.

— Что конкретно она делает не так? — продолжает он, словно забавляясь. — Я пытался найти кучу ужасных отвратительных изъянов, о которых вы, не умолкая, кричали, но не смог. Разве что… — Кристофер встает и приближается к нам. — Брукс, верно? — обращается он ко мне, и я киваю. — Брукс, не могла бы ты повторить ту связку в середине вариации, когда после последнего батмана[16] уходишь в шене[17]?

— Мистер Хейз, что вы себе позволяете? — тихим зловещим шепотом, чтобы слышали только мы, вопрошает Дженнис. — Я веду эту репетицию, а не вы.

— Вы не ведете ее, — спокойно и в полный голос отвечает Кристофер. — Вы орете. Оскорбляете артистку, обвиняя ее в халтуре и неправильном исполнении, но не говорите, в чем конкретно заключаются ее ошибки. Как по мне, единственная, кто здесь халтурит, — это вы. Педагог должен направлять и помогать, а не вымещать злость на артистах.

— Да что вы себе… — начинает Дженнис, но Кристофер перебивает ее, утратив к ней всякий интерес:

— Брукс, займи позицию. Сначала сделай этот кусок без музыки.

Я стою, не зная, как быть. Если послушаюсь его, Дженнис не только с вариации меня снимет — она меня из труппы выгонит. Но и игнорировать его просьбу невежливо.

— С меня хватит, — цедит Дженнис. — Оставляю ее в ваших надежных чутких руках, мистер Хейз. Сейчас все свободны, следующие репетиции пройдут по расписанию. Брукс, зайди в кабинет художественного руководителя, когда соизволишь освободиться. Чего сидите? — рявкает она на остальных. — Покиньте помещение. Вы мешаете солистке, — язвительно заканчивает Дженнис свою речь и направляется к выходу.

Балетный класс пустеет, а я все стою. Хейз тоже не двигается.

— Зачем? — шепчу я наконец, впиваясь ногтями в ладони. — Зачем вы вмешались? Меня теперь уволят.

— Никто тебя не уволит, Брукс. Хотя, возможно, ты сама захочешь уйти.

— О чем вы говорите? — Я поднимаю на него взгляд. — Я не могу уйти отсюда. На улице не стоит очередь из желающих заполучить меня в свою труппу. Я… никто.

— И останешься никем, если не возьмешь себя в руки, — холодно отрезает он. — На позицию, Брукс. Иначе я решу, что и правда зря влез в это.

Трясясь от злости и страха за свое будущее, я отхожу на несколько метров левее. Взмахиваю рукой и начинаю с серии гранд батманов. После последнего маха разворачиваюсь и перехожу в шене.

— Стоп, — произносит Хейз, и я останавливаюсь. — Тебе ничего не мешает в момент перехода?

— Я приспособилась.

— Не нужно приспосабливаться, Брукс. Надо чувствовать свое тело. Твоя левая рука отстает, когда ты переходишь на вращение, и тормозит тебя. Поэтому тебе неудобно, и это заметно. Попробуй быстрее опустить ее к правой руке. Возможно, тебе стоит прижать их ближе к корпусу. Постарайся сделать так, чтобы левая рука не догоняла, а обогнала правую. Помоги себе — сделайся компактной. Тебя ничего не должно тормозить. Давай заново.

Отхожу обратно и начинаю с того же момента. Учитывая замечание Хейза, перехожу в шене и — о, чудо! — больше не ощущаю неудобства. Заканчиваю вариацию и замираю, не в силах сдержать улыбку.

— Легче? — интересуется Кристофер, хотя у меня и так все на лице написано.

— Восторг! — восклицаю я, все еще глупо улыбаясь. — Большое вам спасибо.

— Пустое, Брукс. Со временем ты бы и сама поняла, в чем дело. Ты способная. Тебе просто нужно больше практики и доверия своему телу. Чувствуй его — оно всегда подскажет.

Улыбка постепенно сползает с моего лица, когда радость от новой покоренной ступени отступает на второй план.

— Какая разница, — говорю я, хмурясь. — Меня все равно уволят.

— Почему ты так решила?

— А зачем еще Дженнис вызвала меня в кабинет художественного руководителя?

— Из-за меня. — Кристофер запускает руки в карманы. — В принципе, тебе необязательно туда идти, можем поговорить сейчас. Но сначала я должен извиниться перед тобой, Брукс.

— За что?

— Дженнис так на тебя взъелась, потому что я решил тебя перекупить. Сообщил ей об этом сразу после класса. Извини за это. Надо было подождать, пока закончатся репетиции, прежде чем ставить ее в известность.

— Что? — вновь эхом повторяю я, часто моргая. — Перекупить? Меня? Зачем?

— Я набираю людей в новую труппу. Мы с Питером — давние приятели, и он разрешил мне «украсть» у него одного артиста. Конечно, я надеялся на большее количество, но Питер был непреклонен.

— Что за труппа?

— Закрытый театр на острове. Годовой контракт. Проживание и питание за счет работодателя. Оплата ежемесячная, и она в шесть раз больше, чем ты получаешь сейчас. Не могу обещать тебе место примы, оно уже занято, однако безвылазно торчать в кордебалете ты точно не будешь. И кричать во время репетиций я тоже не намерен. Это дурной тон. Так что, Брукс? Готова переметнуться на мою сторону?

— Закрытый театр? То есть… для узкого круга лиц?

— Верно.

— Получается, никто меня не заметит… — выдаю я и только потом понимаю, что сказала вслух.

Кристофер снисходительно улыбается, поняв, к чему была сказана моя последняя фраза, и я вспыхиваю.

— Молодость, — вздыхает он. — Хочется всего и сразу, понимаю. У меня хорошие связи. Могу потом похлопотать за тебя и пристроить в… Гала, да? Туда ты метишь?

Еще сильнее краснею и решаю, что благоразумнее промолчать. Кристофер усмехается и протягивает мне визитку.

— Вот мои контакты. Ответ нужно дать в течение двух дней, не считая сегодняшний. Не упусти свой шанс, Брукс. Вряд ли Дженнис теперь даст тебе свободно дышать. Проведи со мной год — и потом я открою для тебя двери Гала.

Сказав это, он уходит, оставляя меня в полной растерянности.

Глава 3

Лили

Отпиваю кофе и смотрю в окно. На улице начался ливень, и я решила переждать его в кофейне рядом с театром. Кристофер оказался прав: меня не уволили. Однако с вариации все же сняли. А еще Дженнис игнорировала меня весь остаток вчерашнего дня и сегодня тоже.

Завтра последний день, чтобы дать ответ Кристоферу, а я так ничего и не решила. Если останусь в труппе Питера, то до конца дней буду подпирать задники в последней линии кордебалета. Но если приму предложение Хейза, то не увижу родных еще целый год. И не только родных — я вообще никого не увижу, кроме тех, кто имеет отношение к его труппе.

Закрытый театр и годовой контракт… Как только до меня дошел весь смысл, первоначальная радость улетучилась.

И почему Кристофер набирает труппу уже сейчас, а не после весеннего фестиваля[18]? Начало сезона же давно прошло. Хотя если театр закрытый, то они явно не ориентируются на общепринятое расписание.

— Лили Брукс! Это правда ты! — окликает меня до боли знакомый и ненавистный голос, и я с неохотой поворачиваю голову.

— Привет, Катрина, — выдавливаю из себя подобие улыбки. Вот уж не думала встретить здесь, в Нью-Кройде, своего закадычного врага. Наши мамы дружат, но вот про нас этого сказать никак нельзя.

Катрина невзлюбила меня сразу. Уж не знаю, чем я ей так не угодила, но эта стерва решила превратить мои школьные годы в сущий кошмар. Надо сказать, ей это удалось: очень быстро многие начали дразнить и унижать меня. Кто-то открыто, кто-то за спиной. Я подозревала, что за каждой мерзкой сплетней стоит Катрина, но доказать не могла и перестала обращать внимание на нападки и перешептывания. С одной стороны, это была хорошая закалка; с другой — именно поэтому я и решила покинуть родной город. В маленьких городках выпуск из школы не значит ничего: одноклассники в итоге окажутся коллегами и продолжат тебя гнобить.

— Что ты тут делаешь? — задает Катрина вопрос, который вертится у меня на языке.

Но я не спрашиваю ее о том же. Не спрашиваю, почему она так дорого и со вкусом одета. Не спрашиваю, кто уложил ее светлые волосы в элегантную прическу. Не спрашиваю, откуда у нее деньги на брендовую сумку и туфли. Не спрашиваю о драгоценностях в ее ушах и на руках. А просто отвечаю:

— Как видишь, пью кофе.

— Ха, посмотрите на нее. — Она кривит губы в презрительной усмешке. — Родители дом заложили, а она шастает по кафешкам, тратя их кровные денежки. Хороша дочь, ничего не скажешь.

Смысл ее слов доходит до меня слишком медленно, и в первые мгновения я не нахожу, что ответить. Заложили дом? Но зачем? У них ведь были сбережения, чтобы оплатить мою учебу. Или нет?..

— Ой, ты чего так смотришь? Будто не знала!

— Я думала, что…

— Думала она! — резко перебивает меня Катрина. — Да у тебя в башке одни батманы и фуэте[19]. Вот как есть — чудачка. Еще и сволочь.

Она разворачивается, чтобы уйти, но я останавливаю ее, начисто игнорируя ее едкие слова и тон. Сейчас это вообще неважно.

— Погоди, Катрина. Присядь, пожалуйста, и расскажи мне все.

— Так ты правда не знала? — о