Оглавление

Введение

Посвящается моим родителям — архитекторам моего понимания любви, что любовь — это язык, на котором говорят десятилетиями, а не словами.

Выражаю благодарность: Кристоферу Сэнборну и моей сестре Екатерине Рёлих за то, что они вдохновили меня погрузиться в работу; моему отцу за его наставничество при создании произведения; моей матери за её внимание к деталям: а также моему редактору Сэму Нилсону и его команде (Эрику Уилсону, Мартину Гаррету и другим) за их качественную и кропотливую работу!

Глава 1: Утро с тибетскими чашами и кофе без обязательств

В Портленде я жил уже третий год. Город оказался добрым — не в смысле объятий на улице и ежедневными походами друг другу в гости… а в своей деликатности: никто не лезет в душу, все улыбаются ровно настолько, чтобы ты не чувствовал себя чужим, но и не обязан был сближаться. У людей хватает такта, чтобы оставить тебя в покое. Это оказалось именно тем, что мне было нужно.

По выходным я ходил в одно и то же кафе за углом, где давно знали мой заказ, но никогда не спрашивали моего имени. Это идеальные отношения — тёплые, но без обязательств.

Бариста с татуировкой «Carpe Diem» на шее всегда спрашивал: «Как дела?», но никогда не слушал ответа. Однажды я попытался сказать: «Бродячий енот повесился в моем холодильнике», а он только кивнул и спросил: «С сиропом?»

В то утро меня разбудил звук тибетских поющих чаш. Это был мой сосед снизу — тот самый, который медитировал под крики своего кота. Похоже, он решил окончательно перейти на новый уровень духовного осознания — в субботу, в 6 утра.

Я лежал, уставившись в потолок, и думал о том, что, возможно, это знак — пора вставать и идти в то самое кафе. Сборы заняли у меня пару-тройку часов.

Дождь за окном шёл ровно с той интенсивностью, которая не позволяет сказать «просто моросит», но и не дотягивает до «нужно спасаться в ковчеге!». Идеально для того, чтобы надеть джинсы, которые уже второй день пахнут сыростью, и сделать вид, что это «винтажный эффект».

Решил всё же поехать ближе к городскому центру, внеся минимальное разнообразие в уже ставший привычным мне распорядок.

Припарковался. В кафе напротив сидела девушка с татуировкой кактуса на запястье и чашкой латте в руках. Она смотрела в окно, и я подумал: «Вот она, типичная портлендская романтика».

Я зашел внутрь, заказал кофе с молоком, но без пенки. Не отрывая глаз от ноутбука, бариста пробормотал:

— Имя?

— Томас, — ляпнул я для разнообразия, устав называться Майком.

Мы сидели в кафе и смотрели, как дождь превращает улицу в реку, а велосипедисты, словно водяные жуки, катаются по лужам. Портленд — это город, где дождь — не просто погода, это скорее образ жизни.

— Вы не местный? — спросила она, не отрывая глаз от меню.

— Нет, — ответил я.

— Я тоже, — сказала она, наконец посмотрев на меня. — Я только что сюда переехала.

Я кивнул, понимая, что в Портленде это почти обязательное заявление.

— И как тебе город? — спросил я.

— Дождливый, — с улыбкой ответила она.

Мы оба рассмеялись.

— Знаешь, — сказала она, отставляя чашку в сторону, — я всегда думала, что Портленд — это место, где люди живут в гармонии с природой, ездят на велосипедах и пьют кофе без молока.

— А теперь ты думаешь, что это место, где люди живут в гармонии с дождём, ездят на велосипедах и пьют кофе с овсяным молоком? — спросил я, улыбаясь.

Она кивнула.

— Да, — ответила она широко улыбаясь.

Мы снова рассмеялись.

Мы просидели в этом кафе ещё час, а может, и два. Девушка с татуировкой кактуса на запястье представилась как «Иззи».

— Изи? — переспросил я (потому что «easy» на русский переводилось как «легко»), а я ещё не встречал лёгких женщин, не считая тех, кто продаёт свою душу и тело за новый айфон, поездку в Дубай или просто, банально, за деньги.

— Да, Иззи. Сокращенно от «Элизабет», — сказала она, прервав мои мрачные думы. Затем она призналась, что переехала сюда из Феникса, потому что «устала от солнца». И ничуть не удивилась, узнав, что я сбежал от сибирской зимы в орегонскую осень длиною в жизнь.

— Ты представляешь, — сказала она, — просыпаться каждый день и знать, что опять будет ясно? Это как жить под проклятием какого-то древнего бога, который ненавидит драму.

Я кивнул, хотя понятия не имел, о чем она говорит. Солнце уже давно стало для меня чем-то вроде древнего мифа, который пересказывали в нашем городе из поколения в поколение! Легенда гласила, что когда-то оно сияло над городом, но взойдет ли оно снова, и пробьются ли его лучи сквозь тучи, никто в Портленде не знал наверняка.

— Почему кактус? — спросил я, указывая на её татуировку.

— О, это долгая история, — вздохнула она. — Вкратце: я хотела напомнить себе, что даже в самых засушливых местах можно выжить. Потом я переехала сюда, и теперь это просто ирония.

— Скажи мне, чем ты занимался в России? — спросила Иззи.

— Я работал в офисе, где главным корпоративным девизом было: «Мы здесь как семья». Это значит, что босс может орать на тебя, как отец-алкоголик, но если ты увольняешься, он смотрит на тебя грустными глазами и говорит, что ты его подвёл, — пошутил я.

Она рассмеялась.

— А как насчет тебя? — поинтересовался я.

— Я пишу диссертацию на тему «Влияние солнечных дней в Орегоне на психическое здоровье городских жителей», — с юмором ответила она. — Хотя я уже месяц не могу начать, потому что каждый раз, когда я сажусь за работу, на улице идет дождь.

— Значит, ты не только объект исследования, но и контрольная группа, — заметил я.

— Именно! — рассмеялась она. — Наука требует жертв!

Мы говорили ни о чём и обо всём сразу. О том, что в городе слишком много велосипедистов, которые приняли философию «быстрее дождя» и теперь считают себя неуязвимыми… О том, что местные коты и кошки — настоящие выживальщики в вечном сыром апокалипсисе. А овсяное молоко — чей-то коварный замысел. И о том, что, возможно, дождь — это не проклятие, а просто способ замедлить время.

Мы проговорили до закрытия и вышли из кафе вместе, но не обменялись номерами — прекрасная незавершенность момента.

К тому времени дождь превратился в нечто среднее между редким моросящим дождем и намёком на апокалипсис.

Иззи достала складной зонтик с принтом «Сохраняй Портленд Странным» (девиз города), который, судя по всему, уже сдавался стихии.

— Может, как-нибудь повторим? — спросила она.

— Если выживешь в этом ливне, — ответил я на прощание.

— Договорились, — улыбнулась она и свернула за угол, где проезжавший мимо велосипедист в пластиковом пончо чуть не сбил её.

Я шёл домой, размышляя о том, что Портленд — это город, где даже знакомства начинаются с дождя и заканчиваются намёком на вторую встречу, которая, скорее всего, не состоится. Но если это случится, это станет неплохой историей для следующей беседы за чашкой кофе.

А может, и нет. В конце концов, даже кофе здесь иногда оказывается просто кофе.

Глава 2: Воскресный рынок и блокнот для забытых мыслей

На следующий день дождь, казалось, решил взять отдых. Первое, на что я обратил внимание, — это тишина. Ни кровожадных воплей, ни визгливых протестов соседского кота, ведущего очередной философский раунд с пылесосом. Просто… пустота. Вакуум своего рода.

Я медленно сел в кровати, ожидая, что привычный крик прорвется сквозь половицы. Ничего. Это тревожило. Но не потому, что я скучал по его крикам, а потому, что отсутствие кошачьих воплей создавало некую пустоту, как если бы телевизор, который вы не смотрите, вдруг выключился сам по себе.

Это дурно пахло. Не в смысле как в фильме ужасов. Скорее, это было похоже на неправильность пропавшего фонового шума — как когда холодильник перестаёт работать, и вы понимаете, что он всё это время был вашей музыкой.

Я потёр глаза и вслух сказал никому не известное:

— Он либо достиг внутреннего умиротворения, либо сожрал пылесос!

Я босиком прошёл на кухню, пол отдавал холодом. В квартире всё еще стоял запах вчерашнего кофе и еще чего-то — металлического и влажного, словно сожаление, оставленное на ночь в тарелке.

Плесень на подоконнике подросла. Снова. Крошечное зелено-черное созвездие теперь растянулось на новый форпост в левом углу, и его территория расширялась дерзновеннее с каждым дождливым утром.

— Поздравляю, — пробормотал я. — Теперь ты официально республика!

Я открыл холодильник, надеясь найти вдохновение. А нашёл почти пустую бутылку пива и половину лимона, выглядевшую так, будто он пережил сильнейшие битвы.

Я налил себе в стакан последний остаток вчерашнего пива, посмотрел на него и, убедившись, что он тоже посмотрел на меня — вылил его в раковину. Запечатлел в памяти, как янтарная жидкость клубится, освещает бокал, а потом исчезает в стоке.

И тут меня осенило!

В этом моменте не было ничего необычного — ни хора ангелов, ни кинематографичной музыки. Просто мысль, настолько тихая, что от неё не осталось и следа. «Что-то изменилось».

Это была не кошка. Или кофе. Или пиво. Дело было во мне.

Вчерашний день что-то сделал — повернул маленькую ручку где-то внутри меня. Что-то во вчерашней встрече с Иззи сдвинуло шестерёнки, и привычный механизм повседневной жизни заскрипел.

Это не было драматично. Скорее, это был зуд где-то под поверхностью, напоминающий мне, что повторение — не то же самое, что ритм. Я выглянул в окно. Небо было серым, но сегодня оно не плакало. Портлендская версия милосердия.

Я оделся и вышел на улицу. На этот раз без чёткого плана. Не в то кафе и не по расписанию.

Дверь моего соседа слева была приоткрыта. Изнутри доносилось нежное попискивание ситара и резкий голос, произносивший что-то на санскрите — а может, и просто на очень укуренном английском.

«Эй, Майк!» — позвал сосед, когда я проходил мимо.

«Привет, Эран», — кивнул я, приостановившись.

— Не хочешь присоединиться к утренней йоге и сеансу самопознания? Очень просветляет! У меня также есть комбуча. Свежезаквашенная… Очень очищает.

Я вежливо улыбнулся. «Спасибо, но на этой неделе я пытаюсь завязать с просветлением».

Он усмехнулся.

— Как хочешь, брат. Просветление подождет.

«Это-то меня и беспокоит», — пробормотал я, отправляясь дальше.

Снаружи воздух был бодрящим, свежим, как в Портленде. Словно город принял душ, но забыл высушить волосы.

Я шёл без цели. Не в привычное кафе. Не к привычной скамейке. Не по обыкновенному маршруту.

Что-то сдвинулось. Может, это было ничто. А может, всё.

Улицы казались иными, когда ты не пытался куда-то попасть. Люди вокруг были в спешке — прохожие с опущенными головами и наушниками в ушах, погруженные в сражения, в которых я не участвовал. В кои-то веки я не был участником в этом забеге. Я не опаздывал. Меня не ждали. Я просто был.

Я забрёл в небольшой проулок, мимо которого проходил сотни раз, но никогда не замечал. Он был усеян фресками — портретами незнакомцев, которые, вероятно, прожили жизнь похлеще моей.

Одна из них, женщина в широкополой шляпе, казалось, следила за мной глазами, когда я проходил мимо. Я представил себе, как она говорит:

— Наконец, ты нашёл окольный путь!

В итоге я оказался возле тележки с едой, где старик продавал свернутые вручную крендельки. Его тележка была ржавой, зонтик выцвел до неузнаваемости. Он поприветствовал меня, как будто я был постоянным посетителем, хоть я ранее с ним не встречался.

— Первый раз всегда бесплатный, — заявил он, протягивая мне тёплый крендель. Но только если вы едите его во время ходьбы. Сидеть запрещено!