Оглавление

Глава I. Наследница в снегах

Гномланд. Высокие Кряжи. 2307г

Холодный ветер гулял между скал, срывая с вершин рыхлый снег и швыряя его в лицо путникам. Тропа, едва заметная под слоем наста, вилась вдоль обрыва, где-то пропадая под каменными сводами, где-то вновь выныривая на свет. Здесь, в Высоких Кряжах, даже летом лежал снег, а теперь, на стыке осени и зимы, каждый шаг давался с трудом.

Старая няня Марта шла первой, пробивая путь сквозь сугробы, её верная винтовка покачивалась за плечом в самодельном чехле из волчьей шкуры. За ней, укутанная в потертый волчий тулуп, брела девочка — низкорослая, как и все гномы, но слишком худая для своих двенадцати лет. Длинная, почти в её рост, гвардейская винтовка болталась за спиной, притороченная к походному рюкзаку ремнями. Лишь пепельные волосы, выбивавшиеся из-под капюшона, выдавали в ней благородное происхождение: такой цвет был только у рода Дарнкров.

— Ещё немного, принцесса, — прошептала няня, оборачиваясь. — Пещера уже близко.

Девочка молча кивнула. Она не помнила, сколько лет они скитались по этим горам — с тех пор, как в ту ночь няня выхватила её из колыбели, а за стенами дворца гремели взрывы. Она не помнила отца-короля, но помнила рассказы: как узурпатор Гаррук нанял гремлинские орды, как пал последний оплот Дарнкров — крепость Громовой Утёс, как народ сначала ликовал, что «тиран свергнут», а потом узнал, что новый король в десять раз хуже.

Няня шла, пробивая путь сквозь сугробы, и в её памяти всплывали образы прошлого. Она помнила Гаррука — не узурпатора, не Железного Короля, а просто Франца, рыжеволосого мальчишку с веснушками и озорным блеском в глазах.

Она воспитывала его вместе со старшим братом, будущим королём Гномланда. Они были такими разными: старший — серьёзный, ответственный, с печатью будущей власти на челе; Франц — шумный, непоседливый, вечно норовящий улизнуть от уроков фехтования, чтобы погонять голубей по дворцовому саду.

Да, братья ссорились. Старший дразнил Франца за его непослушные вихры и нежелание учиться, Франц в ответ подстраивал мелкие пакости — подменял чернила на воду, подкладывал лягушек в постель. Но это были просто детские шалости. Никто тогда не мог представить, что однажды эти мальчишки станут врагами, что их соперничество перерастёт в кровавую вражду.

Особенно запомнился один вечер. Франц, тогда ещё пятилетний, прибежал к ней в слезах — старший брат снова его обидел. Она утешила его, как могла, испекла его любимые пряники с мёдом. А потом… потом он уснул у неё на коленях, доверчиво прижавшись щекой к её фартуку.

Как этот мальчик стал тем, кто теперь вешал неугодных на стенах ратуш? Няня вздохнула, и её дыхание превратилось в белое облачко на морозном воздухе. Власть меняет, — подумала она. Но не до такой же степени…

И в памяти няни всплыл тот злополучный день в королевском саду — ясный, солнечный, наполненный детскими голосами. Дети знати резвились среди подстриженных кустов, их смех звенел в воздухе. А потом появился тот шлем — блестящий, позолоченный, снятый кем-то с музейной стойки во дворце.

Один за другим дети примеряли его, корча рожи и изображая великих воинов. Когда очередь дошла до маленького Франца, его глаза загорелись — он так гордо вскинул подбородок, когда тяжёлый шлем опустился на его рыжие кудри.

«Давай проверим, выдержит ли он удар!» — крикнул кто-то из мальчишек.

Няня видела, как старший брат, Фридрих, заколебался. Но в тот роковой момент он промолчал — может, не хотел выглядеть слабаком перед другими детьми, может, просто не успел остановить того долговязого сына маркиза, который уже занёс игрушечный деревянный меч.

Удар.

Глухой звон металла.

Маленький Франц рухнул на траву, как подкошенный. Шлем действительно защитил его — не было ни крови, ни синяка, но мальчик лежал, широко раскрыв глаза, словно не понимая, что произошло. А потом заревел — не от боли, а от неожиданности, от предательства, от того, что мир внезапно стал жестоким и несправедливым.

«Это всё Фридрих! — рыдал он позже, в её комнате, сжимая кулачки. — Он позволил! И ты… ты тоже виновата!»

Няня тогда пыталась утешить его, как всегда — пряниками с мёдом и тёплым молоком. Но в тот день впервые её ласки не помогли. Франц отстранился, его глаза, обычно такие живые, стали холодными и подозрительными. Возможно, именно тогда в нём что-то сломалось. Не просто доверие к брату или к ней. А вера в то, что кто-то может его защитить. Теперь, спустя годы, няня шла по снегу с его племянницей — последней наследницей Дарнкров, которую он жаждал уничтожить. И думала: Если бы я тогда… Но «тогда» уже не вернуть.

Годы шли. Мальчишки выросли. Когда умер их отец и престол по праву перешёл к Фридриху, Франц словно снова получил тот детский удар по шлему. Только теперь звон стоял не в ушах — в самой душе.

Няня видела, как он метался по дворцу в те дни — бледный, с трясущимися руками, то впадая в ярость, то в апатию. Он не спал ночами, оставляя на бумаге беспорядочные каракули, которые потом в ярости рвал. «Это неправильно!» — кричал он пустым коридорам. Но чего он на самом деле хотел? Власти? Или просто не мог примириться с тем, что мир продолжает существовать без отца?

И тогда случилось то, что няня предчувствовала, но боялась признать.

Тёмной ночью Франц собрал своих друзей — молодых офицеров королевской гвардии, тех самых, с кем когда-то пил в тавернах и ходил по публичным домам. С оружием и фонарями они вошли во дворец, решив одним ударом переписать историю.

Няня никогда не забудет, как на рассвете Фридрих сидел в тронном зале, а перед ним на коленях стоял связанный Франц. Его роскошный камзол был порван, в волосах засохшая грязь, но в глазах всё ещё горел тот же огонь, что и у обиженного мальчишки в саду.

И тогда Фридрих сделал то, чего Франц никогда бы не сделал на его месте — помиловал. Не только брата, но и всех его сообщников. «Кровь за кровь — это не наш путь», — сказал новый король.

Няня тогда думала — вот он, момент, когда всё может измениться. Когда Франц, потрясённый милосердием брата, пересмотрит свою жизнь. Но когда стражи развязали верёвки, Франц лишь молча поднялся, выпрямился… и плюнул к ногам брата. Это был не жест отчаяния. Это была первая искра той ненависти, что через годы сожрёт королевство.

Это милосердие стало последней каплей. Франц исчез из дворца той же ночью — с тремя верными дружками и половиной королевской казны в дорожных мешках. Долгие годы о нём не было вестей. Пока однажды не пришли донесения с западных границ, с гремлинских пустошей — какой-то самозванец, называющий себя Гарруком («Сокрушителем» на грубом гремлинском наречии), собирает армию в Пустошах. Няня сразу поняла — это он.

Шесть лет. Шесть лет он превращался в монстра. Когда вести о приближении его орды достигли столицы, Фридрих до последнего отказывался верить. «Это просто братские шутки», — говорил он, отказываясь стягивать войска к границам. Даже когда дозоры доложили, что осадные орудия уже у стен Громового Утёса, он приказал открыть ворота для переговоров. Няня видела, как король Фридрих вышел на парапет в парадном одеянии, без оружия, с распростёртыми руками и убеждал брата одуматься. Но тот был глух к этим словам.

То, что случилось потом, не поддавалось описанию. Гаррук ворвался в замок не как завоеватель — как мясник. Его гремлинские орды резали всех подряд — слуг, стражников, женщин, детей. Казалось, сам воздух наполнился медным вкусом крови.

Няня схватила маленькую Агату из колыбели, едва успев увернуться от меча безумия Гаррука. Последнее, что она увидела, выбегая по потайной лестнице — как Гаррук, весь в крови, поднимает окровавленную корону брата над своей головой. И улыбается.

С тех пор прошло восемь лет, но тень Гаррука всё ещё преследовала их.

Няня и принцесса осторожно пробирались сквозь заснеженный лес. Каждый шаг давался с трудом — снег был рыхлым и глубоким, ноги проваливались по колено. Ветер сбрасывал с еловых ветвей охапки снежинок, которые тут же кружились в воздухе, словно пытаясь замести следы беглецов.

Внезапно тишину разрезал протяжный вой. За ним — второй. Третий. Со всех сторон. Няня резко остановилась, её опытные глаза мгновенно оценили ситуацию.

— Волки, — коротко бросила она, сбрасывая с плеча старую, но верную винтовку.

Принцесса инстинктивно прижалась к ней.

— Их много?

— Достаточно, — няня щёлкнула затвором, проверяя патрон. — Окружают.

Серые тени уже мелькали между деревьями — то там, то здесь, всегда на расстоянии, но с каждой минутой ближе. Глаза хищников светились в сумерках жёлтыми точками, как звёзды преисподней.

Принцесса резким движением сбросила с плеча свою винтовку и уверенно прижала приклад к плечу. Её пальцы, несмотря на холод, не дрожали, когда она навела прицел на ближайшего волка. Выстрел грянул, как удар грома. Одна из серых теней дёрнулась и рухнула в снег. Но волков было слишком много. Няня, не отрываясь, вела огонь — каждый её выстрел находил цель. Однако патроны быстро закончились.

— Штык! — крикнула она, отбрасывая винтовку и выхватывая длинный клинок.

Принцесса уже примкнула штык к своему оружию, превратив его в смертоносную пику. В тот же миг самый крупный волк бросился на неё. Девочка не дрогнула. Она встретила зверя остриём — штык вошёл в грудь хищника, и тёплая кровь брызнула на снег. Волк захрипел, но инерция броска прижала принцессу к земле.

Няня в это время кружила, как тень, её клинок сверкал в холодном воздухе. Два взмаха — два волка рухнули, с перерезанными глотками. Третьего, подкравшегося сбоку, принцесса добила выстрелом в упор — последним патроном.

Тишина.

Только тяжёлое дыхание и пар, клубящийся над окровавленным снегом. Принцесса встала, вытирая лицо рукавом.

— Мы… мы справились…

Но няня уже подняла руку со страшным шрамом, прислушиваясь. Где-то вдали, за деревьями, слышалось нечто большее, чем волчий вой. Шаги. Шепчущие голоса. Опасность ближе, чем они думали.

— Тсс! — Няня резко сжала плечо принцессы, пригнувшись за стволом старой ели.

Из-за поворота тропы, сквозь кружащийся снег, показались три массивные фигуры. Дверги в грубых тулупах из горных козлов, с винтовками наготове. Они двигались бесшумно, переговариваясь лишь жестами — поднятый палец, кивок головы, поворот ладони.

Высокий, с седой бородой и шрамом через левый глаз, явно вёл группу. Его голубые глаза методично сканировали местность, останавливаясь на каждом подозрительном бугорке снега.

«Егеря? Или наёмники?»

Няня сжала рукоять штык-ножа. Патронов нет. Два против трёх — плохие шансы, особенно когда противники вооружены дальнобойными винтовками.

Принцесса затаила дыхание.

Няня отступила в тень громадной ели, толкнув принцессу за собой. Но девочка оступилась — низкая еловая ветка попалась под ноги и принцесса шумно упала в снег.

Высокий дверг замер.

— Кто здесь?

Няня сжала в руках нож ещё сильнее.

— Выходите! — Громовой голос раскатился между скал. — Мы не слуги узурпатора!

В его интонации было что-то, заставившее няню замешкаться. Неужели… свой?

— Ваше Высочество. Я слуга герцогини Ортрум, Ансвард.

Высокий дверг опустился на одно колено, уткнувшись взглядом в снег. Его спутники последовали примеру.

— Герцогиня Ортрум три года искала вас. Народ ропщет. Гаррук обложил города непосильными налогами, забрал у гильдий последние припасы для войны на севере, а тех, кто протестует, вешают на стенах ратуш. Мы готовы восстать — но нам нужен законный правитель.

Девочка сжала кулаки. Она не помнила дворцовых церемоний, но инстинкт заставил её выпрямиться.

— Почему сейчас? — спросила няня, всё ещё сжимая нож.

— Потому что армия узурпатора увязла в боях с северными графствами. Потому что герцогиня заручилась поддержкой нибелунгов и фей. И потому… — Дверг достал из-за пазухи свёрток и развернул его.

На ладони лежала крошечная корона — детская, та самая, что когда-то украшала колыбель наследницы.

— …потому что пришло время вернуть вам то, что отняли.

Девочка медленно протянула руку и коснулась металла.

— Я пойду с вами.

Глава II. Герцогиня и Печать

Гномланд. Двергия. Замок Ортрум. 2307г

Машина с запотевшими стёклами медленно спускалась по серпантину горной дороги, оставляя за собой клубы пыли. Агата прижалась лбом к холодному стеклу, наблюдая, как за окном мелькают картины мирной жизни, которой она была лишена все эти годы.

Зелёные поля, разделённые каменными оградами. Деревеньки с соломенными крышами, где дымок из труб вился в безветренном воздухе. Крестьяне, застывшие в согбенных позах среди пашни — издалека они казались всего лишь тёмными пятнами на золоте спелой пшеницы.

Но чем ниже они спускались, тем сильнее Агату мутило. Десять лет жизни в пещерах и лесах перестроили её организм — теперь ровный гул мотора, запах кожи салона и даже мягкие подушки сидений вызывали тошноту.

— Ещё немного, принцесса, — пробормотал дверг-охранник, бросая на неё беспокойный взгляд.

Агата стиснула зубы, чувствуя, как потные пальцы прилипают к дорогой обивке. Её одежда — грубая домотканая рубаха и поношенные штаны из волчьих шкур — выглядела гротескно на фоне роскошного интерьера. Волосы, подстриженные ножом няни, торчали неровными прядями, впиваясь в шею. Даже её кожа, покрытая слоем дорожной грязи и старых шрамов, казалась чужеродной в этом мире полированного дерева и латунных деталей.

За окном промелькнула деревня — дети в заплатанной одежде бросились вслед за машиной, крича что-то и смеясь. Агата вдруг осознала, что за все эти годы впервые видит других детей.

— Мы пересекли границу герцогства, — объявил дверг, когда машина въехала на мост через бурную реку.

Агата кивнула, чувствуя, как под грудью заходится тревожный комок. Последний раз, когда она видела замок Ортрум, ей было года три. Тогда он казался огромным, сказочным. Теперь же она ехала туда не принцессой — загнанным зверем, которого везут на поводке. Машина дёрнулась, съезжая на разбитую дорогу, и Агата вцепилась в подлокотники, чувствуя, как подкатывает очередная волна тошноты. Где-то впереди, на холме, уже виднелись зубчатые стены замка.

В глубине памяти всплывали обрывки детских воспоминаний — словно старые, выцветшие фотографии, едва различимые сквозь пелену времени.

Она вспомнила, как впервые села на пони — крошечного, специально для неё выведенного, с шелковистой гривой. Как дрожали её ручонки, сжимая поводья, а отец крепко держал её за плечи, не давая упасть. Мать шла рядом и смеясь рассказывала весёлые истории.

Всплыли в памяти военные парады — грохот сапог по брусчатке, сверкающие штыки, гул толпы. Она сидела на коленях у матери, в высокой ложe, а отец объяснял ей, какие полки проходят, какие знамёна несут.

Мелькнул образ открытого кабриолета, медленно движущегося по главной улице столицы. Тысячи лиц, руки, машущие ей, крики «Да здравствует принцесса!». Отец сжимал её маленькую руку в своей огромной ладони, а мать улыбалась, поправляя ей воротничок платья.

Эти воспоминания казались теперь чужими, будто принадлежали не ей, а какой-то другой девочке из другой жизни. Автомобиль резко затормозил, вырвав Агату из грёз.

— Ваше высочество, мы прибыли, — раздался голос дверга-водителя.

За окном вырисовывались мрачные очертания замка Ортрум — не того сказочного дворца из детских воспоминаний, а суровой крепости военного времени. Агата глубоко вдохнула, ощущая, как в груди сжимается холодный комок.

Бронированный автомобиль остановился перед массивными коваными воротами замка Ортрум. Ворота с гербом герцогини медленно раздвинулись, пропуская их внутрь. И сразу за ними началась идеальная брусчатая дорога — ровная, как стрела, выложенная камнями, отполированными до зеркального блеска. Такой дороги Агата не видела никогда — или, по крайней мере, не помнила.

По обеим сторонам, словно стражники, стояли стройные дубы — абсолютно одинаковые, подстриженные с математической точностью. Их кроны смыкались наверху, образуя живую арку, уходящую вдаль, к замку. Солнечный свет пробивался сквозь листву, рисуя на дороге мерцающий узор из теней и золотых бликов. Казалось, стоит проехать под этой аркой — и попадёшь в другой мир. Так оно и есть, — подумала Агата, чувствуя, как сердце бешено колотится. Для неё это действительно был переход в иную реальность. Из диких гор, где каждый день — борьба за выживание, в этот упорядоченный, почти сказочный мир, где даже деревья подчинялись чьей-то железной воле.

Машина с запотевшими стёклами, будто нехотя, въехала во внутренний двор замка Ортрум. Агата прижалась лбом к холодному стеклу, впитывая детали: зубчатые стены с бойницами, приспособленными под пулемётные гнёзда; солдат в потертых шинелях с гербом герцогини — перекрещённые кирка и молот, вышитые поверх горного силуэта; дымок из труб кузницы, где-то за вторым ярусом стен. Замок вставал перед ней гигантским каменным химерой — чёрные базальтовые колоннады с золотыми прожилками, рубленые грани арок, будто высеченные одним ударом молота. Шпили, пронзающие низкое небо, как копья. А потом она увидела витражи. Огромные, во всю стену, они изображали сцены, не совсем понятные Агате, и скорее даже загадочные: фигуры в одинаковых одеждах, поднимающие руки к башне-дворцу; дети, протягивающие венки механическим созданиям; стальной великан, держащий на ладони солнце… Главное — это не дворец отца. Тот, каким она его смутно помнила, был теплее: деревянные панели, ковры с оленями, запах воска и…

Машина дёрнулась, прервав поток воспоминаний, и затем прекратила движение. Дверца распахнулась, и на Агату обрушился шум иного мира — гудки машин, перекрывающие друг друга команды офицеров, гул десятков голосов, сливающихся в единый гул. Она инстинктивно прикрыла глаза ладонью — после тишины гор и пещер этот грохот бил по нервам, как молот по наковальне.

Но уже через мгновение её окружила живая стена — слуги в тёмно-синих ливреях с серебряными пуговицами выстроились плотным кольцом, отрезая её от чужих взглядов. Они двигались с холодной, почти механической точностью — ни лишнего слова, ни неверного шага. Казалось, даже дышали они в унисон. Между машиной и массивным дубовым входом вырос живой коридор — два ряда слуг, замерших по струнке, их лица непроницаемы. Ни один взгляд не поднялся на принцессу. Ни один рот не дрогнул в улыбке. Только пальцы, сжатые в замок за спиной, выдавали напряжение.

Агата успела заметить солдат в серо-стальных шинелях, расставленных вдоль стен — формально это были войска королевства Гномланд, но нашивки выдавали их истинную принадлежность: перекрещенные кирка и молот на лацканах — символ герцогства Двергенштадт и серебряный волк на погонах — знак личной гвардии герцогини.

«Двергия» — прошептала про себя Агата, вспоминая обрывки няниных рассказов. Тайный приезд? Возможно. Но каждый камень здесь кричал об обратном — это была демонстрация силы. Герцогиня давала понять: «Здесь ты под защитой. Но и под присмотром».

— Следуйте за мной, Ваше Высочество, — прошептал Ансвард, склоняясь так низко, что его седая борода чуть не коснулась Агаты. Голос его звучал почтительно, но в глазах читалось что-то ещё — расчёт? Осторожность? — Герцогиня Двергов ждёт.

Агата кивнула, но её ноги нерешительно замерли на полированном полу. Она вошла в мир, который казался слишком большим, слишком чистым, слишком чужим. Холл замка дышал холодным величием. Мраморные колонны с прожилками, будто вены в каменной плоти. Винтовые лестницы, вьющиеся вверх, словно спирали гигантской раковины. Витражи, через которые лился свет, разбиваясь на сотни цветных бликов — алых, как кровь, синих, как лёд, и золотых, как корона, которую она никогда не носила. Агата сжала кулаки. Грязь под её ногтями, потрепанная волчья шкура вместо плаща, спутанные пепельные волосы — она была чужим зверем в этом отполированном мире. Няня Марта остро уловила её смущение. Она шагнула ближе, и её шёпот прозвучал как удар хлыста — жёстко, но с любовью:

— Не бойся. Ты была и остаёшься принцессой. Эти дворцы — не их милость. Это твой дар, который они когда-то получили от твоего рода. А дар можно и забрать.

Десяток коридоров промелькнул, как сон: Тени слуг, застывающие в поклонах; Шёпот за спиной, обрывающийся, как только она оборачивалась; запах воска и металла — замок жил, дышал, но был ли он на её стороне?

И вот — дубовая дверь, высокая, как ворота в иной мир. По бокам — два стража в мундирах, расшитых золотом. Их ружья блестели, но глаза были тусклыми — привыкшими ждать приказов, а не отдавать их. Один из них приложил руку к сердцу — жест верности. Но Агата поймала быстрый взгляд, брошенный Ансварду: «Это та самая девочка? Та самая наследница?»

Дверь распахнулась беззвучно, словно её толкнула сама тишина. В конце залы, за исполинским дубовым столом, напоминающим скорее полковой командный пункт, чем мебель дворца, сидела женщина. Герцогиня Ортрум. Её синий мундир с серебряной оторочкой сидел безупречно — ни складки, ни намёка на слабость. Никаких излишеств: ни золотых аксельбантов, ни гирлянд орденов. Только один-единственный знак отличия на правой стороне груди — массивный орден «За верную службу Отечеству» I степени, сверкавший тусклым серебром, как старая сабля. Седые волосы, уложенные в строгую, почти мужскую причёску, не смягчали её черт. Но когда Агата сделала первый шаг вперёд, что-то изменилось. Мгновение назад — железная маска правительницы, привыкшей командовать. Теперь — трещина в этой маске. Уголки губ дрогнули. Глаза, холодные, как горные озёра, вдруг оттаяли.

Агата приближалась, и детали проявлялись: руки. Казалось бы, аристократические — длинные пальцы, ухоженные ногти. Но приглядись: шрамы от ожогов вдоль костяшек, мозоли на ладонях. Руки, знавшие не только перья приказов, но и вес кузнечного молота. Кольцо. Единственное украшение — тонкое обручальное, потемневшее от времени. Символ памяти о давно почившем супруге.

Герцогиня поднялась.

— Агата Дарнкров, — её голос звучал как удар меча о щит — громко, чётко, без возможности ослушаться. — Наконец-то.

Девочка замерла. Никто не называл её полным именем с той ночи, когда няня унесла её из дворца.

— Вы… знали моего отца? — выдохнула она.

— Мы сражались вместе против гремлинских рейдеров на Восточном рубеже, — герцогиня отодвинула карту и встала. — Он был честным правителем. Глупым, но честным.

Она обошла стол и внезапно опустилась на колени, чтобы быть с принцессой на одном уровне.

— Слушай внимательно, девочка. Гаррук силён, но у него нет легитимности. Ты — последняя из рода Дарнкров. Твой перстень… — она коснулась массивного кольца на руке принцессы, которое та носила, не снимая. — Это не просто украшение. Это печать твоего отца. Тот, у кого она есть, имеет право на трон.

Принцесса сжала пальцы. Она помнила, как отец вложил кольцо ей в ладонь перед тем, как няня унесла её в ночь.

— Что мне делать?

Герцогиня улыбнулась.

— Научиться быть королевой.

После разговора с герцогиней мир Агаты перевернулся в один миг. Их с няней проводили в покои, которые казались дворцом внутри дворца — с высокими потолками, украшенными фресками битв древности, с кроватями, утопающими в перинах, и настоящими зеркалами во весь рост. Агата невольно отшатнулась, впервые за годы увидев своё отражение не в лесном ручье.

Но главным чудом стала ванна.

Медная, блестящая, наполненная водой, которая была горячей безо всяких усилий — не нужно было топить снег, не нужно терпеть ледяные объятия горной реки. Агата погрузилась в неё, и первые минуты просто плакала, пока няня, сидящая в соседней ванне, бормотала сквозь слёзы:

— Вот видишь, дитя моё… вот видишь… мы ещё не забыли, каково это — быть знатью.

Той ночью Агата впервые за восемь лет спала на простынях, пахнущих не дымом, а лавандой. И под одеялом, которое не нужно было делить на двоих. А ещё без оружия под подушкой, хотя первые часы она всё равно просыпалась, хватая воздух там, где должен был быть нож.

А утром всё закончилось.

Герцогиня прислала эскорт — не пышную свиту, а троих безмолвных двергов в походной форме.

— Ваше Высочество отбывает в Хартвик, — доложил старший, даже не глядя ей в глаза. — Для обучения.

Губы Агаты задрожали, но она не заплакала. Не перед ними.

— Это предательство, — прошипела она няне, когда их уже вели к машине. — Она делает из меня тайную карту в своей игре!

Няня крепко сжала её плечо — так, что даже стало больно:

— Нет. Она делает из тебя оружие. А оружие… дитя моё… никогда не держат на виду.

* * *

Гномланд. Двергия. Деревня Хартвик. 2307г

Деревня Хартвик притаилась у подножия холмов, как тщательно спрятанная драгоценность. Первое, что поразило Агату — запахи. Тёплый аромат свежего хлеба из булочной смешивался с едким дымом кузницы, сладковатым духом кожевенной мастерской и пряными травами с огородов. После лет скитаний по горам эти обыденные ароматы казались ей волшебными.

Фахверковые дома с резными ставнями теснились вдоль единственной улицы, их тёмные балки контрастировали с белоснежной штукатуркой. Каждый домик окружали аккуратные каменные оградки, за которыми пестрели цветочные клумбы — яркие пятна на фоне зелени огородов. Через канавы были перекинуты деревянные мостки, по которым с гоготом носились деревенские дети, пугая уток.

Агата замерла, впитывая эту картину. После долгих лет скитаний и страха это место казалось ей целым миром — живым, тёплым и безопасным. У булочной толпились ребятишки, выпрашивающие тёплые калачи. Возле кузницы старики играли в кости, перебрасываясь грубоватыми шутками. На пороге кожевенной мастерской молодая женщина качала люльку, напевая что-то под нос. Всё это выглядело настолько мирным, что у Агаты защемило в груди.

«Здесь тебя будут звать просто Мария,» — прошептала няня, положив свою руку Агате на плечо. Деревня не знала, что принимает принцессу крови. Для этих людей она была просто ещё одной сиротой, взятой под опеку герцогиней. И в этом была странная свобода — возможность наконец просто быть, а не выживать.

Но когда они проходили мимо кузницы, Агата заметила несоответствия. Слишком много клинков и ружейных стволов лежало на полках для обычной деревенской кузни. Слишком молодые и крепкие «крестьяне» с привычными к оружию руками перешёптывались у колодца. Слишком внимательный взгляд старика-сыродела следил за каждым её движением. Хартвик притворялся мирной деревушкой, но под этой маской скрывалось нечто большее.

Грубая шерстяная рубаха кусала кожу, а сажа на щеках пахла пеплом и ложью. Агата стояла перед потрескавшимся зеркалом в амбаре, не узнавая свое отражение — теперь она была никто. Просто Мария, племянница погибшего лесника, взятая на воспитание доброй герцогиней.

«Ты будешь учиться всему, что знают они,» — говорила перед отъездом герцогиня, поправляя перчатки. Ее голос звучал как скрип заржавевших ворот. «Как драться. Как убивать. Как выживать. А потом…» Она наклонилась так близко, что Агата почувствовала запах её духов и чернил. «Ты научишься тому, чего они не знают. Как вести их на смерть.»

Первые недели стали непрекращающимся кошмаром. Утренние тренировки со старыми солдатами, чьи шрамы рассказывали истории страшнее сказок няни. Они смеялись, когда она падала, выбивая из легких последний воздух. Перестали смеяться только тогда, когда ее деревянный нож оставил кровавую полосу на щеке сержанта Громака.

Дни проходили в лесу с охотниками. Капитан Вейс, человек с лицом учтивого камердинера, учил ее ставить капканы, которые ломали кости, а не просто удерживали добычу. Показывал, как перерезать горло оленю так, чтобы он не успел крикнуть. Как дышать через рот, когда разделываешь еще теплую тушу, чтобы не стошнило от запаха крови и кишок.

По вечерам в душной избе старосты дрожащие пальцы старого картографа водили по пожелтевшим картам, объясняя, как находить путь по звездам, как рассчитывать маршруты для отрядов, как отмечать места для засад.

Но настоящие уроки начинались ночью, когда приходили безликие курьеры с донесениями с фронтов. Они приносили шифровки, написанные невидимыми чернилами, которые проявлялись только под светом синей лампы. Агата училась читать между строк, находить ложь в правдивых отчетах и правду в лживых.

Перстень отца, единственная связь с прошлой жизнью, жгло кожу под перчаткой. Она научилась не поправлять его на людях, не выдавать себя лишним движением.

И все же здесь, среди детей лесников и фермеров, она нашла то, чего не знала никогда — простую, бесхитростную дружбу. Они дрались деревянными мечами, ловили рыбу в запретном пруду, делились украденными из дома пирогами. Никто не кланялся, не называл ее «Ваше высочество». И когда впервые за много лет она рассмеялась, забыв на мгновение кто она, Агата испугалась этого чувства больше, чем ночных кошмаров о том дне, когда погибли ее родители.

— Ты прогрессируешь, — как-то сказала няня, наблюдая, как принцесса отрабатывает удары штык-ножа на соломенном чучеле.

Девочка, уже покрытая синяками и мозолями, не ответила. Она думала о другом.

— Почему герцогиня не подняла восстание сразу? Зачем ждать меня?

Няня вздохнула.

— Потому что народу нужен символ. Не просто бунт — а возвращение законного порядка. Ты — этот символ.

Принцесса ударила чучело так, что оно разлетелось на куски.

— Я не хочу быть символом. Я хочу быть тем, кто разобьёт Гаррука.

В тени амбара кто-то зааплодировал.

— Хороший настрой, — сказал Ансвард, появляясь из темноты. — Но для этого тебе понадобится вот это.

Он бросил ей в руки саблю — настоящая, не тренировочная.

— Завтра начинается настоящее обучение.

Глава III. Трон узурпатора

Гномланд. Канцбург. 2310г

Дым фабричных труб висел над Канцбургом, столицей Гномланда, густым одеялом, пропитанным запахом угля и машинного масла. По улицам, вымощенным булыжником, грохотали броневики с решётчатыми окнами, а по тротуарам маршировали патрули в кожаных плащах и стальных касках — та самая «Железная Гвардия» короля гномов Гаррука.

Нынешняя столица мало напоминала тот город, который могла бы помнить Агата — если бы вообще что-то помнила. Пять веков истории вросли в его камни, а в древних хрониках упоминания о первых поселениях уходили за тысячу лет. Наследие архонтов и прежних цивилизаций осталось лишь бледным отпечатком на облике города — колонны, перестроенные под новые здания, старые мостовые, скрытые под слоями брусчатки, артефакты, превращенные в памятники самим себе.

Но теперь город носил другую маску — гримасу страха.

Гаррук превратил столицу в ловушку для собственного народа. На улицах больше не слышалось смеха, не велось громких разговоров. Люди шептались, оглядываясь, боясь не только соседей, но и собственных теней. Доносительство стало нормой. В каждой пивной, в каждой мастерской, в каждой квартире мог оказаться стукач.

Пропаганда гремела из каждого репродуктора, газеты пестрели заголовками о «предателях» и «вражеских агентах». Альвы, кобольды, феи, нибелунги — все они, согласно официальной версии, жаждали уничтожить Гномланд и растерзать его земли. «Загнивающие в пороке народы» — так их называли передовицы. В этих речах было зерно правды — угрозы действительно существовали, — но давно перемолотое в жерновах пропаганды.

Четвертая власть, когда-то хоть как-то сдерживающая произвол, теперь лишь повторяла заученные фразы. Газеты больше не анализировали, не расследовали — они обвиняли. Журналисты, не успевшие сбежать или исчезнуть, писали то, что от них требовали, не задумываясь о последствиях.

А последствия были везде.

На площадях стояли виселицы — не для показательных казней, а для устрашения. На стенах домов висели списки «врагов народа», пополняемые каждый день. В казармах Железной Гвардии допрашивали десятками, не разбирая, виновен ли человек или просто оказался не в том месте.

Город жил в постоянном напряжении, в ожидании очередного обыска, ареста, казни. И хуже всего было то, что многие верили — верили, что это необходимо. Что война оправдывает всё.

А война, как твердили по радио, была уже на пороге.

Объединённое Королевство Гномов всегда гордилось своим многообразием — там, где другие народы строили моноэтничные государства, оно вобрало в себя десятки народов под единым знаменем. Помимо коренных гномьих племен — горных двергов, степных цвергов, лесных дворфов и огненных краснолюдов — в ее состав входили высокие альвы с их утонченными чертами, доставшимися от эльфийских предков, и угрюмые кобольды с раскосыми глазами, чье происхождение терялось в тумане веков.

Официальная наука упорно игнорировала эти различия. После Великого Сожжения 2300-го года, когда пламя поглотило труды по расовой антропологии, любое обсуждение этнических особенностей стало считаться крамолой. В новых учебниках писали о «единой гномьей нации», где незначительные внешние различия — всего лишь результат климатической адаптации.

Особенно тщательно скрывался языковой вопрос. Если в глухих деревнях еще можно было услышать гортанную речь кобольдов или певучий альвийский диалект, то в городах все разговаривали исключительно на официальном языке. Школьные инспекторы сурово наказывали детей, пойманных на родной речи — розгами для простолюдинов, денежными штрафами для знати.

«500 лет единства!» — гласили плакаты на станциях и в казармах. «Один народ — одна империя!» — выкрикивали ораторы на обязательных митингах. Но когда северные провинции, населенные альвами и кобольдами, подняли восстание, эта тщательно культивируемая иллюзия дала трещину. Теперь любое упоминание о культурных различиях приравнивалось к государственной измене, а в тюремных камерах все чаще слышалась речь, не похожая на гномью.

Тем временем, кабинете Верховного Следственного Управления Гномланда было накурено так, что воздух казался жидким. Генерал-майор Борк — коренастый гремлин с механическим протезом вместо левой руки — щёлкнул зажигалкой, поднося огонь к сигаре.

— Ваше Величество, слухи подтверждаются. В южных герцогствах зафиксированы поставки оружия из-за границы. Все нити ведут в Двергию. При этом Ортрум ведёт себя слишком тихо.

Король Гаррук, массивная фигура в мундире без знаков различия, разглядывал карту на стене. Булавки с чёрными флажками отмечали мятежные территории.

— Ортрум… — он хрипло рассмеялся. — Эта дура три года присягала мне на коленях, а теперь решила поиграть в революцию?

В углу кабинета, у окна с затемнёнными стёклами, шевельнулась тень.

— Пап, дай мне разобраться.

Дочь короля гномов — Лисбет — медленно вышла в свет. Шестнадцать лет, но глаза как у старой волчицы. Вместо платья — укороченный китель с нашитыми патронными клапанами, на поясе — пистолет в кобуре.

— Ты? — Гаррук усмехнулся. — Тебе бы в школу ходить, а не в заговоры играть.

— В школе учат, что трон нам достался по праву крови, — Лисбет пнула ногой ящик с донесениями. — Но мы-то знаем правду. Так дай мне доказать, что я чего-то стою.

Тишина.

Борк переглянулся с королём.

— Борк, снарядите экспедицию, — наконец сказал Гаррук. — Но моя дочь — только наблюдатель. Понятно?

Лисбет ухмыльнулась.

Спустя час Лисбет спустилась в семейную столовую — единственное место во всем дворце, где они с отцом могли говорить откровенно. Здесь не было ни придворных, ни адъютантов, ни даже слуг. Только грубый дубовый стол, за которым когда-то заседал королевский совет, а теперь стояли банки солдатских консервов, чёрствый хлеб и потертая бутылка зернового спирта с наклейкой полевого госпиталя. В углу стоял патефон в котором звучали «гремлинские романсы» — речитатив под ударные о несправедливости судьбы бродяг и бандитской доле.

Гаррук разливал алкоголь по потёртым оловянным стаканам, намеренно игнорируя недовольный взгляд дочери. Этот ритуал повторялся изо дня в день — ужин, больше похожий на паёк в окопах, чем на трапезу короля.

— Ты до сих пор делаешь вид, что мы в той пустоши, — процедила Лисбет, но стакан всё равно взяла.

Гаррук хрипло рассмеялся:

— Привычка. Да и не такая уж плохая штука — напоминать себе, откуда ты вылез.

Он откинулся на спинку стула, и на мгновение перед Лисбет предстал не Железный Король, а старый вожак бандитов, каким он был в гремлинских степях. Там, в Империи Истины, как с пафосом называли себя его головорезы, ели так же — консервы, добытые в набегах на западные границы Гномланда, хлеб, испечённый на скорую руку, и самогон, который мог свалить с ног даже тролля.

Гремлины представляли собой уродливую пародию на гномий род. Их кривые ноги, будто специально скрученные жестокой природой, едва позволяли им передвигаться. Низкорослые, с асимметричными чертами лиц, они выглядели как издевательский рисунок, оживший под палящим солнцем степей. Их кожа, почерневшая от беспощадного светила, была испещрена глубокими морщинами, словно старая кора. Непропорционально большие носы и уши, узкие раскосые глаза — вся их внешность кричала о том, что эволюция здесь явно шла своим, особенным путём.

Эти существа напоминали пережёванный и выплюнутый кусок хлеба — небрежный, бесформенный, вызывающий отвращение. Неудивительно, что все соседние народы презирали гремлинов, отворачивались от них, старались не замечать. И гремлины, в свою очередь, замкнулись в своих бескрайних степях на самом краю цивилизованного мира.

Их земли представляли собой треугольник отверженных: с одной стороны — бескрайний океан Панталасса, чьи солёные волны бились о скалистые берега; с другой — неприступные границы Гномланда, охраняемые каменными бастионами; с третьей — выжженные пустоши бывших архонтских территорий, где обитали твари, настолько дикие, что даже гремлины казались рядом с ними образцом цивилизованности.

Именно в этом богом забытом уголке мира, среди колючих кустарников и высохших речных русел, гремлины создали своё убогое подобие государства. Здесь, вдали от осуждающих взглядов «нормальных» народов, они могли быть самими собой — вонючими, злобными, но свободными.

Гремлины вели жизнь, подчиненную бесконечному круговороту кочевий. Их племена не знали оседлости — там, где заканчивался подножный корм для их тощих степных козлов, заканчивалась и гремлинская территория. Эти выносливые животные были для кочевников всем: и транспортом, и пищей, и меховой одеждой. Ходили темные слухи, будто в особо суровые зимы гремлины делили с козлами не только кров, но и ложе, но это, скорее всего, были лишь грязные сплетни, которые охотно распускали соседи.

Впрочем, гремлины и сами не оставались в долгу, считая буквально каждый другой народ своим заклятым врагом. Их племенные шаманы с детства внушали сородичам, что весь внешний мир жаждет их уничтожения. Может быть, поэтому они так и не построили ни одного настоящего города — только временные становища, которые можно было в любой момент бросить или сжечь при приближении опасности. Их поселения напоминали вырванные страницы из какой-то другой, более дикой истории — кучки грязных шатров, окруженные загонами для скота, с дымящимися кострами посредине. Ни храмов, ни крепостей, ни даже намека на что-то постоянное. Только вечная дорога, вечный поиск новых пастбищ, вечная готовность к бегству. В этом была своя философия — если ничего не строить, то нечего и терять. Но именно эта особенность сделала их такими опасными — невозможно победить тех, у кого нет ничего святого.

Оседлые гремлины, составлявшие меньшинство, обычно занимались скупкой и перепродажей краденого. Их лавки ломились от ворованных вещей: гномьих кинжалов с выщербленными лезвиями, архонтских механизмов с отсутствующими деталями, потрескавшихся от времени артефактов, назначение которых давно забылось. Особой ценностью считались предметы из архонтских пустоши, хотя чаще всего это оказывался бесполезный хлам — сломанные приборы, фрагменты украшений, обрывки непонятных документов. Настоящие сокровища покоились глубоко под землей, в разрушенных подземных комплексах, куда гремлины не могли проникнуть. Их попытки заканчивались таинственными исчезновениями и нелепыми смертями, о чем рассказывали страшные легенды у костров.

Именно среди этих отверженных Гаррук нашел свою первую армию. Несмотря на то, что он принадлежал к гномам — самой ненавистной гремлинам расе — ему удалось стать их вождем. Его кровавые обещания звучали как сладкая музыка: бесконечные богатства гномьих городов, их земли, их женщины, их запасы еды. «Священный поход» против короля гномов — вот что сплотило вокруг него этих дикарей. И что удивительнее всего — многие остались верны ему даже после победы, когда обещанные блага оказались миражом. Возможно, впервые в жизни у них появился настоящий лидер, а не просто предводитель очередного набега. Гаррук дал им не только добычу, но и цель — и этого оказалось достаточно, чтобы слепо следовать за ним даже сейчас, когда их кочевые орды превратились в регулярные полки.

Лисбет прикусила губу, вспоминая грубые шутки гремлинских старшин, их дикие тосты, их верность, купленную не золотом, а кровью. Теперь их кости белели в степном ветру, а Гаррук… Гаррук строил новую империю. И за тем же столом.

— Ну что, — он поднял стакан, и в его глазах мелькнул тот самый огонь, что когда-то собрал вокруг него орду. — За победу. Или смерть. Как повезёт.

Лисбет выросла среди гремлинских шатров, в мире, где закон писался кровью, а не чернилами. Её мать — пленная гномиха из знатного рода — умерла в темнице, когда дочери едва исполнилось три года. Версия Гаррука для дочери гласила: «горячка». Но те, кто видел изуродованное тело и пустую склянку с ядом в кулаке мертвой женщины, понимали правду. Гаррук женился на ней насильно — ему нужен был законный наследник с благородной кровью. Но когда вместо сына родилась дочь, его ярость не знала границ. А после того, как пленница начала избавляться от последующих беременностей — травилась, бросалась на ножи, прыгала с высоких нар на живот — терпение лопнуло. Лисбет осталась одна. Отец воспитывал её как инструмент. В пять лет — первый нож. В семь — уроки стрельбы. В двенадцать — участие в карательных рейдах. К четырнадцати она уже командовала отрядом ветеранов, которые беспрекословно подчинялись «дочери вождя», скрывая насмешки за спиной.

Гаррук гордился ею — но не как отец, а как мастер гордится удачно выкованным клинком. И когда приблизился возраст, когда знатных девушек начинают сватать, король демонстративно отправил её на фронт. Никаких брачных союзов. Лисбет понимала почему. Каждый раз, ловя его взгляд, она видела в нём не отцовскую любовь, а холодный расчёт. Он лелеял её амбиции, поощрял жестокость, взращивал ненависть — но всё ради одной цели. Чтобы однажды этот идеально заточенный клинок вонзился в нужную спину. Даже сейчас, за их скромным ужином, между ними стоял невысказанный вопрос: когда ты направишь меня против себя?

— Ты думаешь, я не знаю, что ты подговариваешь офицеров? — спросил он неожиданно. — Знай, это всегда плохо заканчивается.

Лисбет замерла с куском хлеба у рта.

— Я…

— Не оправдывайся. — Король отхлебнул спирт, даже не поморщившись. — Я в твои годы уже командовал ротой королевской стражи. Помни: трудные времена жаждут силы и стойких решений. И если ты слаб — то сгинешь в канаве, но если силён духом и плотью, то это возведёт тебя к небывалым вершинам! И запомни ещё — предательство пахнет всегда одинаково. Порохом и потом.

Он швырнул на стол свёрток. Внутри — фотография: герцогиня Ортрум в окружении вооружённых гномов.

— Это снимок сделан неделю назад. Видишь этого типа слева? — Гаррук ткнул пальцем. — Это капитан моей же гвардии. И теперь он мёртв. Он был слаб.

Лисбет побледнела.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что предатели кончают одинаково. — Король встал, отбрасывая тень на стену. — Но если ты хочешь поехать — поезжай. Понюхай, чем пахнет измена.

На рассвете бронепоезд «Молот Истины» отошел от платформы с глухим гулом, его полированная сталь отсвечивала багровым светом зари. Новое детище Гаррука выглядело впечатляюще — обтекаемые формы, напоминающие легендарные архонтские «Стальные Змеи», бесшовные стыки, идеально гладкая поверхность корпуса. Но это была лишь иллюзия.

Под блестящей оболочкой скрывался старый состав H2, перелицованный до неузнаваемости. Знаток сразу бы заметил подделку: едва уловимую вибрацию рам при разгоне, характерный скрип амортизаторов, и едва видимый дым из скрытых труб — специальная смесь, призванная скрыть отсутствие настоящего архонтского электрического двигателя. Инженеры короля потратили месяцы, маскируя устаревшую конструкцию под технологическое чудо, но суть оставалась прежней — это был всё тот же колченогий ветеран рельсов, лишь прикрывшийся блестящей маской.

Лисбет, стоявшая на открытой площадке последнего вагона, провела рукой по стыку между новой обшивкой и старым каркасом. Её пальцы нащупали неровность — крошечную щель, через которую проглядывала ржавчина. Она усмехнулась. Типично для отца — вместо того чтобы строить что-то по-настоящему новое, он предпочитал перекраивать старое, выдавая это за революцию.

Особой гордостью числились бронированные вагоны — их стальные плиты толщиной в ладонь якобы могли выдержать прямое попадание снаряда. Но только три вагона из десяти имели настоящую защиту. Остальные лишь носили декоративные панели, искусно имитирующие броню. Весь этот поезд был метафорой самой империи Гаррука — блестящей скорлупой, скрывающей гнилую сердцевину.

«Молот Истины» набирал скорость, его колёса выбивали чёткий ритм по стыкам рельсов. Совсем скоро этому показному великолепию предстояло столкнуться с настоящей войной. Лисбет стояла, глядя, как проплывают дымящиеся трубы фабрик Канцбурга. В кармане у неё лежала фотография.

«Герцогиня Ортрум что-то затевает. И я узнаю что. А ещё…»

Она достала вторую фотографию — старую, потрёпанную. На ней — король и королева Гномланда с младенцем на руках, а рядом, придерживая ребёнка за руку, стоит няня — женщина средних лет со шрамом на руке.

И где же ты теперь, «законная наследница»?

Глава IV. Визит майора

Гномланд. Двергия. Замок Ортрум. 2310г

Замок Ортрум стоял на холме, как немой свидетель веков. Его камни помнили времена, когда на этом месте возвышалась лишь деревянная крепость первых двергов — грубая, но несокрушимая, как и сами е