Оглавление

Аландр де Маргон

Сахарные туфельки, Граваль
или всё
вокруг круглого стола, удивительные и невероятные приключения
короля Артура
и 
славных
его рыцарей
хроника в 12 историях
со 
старофранцузской
рукописи — А.Г.

И перед залом потрясенным

Возник на бархате зеленом

Светлейших радостей исток,

Он же и корень, он и росток.

Райский дар, преизбыток земного блаженства,

Воплощенье совершенства,

Вожделеннейший камень Грааль…

Вольфрам фон Эшенбах

К читателю

Любезный и благосклонный читатель,

коли уж ты заглянул на сии страницы, то, пожалуй, не худо б было тебе и узнать необычайнейшую историю их появления, коя тебя, возможно, удивит, а то и позабавит.

Надобно заметить, что книги, как и все вещи в сем забавном мире, имеют свои рождения, судьбы и при- и зло-ключения. Иные бывает просто сваливаются с небес, иные и в правду кем-то сочиняются, а иные вдруг где-то совсем случайно находятся, что, может быть, вовсе не случайно.

То есть, манускрипты эти еще когда-то давным давно, как к примеру, известные кумранские свитки, появились на свет Божий, но до поры до времени никак себя не проявляли, а просто лежали в каких-нибудь укромных уголках земных так, будто их и не бывало вовсе.

Но вот однажды они по каким-то неясным и непонятным причинам или даже и вовсе безо всяких причин, являются вдруг нежданно взору изумленной публики: так же, как вдруг, казалось бы ниоткуда, возникают новые звезды, планеты и вообще все новое, что неведомо откуда и берется.

Отчасти похожую судьбу имеет и это древнейшее литературное творенье, случайно найденное в бочке. Да, да не удивляйтесь именно в обыкновенной бочке, Бог весть сколько столетий, носимой волнами верно уж всех земных морей и океанов.

Стоит тут, пожалуй, углубиться и в детали сего явленья. Дед мой Василий Иваныч, не Чапаев, понятно, а Жуков, гуляя однажды летом по пустынным, песчаным брегам Финского залива и размышляя большей частью ни о чём, чем о чем-то, ибо отдыхая в летние времена на даче в Ольгино старался не отягощать себя ни излишними занятиями, ни мыслями.

И хотя он внутренне вполне расслабился и ничем особенно не отягощался, но однако внимание его все же привлек некий качавшийся в прибрежных волнах предмет, как оказалось бывший почерневшей от долгих скитаний по многим водам совершенно замшелой бочкой — невесть уж какими ветрами занесенной в наши удаленные от мирских бурь края.

Любопытствуя, не сокрыто ли в бочке каких-либо сокровищ, ибо по натуре своей будучи пытливым искателем, дед мой поспешил приблизиться к берегу, но и бочка, к его удивленью, словно тоже подгоняемая любопытством устремилась туда же. И вот по какой-то странной прихоти случая или же иного неведомого природного явленья и встретились в одной точке — дед мой и бочка.

Тут уж деду ничего иного и не оставалось, как сдвинуть тяжелую дубовую крышку и глянуть, — что же таится внутри сего заморского гостя?

Князя Гвидона там, конечно, не оказалось, да и никаких иных сказочных персон: ни колдунов, ни фей, ни гномов, ни иных таинственных, запредельных существ, но зато на самом дне бочки покоился обернутый в пестрые тряпицы весьма древнего вида фолиант.

Глядя на эти повлажневшие рукописные листы, писанные замысловатою средневековой вязью, дед сперва остолбенел от удивленья, но уже минутой позже, влекомый духом познанья, уже мчался домой крепко держа подмышкой редкостную находку, порадовавшею бы душу всякого антиквария.

Заперевшись на чердаке, где накопилось всякой всячины еще со времен царя гороха, дед вооружившись лупою и хорошенько рассмотрев манускрипт, решил, что это не иначе как старофранцузское изделие, что явствовало и из имени автора на заглавном листе рукописи: Аландре де Маргон. Углубившись в пожелтевшие от времени и от соседства вод порядком покоробленные листы дед решил: отчасти внутренним чутьем, отчасти по рисункам украшавшим поля страниц, что манускрипт содержит истории о короле бриттов Артуре и славных его рыцарях круглого стола.

Тогда же и задался он благородной целью перевести это, посланное скорее уж водами морей, нежели небесами творенье, на язык ведомый всякому жителю обширных наших российских пространств и взялся уже за увесистый французско-русский словарь, но тут… уж поверь мне, любезный читатель, тут-то и случилось кажется уж и вовсе невозможное и невероятное.

Кто бы мог подумать, что подобные явления существуют в природе, а дед мой и подавно — ибо был воспитан в строго атеистских воззреньях и верил только в торжество эволюции, но только против всех здравых смыслов и незыблемых законов материализма книга сия оказалась явно волшебной.

Да, да именно волшебной! И как видно под влиянием мыслей моего деда совершенным образом преобразила вдруг свои готические строчки в привычную кириллицу, от чего все прежде написанное явилось изложено простым и понятным русским языком.

Дивясь и cомнeвaясь, не обман ли это зренья и прочих органов чувств, и боясь, как бы чудесное видение это вдруг как-нибудь не исчезло, дед стал поспешно переписывать текст рукописи в тетрадку, исписав их разом, пожалуй, не одну дюжину! И писал таким образом, по его рассказам может целую неделю без перерыва, толком не евши и не пивши. И едва было дошел он до последней строчки и точки, как древняя эта книга, как-то сама собой вдруг, игнорируя все известные природные и научные законы, растворилась в окружающих пространствах, словно сахар в стакане чая.

Говорят, что во сне бывает еще и не такое приключается, но о том не берусь судить, поскольку не ведаю истинных причин возникновений и исчезновений вещей, ведь откуда все изначально берется и куда в конце концов девается — и по сей день все еще неразрешимая загадка и для всего ученого мира.

Только вот если б все случилось и действительно во сне и во сне бы только и писалось, то во сне бы, верно уж, и осталось, ведь никому еще не удавалось вынести с собой из мира снов хотя бы и самую малую незначительность, даже крохотную песчинку не говоря уже о целой стопке тетрадей!

Дед мой долго хранил тетрадки эти на чердаке среди всякого прочего старого хлама, никому их однако не показывая, опасаясь не столько едких насмешек, сколько подозрений в повреждении ума, а впоследствии завещал их внуку своему, то есть покорному вашему слуге.

Не имея, однако, корыстного желания для себя одного лишь хранить, да и возможности по достоинству оценить древний сей памятник славных веков минувших, и держать его под спудом мелкого вещелюбия, в наши более чем просвещенные времена, с радостью представляю его на суд любознательного читателя.

Пусть это не Томас Мэлори, не Робер де Борон, не Кретьен де Труа да и не Сервантес, но в природе и всякая малая вещь может, равно как и великая, иметь свои ценность и значение.

Ведь не будь незримых глазу молекул из чего б и составлялись тогда горы, леса небеса да и весь наш зримый, переполненный всякими чудесами мир?

Но пусть читатель лучше своим собственным оком пробежит и оценит эти страницы — отчасти грустные, отчасти смешные, собственно, как и все наше существованье в этом всегда загадочном, прекрасном, но отчасти и опасном и коварном мире.

Не кори, приятель читатель, коли повествованье чем-то тебе вдруг не потрафилось, а коли оказалось оно тебе и вовсе негодным, то возьми-ка, пожалуй, да и сочини сам нечто более путное.

Желающий всем всех благ

Издатель

Скалтур

Король Скалтур, как сказывают, был сперва просто обыкновенный сельский житель и звали его вроде — то ли Болтур, то ли Балагур. А как вынул он однажды из скалы меч, то и стал тут же сразу прозываться Скалтуром. И только после уж получился из Скалтура — Халтур, а из Халтура — Алтур, а уж из того стал, наконец, и самый Артур, хотя это по сути и все едино — и один и тот же самый человек. Так что останемся для начала при Скалтуре.

Никто и не думал, что он когда-нибудь угодит в короли, ведь все знали его, вроде, как вдоль и поперек облупленного и как казалось, ни к чему особенному не способного. Да он и сам-то ни к чему такому выдающему не устремлялся, а жил себе, как обыкновенно живут насекомые или растения, то есть как придется, не размышляя и не особенно чем-то себя утомляя. Шибко высоко не взлетал, но и слишком низко не опускался: словом — не то, чтобы птицей в выси воспарял, но и букахой по полу не ползал. Ну, а как однажды вконец обеднел, то и решил отправиться в стольный город Ладонь — поискать счастья, а более того и просто чего-нибудь съестного.

Шел он леском да степцой и не заметил даже, как угодил в сплошной каменный лес. Кругом одни глыбы ввысь повыперлись неведомо какой силой вдруг в кружок составленные, а кроме того никаких иных природных разновидностей.

Торчат диковинные глыбины эти непонятно и зачем, верно, чтобы путников озадачивать, так что разве только дивиться таким созданьям натуры и возможно. Вот и продивился Скалтур почти целый божий день и устал под конец и дивиться, да и голод его от дивлений этих и того пуще одолел, а питаний кругом ровно чистый нуль, одни тебе сплошные несъедобные изделия. Сел он на камушек, словно бы как на пенек: «А вздремну-ка лучше, думает, может во сне скорей какое съестное перепадет».

А во сне ему отец, да дед, да иные родственники ближние и дальние из миров запредельных-параллельных явились да и говорят:

«Не робей, паря, дерзай знай шибче! Тебе планида вскоре счастливая выпадет, так что уж давай не зевай! Ты в короне скоро ходить будешь, а мы сверху с небес на тебя поглядывать, да радоваться станем. А теперь — покедова: гуд бай, гуд бой!»

Но потом вдруг вся видимость в мире грез испортилась, полосы да пятна пошли и звук нудный, заунывный, совсем как в телевизоре, ежели он без антенны, заскучал тут Скалтур да и проснулся.

Глянул, а из камня штуковина торчит какая-то, будто воткнул ее кто в щелку специально или же она сама собой из камня как-то непонятно даже и как вылезла.

Выдернул он штуковинку из щели, а там надпись хитрою витою руною начеканена: «Меч складенец, кто достанет — тот молодец». Особенным грамотеем Скалтур отродясь не бывывал: ему без особых разниц было, что буквы, что морщины на лбу, все одно как медведю расписание поездов, потому и значенья никакого особого в надписи той не уловил.

А на штуковине этой самой еще и кнопочка с узорцем треугольчатым имелась, а для чего она, того не сказано: всяк, мол, сам догадывайся. И как-то уж так оно само вышло, то ли пальцы нечаянно на кнопку эту наткнулись, то ли она на них, только от встречи этой нечаянной вдруг луч яркий острым лезвием вытянулся и принялся камни сечь да крушить в мелкую труху.

Дивясь на такое явленье ткнул Скалтур в изумленьи кнопку пальцем в другой раз и пропал луч. Нажал любопытствуя еще и опять яркий луч высунулся и пошел камни дробить. Надавил на кнопку снова и луч, как по приказу, в штуковине непонятной скрылся.

— Ну, с эдаким-то хозяйством не пропадешь, думает, эдакая-то снасть и любую силу в момент пересилит!

И пошагал скоренькой походкой дальше, в славный город англинский Ладонь. Но только было к близлежащему лесочку приблизился, как оттуда из чащи навстречу ему лихие местные разбойнички, как горох из стручка, высыпали.

— Отдавай, — говорят, — скорей чего у тебя там такого ценного драгоценного имеется, а нето всю душу тебе враз из пуза выпустим!

Скалтур долгие беседы с ними разводить не стал, а нажал скорей кнопочку заветную, неприметную и пошел тут меч-складенец сам собой по хребтам да бокам разбойничьим прохаживаться. Застонали тут в голос разбойнички:

— Ой, ой! Уйми ты свою процедуру, говорят, мы к такой обработке, отнюдь, не привычные, видим крутость твою и уважаем, а ежли пожелашь будь у нас хучь даже и атаманом.

— Нет, — Скалтур говорит, — не уйму покуда, жельмены, вы мне мне стол полный снедью не представите. Потому оченно уж я нонче проголодавшись буду.

Накрыли разбойники стол скорым манером да снеди всякой затейливой из закромов своих разбойничьих представили: «Питайтесь, мол, на здоровье, Ваше графско-герцогское высочество, токмо нас почем зря не требушайте».

Наелся Скалтур, так что дальше уж некуда, запил это дело винцом да пивцом для задушевных настроений и говорит:

— Хорошо с вами, господа разбойнички, да мне уж и в путь дальнейший пора, судьба меня вдаль торопит. А представьте-ка мне лучше коня, чтоб добрая память про вас шибче сохранилась.

Представили ему разбойники и коня, куда ж тут денешься против силы эдакой непонятной и помчал себе Скалтур рысцой да галопом по задуманному фортуной направлению.

Приехал он в город Ладонь, а там народ совсем грустный да вялый будто уж месяц другой некормленый.

— Чего вы такие невеселые, будто, дерьма налопались? — Скалтур спрашивает.

— Да не с чего веселиться-то, — отвечают, — были у нас и король и королева да охмурил их карлик, чародей носатый, Хнут по прозванию. В хоромы к ним влез хитростью, ровно червяк в яблоко, да и опоил их зельем колдовским зеленым. Стали они с тех пор бессловесны, словно трава или огурцы. А принцессу Зануду хочет карла подлая взять в жены силком и уж и корону предварительно носит, будто он и в самом деле король.

Пошел Скалтур во дворец посмотреть на карлу этого, что это за гусь такой будет. Но еще и до дверей не дошел, а в воротах уж и карлик этот самый стоит прохлаждается, носом в землю упирается и мысли у всякого прохожего вынюхивает.

— Чё, надо? — говорит, — Знаю ведь зачем, морда твоя бездельная, сюда заявился! Да только валяй-ка, бродяга, лутше скорей отселева покуда тебе щетину из хребта не повыдергали!

Другой бы тут затосковал, да и прочь немедля потопал, а Скалтур мужик, однако, настырный, достал складенец свой из котомки и хотел уж кнопочку чудесную надавить, чтоб нахальство дальнейшее карликовское на корню урезонить, да тут карла ловко так к нему подластился и через нос нежным женским воркующим голоском околдовывать начал.

— Ой, какая вещичка-то интересная, — говорит, — нукась-ка, дай-кось посмотрю, полюбуюсь, полюбопытствую, — и хвать тут складенец в лапу свою хваткую, ну и на кнопку-то эту самую, заветную невзначай и даванул.

Скалтур и моргнуть не успел, как уж пошел его складенец лучем своим по всем бокам честить. И коли б ноги не несли его прочь так скоро, что и зайцу бы впору, то мало бы чего и осталось от его фигуры. Запыхался Скалтур от столь быстрого передвиженья, присел отдохнуть прямо посередь дороги да и затосковал о потерях своих: вот де и столь малого уж владенья и то лишился! И как же тогда добра наживать? Только слышит внутри у него, как будто ходит кто-то, да ножками в сапожках потопывает и как по ступенькам, вроде, то подымается, то опускается. Скалтур тут и спрашивает, просто как любопытства ради: -Кто там ходит?

А изнутри ему отвечают: — Это я, душа твоя. Не горюй, брат Скалтуха, найдется выход. Шагай знай смелей и дальше вперед! Не бывает такого, чтоб хоть какого-то выхода да не нашлось!

— Да я разве чево? Я ить ничево, не возражаюсь, — соглашается Скалтур, а душа меж тем его наставляет:

— У карлика, у этого прямо посредь носа бородавка мелкая имеется, а на самом же деле — это вроде как кнопка потайная для разных превращений. Такие кнопки и у всякого существа в разных местах на теле имеются, только никто их истинного значенья не подозревает. И ежли нажмешь умело на такую кнопку-бородавку, да скажешь при том «превратись!», то и превратится карлик тотчас же во что только ни пожелаешь.

— Ну, а как же нажать-то кнопку эту потайную? — Скалтур спрашивает, — Он же зело хитрый бес, карла-то этот будет и близко к себе разве подпустит?

— Не робей, брат, — душа изнутри убеждает, — видишь вон трава-ботва растет, пожуй малость и станешь букашкой-таракашкой жуком-летуном невзрачным. А там уж сам думай, как с карлой-то этой носатой управиться.

Сорвал Скалтур травы-ботвы и не успел хорошенько и разжевать даже, как уж и размером уменьшился и жуком-летуном усатым сделался. Расправил жук крылышки свои прозрачные да и полетел прямиком во дворец королевский.

Карла носатый как раз чаевать устроился, а нос на стол для удобства облокотил да и расслабился, будто он в отпуске. А жук-Скалтур покружил маленько кругом, как для разминки вроде, поприсмотрелся, где бородавка-то эта потайная расположена да разлетевшись со всего маху в нее и втюкнулся. Карлик и охнуть не успел, как уж и в горшок ночной превратился, чего ему жук, Скалтур то есть, мысленно предварительно и пожелал.

Но тут явилось и иное на ум: «Букашкой-то стать дело нехитрое, а вот как обратно в человечий-то облик вернуться?» И стал Скалтур как бы внутрь себя стучать, да душу спрашивать: «Чего нам скажи, любезная, теперь делать-то надлежит?»

А оттуда из глубин внутренних сперва гудки длинные пошли, ровно как из телефонной трубки, а потом и отвечают:

— Душа ваша теперь на море на средиземском отдыхает. Замаялась она у вас безвыездно внутри-то сидючи и теперь вот в отпуск на море и махнула.

— Ну и порядки, однако, — завозмущался было Скалтур, — а мне-то почему ничего не сказала! Как же я теперь без души-то буду?

— Да не хотели Вас, сударь, знаете, беспокоить, — отвечают, — да и у самой-то Вашей персоны видок-то тоже — не ахти какой процветающий. Измучены Вы, судя по наружной внешности, и Вам бы тоже отдохнуть не мешало. Летите прямо к морю средиземскому там и отдохнете, а может и душу свою попутно там встретите.

Полетел Скалтур прямо к морю средиземскому, глядит, а там душ собралось всяких разных — видимо невидимо и все отдыхают. Прилег и он в сторонке и тоже отдыхать попробовал. А некоторые души, которые уже отдохнули или вообще еще не устали — носятся кругом, скачут, да бесятся, как все равно дети малые и все по Скалтуру пробежаться норовят, по крылышкам его прозрачным для просушки расправленным.

— Хорошо все ж, что души-то из легких веществ составлены, — подумалось Скалтуру, — а то эдак-то и весь хребет бы поискурочили — я ить, чай не резиновый! Тут уж, как в Риме глаголют, и до полной финиты недалеко.

Но тут и душа его к нему на крылышках тонких подлетела.

— Ты бы хоть искупался, говорит, а то погляди-ка какой чумазый, прямо чистый мавра! В таком-то теле и всякой душе противно жить станет: давай-ка, друг, — ныряй!

Что ж раз душа велит, то куда ж тут денешься? Разлетелся Скалтур да и нырнул в самое синее море средиземское.

«Нырну-ка поглубже, — думает, — коли уж мыться так мыться». А в глубине его уж и рыбины разные зубастые, хищные поджидают, пасти поразинули и та, что покрупней и половчей прочих была — хвать да и проглотила. Сидит Скалтур внутри рыбины насквозь грустный и печальный и раздумывает:

— Эх, зря я душу-то свою, блин, послушался, теперь вот и совсем безвозмездно пропал. Отсюда уж и выхода-то, похоже, никакого нет, похуже тюрьмы всякой такое заточенье!

А душа его уж, тут как тут, в рыбьем брюхе появилась и поучает да уму разуму наставляет:

— Я-то думала ты поумнее будешь, Скалтур, а ты просто простофиля простодырный. И куда тебе королем-то быть! Тебе больше уж бараном на новые ворота любоваться пристало!

Устыдился Скалтур своего малодушия и стал по всей внутренности рыбьей ползать да и изучать все ее устройства телесные: нет ли где каких потайных специальных кнопочек.

И получилось из-за того внутри рыбы совершенно жуткое телотрясенье и сердцеволненье. А душа-то еще и подбадривает да подначивает: «Давай, давай — шибче, братуха, тапочи!» А Скалтур тут и рад стараться: сапожищами загремел, затопал, да заскакал козлом резвым, ну, а рыба от пляски такой уж и окончательно сдурела. Петляла сперва по водам кругами да зигзагами и на самое дно в глубь сигала, но не обретя нигде успокоенья выскочила, в конце концов, прямо на сухопутный берег.

«Плевать я, говорит, хотела на такие продукты питания! Просто тебе никакого нормального пищеваренья! Когда сам-то пляшешь, то оно еще вроде — куда ни шло. А вот ежели эдакая свистопляска в твоем собственном брюхе завелась, то оно уж и совсем не того. И пускай-ка дрянь эту плясучую лучше дураки лопают!» — да и выплюнула Скалтура совместно с душой его на земную поверхность. И тут-то он вдруг вновь в свое прежнее привычное обличье каким-то неведомым чудом возвернулся и с душой своей благополучно соединился. А душа его и дальше направляет:

— Вот видишь, говорит, все вещи-то вполне исполнимы оказываются, ежели их за нужное место ухватывать. А теперь тебе уж и за корону ухватиться пора пришла. Ступай-ка, милок, скорей во дворец!

Ну, что ж, коли надо — так надо! И пошел Скалтур снова в город Ладонь, долго, правда, шел и, верно, не одну пару сапог истаскал. Наконец, добрался таки до города, да угодил ровно в час дремный, послеобеденный. Не видать на улицах ни души, да и тела не присутствуют, поскольку все дрыхнут, даже кошки и собаки языки высунули и храпят, да и мух нет, те тоже, вроде, отдыхают. Уморилась будто вся природа да и вся наличная живность с нею вместе задремала.

Пошагал Скалтур скорей прямиком во дворец, а там горшок при входе стоит, что раньше карлой был, а в нем меч-складенец полеживает.

— Ишь, как хорошо-то все ладится, прям как по писаному! — Скалтур говорит. Положил складенец в карман и спрашивает:

— Эй, горшок, а скажи-ка, мил дружок, куда корону-то дел?

— Да, ить под кроватью оне все лежат, — горшок отвечает.

Заглянул Скалтур под кровать, а там целый склад корон всяких разнообразных просто на любые головы, прямо как в каком-то специальном магазине для королевских величеств. Выбрал он корону какую получше, примерил и точно в самый раз в пору пришлась. Жаль вот только, что никто меня не видит в короне, поскольку все королевство оптом дрыхнет!

А тут и принцесса Зануда проснулась и к нему плавной такой лебяжьей походкой поспешает и родственники ее зеленые за ней рядком словно гуси-лебеди следуют и все в один голос упрашивают и просто слезно умоляют:

«Нам-то ничего и так хорошо, а ты уж будь у нас государем- королем». И принцессу к нему дружно подталкивают: «Бери и ее, мол, впридачу с королевством вместе!»

Так вот прямо, как в сказке или во сне, все и вышло. Встал тут Скалтур в королевскую уважительную позу и говорит:

— Ну, что ж, спасибо за такое ваше всеобщее доверие, коли надо — так надо и отказываться, стало быть — грех.

И стал Скалтур с той-то самой поры прозываться королем Артуром.

Сахарные туфельки

Артур, как сказывают, был очень добрый король, пожалуй, что и слишком уж добрый. Оттого, видно, и был не больно-то счастлив: к другим так слишком уж доброхот, а к себе-то выходит и не очень, доброты-то на всех не напасешься. Всякий знал: что у него ни попроси не откажет, оттого уж и не просили вовсе, а просто хватали без оглядки всё, что только душе и телу угодно. Поелику Артур-то ведь сроду ни в чем препятствий чинить не станет да и за любую провинность не накажет, так уж он весь изнутри всякими добротами и человеколюбием через край переполнен.

Женевра-королева, супруга Артурова, оттого-то верно и не ведала сроду никакого покоя, из-за доброты-то его такой безмерной, и желаньями разнообразными, ровно как лягва болотная всечасно раздувалась и разве только что не квакала. И не знала уж порой чего бы ей такого еще захотеть.

Вроде бы уж и все есть, что прекрасной даме надо, да и не надо, а все равно чего-нибудь еще и сверх того хочется: каких-нибудь тканей этаких брокатных да питий заморских иль жемчугов, диамантов да янтарей особенных и непременно, чтобы небывалых и невиданных.

Рыцарство Артурово по всякой весне отправлялось обыкновенно в походы, в края отдаленные, дабы искать неведомый, таинственный Грааль, коий являлся основной целью и смыслом рыцарского земного существованья. Хотя что это за вещица такая будет никто даже толком не разумел, но, однако, все равно искали.

Как только травка зеленеть начинала так и устремлялись по всем четырем сторонам света: по известному древнему правилу «поди туда — не ведомо куда да принеси того — не знамо и чего».

Никаких Граалей, правда, не находили, но зато попутно обзаводились всевозможным добром, не ворочаться же с пустыми руками! Не покупали, конечно, откуда ж у рыцарей деньги вдруг возьмутся? А брали все, что только ни поглянется, воинское дело ведь не торговое, а захватное, у кого меч в руке — тот, стало быть, всему и начальник.

Ну и привозили, конечно, всякое заморское изделие: шелка узорчатые, куриц-петухов зобастых, плоды диковинные ароматные, презело вкусные или травки-приправки там всякие душистые да пития дивные чужеземные, ненашинские.

Вот и этой весной, как и обычно, совсем уж было собралось воинство Артурово опять по свету рыскать: коней запрягли, снасть рыцарскую понацепили, и тут-то вдруг королева, что против всякого обычая и приличия вовсе — прямо во всех дамских неглижах из покоев выпорхнула, словно поела чегой-то несовместного или же в снах какая несообразность привиделась.

Подскочила к Артуру королю эдакой кобылкою резвою и без всякого предсловья тут же ему и желанье свое новое, свежевозникшее выразила.

— Хочу, говорит, туфельки, чтоб не как у всех из кожи свинючей-вонючей, а из чистого сахара, чтоб ногам, стало быть, сладко ходить было.

Артур-то известно ведь возражать не умел:

— Ладно, говорит, о кей, то есть, сладим тебе эдакое изделие, не в первой, мол.

Добрый ведь был, просто уж страсть какой добрый, и к рыцарям тут же с такой вот речью обратился:

— Видать, говорит, ребятушки, жельмены, то есть, с Гравалем-то на сей раз повременить придется. Ищите и добывайте в сей год туфельки сахарные. А Граваль не волк, не заяц, и не лисица хвостатая тож и в лес не смоется, не скроется и не убежит, понеже ног-то у него у окаянного, известно ведь — нету.

И разъехалось рыцарство по всем сторонам света, туфельки сахарные искать, и примерно с полгода этак погулявши, назад возвернулось с добычею всякою. Понавезли, конечно, чудес разных сахарных: кренделей, курей да гусей, а то и птиц заморских доселе невиданных. Также и слонов, львов да бегемотов сахарных разноцветных и прочих зверей натуральных и сказочных: лепота одна сахарная да и только!

А туфелек сахарных, однако, ни один добыть не сподобился: «Не слыхано де нигде про эдакую-то разновидность», глаголют.

Артур, по доброте своей опять же, не уставал тому дивиться сколько в мире всякого чудного да разнообразного сахарного изделия существует, а Женевра королева наоборот, нахмурилась букахой сердитою да и стала из себя не только выходить, но и вылетать даже.

— Это чё ишо за икспонаты таки?! — говорит, да и пошла по столу чем попало чесать да притом и нехорошие грубые и не дамские совсем выраженья использовать.

— Ну и лыцарь, говорит, пошел ноне, ничё толком-то и добыть не умет, токо что названье одно. Им бы свинух-боровей пасти, а не в паходы на добычу хаживать!

И все сахарное творенье стол украшавшее на пол посмела да и прочее, что ей только под руку и ногу попадало без раздумий крушила.