© Арден Л., текст, 2026

© Морган Д., текст, 2026

© Мэй, текст, 2026

© Ролдугина С., текст, 2026

© Сафонова Е., текст, 2026

© Крейн А., текст, 2026

© Лилит Э., текст, 2026

© Богатикова О., текст, 2026

© Андрианова А., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Евгения Сафонова. Йольская песнь

Праздничный рассказ с привидениями

Гэбриэл Форбиден недолюбливал Йоль. Слишком много нечисти, гуляющей по ночам; слишком много тёмных магических ритуалов, которые удобнее всего вершить на повороте Колеса Года; наконец, слишком много праздных аристократов, возмутительно весёлых людей и светских приёмов, от которых невежливо отказываться.

Одним словом, слишком много всего для молодого Инквизитора, который предпочёл бы все тринадцать дней празднования провести дома, с любимой женой. Но если Гэбриэл Форбиден и любил что-то сильнее своей жены, то это работу. А нечисть, пожалуй, вызывала у него больше симпатий, чем скучающие лорды и леди, для которых появление Инквизитора в их гостиных было сродни визиту бродячих циркачей.

Жертва в новом деле, впрочем, казалась немногим приятнее живых мертвецов, да и выглядела не сильно лучше. Но работа есть работа.

– Говорю вам, вот уже год как Кэрренс мёртв! – Старый ростовщик свирепо сверкнул глазами из-под седых бровей, до того кустистых, что они походили на кочки, заросшие пушицей. – И всё же стоял передо мной прошлой ночью, как живой!

– Мы поняли, мистер Скрэпер, – терпеливо проговорил Льюис, привычно стоявший по правую руку Гэбриэла. Да он и был его правой рукой – как всякий Охотник, работающий в паре с Инквизитором.

– Вы что, не верите мне?! Я говорю, покойник прямо в мою спальню заявился, а вы стоите с такими лицами, будто это дело совершенно будничное!

– Так и есть, – скучающе подтвердил Гэбриэл, скользя цепким взором по скудной обстановке конторы ростовщика, погружённой в полумрак. – Я понимаю, что в вашем возрасте немудрёно забывать всякие мелочи, но вы сами обратились за помощью в Инквизицию. Согласитесь, странно, если какие-то призраки-моралисты пугают тех, чья работа состоит в их окончательном упокоении.

Каждая деталь серо-коричневого окружения буквально кричала о слезах, пролитых разорёнными бедняками, и смертной скуке. Где позолоченные свечи в йольских светильниках? Где плетёные корзины с яблоками и пшеничными колосьями? Где украшенное вечнозелёное дерево посреди комнаты, где венки из омелы, остролиста и плюща? Даже огонь в камине, и тот еле тлел! Не было сомнений, что кладовая не ломилась от запасов сидра, а в холодильном ящике не ждал своего часа сочный окорок. И дело было вовсе не в том, что старик не потрудился украсить место работы – жил он здесь же, на втором этаже, а Инквизиторов принимал прямо в шлафроке и ночном колпаке, отчего его долговязая сутулая фигура смотрелась ещё комичнее.

Гэбриэл недолюбливал Йоль, но уважал праздничные традиции – и не часто видел, чтобы люди пренебрегали ими с таким показным упорством. А ведь традиции не на пустом месте родились: венки из омелы и остролиста и яркое пламя в очаге защищали дом от нечисти, исправно навещавшей мир людей в ночи на изломе сезонов. Если старик вёл себя так не первый год…

Удивительно, что призраки не заявились к нему раньше.

– Мы не первый раз имеем дело с привидениями, мистер Скрэпер, – торопливо добавил Льюис, заметив, что ростовщик побагровел пуще прежнего. – Стало быть, призрак вашего умершего клерка велел вам раскаяться? В чём именно?

– Во всём! – гаркнул Скрэпер. – В том, что честно даю людям деньги под проценты! В том, что не отмечаю Йоль с племянником, который спит и видит мою могилу и мои сбережения! В том, что заставляю своих клерков работать, как полагается, а не сбегать домой под предлогом праздников! Это был его выбор, жениться и нарожать кучу крикливых спиногрызов, а я, видите ли, должен за это делать поблажки?!

Гневную тираду прервал стук в дверь. За порогом обнаружились два приземистых джентльмена с папками в руках.

– Мистер Скрэпер? Давно не имел удовольствия беседовать с вами, – учтиво поклонившись, начал один. – В самое тёмное время года нам должно вдвойне проявлять заботу о сирых, нищих и обездоленных, а потому мы проводим сбор пожертвований в пользу…

Следом он заметил гербы Инквизиции на чёрных рукавах – и осёкся.

– Простите, господа, – проговорил старик сухо, – но, трогай меня чужая нужда, я бы не заработал в своей профессии ни гроша. Единственная обездоленность, которая заботит меня, – моя собственная. И даже будь мне хоть малейшее дело до сирых и нищих, нынче я сильно занят.

Дверь снова затворилась, скрыв вытянутые лица несостоявшихся визитёров, которые силились не показывать, что они только рады оставить Скрэпера на растерзание Инквизиции.

– Раскаяться во всём, стало быть, – со вздохом повторил Льюис, царапая карандашом в блокноте и конспектируя сказанное. – Расскажите, что было дальше.

– Он сказал, кто-то жаждет моей смерти! Что ко мне явятся три порождения Дикой Охоты, три ночи подряд, когда пробьёт полночь, и если я не раскаюсь, в Йоль они заберут меня! А потом он ушёл, и в полночь полог у моей кровати отодвинулся, и…

Старик запнулся, и по тому, как посерели его прежде багровые щёки, Гэбриэл безошибочно понял: вот они и добрались до главного.

– Кто это был? – спросил он.

– Тварь. Омерзительная, – прошептал Скрэпер, мигом растеряв всю свою мнимую грозность. – Она менялась ежесекундно: то рука пропадёт, то нога, то их отрастёт по десять разом, то по двадцать глаз по всему телу распахнётся, то одна голова останется. – Типичное описание фомора, подметил Гэбриэл. – Я глядел на неё, а потом вдруг… Я больше не видел ни её, ни своей спальни, я был в местах, где я рос и мужал, и… наблюдал множество вещей.

– Каких? – безжалостно уточнил Гэбриэл, когда старик смолк, жуя губами застойный воздух и стеклянными глазами уставившись в стену.

– Которые делали больно, – выплюнул тот. – Кое-что хорошее. Но больше плохого. Самого плохого. За всю мою жизнь.

В дверь снова робко постучали. Скрэпер рванул дверь на себя, на чём свет стоит ругая проклятых попрошаек и колядующих, но от Гэбриэла не укрылось – старик счастлив, что их беседу прервали. Ещё бы: Скрэпер явно привык делать всё, чтобы никто не заподозрил существование у него такого презренного уязвимого органа, как сердце.

Запах снега и свежесть, прорвавшаяся с порывом морозного ветра, развеяли обжившуюся внутри затхлость. Щуплый мальчонка в залатанной курточке во все глаза уставился на ростовщика, Инквизитора и Охотника, встречавших его за порогом.

– Здравствуйте, – подал он тоненький голосок, опустив одну руку и неуверенно дёрнув другой, на перевязи. – А где братец Генри? Матушка беспокоится…

– Сегодня не до тебя, паршивец мелкий! – гаркнул Скрэпер, ничуть не растроганный ни перевязью, ни курткой не по размеру, ни торчащими из-под шапки рыжими кудряшками и огромными глазами на худеньком лице. – Видишь, Инквизиция в доме?

– Всё в порядке, – подала голос Морган, выплывая из чулана вместе с юным клерком, которого она допрашивала. – Мы с Генри как раз закончили. Он может идти… если, конечно, вы не планировали оставить его сегодня под своей крышей, мистер Скрэпер.

Мальчонка уставился на Морган: треть любопытства, треть испуга, треть заворожённости. Места для радости, что рядом с Морган идёт его потерянный брат, уже не осталось.

Белые локоны, светившиеся на контрасте с аскетичным тёмным нарядом, васильковая кожа, круглые очки на остром носу, пальцы вдвое длиннее нормы и юбка в пол, не касающаяся земли, – при виде баньши и взрослые обычно терялись, чего ожидать от ребёнка. Клерк Скрэпера на Морган косился примерно с тем же выражением, даром что справил уже семнадцатый день рождения, а не девятый.

– Малыш Тоби! – воскликнул Генри, наконец разглядев пришельца на пороге. – Каникулы ведь, что ты здесь делаешь?

– Друзей проведывал. А матушка снова волнуется, что ты с работы ночью пойдёшь. Совсем как папенька когда-то… – Мальчик сердито стрельнул в сторону Скрэпера голубыми, как незабудки, глазами.

– И правда, час поздний, – поддакнул Льюис, – а мальчуганам ещё до дома добираться. Не ровён час повстречают Дикую Охоту или кого другого…

– Проваливайте, – буркнул старик, – коль Инквизиция вас отпускает.

Генри, румяный и веснушчатый, как абрикос, торопливо облачился в заношенное суконное пальто и скрыл апельсиновые кудри под потрёпанной шляпой:

– Идём, Тоби.

Гэбриэл через окно проводил взглядом две фигурки, длинную и маленькую, соединённые переплетением рук. Два лица, детское и почти взрослое, обратились друг к другу, обменялись улыбками и смехом, которым не было места в безрадостной обители ростовщика. Маги-фонарщики уже успели зажечь в столице уличные огни, лавки фруктов, битой птицы и колониальных товаров – закрыться, но в ландэнском Сити было ещё людно: все попрячутся по домам чуть позже, ближе к полуночи. Пока же уходящие мальчишки смешались с праздничной толпой, среди которой мелькнул зловещий серый силуэт с лошадиным черепом вместо головы – Мари Луид, Серая Кляча, готовая стучать в двери и выпрашивать эль и угощение. Обряд уэльских колядок добрался до столицы несколько лет назад и с каждым годом становился всё популярнее.

– А потом я проснулся в своей постели. Под вечер уже, почти весь день проспал, – буднично закончил старик, будто их разговор не прерывали. – Тварь ушла, но придёт другая, призрак мне обещал. Потому я за вами и послал.

– Оставите нас ненадолго? – обратился Гэбриэл к ростовщику, перехватив выразительный взгляд Морган. – Мы с коллегами должны посовещаться.

– Вы же меня не оставите? Не уйдёте никуда? Сегодня вторая тварь явится, вы должны меня защитить!

– Не беспокойтесь, мистер Скрэпер, – улыбнулся Льюис с обаянием, свойственным человеку, который большую часть жизни потратил на ленивые словесные перепалки и флирт с юными леди на семейных приёмах. – Officium nostrum est adiuvare[1].

Латынь, видимо, произвела на старого скрягу впечатление, и он безропотно побрёл вверх по лестнице шаркающей походкой.

– Я нашла причину его бед, – когда шарканье стихло наверху, изрекла Морган, серьёзная, как всегда. Кто-то сказал бы, что она слишком серьёзна для леди восемнадцати лет от роду… но, как и всякая баньши, Морган была воскресшим мертворождённым ребёнком, а такие дети рано начинали взрослеть и печалиться. – Там. На камине.

В их маленькой команде они честно делили обязанности: Саймон Льюис – маг и Охотник на нечисть; Гэбриэл Форбиден – стрелок и Инквизитор, борец с магами-отступниками; Виктория Морган – анатом, лекарь и криминарий, изучающий места преступлений. Когда им приходилось исследовать трупы, Морган делала вскрытие; когда до трупа дело ещё не дошло – оценивала, как скоро может дойти. Баньши видели отмеренный людям срок, и, хотя не могли рассказывать об этом кому-либо (нарушение запрета грозило потерей дара и скорой гибелью), Гэбриэл научился считывать открывшееся Морган знание по её реакции.

Скрэперу не грозила близкая смерть. И это не значило, что им не следует вмешиваться. Старика могут забрать живьём – не как жертву Охоты, а как одного из её новых слуг. Да и Великая Госпожа, владычица судеб, умела мрачно шутить: если старый ростовщик и выпутается из этой передряги, то наверняка лишь стараниями Инквизиции.

– Видите? – Подплыв к одной из стен, Морган постучала тонким паучьим пальцем по голландскому кафелю, которым обложили старинный камин. Отзываясь на касание избранницы Великой Госпожи, на плитке на миг полыхнула призрачная паутинка рун, облепивших характерный символ трискелиона. – Знак призыва. Кто-то пригласил в этот дом фоморов из Дикой Охоты.

Кровью чертили, понял Гэбриэл, разглядев характерные потёки, а после стёрли. Кровь убрали, но чары так просто не стереть…

– Клерк? – предположил Гэбриэл вполголоса, но Морган покачала головой:

– У него нет магической печати. Подобный ритуал – не просто на перекрёстке фомора призвать. Такое мог сотворить только маг, вхожий в дом, да ещё остававшийся в нём без присмотра на длительное время.

– Подозреваю, обычным вопросом «кто желал жертве зла» задаваться бессмысленно, – сказал Льюис.

– Подозреваю, примерно четверть Ландэна, – мрачно заметил Гэбриэл. – Но условие про дом сужает поиски. Что он вообще тебе рассказал, Морган?

– Его отец работал на Скрэпера. Когда умер, кто-то должен был кормить семью. Знамя принял Генри.

– Отец… тот самый умерший клерк, который явился к Скрэперу с предупреждением?

– Беспокойная душа? – нахмурился Льюис. – Но откуда ей знать о подобном? Или у Скрэпера всё перепуталось и мёртвый клерк ему как раз в кошмарах привиделся?

– Звучит логичнее, чем нашествие и призрака, и Дикой Охоты разом, – согласился Гэбриэл. – Стереть знак не выход, как я понимаю?

– Поздно, – вздохнула Морган. – Фоморы уже знают дорогу. Знают его дом, его имя. Кто-то заключил с ними сделку, а подобные сделки…

– …обыкновенно включают продажу души, и так просто их не расторгнуть. Знаю.

– И просто отсидеться несколько ночей в защитном трикветре не выйдет, – добавил Льюис озабоченно. – Ему придётся сидеть в нём всю оставшуюся жизнь – что, возможно, будет не так уж долго, но едва ли приятно.

Гэбриэл хмуро воззрился на раскрашенные изразцы, где купались нимфы и резвились в облаках миниатюрные купидоны. Закопчённые картинки, казалось, потускнели от стыда за свою поэтичность и красочность, совершенно неуместные в этом бесцветном скорбном доме.

– Сегодня явится следующая тварь, а завтра – уже Йоль. Стало быть, времени мало, – продолжил Льюис. – Надо заключить старика в защитный трикветр, и… О, нет, – наконец сообразив то, что Гэбриэл понял минутой раньше, Льюис застонал. – О, боги. Только не говорите, что мы будем коротать праздничную ночь здесь.

– Если твоё аристократическое красноречие поможет тебе убедить Дикую Охоту вежливо подождать, с радостью отправлюсь жечь йольское полено в кругу семьи, – иронично предложил Гэбриэл, и напарник театрально уронил лицо в ладони.

– А отец на этот Йоль велел поварам приготовить феникса в яблоках…

– Ах, извините, мистер денди из семьи пэра. Хотели спокойной жизни, шли бы на непыльную должность в армии, просаживали отцовские деньги и коротали хоть все праздники в родовом особняке.

– Ах, извините, мистер нувориш из семьи банкира, что я отказался проводить свои дни в праздности и смертной скуке, – отозвался Льюис в тон, поправляя белоснежный воротничок, накрахмаленный так жёстко, что при желании его можно было использовать как запасное оружие.

– Прибереги жалобы для фоморов. Вдруг им до того тошно станет тебя выслушивать, что они забудут про старика и уберутся восвояси. Я бы так и поступил, да долг препятствует. – Гэбриэл сверился с внутренними заметками – в отличие от Льюиса, он привык всё держать в голове. – Надо бы поговорить с племянником Скрэпера, но сегодня до ночи уже не успеем.

– У нас останется всего день.

– Стало быть, уложимся в день. – Гэбриэл повернулся к бесстрастной Морган, давно привыкшей к их перебранкам. – Морган, возвращайся в штаб, доложись. Тебе здесь пока больше делать нечего. – Заметив на конторке перо с чернильницей, он добавил: – Обожди немного, я напишу весточку для родителей и Линнет. Передашь?..

Некоторое время спустя Инквизитор и Охотник следили, как баньши покидает дом, не касаясь ногами скрипучего пола, унося с собой три конверта. Льюис передал отцу и матери, что надеется всё же попробовать кусочек феникса, который любящие родные любезно припрячут для него от голодных гостей. Гэбриэл в полных раскаяния цветистых посланиях извинился перед родителями за то, что пропустит праздник, перед супругой – за то, что в ближайшие два дня и две ночи он снова не покажется под родной крышей, и перед всеми – за то, что им придётся отмечать Йоль без него.

Инквизиторская доля – нелёгкое испытание не только для самого Инквизитора. Возможно, для его родных оно даже тяжелее.

– Феникс в яблоках, – когда за Морган закрылась дверь, повторил Льюис трагическим шёпотом, достойным сцены «Глобуса». – Старый гриб останется изрядно мне должен.

– Otium post negotium[2], – изрёк Гэбриэл, хлопнув его по плечу. – Вдруг одно маленькое крылышко тебя дождётся.

– Aliis inserviendo consumor[3], – буркнул Льюис, прежде чем устремиться наверх по несуразно огромной лестнице – с таким видом, будто в спальне Скрэпера его ждал эшафот. Впрочем, учитывая, что им предстоит иметь дело с Дикой Охотой…

Гэбриэл искренне надеялся, что хорошо знает Морган. Что он заметит, когда баньши мысленно будет прощаться с кем-то из них. Но всегда оставался крохотный шанс, что избранница Великой Госпожи, с самого рождения сталкивающаяся со смертью, слишком тщательно училась держать лицо.

Или что прощание с одним холёным неженкой и одной ходячей язвой дастся ей не так уж тяжело.

* * *

Гость с Той Стороны явился, когда туман за заиндевевшими окнами пожрал последнее эхо колоколов, отзвонивших на храмовой башне двенадцать раз.

Гэбриэл не стал вешать на входной двери омелу и остролист, а Льюис не стал чертить защитные символы на двери. Теперь это было бессмысленным – лишь разозлило бы того, кого они надеялись спровадить миром.

Они услышали, как ледяная тишина заливается с улицы в дом, следом – как в этой тишине стучит прикрытая дверь. Поступь тяжёлых сапог по полу прозвучала еле слышно, а вот рычание псов – так близко, словно звери уже были в гостиной, где трясся от страха Скрэпер и тихо ждали Инквизиторы.

Скрэпер скрючился в кресле, забравшись в него с ногами, укрывшись одеялом: словно вспомнил детство, где одеяло спасало от чудовищ. Линии защитного трикветра – гигантский трёхлистный цветок, пересечённый кругом, – предупреждающе мерцали алым, смешивая отблески с заревом яркого пламени в очаге. Скрэпер очень не хотел тратить «лишние» дрова, но Гэбриэл вежливо напомнил: если старик откажется следовать их указаниям, они возьмут расписку, что за последствия он в таком случае отвечает сам, и уйдут. Их совесть будет чиста. А вот стены ростовщической квартиры после того, как фоморы с ним разберутся, – вряд ли.

Кресло со стариком мелко подрагивало в сердце трикветра. Гэбриэл и Льюис устроились на стульях в «лепестках» – ещё один рубеж обороны, если гость прорвёт круг. Револьвер с железными пулями Гэбриэл держал наготове.

Шаги становились громче. Рычание псов, напротив, – тише. Это не успокаивало: Диких Гончих слышно тем лучше, чем дальше они от тебя. Лай их оглушает издали, но, когда они настигают жертв, те слышат за спиной лишь далёкое эхо.

Дверь отворилась.

Первыми внутрь скользнули псы: мертвенно-белые, только глаза – пылающая жидкая кровь, и уши – красные, будто выпачканные в той же крови. Следом из тьмы выступил хозяин: в зелёном, как йольское дерево, с кожей белой, как снег, с глазами алыми, как ягоды остролиста. Он нёс с собой веселье и страх, запах олова и земли; морозная тьма шлейфом ползла по его следам, удлиняла тени, тянулась к огню, заставляя тот бешено танцевать на незримом ветру.

Фейри. Дивный Охотник.

– Так-то нынче встречают званых гостей? – изрёк Дивный насмешливой полупесней, шуршащей листвой и звенящей льдом. Псы сели у его ног, немые и недвижные, но голод и ярость почти зримо перекатывались под тонкой белой шкурой. – С оружием наготове?

– Не он звал тебя, Дивный Охотник. И не мы, – ответствовал Льюис учтиво, пока Гэбриэл молча держал палец на спусковом крючке. – Но хозяин дома принимает тебя как гостя.

Гэбриэл знал, как говорить с людьми – по крайней мере, так, чтобы они заговорили в ответ. За беседы с нелюдями отвечал Льюис, как и за знание сотни писаных и неписаных правил этих бесед: от простого «не называть своего имени» до интеллектуальных задачек в духе «как избежать случайного оскорбления того, кто в каждом слове ищет повод для обиды». «Не сильно отличается от беседы с любой леди в особые дни лунного цикла», – любил шутить напарник, неизменно вызывая закатывание глаз Морган.

– Приветствую под моим кровом, Дивный, – проблеял Скрэпер, в чью седую голову Льюис час кряду вбивал надлежащие инструкции. – Раздели мою скромную трапезу, – и мотнул ночным колпаком в направлении стола у камина.

– Разделить? – Фейри любопытной птицей наклонил шею; длинные волосы струились на его плечи блестящей чёрной водой. – С теми, кто не даёт к себе даже приблизиться?

– Мы не хотели оскорбить тебя, о Дивный Охотник. Но вчерашний гость не проявил к хозяину дома должной учтивости, – пропел Льюис под стать собеседнику. – Наш долг перед богами – не допустить, чтобы подобное повторилось, особенно в священные ночи Йоля.

Гость с Той Стороны прошёл к столу. На нём ждали бутылка хереса и половинки традиционных пирожков с сухофруктами, надломленных рукой ростовщика; под ним, в мисках на полу, – три цельные куриные тушки. Всё, что Льюису удалось спешно раздобыть в ближайших лавках, пока те не закрылись. Оставшиеся половинки пирожков покоились в тарелке на коленях Скрэпера, и, подчиняясь знаку Льюиса, старик дрожащей рукой потянулся за одной из них.

Смерив жгучим взглядом еду, огонь в камине и троих мужчин в трикветре, фейри взял угощение тонкопалой рукой. Опустившись в кресло, закинул ногу на ногу. Плащ из живой зелёной листвы шуршащей волной покрыл потрёпанную гобеленовую обивку; псы бледными молниями скользнули к мискам, и комнату наполнил звук рвущейся плоти и хруст костей.

Скрэпер торопливо запихнул пирожок в рот одновременно с тем, как выпечки коснулись уста фейри, – и только Гэбриэл услышал, как сквозь губы Льюиса с лёгким присвистом вырвалось затаённое прежде дыхание.

…приняв от Скрэпера надломленный им хлеб под его крышей вместе с ним, фейри подпал под действие законов гостеприимства. Он – гость, ростовщик – радушный хозяин, которому не должно вредить. Старый как мир гейс, который древние существа не смеют нарушить.

– А я-то намеревался устроить деду весёлую прогулку по городским улицам. Показать ему всю красоту Йоля, которую он так старательно не видит, – проглотив кусок, проговорил гость с сожалением. – Ваши украшения в этом году диво как хороши, а мои псы скучают по доброй погоне.

– Твоя охота продлится ещё много ночей, о Дивный, – не дрогнув, откликнулся Льюис. – Уверен, в одну из них тебя и твоих псов ждёт славная добыча.

– И её вам будет не жаль, в отличие от этой пропащей душонки? Особенно тебе, неразговорчивый юнец с печатью нашей крови на лице?

В комнате был только один человек, в жилах которого текла кровь фейри. А не ответить, когда подобные существа к тебе обращаются, – оскорбление: это Гэбриэл помнил и без Льюиса.

– У нас искали помощи, о Дивный Охотник. Наш долг – помочь. Мы чтим наши обязанности и законы, как вы чтите ваши, – медленно проговорил Гэбриэл, кинув быстрый взгляд на напарника и считав едва заметное движение подбородком как одобрительный кивок. – Если нам доведётся встретиться вновь и твоя жертва попросит меня о заступничестве, я вступлюсь за неё. Если это случится там, где я не услышу её мольбу, не в моей власти тебе помешать.

– А ты считаешь себя способным мне помешать? В открытом бою, без пряток в защитном круге?

Голос фейри змеёй проскальзывал в уши, вкрадчивый и прохладный, как талая вода.

– Это покажет только наш поединок, Дивный Охотник. Я вступлю в него лишь ради чужой защиты, но, если придётся, я не буду его избегать.

Гость усмехнулся, позабавленный или удовлетворённый ответом – не понять. Отправил в рот ещё кусок пирога: обычная выпечка из обычной булочной дико смотрелась в пальцах, будто отлитых из стекла и тумана. Чудное, должно быть, со стороны выходило зрелище: ростовщик, Охотник, Инквизитор и фейри посиживают у камина, угощение на столе, огонь трещит – ни дать ни взять праздничные посиделки старых друзей…

– Вы оказываете этому человеку дурную услугу, псы Инквизиции. Я уйду, но завтра явится тот, от кого вам не откупиться угощением. Он придёт за душой, одной или другой, – сказал гость, пока собаки дожирали последние куски мяса, оставляя от куриных тушек только кровь на полу. – Мои гончие были голодны, но не этим человеком они сегодня утолили бы голод. Уговор на его счёт был иной. Признать вину – его единственный шанс спастись, и на это остались всего ночь и день. После на века ему быть тварью, которой вы пугаете детей, на века не знать покоя, веками мчаться по мирам, нагоняя наших псов и наших коней.

– Вину перед кем? – вскинулся Гэбриэл.

– Если я скажу, будет неинтересно. – Гость посмеялся – тихо, весело, жутко. – Впрочем, если вы правда вознамерились его спасти, мы внакладе не останемся. Мы всегда возьмём своё. – Пирог вконец исчез в его рту – и, отряхнув ладони от крошек, фейри поднялся на ноги, стремительно и гибко, как разогнувшаяся юная веточка. – Благодарю за угощение и тепло твоего очага, Джонатан Рэндалл Скрэпер. Сегодня можешь спать спокойно… напоследок.

Псы неслышно следовали за Гостем с Той Стороны, пока тот шествовал к выходу, словно к тронному возвышению. Краем глаза Гэбриэл заметил, как чуть ссутулился Льюис, позволяя себе расслабиться – в отличие от него самого.

Не зря.

Метательный нож сверкнул в воздухе алым сполохом. Будь у Гэбриэла чуть больше времени, не будь он напряжён, как пружина, он бы вспомнил – трикветр остановит не только Дивных, но и их оружие… Но тело среагировало раньше разума, вскинув револьвер и спустив курок.

Выстрел. Звук, с которым пуля врезалась в медь, сбив лезвие с траектории. Звяк, с которым нож запрыгал по полу, – и звон в ушах как неизбежное последствие стрельбы в небольшом замкнутом помещении.

Ничуть не смущённый, гость поднял подбитое оружие. Воззрился на Гэбриэла через отверстие от пули, пробившей медь насквозь.

– Ты меткий и быстрый стрелок, Инквизитор. Наша кровь даёт о себе знать. – Ягодные глаза полыхнули неприкрытым одобрением, но Гэбриэлу сделалось холодно, а не лестно. – Если однажды мы снова встретимся, быть может, ты и вправду сумеешь мне помешать. Это будет… забавно.

Гэбриэл никогда не считал себя знатоком по разговорам с нелюдями. Но в этот раз без всяких подсказок понял, что единственное он может ответить.

– Если так будет угодно богам.

Дивный Охотник улыбнулся на прощание – и ушёл, забрав с собой тени, озноб и запах земли.

Они сидели безмолвно и без движения, пока внизу не хлопнула повторно дверь и не исчезло разлитое в воздухе ощущение чужого присутствия, душное и липкое, как пробуждение от кошмара.

– Ушёл, – шумно выдохнул Льюис, позволив себе подобие довольной улыбки. – Что он там говорил про вину? У вас есть догадки, мистер Скрэпер?

Тот молчал, обмякнув в кресле с полуприкрытыми глазами.

– Стало быть, как рассветёт, идём к племяннику? – не дождавшись ответа, справился Льюис у напарника, задумчиво созерцавшего пятна крови на полу.

– Или нет, – проговорил Гэбриэл медленно, переводя взгляд со следов пиршества гончих на ростовщика. – Морган говорила, отец вашего клерка Генри умер, мистер Скрэпер. Как и когда?

– Прошлой зимой, – почти неразборчиво пробормотал тот. – Утонул, так мне констебль сказал. И сын его, когда пришёл проситься вместо отца работать. – Он тряхнул головой, словно стряхивая дурной сон, и, шире открыв глаза, куда разборчивее осведомился: – Так у тебя кто из Дивного Народа в роду затесался, сынок? То-то я смотрю, волосы как снег, лицо как у них, нелюдей…

– И глаза разного цвета, совершенно верно, – устало ответил Гэбриэл, давно привыкший к подобного рода комментариям относительно своей наружности. – Про клерка – всё?

– Я больше ничего не знаю, во всяком случае.

Скрэпер проворчал это в достаточной степени озабоченно, чтобы не оставалось причин сомневаться: если бы знал – рассказал.

Впрочем, Гэбриэл Форбиден привык сомневаться всегда, во всём и во всех. Кроме своей жены, разумеется.

– Благодарю, – резюмировал Гэбриэл, отправляя револьвер в кобуру – на заслуженный отдых до следующей, решающей ночи. – Значит, навестим тех, кто знает.

* * *

Они с Льюисом покинули дом ростовщика, едва небо над Ландэном приподняло серую юбку предрассветных туч и явило алую кромку зарева восходящего солнца.

Город наполняла музыка праздничного дня: весёлые переклички рабочих, сгребающих выпавший ночью снег с крыш, скрежет лопат по черепице, гомон торговцев и бакалейщиков, открывающих лавки, звон храмовых колоколов, призывающих помолиться богам за благое будущее и ещё одну пережитую ночь. Подошвы сапог и колёса экипажей чавкали по густой снежной каше, застелившей брусчатку. Из ближайшего магазинчика пахнуло кофе, чаем и корицей; в следующем манили разноцветьем прилавки с апельсинами, яблоками, грушами и сливами, яркими, как ёлочные игрушки.

– Сынок, – проговорил Льюис, когда они миновали пекарню, витрины которой дразнились пирогами с цукатами и снегом сахарной пудры, йольским хлебом с тмином, пряничными человечками и рулетами-поленьями, украшенными марципановыми листьями и ягодами.

Гэбриэл вопросительно вскинул бровь, предпочитая слушать Льюиса вместо собственного желудка – тот жалобно пел в ответ на запах свежевыпеченного хлеба.

– Скрэпер вчера тебя так назвал. Не заметил? – пояснил напарник с усмешкой. – Никак проникся родственными чувствами за спасение его шкуры?

– И правда, – заново прокрутив в памяти ночные события, признал Гэбриэл.

А ведь при их знакомстве Скрэпер казался существом, которому легче откусить себе язык, чем сказать доброе слово. Неужели визит Дикого Охотника даже в старом сквалыге пробудил нечто человеческое?..

Прежде, чем свернуть с улицы по направлению к городской окраине, где жил несчастный клерк (и погибший, и живой, лишь чуть менее несчастный), они нос к носу столкнулись с Морган.

– Успела, – констатировала она, доставая из объёмистого саквояжа пару бумажных свёртков. – Опять ведь собрались на дело без завтрака?

В бумаге таились сэндвичи с ростбифом, и Льюис, провозгласив Морган спасительницей, не замедлил вгрызться в один из них прямо на ходу. Гэбриэл решил не отставать: рассиживаться в тавернах было некогда, но терпеть рулады голодного живота тоже несладко.

– Линнет просила передать, что грустит, но не удивлена, – сообщила Морган, плывя между ними, не оставляя следов на снегу: баньши, как полупризраки, не подчинялись законам земного тяготения. – Ещё просила за тобой присмотреть, но тут же поправилась: «хотя кто ещё за кем присмотрит».

– И в чём она неправа? – хмыкнул Гэбриэл, представив живую насмешливую интонацию супруги.

– Я вчера успела навестить племянника Скрэпера. Магов в их семье нет.

– Мог нанять, – промычал Льюис между очередным кусанием сэндвича и жеванием откушенного в прошлый раз.

– Не похоже. Он живёт безбедно, унаследовал дело от покойного отца. Большое дружное семейство. Полный дом гостей. Играли в фанты, когда я пришла. Предложили присоединиться к их празднику. Считают Скрэпера забавным старым чудаком. Попросил передать ему приглашение на йольский ужин, – перечислила Морган с привычной бесстрастностью. – Старик каждый год отказывается, но племянник не оставляет надежды, что тот однажды согласится и явится. Переживает, что тому после смерти сестры совсем одиноко.

– К нему пришли из Инквизиции. Кто бы сомневался, что он постарается показать себя с лучшей стороны.