Оглавление

1. Последний поезд в Томбстоун

Джек Маккрири сплюнул в пыль и посмотрел на часы на башне вокзала. Четверть седьмого. Поезд должен был прийти десять минут назад, но его всё не было. В Аризонской территории поезда опаздывали чаще, чем приходили вовремя — то бандиты рельсы разберут, то индейцы нападут, то просто машинист в салуне задержится.

Жара стояла адская. Солнце висело над горизонтом, как раскалённая монета, и даже тень от навеса вокзала не приносила облегчения. Джек снял шляпу, провёл рукой по вспотевшим волосам. Сорок два года прожил в этих краях, а к жаре так и не привык.

Рядом с ним стояла небольшая толпа — человек пятнадцать, не больше. Все ждали тот же поезд до Томбстоуна. Джек знал большинство из них в лицо, но близко не общался. Привык быть один.

За углом вокзала показался всадник. Скакал быстро, поднимая облако пыли. Джек сразу узнал — шериф Билл Томпсон. Лицо у шерифа было мрачное, а это обычно означало неприятности.

Томпсон спешился у крыльца, поднялся к ожидающим. Взгляд его остановился на Джеке.

— Маккрири, нужно поговорить.

Джек отошёл в сторону от толпы. Шериф последовал за ним.

— Что случилось, Билл?

— Беда, Джек. Банда Дикого Боба ограбила поезд в тридцати милях отсюда. Машинист убит, кондуктор ранен. Пассажиров обобрали до нитки.

— Сколько их было?

— Человек восемь. Свидетели говорят — вооружены до зубов.

Джек кивнул. Банда Роберта «Дикого Боба» Колсона терроризировала округу уже полгода. Грабили поезда, дилижансы, нападали на ранчо. Власти объявили за головы бандитов награду — пятьсот долларов за каждого, две тысячи за главаря.

— И что ты от меня хочешь? — спросил Джек, хотя уже догадывался.

— Помощи. Мне нужен человек, который знает эти горы как свои пять пальцев. Который умеет стрелять и не боится грязной работы.

— Билл, мы с тобой уже это обсуждали. Я больше не охотник за головами. Завязал с этим делом.

— Знаю. Но сейчас особый случай.

Шериф понизил голос:

— В том поезде была моя племянница. Мэри, дочка моего брата из Сент-Луиса. Ехала к нам в гости. Боб её забрал.

Джек почувствовал, как что-то холодное шевельнулось у него в груди. Дикий Боб был известен не только грабежами, но и жестокостью к женщинам.

— Сколько ей лет?

— Девятнадцать. Хорошая девочка, Джек. Никому зла не делала.

Маккрири снова посмотрел на вокзальные часы. Без четверти семь. Поезд всё не приходил, да теперь и не придёт — после ограбления движение на этой ветке остановят на неделю, пока не поймают бандитов.

— Где их последний раз видели?

— У Каньона Черепа, направлялись к границе с Мексикой. Но у них хорошая фора — часа четыре.

— Погоня есть?

— Собираю людей. Человек десять наберётся, не больше. Остальные боятся связываться с Бобом.

Джек молчал, размышляя. Пять лет назад он оставил профессию охотника за головами после неудачной операции, когда погибли трое невинных людей. Поклялся себе больше не браться за оружие ради денег. Но сейчас речь шла не о деньгах.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Но у меня условия.

— Какие?

— Девчонку спасаем живой и невредимой. Это главное. А уж бандитов потом судить будете — или хоронить.

— Согласен.

— И ещё. Я веду операцию. Мои приказы не обсуждаются.

Шериф колебался. Он привык командовать сам, но понимал — без Маккрири шансов поймать банду почти нет.

— Ладно. Твоя операция.

— Тогда собирай людей. Выезжаем через полчаса.

Пока Томпсон скакал за подмогой, Джек зашёл в свой домик на окраине города. Достал из сундука старое снаряжение — кожаную куртку, которую носил в молодости, два кольта сорок пятого калибра, винтовку Генри, патроны. Проверил оружие, зарядил, убрал в кобуру.

Потом сел за стол, написал короткое письмо. Адресовал его Саре Дженкинс — школьной учительнице, с которой встречался последние два года. Писал, что если не вернётся, то дом и все сбережения переходят к ней. И что любил её, хоть и не часто говорил об этом.

Письмо запечатал, оставил на столе.

Когда вышел на улицу, шериф уже ждал с группой всадников. Джек пересчитал — двенадцать человек, включая его самого. Лица знакомые: владелец лавки Дэн Салливан, кузнец Макс Штайнер, несколько ранчеров. Все вооружены, все решительно настроены.

— Слушайте внимательно, — сказал Джек, садясь на лошадь. — Банда Дикого Боба — не мелкие грабители. Это профессионалы. Убивают без колебаний и хорошо стреляют. Кто сомневается — лучше оставайтесь в городе.

Никто не двинулся с места.

— Хорошо. Тогда едем. И помните — девчонка должна остаться жива. Ради этого готовы рискнуть собственными шкурами?

— Готовы, — ответил Томпсон за всех.

Отряд выехал из города на закате. Красное солнце садилось за горы, окрашивая небо в цвета крови и золота. Впереди лежала пустыня, изрезанная каньонами и ущельями — идеальное место для засад.

Джек вёл группу по старой индейской тропе, которую знал с детства. Здесь можно было проехать скрытно, не поднимая пыли. До Каньона Черепа — миль двадцать по прямой, но они шли в обход, чтобы не наткнуться на дозорных бандитов.

Ехали молча, прислушиваясь к ночным звукам пустыни. Где-то вдали завыл койот, ответил ему другой. Лошади фыркали, копыта стучали по камням.

Около полуночи остановились на водопое. Джек изучал карту при свете звёзд.

— Если они действительно идут к границе, то должны переночевать в старом форте, — сказал он Томпсону. — Другого укрытия в тех местах нет.

— А если нет?

— Тогда будем искать дальше. Но я думаю, они там.

Форт Макдональд построили двадцать лет назад для защиты от апачей. Потом индейцев оттеснили дальше на юг, и форт забросили. Теперь от него остались только стены и несколько полуразрушенных зданий. Идеальное убежище для бандитов.

На рассвете отряд добрался до холмов, окружающих форт. Джек оставил людей в укрытии, сам пополз вперёд с биноклем. Нужно было разведать обстановку.

Форт лежал в небольшой долине, окружённой скалами. К нему вела только одна тропа — узкая, извилистая, легко простреливаемая. Джек лежал на краю обрыва и наблюдал.

Во дворе форта паслись лошади — больше десятка. Значит, банда здесь. Из трубы одного здания шёл дым — готовили завтрак. У ворот стоял часовой с винтовкой.

Джек насчитал пять бандитов. Где остальные? И где девчонка?

Ответ пришёл через полчаса. Из главного здания вышел высокий мужчина в чёрной шляпе — Дикий Боб собственной персоной. За ним шла молодая женщина в порванном платье. Руки у неё были связаны, но шла она прямо, не сгибаясь. Характер у девочки был крепкий.

Боб подвёл её к колодцу, дал напиться. Джек видел, как девушка подняла голову и посмотрела на окружающие холмы. Умная. Понимала, что за ней придут.

Потом их обоих загнали обратно в здание. Часовой остался на посту.

Джек пополз назад к отряду. План у него уже созрел.

— Слушайте, — сказал он людям. — В форте восемь бандитов, включая Боба. Девчонка в главном здании, под охраной. Прямая атака — самоубийство. Будем действовать хитростью.

Он нарисовал на песке схему форта, показал расположение зданий и часовых.

— Томпсон, возьми четверых и обойди форт с востока. Как услышишь мой выстрел — начинай стрелять, но не в здание, где девчонка. Пусть думают, что нападение оттуда.

— А сам что будешь делать?

— Проберусь с запада. Пока вы будете отвлекать внимание, попытаюсь добраться до девчонки.

— Слишком рискованно.

— У нас нет выбора. Если начнём осаду — они её убьют первой.

Отряд разделился. Томпсон с четырьмя ранчерами ушёл в обход, остальные остались прикрывать Джека.

Маккрири дождался, пока солнце поднялось выше. В полуденную жару бандиты будут менее бдительными. Потом начал спускаться по западному склону — самому крутому и опасному. Зато незаметному.

Полчаса он карабкался по осыпи, цепляясь за камни и корни. Несколько раз камни срывались и катились вниз, но внизу было тихо — никто не услышал.

Наконец добрался до подножия стены форта. Здесь была старая брешь, пробитая когда-то апачскими стрелами. Джек протиснулся сквозь неё и оказался во дворе.

Часовой стоял у ворот спиной к нему. Джек бесшумно подкрался, ударил прикладом винтовки по голове. Бандит осел без звука.

Теперь главное — добраться до здания, где держали девчонку. Джек прижался к стене, осторожно двинулся вдоль неё. До цели — ярдов тридцать по открытой местности.

Он уже приготовился к рывку, когда из-за угла вышел ещё один бандит. Увидел Джека, потянулся к кольту. Маккрири выстрелил первым — бандит упал, но выстрел прогремел на весь форт.

— Нападение! — закричал кто-то в здании. — Нас атакуют!

Началась стрельба. С восточной стороны застрочили винтовки Томпсона — план сработал, бандиты решили, что основная атака идёт оттуда.

Джек ворвался в здание. В первой комнате никого не было, во второй он нашёл девушку. Она сидела в углу, привязанная к столбу. Рядом стоял бандит с пистолетом.

— Стой! — крикнул тот. — Ещё шаг, и девчонка мертва!

— Не стреляй, — сказал Джек, медленно поднимая руки. — Я не вооружён.

Бандит поверил, шагнул ближе — и получил нож в живот. Джек всегда носил запасной клинок в рукаве.

Быстро перерезал верёвки, помог девушке встать.

— Ты Мэри?

— Да. А вы?

— Джек Маккрири. Твой дядя послал за тобой.

— Дядя Билл жив?

— Жив. А теперь нужно отсюда выбираться.

Но выйти оказалось сложнее, чем войти. Во дворе шла перестрелка, пули свистели в воздухе. Дикий Боб с оставшимися людьми засел в угловой башне и отстреливался.

— Маккрири! — закричал Боб, увидев Джека с девушкой. — Выходи на поединок! По-честному, один на один!

— Зачем мне это? — крикнул в ответ Джек.

— Потому что у меня ещё есть заложники! Два пассажира из поезда! Не выйдешь — убью их!

Джек выругался. Он не знал о других заложниках.

— Где они?

— В подвале башни! Живые пока, но ненадолго!

Мэри схватила Джека за рукав:

— Не идите! Он убьёт и вас, и их!

— Может быть. Но попытаться стоит.

Маккрири проверил кольты, вышел на середину двора.

— Я здесь, Боб! Выходи!

Из башни показался высокий мужчина в чёрной шляпе. Дикий Боб был легендой этих мест — быстрый стрелок, хладнокровный убийца. Говорили, он убил больше двадцати человек в честных поединках.

Они стояли друг против друга на расстоянии двадцати шагов. Солнце било в глаза, пот заливал лицо. В форте стало тихо — все ждали развязки.

— Жалеешь, что связался со мной, охотник? — спросил Боб.

— Нет. А ты?

— Тоже нет. Давно хотел померяться с тобой силами.

Боб был быстр — невероятно быстр. Его рука мелькнула, кольт оказался в пальцах почти мгновенно. Но Джек оказался быстрее на долю секунды.

Два выстрела прогремели почти одновременно. Пуля Боба прошла рядом с головой Маккрири, сбив шляпу. Пуля Джека попала точно в сердце.

Дикий Боб покачался и упал лицом в пыль.

Оставшиеся бандиты сдались без боя. В подвале башни действительно нашлись двое заложников — пожилая супружеская пара из Чикаго. Живы, хоть и напуганы.

К вечеру отряд вернулся в город. Мэри воссоединилась с дядей, заложники получили медицинскую помощь. Бандитов заперли в тюрьму в ожидании суда.

А Джек сидел на крыльце своего дома и смотрел на закат. Рука немного дрожала — возраст сказывался. Или нервы.

К нему подошла Сара Дженкинс. Она нашла его письмо и теперь держала его в руках.

— Собирался умирать? — спросила она.

— Не собирался. Готовился к такой возможности.

— А если бы умер?

— Тогда не сидел бы сейчас здесь.

Сара села рядом с ним на ступеньки.

— Больше не будешь заниматься этим?

— Не знаю. Сегодня пришлось. Завтра, может, тоже придётся.

— А я?

Джек посмотрел на неё. В её глазах читались и любовь, и страх, и готовность ждать.

— А ты решай сама. Я не изменюсь. Такой, какой есть.

— Знаю. Поэтому и люблю.

Они сидели и смотрели, как солнце садится за горы. Где-то в городе играл рояль в салуне, лаял пёс, смеялись дети. Жизнь продолжалась.

А завтра будет новый день. И, возможно, новые проблемы. Но это уже завтрашние заботы.

Конец

2. Пыль и свинец

Солнце висело над каньоном как раскалённая медная монета, когда Элайджа Крейн впервые увидел состав. Поезд полз по насыпи неторопливо, словно жирная гусеница, оставляя за собой шлейф дыма, который таял в безжалостной голубизне неба. Элайджа прищурился, наблюдая из-за валуна, и сплюнул табачную жвачку в пыльный куст полыни.

— Вон он, — пробормотал Диггс, лежавший рядом на животе. Его широкополая шляпа съехала набок, открывая выгоревшие космы соломенных волос. — Точно по расписанию. Как я и говорил.

— Много ты говоришь, — буркнул Элайджа, не отрывая взгляда от состава.

За спиной слышалось сопение лошадей и тихий перезвон удил. Трое остальных — Картер, Мэйсон и молодой Билли Хоукс — готовили винтовки, проверяли патроны, затягивали банданы на лицах. Элайджа видел это краем глаза, хотя и не поворачивался. Он знал своих людей. Знал, как они дышат перед делом, как нервничают, как пытаются скрыть дрожь в руках.

Картер был хладнокровен, как гремучая змея перед броском. Мэйсон — наоборот, слишком горяч, слишком жаден до выстрелов и крови. А Билли… Билли было девятнадцать, и это был его первый поезд. Элайджа помнил свой первый поезд. Помнил, как сердце билось так, что казалось — вот-вот выпрыгнет из груди и убежит прочь по рельсам.

— Когда? — спросил Диггс, и в его голосе прозвучало нетерпение.

— Когда скажу, — отрезал Элайджа.

Он ждал. Ждал, пока поезд не достигнет нужной точки — там, где насыпь шла между двух красных скал, и единственным выходом для машиниста было либо остановиться, либо врезаться в завал, который они устроили прошлой ночью. Брёвна, камни, старая телега без колёс — всё, что смогли натащить за три часа работы в темноте.

Поезд приближался. Элайджа слышал лязг колёс по рельсам, слышал свисток паровоза — протяжный, тревожный, словно предчувствующий беду. Машинист увидел завал. Поезд начал тормозить, металл визжал, искры летели из-под колёс.

— Сейчас, — выдохнул Элайджа и поднялся, выхватывая кольт.

Они понеслись вниз по склону — пятеро всадников в облаке пыли и криков. Элайджа скакал впереди, пригнувшись к шее своей гнедой кобылы, и уже чувствовал, как адреналин разливается по венам жидким огнём. Это чувство он знал слишком хорошо — смесь страха и восторга, ужаса и свободы. Здесь, между небом и землёй, между жизнью и смертью, он был по-настоящему живым.

Поезд остановился. Из окон вагонов высовывались перепуганные лица. Где-то заплакал ребёнок. Элайджа подскочил к кабине машиниста и направил дуло револьвера на человека в заляпанной сажей робе.

— Руки вверх и слезай, — приказал он, стараясь говорить спокойно.

Машинист был стариком с седыми бакенбардами и усталыми глазами. Он посмотрел на Элайджу так, словно видел насквозь — видел не бандита, а человека, который когда-то был чем-то другим.

— Ты ещё пожалеешь, сынок, — сказал старик, поднимая руки.

— Может, и пожалею, — согласился Элайджа. — Но не сегодня.

Диггс и Мэйсон уже врывались в пассажирский вагон. Слышались крики, визг женщин, грубые окрики. Элайджа поморщился. Он не любил эту часть работы — запуганные лица, слёзы, дрожащие руки, протягивающие кошельки и украшения. Но деньги были в багажном вагоне, в сейфе. Там их ждала настоящая добыча.

Картер поскакал к нему, его лицо за красной банданой было невозмутимым.

— Охрана в последнем вагоне. Двое. Вооружены.

Элайджа кивнул. Так и должно было быть. Информация Диггса оказалась точной — поезд везёт деньги для банка в Тускароре, двадцать тысяч долларов чистыми. Их доля. Их шанс.

— Я пойду, — сказал он. — Ты прикрывай со стороны. Билли, со мной.

Молодой Хоукс вздрогнул, услышав своё имя, но кивнул и соскользнул с седла. Его рука дрожала на рукояти кольта. Элайджа положил ему ладонь на плечо.

— Дыши, — сказал он тихо. — Просто дыши. И не стреляй, пока я не скажу.

Они пошли вдоль состава. Жара била в лицо, пыль забивалась в горло. Элайджа чувствовал, как рубашка прилипла к спине, как пот течёт по вискам. Каждый шаг приближал его к багажному вагону, к деньгам, к той жизни, о которой он мечтал — где не нужно красть, убивать, прятаться.

Дверь вагона была заперта. Элайджа постучал прикладом винтовки.

— Открывайте! Это последнее предупреждение!

Тишина. Потом — щелчок взводимого курка изнутри.

— Убирайтесь! — донёсся голос, молодой и испуганный.

Элайджа выругался сквозь зубы. Он не хотел стрелять. Не хотел убивать какого-то парня, который просто делал свою работу. Но время шло, а где-то уже мог мчаться шериф с погоней.

— Последний раз говорю, — крикнул Элайджа. — Бросайте оружие и выходите! Никто не пострадает!

В ответ — выстрел. Пуля пробила дверь, просвистела в дюйме от уха Элайджы. Билли ахнул и отпрыгнул в сторону.

— Блин! — выдохнул Элайджа и выстрелил в замок.

Металл разлетелся. Дверь распахнулась от удара ногой. Элайджа ворвался внутрь, пригнувшись, и сразу увидел их — двух охранников, прижавшихся к дальней стенке вагона. Один был совсем молодым, лет двадцати, с бледным лицом и трясущимся револьвером. Второй — постарше, лет сорока, с жёстким взглядом и уверенной хваткой.

— Бросайте стволы, — сказал Элайджа, целясь в старшего.

Тот покачал головой.

— Не могу. Я дал слово.

— Слово не спасёт тебе жизнь, — заметил Элайджа. — Подумай о семье.

Что-то дрогнуло в глазах охранника. Он медленно опустил оружие, положил его на пол. Молодой последовал его примеру, и по его щекам текли слёзы.

— Отлично, — выдохнул Элайджа. — Билли, свяжи их. Аккуратно.

Пока Билли возился с верёвками, Элайджа нашёл сейф. Маленький, железный, с замком фирмы Чабба. Диггс обещал, что принёс динамит, но Элайджа предпочитал обходиться без взрывов. Он достал из кармана отмычки — набор, который купил в Сан-Франциско у китайского мастера, заплатив целое состояние.

Пальцы работали быстро, привычно. Элайджа слушал щелчки механизма, чувствовал сопротивление пружин. Время растягивалось, превращалось в густую патоку. Снаружи слышались голоса — Диггс орал на пассажиров, Мэйсон смеялся над чем-то.

Замок поддался. Дверца сейфа распахнулась, и Элайджа увидел то, ради чего они приехали сюда — аккуратные пачки банкнот, перевязанные бечёвкой. Двадцать тысяч долларов. Может, больше.

— Боже, — прошептал Билли, заглядывая через плечо.

— Собирай, — бросил Элайджа, доставая мешок.

Они работали быстро, набивая холщовый мешок деньгами. Элайджа чувствовал, как сердце колотится в груди, как руки дрожат от возбуждения. Это были его деньги. Его свобода. Его будущее.

Снаружи раздался выстрел. Потом ещё один.

Элайджа замер. Что-то пошло не так.

— Билли, бери мешок! — рявкнул он и выскочил из вагона.

Картина, которую он увидел, заставила его похолодеть. Мэйсон лежал на земле, прижимая руку к боку, кровь сочилась между пальцами. Диггс укрылся за вагоном, отстреливаясь от всадников, которые появились с другой стороны состава. Пятеро, может, шестеро. На груди блестели звёзды — шериф и его люди.

— Проклятье! — выдохнул Элайджа.

Картер мчался к нему на лошади, таща за собой гнедую кобылу Элайджи.

— Едем! Сейчас или никогда!

Пули свистели в воздухе. Одна попала в борт вагона рядом с головой Элайджи, выбив щепку. Он вскочил в седло, схватил мешок у Билли, крикнул:

— За мной!

Они помчались прочь от поезда, прочь от стрельбы и криков. Диггс настиг их через минуту, его лицо было перекошено.

— Мэйсон остался! — крикнул он.

— Знаю! — рявкнул в ответ Элайджа.

Он знал. И он знал, что Мэйсон, скорее всего, мёртв. Или будет мёртв очень скоро. Но он не мог остановиться. Не мог вернуться. Позади слышался топот копыт — погоня началась.

Они скакали через каньон, между скал, по высохшим руслам ручьёв. Лошади покрывались пеной, их бока вздымались, как кузнечные мехи. Элайджа оглянулся — погоня отставала, но не сдавалась. Трое всадников всё ещё гнались за ними, и один из них — шериф в чёрной шляпе — был упрямым, как бульдог.

— В ущелье! — крикнул Картер, указывая на узкую расщелину между скал.

Они нырнули туда, и мир сжался до полоски неба над головой и красных стен по бокам. Копыта гулко стучали по камням. Билли хрипло дышал, его лошадь начинала спотыкаться.

— Держись, парень! — крикнул Элайджа.

Они выскочили из ущелья на плато, и Элайджа осадил кобылу. Здесь было место для засады. Здесь они могли развернуться и дать отпор.

— Спешиваемся! — скомандовал он. — Готовьте винтовки!

Они укрылись за валунами, взвели курки, приготовились. Погоня вылетела из ущелья через минуту — трое измотанных всадников на взмыленных лошадях. Шериф был впереди, и даже на расстоянии Элайджа видел ярость в его глазах.

— Стоять! — заорал шериф. — Именем закона!

— Закон далеко отсюда! — крикнул в ответ Диггс и выстрелил.

Началась перестрелка. Пули рикошетили от камней, воздух наполнился пороховым дымом и звоном металла. Элайджа стрелял спокойно, прицельно. Один из всадников погони свалился с седла. Второй развернул лошадь и помчался прочь.

Остался только шериф.

Он спешился, укрылся за мёртвой лошадью своего товарища, продолжал стрелять. Элайджа видел, как пули старика ложились точно, опасно близко. Это был опытный стрелок, человек, который не знает страха.

— Сдавайтесь! — кричал шериф между выстрелами. — У вас нет шансов!

— У нас есть деньги! — откликнулся Диггс и расхохотался.

Элайджа поймал себя на мысли, что восхищается этим стариком. Он один против четверых, и он не отступает. Не сдаётся. Просто делает свою работу, как делал всю жизнь.

— Прекрати стрелять, — тихо сказал Элайджа Диггсу. — Мы уходим.

— Что?!

— Я сказал, мы уходим. Сейчас.

Они вскочили на лошадей и помчались прочь, оставляя шерифа позади. Старик всё ещё стрелял им вслед, но расстояние росло, и скоро выстрелы затихли.

— —

Ночь застала их у костра в предгорьях. Элайджа сидел, глядя в огонь, и думал о Мэйсоне. О его смехе, о его жадности, о том, как он мечтал купить ранчо в Колорадо. Теперь он лежал где-то у тех рельсов, и воронье клевало его глаза.

— Сколько там? — спросил Диггс, кивая на мешок.

Элайджа открыл его, пересчитал. Девятнадцать тысяч восемьсот долларов.

— На четверых — почти пять тысяч каждому, — сказал Картер.

— На троих, — поправил Билли тихо. — Мэйсон мёртв.

Повисла тишина. Элайджа смотрел на деньги и думал о том, что это — не свобода. Это просто бумага, пропитанная кровью и страхом. Мэйсон умер за эту бумагу. Они все могли умереть.

— Что теперь? — спросил Диггс.

Элайджа посмотрел на него, потом на Картера, на Билли. На их усталые, грязные лица. На их руки, которые дрожали не от холода.

— Теперь мы разделимся, — сказал он. — Каждый возьмёт свою долю и уйдёт своей дорогой. И больше мы не увидимся.

— Ты серьёзно? — Диггс нахмурился.

— Абсолютно. Это последнее дело. Для всех нас.

Он раздал деньги, и они сидели молча, глядя на свои богатства. Элайджа думал о том, что купит билет в Калифорнию. Или в Орегон. Туда, где его никто не знает. Где он сможет начать заново.

Но когда он закрыл глаза, то увидел лицо старого шерифа. И понял, что бежать он будет всю жизнь.

Огонь потрескивал. Где-то вдали выла койотиха. А над ними вспыхивали звёзды — холодные, равнодушные, вечные.

Конец

3. Красное золото

Рэй Доусон проснулся от того, что кто-то стучал ему в дверь сапогом. Он открыл глаза и увидел ствол винчестера в трёх дюймах от носа.

— Вставай, — сказал человек с ружьём. — Тихо.

Рэй медленно поднялся с койки, разглядывая непрошеного гостя. Высокий, худой, с лицом, изрезанным морщинами, словно высохшее русло реки. Глаза — светлые, почти белые. Таких глаз Рэй видел только у одного человека.

— Джебедайя Коул, — выдохнул он. — Я думал, тебя повесили в Форт-Уэрте.

— Думали многие, — усмехнулся Коул. — Но верёвка оборвалась. Господь решил, что мне ещё есть чем заняться на этой земле.

Он опустил винчестер, но не убрал далеко. Рэй потянулся за сигарой на столе, закурил, выпустил дым в серое утро, просачивавшееся сквозь щели в стенах.

— Что тебе нужно, Джеб?

— Есть работа. Большая. Последняя.

Рэй рассмеялся, но смех вышел сухим, как кашель чахоточного.

— Последней она была три раза. И каждый раз я едва уносил ноги.

— Но уносил же, — заметил Коул и сел на край стола. — Слушай. Знаешь, что везут из Денвера в Сакраменто по новой ветке?

— Понятия не имею.

— Золото. Слитки. Пятьдесят тысяч долларов в одном вагоне. Охрана — шестеро вооружённых людей, сейф фирмы Моссена, два машиниста.

Рэй затянулся, прищурился.

— И как ты собираешься взять его? С кавалерийским полком?

— С пятью людьми. Нужными людьми. — Коул наклонился ближе, и в его белых глазах плясали огоньки. — Ты, я, Натаниэль Кросс, братья Фаррелы и ещё один человек.

— Кто?

— Женщина. Эстер Лейн.

Рэй чуть не уронил сигару.

— Эстер? Та самая Эстер, которая зарезала трёх человек в салуне «Алая дама»?

— Она самая. Сейчас она работает в Чайна-Крик, но я уже переговорил с ней. Она согласна.

Рэй встал, подошёл к окну. Снаружи пробуждался городок — Ларами, унылая дыра на краю Вайоминга, где он прятался последние полгода. Он работал грузчиком на складе, пил дешёвое виски, спал на жёсткой койке. Жизнь вытекала из него медленно, как вода из дырявого ведра.

— Когда? — спросил он, не оборачиваясь.

— Через десять дней. Поезд идёт через Солёную долину, там мы его и возьмём.

— Десять дней, — повторил Рэй и развернулся. — Хорошо. Я в деле.

Коул улыбнулся, и эта улыбка была хуже угрозы.

— —

Они собрались в заброшенной хижине пастуха в предгорьях Скалистых гор. Натаниэль Кросс приехал первым — чернокожий гигант с руками, способными переломить человека пополам, но с удивительно мягким голосом. Рэй знал его ещё со времён войны, когда они оба служили в кавалерии Союза.

Братья Фаррелы появились следом — Шон и Коннор, рыжие ирландцы с дьявольским чувством юмора и полным отсутствием инстинкта самосохранения. Они взрывали банки, почтовые дилижансы, однажды даже пытались подорвать тюрьму, правда, промахнулись и снесли соседний публичный дом.

Эстер приехала последней, когда уже смеркалось. Она спешилась, стянула перчатки, и Рэй впервые за пять лет увидел её лицо. Острые скулы, тёмные глаза, волосы цвета вороньего крыла, собранные в тугой узел. На поясе — два кольта с перламутровыми рукоятями.

— Рэй, — кивнула она.

— Эстер, — ответил он, и между ними повисло молчание, тяжёлое, как надгробная плита.

Коул развернул карту на столе, придавив углы камнями.

— Смотрите сюда. Поезд выходит из Денвера в пятницу утром, идёт через Эванс, потом через Солёную долину. Там — самое узкое место, рельсы проходят между скал, скорость падает до двадцати миль в час.

— Охрана? — спросил Натаниэль.

— Шестеро в вагоне с золотом, ещё двое в пассажирских вагонах. Все вооружены карабинами и револьверами. Их нанял Железнодорожный синдикат, так что это не новички.

Шон Фаррел присвистнул.

— Восемь против шести. Почти честно.

— Ничего честного, — отрезал Коул. — Мы берём их врасплох, быстро и жёстко. Эстер и Рэй садятся на поезд как пассажиры в Эвансе. Братья Фаррелы готовят завал на рельсах в долине. Я и Натаниэль ждём с лошадьми. Когда поезд остановится, вы, — он ткнул пальцем в Эстер и Рэя, — обезвреживаете охрану в пассажирских вагонах. Мы врываемся в багажный. Десять минут на всё. Потом скачем в каньон Дьявола, там нас никто не найдёт.

— А сейф? — спросил Коннор.

— Динамит. У вас есть?

— Столько, что хватит и на сейф, и на полполовины поезда, — ухмыльнулся тот.

Рэй изучал карту, прокручивая план в голове. Он искал слабые места, ловушки, то, что могло пойти не так. И находил десятки вариантов.

— Что, если охрана не поддастся? — спросил он.

— Тогда будет стрельба, — просто ответил Коул. — Но мы постараемся обойтись без лишней крови.

— С каких это пор ты стал заботиться о крови? — усмехнулась Эстер.

Коул посмотрел на неё, и в его белых глазах мелькнуло что-то древнее и холодное.

— С тех пор, как понял, что за каждую каплю придётся отвечать. Рано или поздно.

— —

В Эванс они с Эстер приехали на рассвете. Городок просыпался медленно, нехотя. На платформе толпился народ — торговцы, переселенцы, женщины в пышных платьях, дети, копошащиеся в пыли. Рэй купил два билета до Солёной долины, и они сели в последний вагон, подальше от любопытных глаз.

Поезд тронулся с лязгом и скрипом. Эстер сидела у окна, глядя на проплывающие мимо прерии. Рэй смотрел на неё и вспоминал ту ночь в Талсе, когда они впервые встретились. Тогда она была певицей в салуне, а он — игроком, проигравшим всё, кроме чести. Они провели вместе три дня, и это были лучшие три дня его жизни. Потом она исчезла, и он слышал о ней лишь слухи — то она грабила дилижансы, то убила шерифа в Абилине, то вступила в банду Далтонов.

— О чём думаешь? — спросила она, не поворачивая головы.

— О том, как мы сюда докатились.

— Легко, — усмехнулась Эстер. — Один неверный шаг за другим.

— Можно было выбрать другой путь.

— Можно было. Но не выбрали.

Поезд набирал скорость. За окном мелькали телеграфные столбы, редкие фермы, стада бизонов вдали. Рэй проверил револьвер под пиджаком, убедился, что барабан полон. Эстер делала то же самое, её пальцы двигались быстро, привычно.

Вагон впереди был пассажирским, там сидели люди, которые ничего не знали о том, что сейчас произойдёт. Рэй видел их через стеклянную дверь — старика, читающего газету, молодую пару, держащуюся за руки, коммивояжёра с чемоданом образцов.

Где-то среди них была охрана.

Рэй встал, прошёлся по проходу, вглядываясь в лица. И нашёл их — двое мужчин в коричневых пальто, сидевших по разные стороны вагона. Один был молодым, с лицом фермера, другой — постарше, с шрамом через левую щёку. Оба держали руки под пальто.

Рэй вернулся к Эстер, кивнул. Она поняла.

Поезд начал замедляться. Впереди показались красные скалы Солёной долины, рельсы петляли между ними, словно змея. Машинист дал свисток — длинный, тревожный.

— Сейчас, — прошептала Эстер.

Поезд резко затормозил, пассажиров швырнуло вперёд. Раздались крики, стук падающих чемоданов. Рэй и Эстер уже были на ногах, револьверы в руках. Они ворвались в передний вагон.

— Всем оставаться на местах! — заорал Рэй. — Руки на виду!

Охранники вскочили, выхватывая оружие. Эстер выстрелила первой — её пуля попала молодому в плечо, он упал, уронив револьвер. Второй успел выстрелить, пуля прошила спинку кресла рядом с Рэем. Он ответил, и человек со шрамом рухнул, прижимая руки к груди.

— Блин! — выругался Рэй.

Он не хотел убивать. Но выбора не было.

Снаружи раздались выстрелы, крики, грохот взрыва. Братья Фаррелы взрывали дверь багажного вагона. Рэй выскочил на платформу между вагонами и увидел, как Коул и Натаниэль врываются внутрь, как охранники открывают огонь из-за ящиков и тюков.

Стрельба была яростной, беспощадной. Пули выбивали щепки из стен, разбивали фонари, звенели, попадая в металл. Рэй прыгнул внутрь, укрылся за бочкой с мукой, начал стрелять. Один из охранников упал, потом второй. Натаниэль пошёл вперёд, стреляя из двух кольтов сразу, и казалось, пули не могут задеть его — он был как призрак, как тень, как сама смерть.

Коул добрался до сейфа, братья Фаррелы уже возились с динамитом. Шон прикрепил шашку к замку, Коннор разматывал бикфордов шнур.

— Все назад! — крикнул Шон.

Они отбежали, прижались к стенам. Взрыв оглушил, заполнил вагон дымом и пылью. Когда дым рассеялся, сейф был открыт, а внутри — слитки золота, аккуратные, тяжёлые, сияющие даже в тусклом свете.

— Красота, — прошептал Коннор благоговейно.

— Грузите! — рявкнул Коул. — Быстро!

Они работали как одержимые, набивая седельные сумки золотом. Рэй слышал, как за окнами ржут лошади, как Эстер орёт на пассажиров, чтобы не высовывались. Сердце колотилось так, что казалось — вот-вот разорвётся.

И тут он услышал топот копыт.

— Кавалерия! — крикнул Натаниэль, выглядывая в окно.

Рэй выругался. Откуда? Как? Но времени разбираться не было. Он схватил последнюю седельную сумку, выскочил из вагона. Солдаты мчались к ним — человек двадцать, а может, больше, синие мундиры, сабли наголо, винтовки наготове.

— Едем! — заорал Коул, вскакивая на лошадь.

Они понеслись прочь, в каньон, туда, где скалы смыкались так близко, что кавалерия не могла следовать строем. Пули свистели вокруг, одна задела шляпу Рэя, сорвав её. Впереди мчались братья Фаррелы, за ними Натаниэль, потом Коул, Эстер и Рэй замыкал.

Каньон поглотил их, и мир превратился в узкий коридор из красного камня и синего неба. Копыта гулко стучали, эхо множило звуки, превращая погоню в какофонию. Рэй оглянулся — солдаты всё ещё преследовали их, упрямые, неотступные.

— Там! — крикнула Эстер, указывая на расщелину справа.

Они свернули, протиснулись в узкий проход, настолько тесный, что седельные сумки цеплялись за камни. Протиснулись, выскочили на плато, и Рэй увидел то, чего не ожидал — тупик. Скала, отвесная стена высотой в сотню футов.

— Коул! — заорал он. — Здесь нет выхода!

Но Коул уже слезал с лошади, подходил к скале. Он нашёл что-то, скрытое камнями — узкую тропу, почти невидимую, ведущую вверх по расщелине.

— Пешком! — скомандовал он. — Лошадей оставляем!

Они схватили седельные сумки с золотом, начали карабкаться. Тропа была опасной, камни осыпались под ногами, внизу зияла пропасть. Рэй слышал, как солдаты врываются на плато, как офицер орёт команды.

— Стой! Сдавайтесь!

Никто не остановился. Они карабкались выше, выше, мышцы горели, лёгкие разрывались от недостатка воздуха. Золото было чертовски тяжёлым, каждый слиток тянул вниз, словно якорь.

Выстрелы. Пули выбивали искры из камней рядом. Натаниэль вскрикнул, его плечо дёрнулось, но он не остановился, продолжал карабкаться. Эстер была впереди всех, быстрая, как горная кошка.

Они достигли вершины, рухнули на плоскую площадку, хватая ртом воздух. Рэй посмотрел вниз — солдаты не рисковали лезть по тропе. Слишком опасно, слишком узко.

— Мы… в ловушке, — выдохнул Шон Фаррел.

Коул поднялся, отряхнул колени, усмехнулся.

— Нет. Смотрите.

Он показал на другую сторону площадки. Там была ещё одна тропа, ведущая вниз, в другую долину. Солдаты её не видели. Не знали о ней.

— Ты… ты заранее разведал? — спросил Рэй.

— Конечно. Я же говорил — это последнее дело. Я не собирался облажаться.

Они двинулись дальше, спустились в долину, нашли там лошадей, которых Коул оставил накануне. Сели в сёдла и поскакали на запад, туда, где солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в цвета крови и меди.

— —

Ночью они остановились у ручья, развели костёр, открыли седельные сумки. Золото лежало кучей, тяжёлое, жёлтое, прекрасное. Пятьдесят тысяч долларов. На шестерых — больше восьми тысяч каждому.

Рэй смотрел на слитки и думал о том, что это не просто металл. Это кровь. Это смерть охранника со шрамом, это рана в плече Натаниэля, это крики перепуганных пассажиров. Это цена их свободы.

— Что теперь? — спросил Коннор Фаррел.

— Теперь разделимся, — сказал Коул. — Уйдём в разные стороны. Затаимся. Через полгода встретимся в Сан-Франциско, разделим остальное.

— Остальное? — не понял Шон.

Коул усмехнулся и достал из кармана сложенную бумагу. Развернул её. Это была карта, и на ней крестиком было отмечено место где-то в горах Сьерра-Невады.

— Там спрятано ещё золото. Гораздо больше. Награбленное конфедератами во время войны. Я знаю, где оно.

— И ты только сейчас об этом говоришь? — возмутился Натаниэль.

— Говорю, когда нужно. Идти туда опасно. Но с этим, — он кивнул на слитки, — у нас есть ресурсы. Полгода на подготовку, и мы заберём богатство, которое превратит нас в королей.

Рэй смотрел на Коула и понимал, что это не конец. Это только начало. Что Джебедайя Коул не остановится, пока не получит всё. Или пока его не убьют.

Эстер встала, подошла к краю света костра, посмотрела на звёзды.

— Я не еду в Сан-Франциско, — сказала она тихо.

— Что? — Коул нахмурился.

— Я беру свою долю и ухожу. На север. Может, в Канаду. Может, дальше. Мне надоело бегать.

Она взяла свою седельную сумку, проверила золото, развернулась к лошади.

— Эстер! — окликнул её Рэй.

Она остановилась, обернулась. Их взгляды встретились, и в её глазах он увидел усталость — такую глубокую, что его сердце сжалось.

— Поедем вместе, — сказал он. — Начнём заново. Где-нибудь, где нас никто не знает.

Она качнула головой.

— Ты не можешь начать заново, Рэй. Никто из нас не может. Мы несём свои грехи с собой, куда бы ни пошли. И когда-нибудь они нас настигнут.

Она села на лошадь и растворилась в темноте. Рэй смотрел ей вслед, пока топот копыт не затих совсем.

Утром, когда он проснулся, седельная сумка с его золотом лежала рядом. Но Джебедайи Коула и братьев Фаррелов не было. Только Натаниэль сидел у потухшего костра, перевязывая раненое плечо.

— Они ушли, — сказал он. — Ночью. Взяли своё и ушли.

— А ты?

— А я остался. Потому что понял — Эстер была права. Грехи нас настигнут. И лучше встретить их с другом, чем одному.

Рэй кивнул, закурил сигару, посмотрел на восходящее солнце. Оно поднималось медленно, окрашивая пустыню в красное и золотое. Красное золото. Цвет крови и богатства. Цвет их жизни.

Они собрали вещи и поехали на запад. В будущее, которого, может быть, у них и не было.

Но они ехали.

Конец

4. Железная долина

Томас Маккензи въехал в Железную долину в тот самый день, когда повесили Джека Сорренто. Верёвка скрипела на ветру, тело раскачивалось под виселицей, и никто не торопился его снимать. Томас остановил лошадь, посмотрел на мёртвого — молодой парень, может, двадцать пять, с посиневшим лицом и вывалившимся языком.

— За что? — спросил он у старика, сидевшего на крыльце лавки.

— Украл лошадь у Сайласа Гриншоу, — ответил тот, сплёвывая табак. — А Гриншоу здесь закон.

Томас кивнул и поехал дальше по единственной улице городка. Железная долина оказалась типичной дырой на краю Невады — десяток деревянных построек, салун «Золотая подкова», шерифский участок, гостиница, конюшня и лавка. Всё остальное — пыль, перекати-поле и жара, которая плавила мозги.

Он остановился у гостиницы, спешился, привязал лошадь к столбу. Хозяйка встретила его у стойки — полная женщина лет пятидесяти с лицом, изрезанным морщинами, как карта всех её разочарований.

— Комната на сколько? — спросила она.

— На неделю. Может, больше.

— Доллар в день. Вперёд.

Томас выложил деньги, получил ключ, поднялся в комнату на втором этаже. Узкая койка, стол, стул, окно с видом на улицу. Он бросил седельные сумки на пол, плюхнулся на кровать, закрыл глаза. Дорога была долгой — три недели от Санта-Фе, через пустыню, горы, каньоны. Три недели, чтобы добраться сюда и найти то, за чем приехал.

Банк Железной долины.

Маленький, невзрачный, но там хранились деньги Сайласа Гриншоу — владельца трёх ранчо, рудника и половины городка. Деньги, которые Томас собирался забрать.

— —

Вечером он спустился в салун. «Золотая подкова» была забита до отказа — ковбои, старатели, торговцы, шлюхи, все пили, орали, играли в карты, дрались. Воздух был густым от табачного дыма, пота и дешёвого виски. Пианист лупил по клавишам что-то бодрое и бездарное.

Томас протиснулся к бару, заказал виски. Бармен — лысый детина с татуировкой якоря на предплечье — плеснул ему полстакана мутной жидкости.

— Новенький? — спросил он.

— Проездом.

— Надолго задержишься?

— Посмотрим.

Бармен усмехнулся и отошёл обслуживать других. Томас потягивал виски, оглядывая зал. Он искал людей — нужных людей. Тех, кто мог бы помочь ему в деле. Одному банк не взять, даже такой маленький. Нужна команда. Трое-четверо. Не больше.

Он уже присмотрел одного — угловатого парня с шрамом от ожога на левой щеке, сидевшего за столом в углу. Тот играл в покер, но играл плохо, нервничал, проигрывал. Рядом с ним громоздились двое здоровяков — руки на столе, глаза холодные. Кредиторы. Или бандиты Гриншоу.

— Эй, Калеб, — сказал один из них, тыча пальцем в парня со шрамом. — Ты задолжал боссу триста долларов. Когда вернёшь?

— Я… я скоро. Обещаю. Просто дайте мне время.

— Время вышло.

Здоровяк встал, схватил Калеба за ворот, поднял, как котёнка. Второй полез в карман, достал кастет.

— Сломаем пару пальцев. Для памяти.

Томас допил виски, поставил стакан на стойку, подошёл к их столу.

— Отпусти его, — сказал он спокойно.

Здоровяки обернулись. Один — с кастетом — ухмыльнулся.

— Это не твоё дело, приятель. Проваливай.

— Сделай моим делом. Сколько он должен?

— Триста долларов.

Томас достал кошелёк, отсчитал купюры, бросил на стол.

— Вот. Долг погашен.

Здоровяки переглянулись. Тот, что держал Калеба, опустил его на пол, забрал деньги, пересчитал.

— Ладно. На этот раз обошлось.

Они ушли, расталкивая людей. Калеб потирал горло, хрипло дыша. Он посмотрел на Томаса глазами, полными недоумения и подозрения.

— Зачем ты это сделал?

— Выпей со мной, — ответил Томас. — И поговорим.

Они сели за столик, Томас заказал бутылку. Калеб пил жадно, большими глотками, руки у него дрожали.

— Я Томас Маккензи.

— Калеб Риз. Я… спасибо. Но я не смогу вернуть.

— Не надо возвращать. Мне нужна услуга. Большая. Опасная. Но если согласишься, твои проблемы с Гриншоу закончатся навсегда.

Калеб нахмурился.

— Какая услуга?

— Помочь мне ограбить банк.

Тишина. Калеб смотрел на него, моргая, словно не понимая слов. Потом тихо рассмеялся.

— Ты сумасшедший.

— Возможно. Но я серьёзен. Банк Железной долины. В хранилище больше тридцати тысяч долларов. Мы возьмём их, разделим поровну. Ты получишь долю и сможешь уехать отсюда. Начать заново.

— Там охрана. Гриншоу убьёт нас.

— Только если поймает. А я не собираюсь попадаться.

Калеб снова залпом выпил, вытер рот тыльной стороной ладони. В его глазах загорелся огонёк — отчаянный, безумный.

— Когда?

— Через пять дней. Но сначала нам нужны ещё люди.

— —

Томас нашёл второго человека на следующий день. Его звали Ирвинг Дойл, он работал клерком в том самом банке, который они собирались грабить. Маленький, щуплый, в очках с толстыми стёклами. Ему было за сорок, и жизнь растоптала его, как жука.

Томас подловил его после работы, пригласил выпить. Дойл сначала отказывался, но потом согласился. Они сидели в углу салуна, подальше от любопытных ушей.

— Я знаю, кто ты, — сказал Дойл неожиданно. — Томас Маккензи. Ты ограбил банк в Эль-Пасо два года назад. И в Тусоне. И в Феникс-Сити.

Томас не стал отрицать.

— Откуда знаешь?

— Я читаю газеты. У меня хорошая память на лица. Зачем ты здесь?

— За деньгами Гриншоу. И мне нужна твоя помощь.

Дойл рассмеялся — сухо, безрадостно.

— Помощь? Ты хочешь, чтобы я предал своего работодателя?

— Хочу, чтобы ты взял то, что тебе причитается. Ты работаешь на Гриншоу пятнадцать лет. Знаешь, сколько он тебе платит? Гроши. А сам купается в золоте. Справедливо?

— Жизнь несправедлива.

— Поэтому её нужно менять. Помоги мне, и ты получишь долю. Хватит, чтобы уехать отсюда, купить дом в Сан-Франциско, жить как человек.

Дойл снял очки, протер их платком, надел обратно. Молчал долго. Потом кивнул.

— Хорошо. Но я хочу половину.

— Треть. Нас будет четверо.

— Четверо? Кто ещё?

— Увидишь.

— —

Четвёртой была женщина. Её звали Роза Делгадо, и она была самой красивой и опасной шлюхой в «Золотой подкове». Высокая, стройная, с иссиня-чёрными волосами и глазами цвета тёмного янтаря. На поясе, под платьем, она носила маленький дерринджер, и Томас видел, как однажды вечером она приставила его к горлу пьяного старателя, который пытался не заплатить.

Он подошёл к ней после полуночи, когда салун начал пустеть. Роза сидела за столиком, пила что-то из маленькой рюмки, курила тонкую сигару. Макияж на её лице слегка поплыл от жары и пота.

— Сколько за ночь? — спросил Томас, садясь напротив.

Она посмотрела на него оценивающе.

— Десять долларов. Пятнадцать, если хочешь что-то особенное.

— Я хочу поговорить.

— Поговорить? — Она усмехнулась. — Тогда двадцать. Разговор дороже траха.

Томас положил на стол купюры. Роза забрала их, спрятала в декольте, затянулась сигарой.

— Говори.

— Слышала о Томасе Маккензи?

— Грабителе банков? Конечно. Говорят, он взял семь банков за три года. И ни разу не попался.

— Восемь. Скоро будет девять.

Она прищурилась.

— Ты?

— Я. И мне нужен кто-то, кто может войти в банк днём, не вызывая подозрений. Отвлечь охрану. Дать нам время открыть хранилище.

— А что я получу?

— Долю. Семь-восемь тысяч долларов. Может, больше.

Роза докурила сигару, затушила о край стола, выдохнула дым.

— Это опасно.

— Да.

— Гриншоу убьёт нас, если узнает.

— Он не узнает. Мы сделаем всё чисто, быстро, и исчезнем до того, как кто-то поймёт, что произошло.

Она смотрела на него долго, изучая лицо, глаза, ища ложь. Не нашла.

— Хорошо. Я в деле. Но с одним условием.

— Каким?

— После этого я уезжаю в Мексику. И никогда не возвращаюсь.

— Договорились.

Роза встала, подошла к нему, наклонилась так, что он почувствовал запах её духов — сладкий, пряный, дурманящий.

— Раз уж ты заплатил, — прошептала она, — может, всё-таки поднимемся наверх? Для скрепления сделки.

Томас посмотрел в её глаза — там плясали огоньки, насмешливые, соблазнительные.

— Почему бы и нет, — согласился он.

Они поднялись по узкой лестнице на второй этаж, прошли по коридору, пахнущему дешёвыми духами и потом. Комната Розы была маленькой — кровать, столик, комод, зеркало в треснувшей раме. Она зажгла свечу, задёрнула занавеску.

— Раздевайся, — сказала она, начиная расстёгивать корсет.

Томас стянул рубашку, сапоги, джинсы. Роза сбросила платье, осталась в тонкой сорочке и чулках. Её тело было красивым — изгибы бёдер, плоский живот, округлая грудь. Она подошла к нему, положила ладони ему на грудь, провела пальцами по шрамам — их было много, старые отметины ножей, пуль, когтей.

— Ты видел много драк, — прокомментировала она.

— Достаточно.

— И убивал?

— Когда приходилось.

Она кивнула, не осуждая, не удивляясь. Её мир был жестоким, в нём убивали часто и легко. Роза стянула сорочку через голову, прижалась к нему, её губы нашли его губы. Поцелуй был голодным, требовательным.

Они легли на кровать, и Томас почувствовал, как напряжение последних дней уходит, растворяется, в ритме её дыхания. Это было не про любовь — про необходимость, про забвение, про короткую передышку перед бурей.

Когда всё закончилось, они лежали рядом, глядя в потолок. Где-то внизу играла музыка, гремели голоса. Роза курила, выдыхая дым в темноту.

— Ты не похож на других грабителей, — сказала она.

— А на кого я похож?

— На человека, который ищет что-то. И не может найти.

Томас промолчал. Она была права. Он искал. Но что именно — он и сам не знал.

— —

План был простым. В пятницу утром, когда банк только откроется, Роза войдёт первой — скажет, что хочет открыть счёт. Дойл, работающий в банке, отвлечёт директора. Охранник останется один. Томас и Калеб ворвутся, обезоружат его, свяжут всех, откроют хранилище. Пять минут на всё. Потом — лошади за углом, и прочь из города до того, как кто-то поднимет тревогу.

Томас репетировал это в уме снова и снова, ища уязвимые места. Их было много. Слишком много могло пойти не так. Но другого способа не было.

В четверг вечером они собрались в его комнате — все четверо. Калеб нервничал, грыз ногти. Дойл был спокоен, почти безразличен. Роза улыбалась, как будто это была игра.

— Последний раз, — сказал Томас. — Кто-то хочет выйти — выходите сейчас. Потом будет поздно.

Никто не вышел.

— Тогда в пятницу, в девять утра, будьте готовы.

— —

Пятница встретила их ясным небом и палящим солнцем. Томас проснулся рано, умылся холодной водой, проверил револьверы. Оба были заряжены, барабаны крутились легко. Он надел чистую рубашку, чёрный жилет, шляпу. Посмотрел на себя в зеркало — увидел человека на грани. Ещё одно дело. Ещё один банк. Ещё один шаг в пропасть.

Они встретились за углом от банка в половине девятого. Роза была в элегантном платье, со шляпкой, с зонтиком. Калеб — в потёртых джинсах и рубашке. Томас кивнул Дойлу, который уже стоял у двери банка, открывая её ключом.

— Роза, ты первая. Через пять минут — мы.

Она кивнула, поправила шляпку, пошла через улицу. Каблуки стучали по деревянному настилу. Она вошла в банк, дверь закрылась за ней.

Томас и Калеб ждали. Секунды тянулись, превращались в часы. Томас чувствовал, как сердце колотится, как ладони потеют. Рядом Калеб сглатывал, его лицо было бледным.

— Спокойно, — прошептал Томас. — Просто делай, как договорились.

Пять минут прошли. Томас кивнул, и они двинулись к банку. Вошли тихо. Внутри было прохладно, пахло чернилами и бумагой. За конторкой сидел Дойл, перебирая документы. Роза стояла у окошка, разговаривая с директором — толстым мужчиной с бакенбардами. Охранник — молодой парень с винтовкой — дремал на стуле у стены.

Томас выхватил револьвер, навёл на охранника.

— Руки вверх! Всем! Это ограбление!

Охранник вскочил, потянулся к винтовке. Томас выстрелил в потолок. Штукатурка посыпалась. Охранник замер, поднял руки.

— На пол! Лицом вниз!

Директор побледнел, его рот открылся и закрылся, как у рыбы. Роза достала дерринджер, направила на него.

— Делай, что говорят, толстяк.

Все легли на пол. Калеб связал их верёвками, кляпами заткнул рты. Томас подошёл к двери хранилища — массивной, железной, с кодовым замком.

— Дойл, открывай!

Клерк подошёл, дрожащими пальцами крутил диск замка. Щелчки, металлический звон, и дверь распахнулась. Внутри были стеллажи с мешками, ящиками, пачками банкнот.

— Грузите! — скомандовал Томас.

Они работали быстро, набивая холщовые мешки деньгами. Золотые монеты звенели, банкноты шелестели. Томас чувствовал, как адреналин бурлит в крови, как мир сжимается до этой комнаты, этих мешков, этих мгновений.

И тут за окном раздался крик.

— Грабят банк! Грабят!

Томас выругался, выглянул в окно. На улице стоял старик из лавки, тот самый, который рассказывал про повешенного. Он махал руками, орал во всё горло.

— Блин! — выдохнул Калеб. — Нас раскрыли!

— Хватайте мешки! Быстро!

Они схватили мешки, выскочили из банка. На улице уже собиралась толпа, и откуда-то появились люди Гриншоу — те самые здоровяки, что угрожали Калебу. У них в руках были винтовки.

— Стоять! — заорал один из них.

Томас выстрелил, не целясь. Здоровяк нырнул за бочку. Началась стрельба. Пули выбивали щепки из стен, разбивали окна, свистели в воздухе. Роза стреляла из дерринджера, Калеб из револьвера, Дойл прижался к стене, дрожа всем телом.

Лошади были за углом. Они добежали, запрыгнули в сёдла, понеслись прочь. Позади гремели выстрелы, крики, топот ног. Томас оглянулся — человек десять преследовали их, и впереди скакал сам Сайлас Гриншоу на огромном вороном жеребце.

— Быстрее! — заорал он.

Они мчались по улице, вылетели за город, понеслись в пустыню. Пыль клубилась, закрывая небо. Солнце било в глаза, жара была убийственной. Лошади покрывались пеной, но они не останавливались, не сбавляли скорости.

Погоня не отставала. Гриншоу был упрямым, безжалостным. Его люди стреляли на скаку, и одна пуля задела шляпу Томаса, сорвав её. Другая попала в круп лошади Дойла, животное заржало, споткнулось, рухнуло.

Дойл упал, покатился по земле. Томас развернул лошадь, поскакал назад. Дойл поднимался, хромая, его очки разбились, из рассечённой брови текла кровь.

— Держись! — крикнул Томас, протягивая руку.

Дойл схватился, и Томас рывком поднял его, посадил перед собой. Лошадь заржала от двойной нагрузки, но понеслась вперёд.

Погоня приближалась. Гриншоу был уже в пятидесяти ярдах, его лицо было искажено яростью. Он поднял винтовку, прицелился.

Выстрел. Дойл вскрикнул, дёрнулся, его тело обмякло. Томас почувствовал, как горячая кровь хлынула ему на руки. Дойл был мёртв.

— Проклятье! — заорал он и отпустил тело.

Дойл упал в пыль, и погоня проскочила мимо него, не останавливаясь.

Впереди замаячили скалы. Томас свернул туда, за ним Калеб и Роза. Они нырнули в узкое ущелье, и мир сжался до стен красного камня. Копыта гулко стучали, эхо множило звуки.

За поворотом Томас осадил лошадь, спешился, выхватил винтовку.

— Калеб! Прикрывай с той стороны! Роза, держись сзади!

Погоня влетела в ущелье. Томас выстрелил, потом ещё раз, ещё. Калеб стрелял с другой стороны. Люди Гриншоу падали, кричали, разворачивали лошадей. Но Гриншоу не остановился. Он мчался вперёд, стреляя, его глаза горели ненавистью.

Томас целился, выстрелил. Пуля попала Гриншоу в плечо, он качнулся, но не упал. Выстрелил в ответ. Пуля прошла мимо, выбила осколок камня, осколок полоснул Томаса по щеке.

Гриншоу развернул лошадь, его люди отступили. Томас стоял, тяжело дыша, зажимая рану на щеке. Кровь текла меж пальцев, горячая, липкая.

— Они ушли? — спросила Роза.

— Пока да. Но они вернутся. С подкреплением.

— Тогда нам нужно уходить. Сейчас.

Они сели на лошадей, поскакали дальше, через ущелье, в пустыню, туда, где не было людей, законов, надежды. Только песок, камни и солнце, которое жгло, как проклятие.

— —

К ночи они добрались до заброшенной фермы на границе с Калифорнией. Дом был полуразрушенным, крыша провалилась, но колодец ещё работал. Они напоили лошадей, сами напились, рухнули на землю.

Томас открыл мешки, пересчитал деньги. Тридцать две тысячи долларов. Дойл мёртв. На троих — больше десяти тысяч каждому.

Он разделил деньги, протянул Калебу и Розе их доли. Калеб смотрел на купюры, как на чудо.

— Я… я богат, — прошептал он.

— Ты свободен, — поправил Томас. — Теперь беги. Далеко. И не возвращайся.

Калеб кивнул, встал, пошёл к лошади. Сел в седло, оглянулся.

— Спасибо, — сказал он и растворился в темноте.

Роза сидела, перебирая деньги, улыбаясь.

— Мексика, — прошептала она. — Наконец-то.

Она посмотрела на Томаса.

— А ты? Куда теперь?

Томас пожал плечами.

— Не знаю. Может, на север. В Орегон. Или в Канаду.

— Или останешься здесь. И будешь грабить банки, пока тебя не убьют.

— Может быть.

Роза встала, подошла к нему, села рядом. Положила голову ему на плечо.

— Почему ты это делаешь, Томас? Ты умный, сильный. Мог бы жить нормально.

— Нормально? — Он усмехнулся. — Я не знаю, что это такое. Я родился в грязи, рос в нищете. Видел, как мой отец работал до смерти на чужого хозяина. Видел, как мою мать выкинули на улицу, когда она заболела. Нормальная жизнь — для тех, кому повезло родиться в правильном месте. Я не из таких.

Роза промолчала. Потом поцеловала его в щёку, встала.

— Удачи, Томас Маккензи. Надеюсь, мы больше не встретимся.

Она села на лошадь и уехала, и Томас остался один под звёздами, с мешком денег и пустотой в душе.

Он закурил сигару, смотрел в темноту и думал о Дойле. О том, как тот упал, как кровь хлынула из раны. Ещё одна смерть. Ещё один грех.

Когда-нибудь, думал Томас, за всё это придётся отвечать. Но не сегодня. Не сегодня.

Он лёг на землю, закрыл глаза и провалился в беспокойный сон, где за ним гнались призраки и кровь текла рекой.

Утром он проснулся, сел на лошадь и поехал на запад. Туда, где кончалась земля и начиналось море. Туда, где, может быть, можно было начать заново.

— —

Три месяца спустя Томас Маккензи сидел в салуне портового города Окленд, пил виски и смотрел на океан через грязное окно. Деньги почти кончились — он проиграл половину в карты, потратил остальное на выпивку, женщин и попытки забыть. Но забыть не получалось.

Каждую ночь ему снился Дойл. Как он падает с лошади, как кровь брызжет из раны, как его мёртвые глаза смотрят в небо. Каждую ночь Томас просыпался в холодном поту, хватаясь за револьвер.

— Ещё виски, — бросил он бармену.

Тот налил, покосился на него.

— Ты выглядишь паршиво, приятель.

— Чувствую себя ещё хуже.

Бармен усмехнулся и отошёл. Томас допил стакан, заказал ещё. Салун был полупустым — слишком рано для пьяниц и шлюх. Только он, пара моряков в углу и старик у стойки.

Дверь распахнулась, и вошёл мужчина. Высокий, в чёрном костюме, с серебряной цепочкой часов на жилете. Лицо жёсткое, выбритое, глаза — холодные, как сталь. На лацкане блестела звезда.

Маршал.

Томас замер, рука инстинктивно потянулась к револьверу под пиджаком. Но маршал уже стоял рядом, положил руку на край стола.

— Томас Маккензи?

— Кто спрашивает?

— Маршал Эзра Коллинз. У меня ордер на твой арест. За ограбление банков, убийство, нападение на служителей закона.

Томас медленно поставил стакан.

— И что ты собираешься делать?

— Отвезти тебя в Айрон-Вэлли. Там тебя судят и повесят.

— Айрон-Вэлли? — Томас усмехнулся. — Железная долина. Я там был. Не понравилось.

— Там тебе понравится ещё меньше. Сайлас Гриншоу очень хочет увидеть тебя на виселице. Он заплатил мне хорошие деньги за поимку.

— Сколько?

— Тысячу долларов. Живым или мёртвым.

Томас кивнул, потянулся за револьвером. Коллинз был быстрее — его кольт вылетел из кобуры, курок щёлкнул.

— Не надо, Маккензи. Ты хороший стрелок, я слышал. Но я лучше.

Томас замер, взвесил шансы. Они были не в его пользу. Он медленно поднял руки.

— Умно, — кивнул Коллинз. — Вставай. Медленно.

Томас встал. Маршал защёлкнул наручники на его запястьях, забрал револьвер, обыскал, нашёл нож в сапоге.

— Пойдём.

Они вышли на улицу. У коновязи стояла крытая повозка с решётками на окнах — передвижная тюрьма. Коллинз затолкал Томаса внутрь, запер дверь на замок.

— Через три дня будем в Железной долине, — сказал он. — Не пытайся сбежать. Не получится.

Повозка тронулась, покатила по пыльной дороге. Томас сидел на жёсткой скамье, глядя в окно на проплывающие мимо холмы, леса, фермы. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в оранжевое и пурпурное.

Он думал о своей жизни. О том, как всё пошло не так. Когда именно? Может, когда отец умер, сломавшись на работе в двадцати, нет, в сорок лет? Или когда мать попрошайничала на улицах, пока не умерла от чахотки? Или когда он сам украл первый раз — буханку хлеба из лавки, и хозяин избил его так, что он неделю не мог встать?

Может, всё было предопределено с самого начала. Может, некоторые люди рождаются проклятыми.

— —

На второй день пути Коллинз остановил повозку у ручья, напоить лошадей. Он открыл дверь, впустил Томаса, позволил напиться, размять ноги. Руки оставались в наручниках.

— Почему ты стал маршалом? — спросил Томас, умываясь холодной водой.

Коллинз прислонился к дереву, закурил сигару.

— Потому что кто-то должен поддерживать порядок. Иначе это будет дикий мир, где сильные пожирают слабых.

— А сейчас не так? — усмехнулся Томас. — Гриншоу богат, он владеет городом, он вешает людей за украденную лошадь. Где тут порядок?

— Гриншоу — в рамках закона. Лошадь украдена — вор наказан. Это справедливо.

— Справедливо? — Томас рассмеялся. — Ты знаешь, почему Джек Сорренто украл лошадь? Потому что его ранчо сгорело, семья умирала от голода, а у Гриншоу было двести лошадей. Он взял одну. Одну! И его повесили.

— Закон есть закон.

— Закон создан богатыми для богатых. Все остальные — расходный материал.

Коллинз затянулся сигарой, выпустил дым.

— Может, ты и прав. Но альтернатива — хаос. Бандиты, грабители, убийцы. Ты один из них, Маккензи. Ты взял банк, убил охранника, Дойл умер из-за тебя. Ты не герой. Ты преступник.

Томас молчал. Спорить не было смысла. Коллинз был прав. Он был преступником. Убийцей. Грабителем. Всё это — правда.

Но правда ли, что у него был выбор?

Они вернулись в повозку, поехали дальше. Томас лёг на скамью, закрыл глаза, и ему приснилась Роза. Она танцевала в салуне, смеялась, её волосы развевались, как чёрное знамя. Потом она обернулась, и на её лице была кровь. Много крови.

Он проснулся от грохота. Повозка накренилась, колесо треснуло. Лошади заржали, остановились. Коллинз выругался, спрыгнул с козел, пошёл осматривать повреждение.

— Блин! Ось сломана! — крикнул он.

Томас встал, подошёл к решётке. Снаружи было темно, только луна светила холодным серебром. Коллинз возился с колесом, пытаясь понять, можно ли починить.

И тут из темноты вышли люди. Пятеро. С винтовками, револьверами, банданами на лицах. Один был впереди — узкоплечий, с шрамом от ожога на щеке.

Калеб.

— Руки вверх, маршал, — сказал он спокойно.

Коллинз вскинул руки, его лицо окаменело.

— Что вам нужно?

— Отпустить моего друга.

— Я не могу. У меня ордер.

— А у меня винтовка. Что сильнее?

Коллинз молчал. Калеб кивнул одному из своих людей, тот подошёл, забрал у маршала ключи, открыл дверь повозки. Томас вышел, протянул руки. Наручники щёлкнули, упали на землю.

— Калеб? Что ты здесь делаешь?

— Спасаю твою шкуру, — усмехнулся тот. — Я слышал, что тебя поймали. Решил не бросать человека, который спас мне жизнь.

— Кто они? — Томас кивнул на остальных.

— Мои люди. Я нанял их. За деньги, которые ты мне дал.

Томас покачал головой, улыбаясь.

— Идиот. Мог бы жить спокойно.

— Спокойно скучно.

Коллинз смотрел на них, его рука медленно скользила к револьверу на поясе. Томас заметил.

— Не надо, маршал. Не заставляй меня убить тебя.

— Я не могу отпустить тебя. Я дал слово.

— Слово не стоит жизни.

Но Коллинз уже выхватил револьвер. Калеб выстрелил первым. Пуля попала маршалу в грудь, он качнулся, упал на колени, выронил оружие. Кровь текла из раны, чёрная в лунном свете.

— Блин, — выдохнул Томас, подбегая к нему.

Коллинз хрипел, его глаза тускнели. Он посмотрел на Томаса.

— Ты… всё равно не уйдёшь, — прохрипел он. — Гриншоу найдёт тебя. Он не остановится.

— Тогда я найду его первым, — ответил Томас.

Коллинз попытался что-то сказать, но изо рта хлынула кровь. Он захрипел, дёрнулся и обмяк. Мёртвый.

Томас закрыл ему глаза, выпрямился.

— Едем, — сказал он. — В Железную долину.

— Что?! — Калеб уставился на него. — Ты с ума сошёл? Там нас повесят!

— Не если мы повесим их первыми.

— —

Они въехали в Железную долину на рассвете, когда город ещё спал. Томас, Калеб и пятеро наёмников — все вооружены до зубов. Они остановились у салуна «Золотая подкова», спешились.

— Гриншоу живёт на ранчо за городом, — сказал Калеб. — Но утром он всегда приезжает сюда, в свой кабинет на втором этаже салуна.

— Тогда ждём, — кивнул Томас.

Они вошли в салун. Бармен — тот самый лысый детина — уронил бутылку, увидев их.

— Ты… ты мёртв! — выдохнул он, глядя на Томаса.

— Пока нет. Но скоро тут будут мёртвые. Советую уйти.

Бармен не стал спорить. Он выскочил из салуна, и через минуту улица наполнилась криками, топотом ног. Люди бежали, прятались в домах, закрывали ставни.

Томас поднялся на второй этаж, нашёл кабинет Гриншоу. Дверь была заперта. Он выбил её пинком, вошёл. Роскошная комната — кожаные кресла, дубовый стол, картины на стенах, сейф в углу.

Он сел в кресло Гриншоу, положил ноги на стол, закурил сигару. Ждал.

Гриншоу появился через полчаса. Он ворвался в салун с дюжиной своих людей, все с оружием. Поднялся по лестнице, распахнул дверь кабинета.

Увидел Томаса.

— Ты, — выдохнул он, и его лицо налилось кровью. — Ты посмел вернуться!

— Посмел, — согласился Томас. — У нас незаконченное дело.

— Незаконченное? Я тебя убью! Прямо здесь!

— Попробуй.

Гриншоу потянулся к револьверу, но Томас был быстрее. Его выстрел прогремел в замкнутом пространстве, оглушая. Пуля попала Гриншоу в правое плечо, он рухнул на колени, прижимая руку к ране.

Люди Гриншоу ворвались в комнату, но Калеб и его наёмники уже ждали их в коридоре. Началась перестрелка — яростная, кровавая, беспощадная. Пули выбивали дыры в стенах, разбивали зеркала, убивали людей.

Томас встал, подошёл к Гриншоу, навёл револьвер на его голову.

— У тебя есть последние слова?

Гриншоу смотрел на него, задыхаясь от боли и ярости.

— Ты думаешь, ты герой? Ты просто вор. Убийца. Грязь под ногтями.

— Я знаю, кто я, — ответил Томас. — А ты? Ты думаешь, ты лучше меня? Ты вешаешь голодных людей за украденную лошадь. Ты владеешь целым городом, как рабами. Ты — такой же монстр. Может, даже хуже.

— Разница в том, — прохрипел Гриншоу, — что я делаю это по закону. А ты — преступник.

— Тогда закон — дерьмо.

Томас спустил курок. Выстрел. Гриншоу упал, и из его головы вытекала жизнь, окрашивая дорогой ковёр в красное.

Стрельба за дверью стихла. Калеб вошёл, перезаряжая револьвер.

— Все мертвы, — сказал он. — Мы победили.

— Нет, — покачал головой Томас. — Мы просто убили. Победы здесь нет.

Он вышел из салуна, сел на лошадь. Городок просыпался, люди высовывались из окон, дверей, смотрели на них — на шестерых всадников, покрытых пылью и кровью.

— Гриншоу мёртв! — крикнул кто-то. — Он мёртв!

Раздались крики — радостные, ликующие. Люди выбегали на улицу, обнимались, плакали. Тиран был убит. Они были свободны.

Томас смотрел на них и не чувствовал ничего. Ни радости, ни гордости, ни удовлетворения. Только усталость. Бесконечную, всепоглощающую усталость.

— Что теперь? — спросил Калеб.

— Теперь мы едем, — ответил Томас. — Далеко отсюда. Туда, где нас никто не знает.

Они поехали на запад, в сторону океана, в сторону заходящего солнца. И Томас Маккензи думал о том, что когда-нибудь за всё это придётся заплатить.

Но не сегодня.

Не сегодня.

Конец

5. Чёрная вдова

Её звали Изабелла Кармен Рейес, но на всём Диком Западе знали как Чёрную Вдову. Не из-за цвета волос — они были огненно-рыжими, как закат над пустыней Мохаве. И не из-за траурных платьев — она вообще не носила приличной одежды. Прозвище приклеилось после того, как она убила семерых охотников за головами за одну ночь в Тумстоуне, а к утру их жёны стали вдовами.

Изабелла ехала в Красную Скалу на гнедой кобыле, когда солнце только начинало подниматься над горизонтом. На ней был короткий кожаный корсет, едва прикрывавший грудь, узкие штаны, обрезанные выше колен, высокие сапоги со шпорами. Кожа загорелая, покрытая шрамами — каждый рассказывал свою историю. На поясе болтались два кольта с перламутровыми рукоятями, за спиной — винчестер. Волосы были собраны в небрежный хвост, несколько прядей падали на лицо, обрамляя острые скулы и зелёные глаза хищницы.

Мужчины оборачивались ей вслед, женщины плевались и крестились. Изабелла не обращала внимания ни на тех, ни на других. Она знала, как выглядит. Знала, что её тело — оружие не менее опасное, чем револьверы. Мужчины теряли голову, глядя на её бёдра, на изгиб спины, на то, как корсет подчёркивает грудь. А пока они пялились, она уже целилась.

Красная Скала встретила её пылью и духотой. Городок был типичным гнездом воров и убийц — салуны, бордели, игорные дома, лавка оружейника и виселица на главной площади. Изабелла остановила лошадь у водопоя, спешилась, дала кобыле напиться. Рядом остановились двое ковбоев, оба уставились на неё так, что челюсти отвисли.

— Вот это я понимаю — женщина! — присвистнул один, тощий, с крысиным лицом.

— Эй, красотка, сколько за ночь? — ухмыльнулся второй, здоровяк с грязной бородой.

Изабелла медленно обернулась, её рука легла на рукоять кольта.

— Больше, чем ты можешь заплатить, — сказала она холодно. — А теперь проваливайте, пока я не передумала оставить вас в живых.

Крысиное лицо рассмеялось.

— Ого! Да она ещё и с характером! Мне нравятся такие!

Он потянулся к ней, хотел схватить за руку. Изабелла выхватила кольт и выстрелила — не в него, а в шляпу, сбив её с головы. Ковбой замер, побелел.

— Следующая пуля будет между глаз, — пообещала она. — Проваливайте.

Они поспешно ретировались, спотыкаясь друг о друга. Изабелла спрятала револьвер, похлопала кобылу по шее.

— Идиоты, — прокомментировала она и повела лошадь к конюшне.

Конюх — старик с одним глазом — взял поводья, рассматривая её с нескрываемым любопытством.

— Вы та самая Чёрная Вдова? — спросил он тихо.

— Я.

— Тогда вам лучше уехать. Прямо сейчас.

— Почему?

Старик оглянулся, убедился, что никто не слышит, наклонился ближе.

— Лафайет Грант объявил награду за вашу голову. Пять тысяч золотом. Каждый охотник, наёмник и бандит в радиусе трёхсот миль едет сюда. Они знают, что вы придёте.

Изабелла усмехнулась.

— Откуда знают?

— Потому что Грант убил вашу сестру. Две недели назад. В Сильвертоне. Говорят, вы поклялись отомстить.

Улыбка исчезла с лица Изабеллы. Её пальцы сжались в кулаки так сильно, что костяшки побелели.

— Где он?

— На ранчо в пяти милях отсюда. Но туда не пройти. Там человек сорок вооружённых людей. Он знает, что вы придёте, и готовится.

— Значит, не буду разочаровывать.

Старик покачал головой.

— Вы не слушаете. Пять тысяч золотом! Половина города уже точит ножи. Вы одна. Их — армия.

— Тогда им понадобится много гробов.

Изабелла развернулась и пошла к салуну «Алая роза». Двери распахнулись, и она вошла в полутёмный зал, пропахший виски, потом и табаком. Пианист лупил по клавишам, шлюхи крутились вокруг столиков, мужики пили, играли в карты, орали.

Разговоры стихли, когда она появилась. Все обернулись. Изабелла прошла к бару, её бёдра покачивались, сапоги стучали по деревянному полу. Она чувствовала десятки взглядов — голодных, похотливых, злобных, жадных.

— Виски, — бросила она бармену. — Двойной.

Бармен — мужчина средних лет с усами моржа — налил, не сводя с неё глаз.

— Вы Чёрная Вдова.

— Я Изабелла. Вдовой меня сделали другие.

— Вам не стоило приезжать. Грант…

— Я знаю про награду. Пять тысяч. Много желающих?

— Больше, чем мест на кладбище.

Изабелла выпила залпом, поставила стакан.

— Ещё.

Бармен налил. Она допила, вытерла рот тыльной стороной ладони, обернулась к залу. Мужики смотрели на неё, как волки на добычу.

— Слушайте сюда! — крикнула она, и её голос прорезал шум. — Меня зовут Изабелла Рейес. Может, вы слышали обо мне. Может, думаете, что пять тысяч золотом — лёгкие деньги. Тогда вот вам предложение. Кто хочет попробовать убить меня — попробуйте. Прямо сейчас. Здесь. Выходите по одному, или все сразу. Мне всё равно.

Тишина. Потом кто-то рассмеялся — грубо, неприятно. Из-за столика в углу поднялся мужчина — огромный, как медведь, с лицом, изуродованным оспой.

— Ты слишком много возомнила о себе, шлюха, — прогудел он. — Я, Рокко Деймос, заберу эти пять тысяч. И тебя заберу тоже. Перед тем, как убить.

Изабелла повернулась к нему, оперлась спиной о стойку бара, скрестила руки на груди.

— Попробуй.

Рокко пошёл к ней, расталкивая столы и стулья. Его рука легла на рукоять револьвера. Изабелла не шевелилась, только смотрела — спокойно, оценивающе. Рокко был медленным. Сильным, но медленным.

Он выхватил оружие. Изабелла была быстрее — её правый кольт выскочил из кобуры так стремительно, что никто не успел моргнуть. Выстрел. Пуля попала Рокко в запястье, револьвер вылетел из руки. Он заорал, схватился за раненую кисть.

Изабелла уже целилась ему в голову.

— Следующая — между глаз. Или сваливай.

Рокко пятился, прижимая руку к груди, кровь капала на пол. Он развернулся и выскочил из салуна. Изабелла спрятала револьвер, оглядела остальных.

— Ещё желающие?

Никто не двинулся. Она усмехнулась, развернулась к бармену.

— Комната на ночь. Сколько?

— Два доллара.

Она бросила монеты на стойку, получила ключ, поднялась по лестнице на второй этаж. Комната была маленькой и убогой — кровать, стул, умывальник, окно с видом на улицу. Изабелла заперла дверь, задвинула стул под ручку, положила револьверы на столик рядом с кроватью.

Села на край кровати, опустила голову, зажмурилась. Лицо сестры всплыло перед глазами — Мария, младшая, всего девятнадцать. Красивая, наивная, мечтавшая о нормальной жизни. Грант убил её просто так, потому что мог. Потому что она отказалась лечь с ним в постель.

Изабелла сжала кулаки. Слёзы жгли глаза, но она не позволила им пролиться. Слёзы — слабость. А слабых убивают.

Она легла, закрыла глаза, но не заснула. Слушала звуки улицы — топот сапог, скрип колёс, пьяные крики, выстрелы где-то вдали. Красная Скала никогда не спала. Город жил ночью, как хищник.

Часа через два дверь заскрипела. Кто-то пытался открыть её. Изабелла мгновенно села, схватила револьверы, навела на дверь.

— Кто там?

— Я. Можно войти?

Женский голос. Молодой. Изабелла подошла, убрала стул, открыла дверь — на пороге стояла девушка лет двадцати, хрупкая, бледная, в рваном платье.

— Кто ты?

— Меня зовут Лили. Я… я работаю здесь. В салуне. Мне нужна помощь.

— Я не помогаю.

— Пожалуйста! — Девушка схватила её за руку, глаза наполнились слезами. — Грант… он забрал мою младшую сестру. Ей четырнадцать. Он держит её на ранчо. Делает с ней… ужасные вещи. Я слышала, вы идёте туда. Прошу, спасите её!

Изабелла смотрела в эти глаза — отчаянные, полные боли. Она видела себя в них. Видела Марию.

— Как её зовут?

— Энни.

— Где её держат?

— В подвале главного дома. Там охрана. Но если вы…

— Я вытащу её, — перебила Изабелла. — Обещаю.

Лили всхлипнула, обняла её.

— Спасибо. Спасибо!

Изабелла осторожно оттолкнула её.

— Иди. И никому не говори, что была здесь.

Девушка кивнула и исчезла в темноте коридора. Изабелла закрыла дверь, вернулась к кровати. Но теперь уснуть было невозможно. Она думала об Энни. О Марии. О всех девочках, которых ломали мужчины вроде Гранта.

На рассвете она встала, умылась, проверила оружие. Спустилась вниз. Салун был пуст, только бармен протирал стойку.

— Где ранчо Гранта? — спросила она.

— Пять миль на север. Но…

— Я знаю. Сорок человек. Спасибо.

Она вышла, оседлала лошадь, поехала. Дорога шла через пустыню, мимо красных скал и кактусов. Солнце поднималось, жара наваливалась свинцовой тяжестью.

Через час она увидела ранчо — огромное поместье с белым домом, конюшней, амбаром, загонами. Вокруг ходили вооружённые люди — много людей. Изабелла остановилась на холме, достала подзорную трубу, изучила.

Сорок человек. Может, больше. Винчестеры, дробовики, револьверы. У ворот — пулемёт. Грант не шутил.

Она спрятала трубу, спешилась, привязала лошадь к дереву. Достала винтовку, проверила патроны. Двадцать выстрелов. Плюс двенадцать в каждом кольте. Сорок четыре пули на сорок с лишним человек.

Хватит.

Она пошла пешком, крадучись между скалами и кустами. Солнце било в спину, пот тёк ручьями, но она не останавливалась. Добралась до забора, перелезла, оказалась на территории ранчо.

Охранник шёл мимо, не глядя по сторонам. Изабелла подкралась сзади, обвила руку вокруг его шеи, сжала. Он захрипел, дёргался, но она держала крепко. Через минуту он обмяк. Она опустила тело, забрала его винчестер.

Двое охранников стояли у входа в дом, курили, переговаривались. Изабелла подползла ближе, прицелилась, выстрелила дважды. Оба упали, даже не успев закричать.

Тревога поднимется через секунды. Нужно действовать быстро.

Она ворвалась в дом, пробежала по коридору. Охранники высыпали отовсюду, она стреляла на ходу — левый кольт, правый, винчестер. Один упал, второй, третий. Пули свистели мимо, одна оцарапала плечо, горячая кровь хлынула.

Изабелла не остановилась. Нашла лестницу, ведущую вниз, спустилась. Подвал. Тёмный, сырой, пахнущий плесенью и мочой. Камеры с железными решётками. В одной — девочка, свернувшаяся комочком на полу.

— Энни! — крикнула Изабелла.

Девочка подняла голову — худенькая, бледная, в синяках. Её глаза были огромными от страха.

— Кто вы?

— Спасительница. Отойди от двери!

Изабелла выстрелила в замок. Дверь распахнулась. Энни выбежала, бросилась к ней.

— Идём! Быстро!

Они поднялись наверх. В коридоре уже ждали охранники — шестеро, все с оружием. Изабелла толкнула Энни за спину, сама упала на пол, перекатилась, стреляя. Двое охранников упали. Остальные открыли огонь. Пули выбивали щепки из стен, из пола.

Изабелла перезарядила кольты на ходу, выстрелила ещё раз, ещё. Четверо мертвы. Патроны кончились. Она схватила упавший дробовик, выстрелила в последнего охранника. Он отлетел к стене, оставив кровавый след.

— Бежим!

Они выскочили из дома. Снаружи — толпа вооружённых людей. Изабелла схватила Энни за руку, побежала к конюшне. Пули свистели, одна попала в бедро, нога подкосилась, но она устояла.

В конюшне были лошади. Изабелла швырнула Энни на одну, сама вскочила на другую. Они помчались к воротам. Охранники стреляли, но они уже были далеко.

Ворота были заперты. Изабелла развернула лошадь, поскакала прямо на забор. Лошадь взлетела, перепрыгнула, приземлилась с другой стороны. Энни последовала за ней.

Погоня началась. Человек двадцать мчались за ними, стреляли, орали. Изабелла скакала во весь опор, чувствуя, как кровь течёт из бедра, как силы уходят. Но она не могла остановиться.

Впереди показалась Красная Скала. Они влетели в город, люди шарахались в стороны. Изабелла осадила лошадь у салуна, спрыгнула, чуть не упала. Схватила Энни.

— Беги к бармену! Скажи, что тебя прислала Чёрная Вдова! Он спрячет тебя!

— А вы?!

— Я задержу их. Беги!

Энни побежала. Изабелла развернулась — погоня уже въезжала в город. Во главе — мужчина на белом жеребце. Лафайет Грант. Высокий, широкоплечий, с лицом, вырезанным из гранита.

Он остановился в тридцати ярдах от неё, спешился.

— Чёрная Вдова, — произнёс он, и голос его был как скрежет железа. — Ты убила двадцать моих людей. Украла мою собственность.

— Энни — не собственность. Она человек.

— Она моя. Как и всё здесь.

— Была. Больше нет.

Грант усмехнулся.

— Ты думаешь, ты героиня? Ты — просто убийца. Такая же, как я.

— Разница в том, что я убиваю таких, как ты. А ты убиваешь невинных.

— Невинных не бывает. Все грешны. Все заслуживают смерти.

— Тогда начнём с тебя.

Они стояли напротив друг друга, руки у кольтов. Город замер. Люди смотрели из окон, из-за углов. Никто не дышал.

Грант выхватил револьвер. Изабелла выхватила оба. Три выстрела почти одновременно. Пуля Гранта попала ей в живот, она пошатнулась. Но её пули попали ему в грудь и горло.

Грант упал, захрипел, кровь хлынула изо рта. Он дёргался, пытался что-то сказать. Потом затих.

Изабелла упала на колени, прижимая руку к животу. Кровь текла между пальцев, тёплая, липкая. Боль была чудовищной, мир плыл перед глазами.

Люди Гранта смотрели на мёртвого босса, потом на неё. Никто не двинулся. Никто не выстрелил.

— Забирайте, — прохрипела она. — Пять тысяч золотом. В особняке Гранта. Всё ваше. Только оставьте девочку в покое.

Они переглянулись. Потом один кивнул.

— Договорились.

Они развернули лошадей и уехали. Изабелла осталась лежать на пыльной улице, глядя в небо. Оно было таким синим, таким красивым.

Лили выбежала из салуна, упала рядом с ней, схватила за руку.

— Держитесь! Я позову доктора!

— Не надо, — прошептала Изабелла. — Поздно.

— Нет! Вы не можете умереть! Вы спасли мою сестру!

— Я рада. Береги её. Не дай этому миру сломать.

Изабелла закрыла глаза. Мария улыбалась ей — совсем близко, протягивала руку.

— Пойдём, сестра, — сказала она. — Нам пора.

И Изабелла пошла за ней — в свет, в тепло, туда, где больше не было боли, страха и смерти. Только покой.

Чёрная Вдова умерла на закате, и весь город пришёл на её похороны. Её похоронили на холме, откуда видно было пустыню. На могиле поставили крест и написали:

«Изабелла Кармен Рейес. Чёрная Вдова. Она убивала, но спасала. Грешила, но искупила. Покойся с миром».

А в особняке Гранта нашли не пять тысяч, а семь тысяч золотом. Изабелла знала об этом. Она всегда знала больше, чем показывала.

И эти деньги построили школу для девочек в Красной Скале. Первой ученицей стала Энни.

Чёрная Вдова победила. Даже мёртвая.

Конец

6. Последний поезд на Запад

Шериф Итан Коллиер стоял на платформе железнодорожной станции Дэдвуда и смотрел, как солнце садится за горы. Ему было пятьдесят два года, из которых тридцать он носил звезду. Тридцать лет он защищал закон на этой проклятой земле, где закон ценился меньше, чем стакан виски в жаркий день.

Сегодня он снимет звезду. Навсегда.

Поезд должен был прийти в шесть вечера. Итан сядет в него, поедет в Сан-Франциско, к дочери. Она вышла замуж за доктора, родила двух внуков, которых Итан видел только на фотографиях. Она писала письма, умоляла приехать, начать нормальную жизнь. И он наконец согласился.

Осталось только дождаться поезда.

— Шериф! — крикнул голос за спиной.

Итан обернулся. К нему бежал Томми Уэйд, молодой помощник, которому он передавал должность. Парню было двадцать четыре, он был горяч, честен и наивен — идеальная мишень для пули.

— Что случилось?

— Телеграмма из Шайенна! — Томми протянул листок бумаги, тяжело дыша. — Братья Кейн сбежали из тюрьмы. Убили двух охранников. Их видели едущими сюда!

Итан взял телеграмму, прочитал. Его лицо окаменело.

Братья Кейн. Джесси, Уилл и Натан. Трое самых опасных головорезов, каких только рождала эта земля. Итан арестовал их три года назад после того, как они ограбили банк в Дэдвуде и убили кассира. Судья приговорил их к двадцати годам каторги. Они поклялись вернуться и убить Итана.

И вот они возвращаются.

— Когда их видели? — спросил Итан.

— Вчера днём. В тридцати милях отсюда. Они едут сюда, шериф. За вами.

Итан посмотрел на часы. Без пятнадцати шесть. Поезд придёт через пятнадцать минут. Он может просто сесть в него и уехать. Кейны придут, не найдут его, уедут. Может быть.

А может, начнут убивать горожан. Пытать. Выяснять, куда делся шериф.

Итан снял шляпу, провёл рукой по седым волосам, надел обратно.

— Собери людей, — сказал он. — Всех, кто умеет держать оружие. Пусть баррикадируют улицы. Женщин и детей — в церковь.

— Шериф, но ваш поезд…

— Я знаю про поезд, Томми.

Он развернулся и пошёл по главной улице. Дэдвуд просыпался к вечеру — из салунов доносилась музыка, на улицах появлялись люди. Город жил, не зная, что через час может стать кладбищем.

Итан зашёл в контору шерифа, открыл оружейный шкаф. Два винчестера, дробовик, полдюжины кольтов, коробки с патронами. Он зарядил винчестер, проверил свой личный кольт сорок пятого калибра — старый друг, который спасал ему жизнь больше раз, чем он мог сосчитать.

Дверь распахнулась. Вошёл Гораций Уилсон — владелец салуна «Счастливый туз», толстяк с лысиной и неизменной сигарой в зубах.

— Слышал про Кейнов, — сказал он. — Сколько у нас времени?

— Час. Может, меньше.

— Блин. У меня дробовик за стойкой и старый кольт. Это всё.

— Этого хватит. Ты умеешь стрелять?

— Достаточно, чтобы попасть в человека с десяти футов.

— Тогда будешь прикрывать салун. Баррикадируй двери и окна. Если Кейны попытаются войти — стреляй.

Гораций кивнул и ушёл. Итан вышел на улицу. Томми уже собрал человек двенадцать — фермеры, лавочники, кузнец, старатели. Все с оружием.

— Слушайте, — сказал Итан громко. — Братья Кейн едут сюда. Их трое, они убийцы, и они не остановятся, пока не получат то, что хотят. Я не заставляю вас сражаться. Кто хочет уйти — уходите сейчас. Никто не осудит.

Молчание. Потом вперёд вышел старый МакГрегор — кузнец, широкоплечий, с руками, как кувалды.

— Я остаюсь, — сказал он. — Этот город — мой дом. И я не дам бандитам разрушить его.

— Я тоже, — сказал молодой Билли Престон, сын фермера.

— И я, — добавил Хэнк Делани, владелец лавки.

Один за другим они соглашались. Все двенадцать.

Итан кивнул, чувствуя, как комок подкатывает к горлу.

— Хорошо. Тогда займите позиции. Двое — на крышах, контролируете улицу. Остальные — в домах, за окнами. Стреляйте только по моей команде. И помните — Кейны опасны. Не геройствуйте. Целуйтесь в центр туловища. Бейте наверняка.

Люди разошлись, заняли позиции. Город опустел, как в полдень в разгар жары. Только ветер гнал перекати-поле по улице, да где-то лаяла собака.

Итан стоял посреди главной улицы, держа винчестер наготове. Рядом — Томми, бледный, но решительный.

— Ты не обязан оставаться, — сказал Итан. — Ты молодой. У тебя вся жизнь впереди.

— Вы учили меня, что шериф не бросает свой город, — ответил Томми. — Я остаюсь.

Итан хотел что-то сказать, но не успел. Вдали показались всадники. Трое. Они ехали медленно, неторопливо, как будто у них было всё время мира.

Братья Кейн.

Джесси был старшим — лет тридцати пяти, с лицом, словно высеченным из камня, и глазами, холодными, как зимнее небо. Уилл — средний, тридцати, весь в шрамах, с вечной усмешкой на губах. Натан — младший, двадцати шести, самый быстрый стрелок из троих.

Они остановились в пятидесяти ярдах от Итана, спешились, привязали лошадей к столбу. Джесси сделал шаг вперёд, его рука легла на рукоять кольта.

— Коллиер, — сказал он, и голос его был спокойным, почти дружелюбным. — Долго же мы до тебя добирались.

— Вам не стоило приезжать, — ответил Итан. — Разворачивайтесь и уезжайте. Пока не поздно.

Джесси рассмеялся.

— Поздно? Поздно было три года назад, когда ты посадил нас в клетку, как животных. Мы поклялись вернуться. И вот мы здесь.

— Что вам нужно?

— Твою жизнь. Медленную, мучительную смерть. Мы будем смотреть, как ты умираешь, и наслаждаться каждой секундой.

— Это не случится.

— О, случится. Посмотри вокруг, Коллиер. Твой жалкий городишко пуст. Ты один. Ты старый. Ты слабый. А нас трое, и мы молоды, сильны и очень, очень злы.

— Он не один, — раздался голос.

Из дверей салуна вышел Гораций, держа дробовик. Потом появился МакГрегор с винчестером. Билли Престон на крыше лавки. Хэнк Делани у окна гостиницы. Один за другим горожане показывались — двенадцать человек, все с оружием.

Джесси оглянулся, оценил ситуацию. Его лицо не изменилось, но в глазах мелькнуло что-то — удивление, может быть, или даже уважение.

— Значит, так, — сказал он. — Город решил встать за своего шерифа. Трогательно. Но это не поможет. Мы убьём его. И всех вас, если придётся.

— Тогда попробуйте, — ответил Итан.

Джесси кивнул братьям. Они разошлись, заняли позиции — Уилл справа, Натан слева. Классическая тактика — атака с трёх сторон.

Тишина повисла над улицей, тяжёлая, как надгробная плита. Итан чувствовал, как сердце бьётся медленно, мерно. Он знал этот момент — перед бурей, перед взрывом насилия. Знал, что через несколько секунд кто-то умрёт. Может, он сам.

Натан выхватил револьвер первым. Итан среагировал инстинктивно — поднял винчестер, выстрелил. Пуля попала Натану в грудь, он отлетел назад, упал.

Джесси и Уилл открыли огонь. Пули свистели в воздухе, выбивали щепки из стен. Итан нырнул за поилку для лошадей, Томми упал рядом. Горожане открыли ответный огонь — из окон, с крыш, из дверей.

Началась перестрелка.

Уилл бежал к салуну, стреляя на ходу. Гораций высунулся из двери, выстрелил из дробовика. Дробь попала Уиллу в ногу, он закричал, упал, но продолжал стрелять. Его пуля попала Горацию в плечо, тот шатнулся, исчез в салуне.

Джесси укрылся за бочкой с водой, перезаряжая револьвер. Итан прицелился, выстрелил. Промах. Джесси выстрелил в ответ, пуля оцарапала Итану щёку.

МакГрегор стрелял из кузницы, его пули ложились точно. Одна попала в бочку, за которой прятался Джесси, вода хлынула наружу. Джесси перебежал к фургону.

Уилл пытался встать, волоча раненую ногу. Билли Престон прицелился с крыши, выстрелил. Пуля попала Уиллу в спину, он рухнул лицом в пыль и больше не поднялся.

Остался Джесси. Один против двенадцати. Но он не сдавался. Он стрелял, перебегал, укрывался, снова стрелял. Его пули попали в Хэнка Делани — тот упал, схватившись за живот. Попали в молодого фермера на крыше — он скатился вниз, разбившись о землю.

Итан перезарядил винчестер, выглянул из-за поилки. Джесси стоял посреди улицы, спокойный, как памятник. Оба его револьвера были пусты. Он бросил их на землю.

— Коллиер! — крикнул он. — Закончим это как мужчины! Один на один!

Итан поднялся. Томми схватил его за руку.

— Не надо, шериф! Мы можем взять его все вместе!

— Нет, — покачал головой Итан. — Он прав. Нужно закончить это.

Он отложил винчестер, оставил только кольт на поясе. Вышел на середину улицы. Джесси стоял в двадцати ярдах от него, руки опущены вдоль тела, пальцы чуть согнуты.

— Ты хороший человек, Коллиер, — сказал Джесси. — Честный. Справедливый. Жаль, что тебе придётся умереть.

— Ты тоже был хорошим человеком когда-то, — ответил Итан. — Я помню тебя мальчишкой. Ты работал на ферме отца, был вежливым, трудолюбивым. Что случилось, Джесси? Что сломало тебя?

Джесси усмехнулся, но в его глазах мелькнула боль.

— Жизнь, шериф. Жизнь случилась. Отец умер, оставив нас с долгами. Банк забрал ферму. Мы остались на улице. Я пытался найти работу, но никто не нанимал. Братья голодали. И тогда я украл. Первый раз. Буханку хлеба. Потом ещё. Потом деньги. Потом… я понял, что воровать легче, чем работать. И вот я здесь. Убийца. Грабитель. Мертвец.

— Ещё не поздно, — сказал Итан. — Сдайся. Я помогу тебе. Найду хорошего адвоката. Может, судья смягчит приговор.

Джесси покачал головой.

— Поздно. Слишком много крови на руках. Слишком много мёртвых за спиной. Я не заслуживаю второго шанса.

— Все заслуживают второго шанса.

— Не я.

Джесси выхватил кольт — откуда-то из-за спины, запасной. Итан выхватил свой. Два выстрела почти одновременно.

Пуля Джесси просвистела мимо уха Итана. Пуля Итана попала Джесси в сердце. Он пошатнулся, опустил револьвер, посмотрел на кровь, растекающуюся по груди.

— Хороший выстрел, — прошептал он и упал.

Итан подошёл, опустился на колени рядом. Джесси ещё дышал, хрипло, поверхностно. Его глаза были открыты, смотрели в небо.

— Больно? — спросил Итан.

— Нет. Уже… нет. Странно. Думал, будет больнее.

— Хочешь, я позову священника?

Джесси слабо улыбнулся.

— Зачем? Бог меня не простит. Да и я не прошу.

— Он прощает всех.

— Тогда… передай ему… что я сожалею. О кассире. О людях, которых убил. О… братьях. Я привёл их к смерти.

— Они выбрали свой путь сами.

— Может быть.

Джесси вздохнул, закрыл глаза. Его тело обмякло. Он умер.

Итан встал, снял шляпу, постоял минуту молча. Потом надел обратно, развернулся. Горожане выходили из укрытий — кто-то раненый, кто-то целый. Томми подбежал к нему.

— Шериф, вы ранены!

— Царапина. Как остальные?

— Хэнк Делани мёртв. Билли Престон тоже. Гораций ранен, но выживет. Остальные целы.

Два убитых. Две семьи, которые потеряют отца, брата, мужа. Итан чувствовал, как тяжесть этих смертей ложится на плечи. Он знал их имена. Знал их детей. Они умерли, защищая город. Защищая его.

Он посмотрел на часы. Половина седьмого. Поезд ушёл полчаса назад.

— Когда следующий? — спросил он Томми.

— Через неделю, шериф.

Итан кивнул. Неделя. Ещё одна неделя в этом городе. Ещё одна неделя ношения звезды.

Может, и к лучшему.

Он пошёл к конторе, чувствуя, как усталость наваливается свинцовой тяжестью. Тридцать лет. Ещё неделя. Что ж, он видел и не такое.

Завтра он напишет письмо дочери. Скажет, что задерживается. Что есть дела, которые нужно доделать. Похороны. Семьи, которых нужно утешить. Город, которому нужен шериф.

А потом, через неделю, он сядет в поезд. Поедет в Сан-Франциско. Увидит внуков. Начнёт новую жизнь.

Может быть.

Если судьба позволит.

Он вошёл в контору, сел за стол, положил звезду перед собой. Смотрел на неё долго, гладя пальцем холодный металл.

Последний поезд на Запад ушёл без него.

Но, может, это и к лучшему. Может, его место здесь, на этой пыльной улице, в этом городке на краю цивилизации, где закон держится на честности одного человека.

Шериф Итан Коллиер взял звезду, приколол обратно на грудь.

И вышел на крыльцо, смотреть, как солнце садится за горы.

Ещё один день. Ещё одна ночь. Ещё одна история на Диком Западе.

История, которой никогда не будет конца.

Конец