Оглавление

Пролог

Из соседней комнаты доносились звуки музыки и шорканье подошвы туфель о пол. Гладкий и отполированный до такой степени, что становился главным врагом всех присутствующих — один неуклюжий шаг мог превратить весь вечер в катастрофу. Хвойный запах лака только мутил мысли в голове, и многие забывались. Для молоденьких девушек грохнуться ногами кверху в своих дорогих платьях из шёлка — и Святые знают из какой ещё ткани — может стать концом всего. Какой молодой господин посмотрит на такую неряху? А ведь каждая из них надеялась привлечь если не внимание одного из четырёх принцев — многие, конечно, мечтали именно о Первом — то хотя бы какого-нибудь влиятельного продолжателя рода. Казалось бы, глупость да и только, но для некоторых это было делом жизни.

Для холостых принцев, детей правителей Домов и просто влиятельных людей Рэддхема, эти вечера всегда были не менее мучительны. Слоняться по огромному залу, следя, чтобы каждая складка твоего платья или костюма лежала идеально правильно, ровно; чтобы подол юбки или плаща не задирался выше положенного, а ещё осанка и много чего в придачу. Роскошь мероприятия никогда не перекроет все эти минусы. Тебя наряжают, как куклу. Ставят в одну позу и натягивают на лицо улыбку, с которой предстоит стоять весь вечер. Есть ли в этом веселье?

Девочка вытягивает ноги по мраморным ступеням. Спина прижимается к резным кованым перилам — каждый листик и цветочек больно впивается в кожу, но девчонка стойко выдерживает это, оставаясь сидеть на месте. Её голова опущена вниз, и длинные пряди светлых волос нагло лезут в лицо, грозясь выколоть глаза. Девочка тихо фырчит, отрывая руки от коленей, и убирает пряди за уши. Платье на ней безбожно помялось и немного задралось в районе худых ног. Шёлковые туфли и вовсе валялись на ступеньках ниже. Ох, её мать схватилась бы за сердце, увидев дочь в таком неряшливом виде.

Девочка прикусывает губу и улыбается, спуская одну из ступней вниз. На коленях, прямо поверх смятой ткани платья, лежат белые листы бумаги. Между указательным и средним пальцем зажат остро заточенный карандаш, и девочка крутит его меж пальцев, задумчиво при этом блуждая взглядом по белому листу, что исполосован линиями. Они расползались — где-то чёткие, где-то достаточно тусклые. Но все под конец сходились в рисунок. Это был юноша. Статный, с хорошо уложенными волосами. Его взгляд — даже через рисунок — казался холодным. Если выражаться более «прозаично», то даже «острым» в каком-то смысле. Чёткая линия подбородка. Проведи пальцем и обязательно надрежешь кожу. Это был не просто человек. Достаточно просто взглянуть на него, и тут же становится понятно, что за сила плещется в черноте его глаз.

Быстрый рисунок получился на удивление похожим на оригинал. Девочка даже поёжилась, подхватив листок и перевернув его рисунком вниз. Лист приземлился на пару ступенек выше, и больше она в его сторону так и не посмотрела. Потому что четвёртый принц пугал её. Своей отстраненностью не только от семьи, но и от всего общества Рэддхема. Наверное, только он мог так открыто показывать своё презрение. Его взгляд был всегда будто бы с высока, слишком горделивым. Даже когда дело касалось её — двенадцатилетней девочки. Как будто она была в чём-то виновата. Возможно, сказали бы вы, виной тому было большая разница в возрасте, но даже его старшие братья смотрели на маленькую Правительницу Дома воды с большим уважением и добротой. По крайней мере, в их глазах не было столько призрения исключительно к её персоне. Словно во всём этом мракобесии была только её вина. Словно она, девочка двенадцати лет от роду, что-то да решает.

— Мне всегда казалось, что молодых девушек из хороших семей дрессируют манерами, как маленьких собачек. Не удивлюсь, если они и в уборную берут их с собой, — голос эхом отталкивается от высоких сводов потолка и тканевых обоев, и девочка вздрагивает, не отрывая взгляда от пустого листа бумаги. Кажется, с её губ даже слетает тихое «проклятье». — И если так воспитывают девушек в хороших семьях аристократии Рэддхема, как же тогда должны воспитывать юных принцев и принцесс? У меня ведь есть младшая сестра, так что я весьма заинтересован этим вопросом.

Щёки девочки покрываются стыдливым румянцем, пока она в спешке разглаживает складки мятого платья, комкая пальцами изрисованные листы бумаги. Сердце у неё начинает колотиться так громко и быстро, что даже Принц, стоя в нескольких шагах от неё, наверху лестницы, наверняка услышал этот гулкий стук. Страх у девочки всегда был слишком явным и неоправданным, и Александр устало хмыкает. К чему эти потные ладошки и дрожащие пальцы? К чему лихорадочно бегающие глазки? О нём ходило много разных слухов, но не монстр же он в конце концов?

Александр знал — хотя правильнее сказать, подозревал — что у Короля, его отца, на него особые планы. Он любил вести несколько игр одновременно. Тасовать карты и передвигать фигуры шахмат. Его отец любил недоговаривать и умалчивать о чём-то. Но про это… про это и подумать никогда не мог. Что за ещё одна игра? Что за спектакль решает разыграть Король? Устроить помолвку с двенадцатилетней наследницей Дома воды; с избалованной девчонкой, которая не видит дальше своих платьев и шёлковых туфель. Подумать только, взять в невесты девочку, которая всю жизнь тонула в шелках, роскоши и внимании служанок. Это даже звучит абсурдно и неправильно. Восемнадцатилетний принц и двенадцатилетняя будущая правительница. Селена слишком молода и глупа. И пропасть между ними не только возрастная.

Рука девочки тянется к листу бумаги на верхней ступени — тот, что она перевернула рисунком вниз, желая скрыться от взгляда нарисованного мужчины. Пальцы не успевают схватить листок, как нечто чёрное и кучевое, как плотная дождевая туча, вырывает злосчастный кусок бумаги прямо перед носом Селены. Эклипс. Куда же таинственный Четвёртый Принц без своей верной спутницы? Селена тихо взвизгивает, отдёргивая руку и опасливо прижимая её к груди. Лошадь бесшумно бьёт копытами по ступеням и стремительно взбирается наверх. Всего в одну секунду листок, который был совсем рядом с Селеной, оказывается в руках Принца.

— Стой! — вскрикивает Селена, а после вскакивает на ноги, совсем не контролируя ни громкость тона, ни столь фамильярное обращение к Принцу.

По неосторожности девочка наступает на подол собственного платья и с тихим вскриком врезается коленями в мрамор ступенек. Спешно собранные до этого листы — смятые в её пальцах — рассыпаются по полу, минуя самую нижнюю ступень с тихим шорохом. Нарисованные люди, звери и просто здания уставились в потолок, лежа на холодном мраморе, пока будущая Правительница спешно спускается вниз, предпринимая попытки собрать своё творчество вновь.

Лицо у Селены растерянное, испуганное. Глаза бегают по рассыпавшимся рисункам под ногами, изредка «стреляя» в сторону стоящего наверху Александра. Девочка издаёт приглушенный мычащий звук, крадучась возвращаясь к туфлям, которые сама и раскидала. Босые ноги скользят по прохладным плиточкам пола. Подобрав измятые юбки платья, Селена присаживается на корточки, подбирая оставшиеся листы. Принц не обращает на это внимания. Он подносит отобранный Эклипс лист к лицу, и его брови ползут вверх. Это он. Нарисованный весьма реалистично для двенадцатилетней девочки, пускай и в спешке. Пальцы скользят по линиям карандаша, чуть смазывая их — рисунок свежий.

— Я слышал, что при воспитании юных Правительниц особого внимания к творческим началам не придают, — хмыкает он, возвращая внимание к втянувшей голову в плечи Селене. — У тебя талант. Наверняка твоей любящей мамочке не нравится такое твоё развлечение. Так что я приятно удивлён, что твой талант так раскрылся в таких-то условиях, — Принц возвращает свой взгляд на листок в руках. — Очень, очень хорошая работа, если учесть, что ты нарисовала это только что, — заключает Александр, протягивая листок возникшей рядом Эклипс.

Селена замирает на месте, прижимая одной рукой листы к груди, а второй сжимая подол длинной юбки. Будущая Правительница всё так же сидит на корточках. За всё время, что они пересекались на помпезных вечерах, он впервые заговорил с ней. Это обескураживало и немного сбивало с натоптанной колеи. А ещё привела в шок похвала. Пальцы девочки разжимают ткань платья, и тихий шорох разбивает напряженную тишину между ними. Селена упирается локтем свободной руки в колено, положив подбородок на раскрытую ладонь, и поднимает взгляд на Принца. Ему понравился рисунок. Он не разозлился… он похвалил.

— Я… простите. Мне не следовало рисовать Вас. Я понимаю, что это не всем нравится — когда их рисуют. И что это может разозлить… и выглядит это даже немного безумно. Как-будто я слежу за Вами или… — тихо начинает тарраторить дрожащим голосом Селена, не сводя карих глаз с фигуры в чёрных одеждах. — Мне не стоило этого делать. Извините!

— Святые, ты что, боишься меня? Или моей реакции на безобидный рисунок? — Александр тихо хмыкает — кажется, что он даже испустил смешок — и поворачивает голову в сторону Эклипс, которая зубами хватается за краешек рисунка. — Отнеси его в мою комнату, — небрежно махнув рукой, Принц возвращает внимание к Селене, пока Эклипс сливается с окружающей темнотой.

— Ну знаете ли. О Вас ходят самые разные слухи, Ваше величество. Тяжело составить о Вас правильное мнение, — Селена кривит губы в нервной улыбке, задумчиво прокрутив между указательным и средним пальцем простой карандаш, и заправляет его за ухо. — Я слышала, что Вы убиваете служанок, который к вам подсылает Суверенная. Едите их или используете в своих «тёмных делишках», — она понижает голос, прикусывая кончик языка. — О! Простите, Святых ради. Я слишком много лишнего говорю… Моя матушка постоянно говорит, что мой язык самый заклятый враг для меня же.

Девочка стыдливо опускает взгляд вниз, сжимая губы в тонкую линию. Она ждала. Терпеливо ждала его реакции на неосторожные слова; проблеск хоть какой-нибудь эмоции на его холодном, непоколебимом лице. Словно глиняная маска — загляни под неё и ужаснёшься от увиденного. Потому что никому не позволено видеть истинные эмоции Принца. Селена наклоняет голову в бок, пытаясь вглядеться в лицо Александра, чтобы найти краешек маски.

Глупость граничащая с любопытством всегда была не лучшей её чертой.

— Мы с тобой теперь связаны, Селена, — вздыхает Принц, скрещивая руки на груди и медленно спускаясь по лестнице. — Мы с тобой никогда много не общались. Это, отчасти, моя вина. Я пытался избежать того, что происходит сейчас. Но, что случилось, то случилось, верно? Ссориться с тобой из-за этого нет смысла, — Александр покидает последнюю ступеньку, деловито протягивая руку Селене. — Так почему бы не переиграть всех вокруг? Они ожидают скандала. Ярой ненависти между нами. Но что насчёт… союза? До твоего шестнадцатилетия ещё есть время. Мы могли бы подружиться.

Селена замирает на месте, удивленно вскидывая брови и приоткрывая рот. Рука Принца ловко подхватывает её за пальцы — ему приходится даже немного склониться в талии, но и это он делает с присущей ему чёткостью и грацией. В этот момент Селена задумывается, смыкает зубы на внутренней части щеки.

— Звучит заманчиво, — тихо шепчет она, продолжая заворожённо всматриваться в его лицо, пока колени и спина распрямляются.

Уголок губ у рта Александра вдруг подрагивает в подобие улыбки. Принц кивает на их руки, заставляя и Селену улыбнуться ему в ответ. Будущая правительница покрепче перехватывает бумагу, прижимая её теснее к груди.

— Я уверен, мы с тобой сыграемся. Ты ведь куда умнее, чем стараешься показаться, да? — Александр выдыхает, едва заметно кивая подбородком на двери сбоку от них. — По крайней мере, дурить их всех может оказаться приятным. Неизбежное ведь неизбежно. Совместим приятное с полезным.

Пока Александр снова сгибается, склоняется над рукой Селены, чтобы едва коснуться губами кончиков пальцев, измазанных в стертом с листов бумаги грифелем, девочка замечает движение фрейлин Суверенной сбоку. До неё доносится громкое их перешептывание.

Да, работать в команде куда приятнее.

Часть 1. Дом Красного Солнца

Глава 1

Селена

Я сгибаюсь пополам и медленно оседаю на пол, когда острая вспышка боли бьёт сначала в живот, а потом в голову. В какой-то момент желудок скручивает настолько сильно, что я уже сомневаюсь в том, выйдет ли у меня сдержать свои внутренности. Со второй вспышкой вокруг притупляются звуки. Голова кружится, пока я несдержанно стону, упираясь ладонями в пол под собой. Перед глазами темнеет и расплывается, а каждый вдох — одна маленькая победа. При попытке подняться с колен теряю равновесие и заваливаюсь в сторону, как какая-нибудь детская куколка, тут же привалившись спиной к стене. Тело колотит, словно в лихорадке. Но ни признаков болезни, ни признаков температуры я не наблюдаю. Ломота в костях разносит по телу новую порцию боли — только теперь больше отрезвляющей, нежели сводящей с ума. Я распахиваю глаза и с ужасом оглядываюсь вокруг.

Один сплошной лед покрывает толстой корочкой пол, стены и даже некогда красивый застекленный потолок.

В тронном зале Морского Дворца всегда было много света. Должна признать, что в отличие от других дворцов, именно этот пронзается лучами солнца насквозь — даже если сравнивать его с Дворцом на земле огненных магов. Я запрокидываю голову назад так, чтобы затылок тоже уперся в стену. Поджимаю пересохшие и потрескавшиеся губы и пытаюсь воспроизвести в своей памяти всё то, что осталось где-то там, в детстве.

Бесконечные галереи-коридоры с шелестящими полупрозрачными занавесками. Резная капитель колонн по периметру балконов. Морской Дворец ни на грамм не был похож на дворец в столице Рэддхема. Не было тут громадных комнат, которые зимой надо было растапливать каминами. Не было тут помпезности развешанных портретов или гобеленов. Не было даже дорогущей позолоты и росписи. Это место и дворцом-то назвать тяжело. Домом — намного легче.

Дрожащие колени кое-как держат, когда я поднимаюсь на ноги, упираясь ладонью в стену. С губ то и дело слетает тихое болезненно шипенье, когда я шаг за шагом продвигаюсь чуть дальше от своего маленького убежища. Пол подо мной, расписанный под морскую карту, с корабликами, мифическими монстрами и островами, слабо проглядывается сквозь слой льда. Но когда-то давно я обожала бегать по нему, рассматриваться мельчайшие детали, и делать вид, будто бы я роковая пиратка, готовая покорить морские пучины. Сейчас это всё кажется такой глупостью.

Своды стеклянного потолка нависают надо мной, теперь уже не пропуская столько света, как раньше. Тут так темно и мрачно, так по-чужому холодно, что сердце сжимается, а к глазам и вовсе подкатывают слезы. Но все это было необходимостью. Это было жертвой.

Я ступаю вглубь тронного зала почти на цыпочках, задержав дыхание. Словно боюсь спугнуть всё то, чем дорожила столько времени. И когда глаза находят каменные изваяния людей, где-то в глубине моей груди застревает крик. Я должна бы, наверное, разрыдаться или отреагировать как-нибудь ещё, а не стоять истуканом, будто бы это по моей коже расползается холод и лед. Взгляд проскальзывает с одной фигуры на другую, пока я поджимаю губы и делаю ещё один шаг вперёд.

Пальцы же мягко очерчивают женское лицо, форму носа, губ и растекшийся по плечам волосы с тонкими косичками. Замершая в одном моменте жизнь, опущенная голова и закрытые глаза. Я смотрю на десятки таких же статуй, которые заполонили собой тронный зал, и кусаю щёку изнутри. Эти люди знали на что идут. Эти люди добровольно готовы были рискнуть всем, что имеют. И не смерть от рук самоназванной королевы страшила их в этот момент. Их больше пугала сама мысль о том, что когда-нибудь это коварная женщина сумеет поработить Рэддхем. Нечто чужое ворвалось бы в их жизнь, и тогда цветы начали бы гнить…

Я ступаю через ледяные статуи неспешно, медленно, словно смогу запомнить каждого, кто стоял передо мной, склонив головы. Женщины, мужчины. И даже дети, совсем младенцы на руках матерей, спрятанные за корочкой льда от омерзительных щупальцев Рураль. И чем ближе я ступаю к трону, собранного из перламутра ракушек, тем больше внутри растет пустота. Мои родители стоят вместе, совсем рядом, пока пальцы их рук переплетаются между собой, словно это было единственное спасение. Единственные в зале, кто голов не склонил, а смотрел целенаправленно прямо.

Знакомыми путями я сворачиваю в сторону, последний раз оглядываю тронный зал, чтобы вынырнуть из-под его сводов и оказаться на улице.

Всегда шумный дворец словно заснул беспробудным сном. Редко в такие часы здесь можно было застать подобную тишину. Пустой внутренний двор с небольшим садом — через него всегда бегали слуги, желая сократить расстояние до комнат. В особые теплые праздничные дни сюда вытаскивались столы и стулья, ставились напитки, а украшалось всё порхающими огненными сферами, рассеивающими вокруг себя теплый свет. Тоска острыми когтями сдирает кожу внутри, когда я выхожу из галерейного коридора и задираю голову вверх.

Затянутое серыми тучами небо не пропускает ни лучика — в это время года Морской дворец всегда накрывало тепло и время фестивалей. Даже вечно бушующее море успокаивалось. Крупные хлопья снега срывались с неба, опускаясь на землю подобно перьям. На северо-востоке, где вдоль кромки воды и вглубь острова возвышались горы, тоже был снег. Но тут он был другой. Пальцы не колет от холода — более того, я не успеваю удивиться тому, что боль сняло как рукой, как уже откидываю стянутые туфли в сторону. Босые ступни утопают в успевшем опуститься на земле снегу, и я делаю шаг вглубь сада, запрокидывая голову назад.

Тишина омертвевшего дворца рушится от шелеста платья и мягкого перезвона колокольчиков в моих волосах, пока я не свожу взгляд с посеревшего неба и снегопада, только усиливающегося с каждой секундой.

Чтобы Рэддхем принял Рураль полноправной королевой ей должны присягнуть каждый из четырех домов — не важно, делать это будет представитель правящей семьи или любой, носящий в своей крови кусочек магии. Тогда Рэддхем окажется порабощенным, уничтоженным изнутри собственным народом. Я знала какими методами Рураль добивается присяги — пытками. Пролазит в головы в своим жертвам и вытягивает из них признания. А ещё я знала, что если не дам ей желаемого, то поплачусь сама.

Глаза сами собой прикрываются, давая снежинкам упасть на закрытые веки.

Во мне не было ни капли магии. И как бы сильно Рураль не стремилась получить в свою власть последний из домов — я не смогу дать ей согласия, пытай она меня каждый день на протяжении года. Морская Принцесса без магии. Морская Принцесса, потерявшая связь с водой. Пустышка, которую ничего не стоит прихлопнуть при желании.

— Что ты сделала? — мужское шипение раздается совсем рядом, пока довольная и болезненная улыбка трогает мои губы. — Что ты, чёрт возьми, наделала, Селена?

Я распахиваю глаза, переводя взгляд медленно и неспешно, борясь с подступающей тошнотой и болью. В своём черном плаще Александр всегда осквернял стены моего дворца. Но почему-то смотря на него — такого испуганного, каким я его ещё не видела никогда — я чувствую внутри себя тепло удовольствия.

— Что я сделала? Я?

Мой голос срывается хриплым шепотом, и я делаю один неровный шаг в его сторону. Тут же покачиваюсь и замираю на месте. Мир вокруг кружится, покрывается темными пятнами, и мне приходится прикрыть глаза, чтобы медленно сглотнуть вязкую слюну, что царапает горло.

— Я сделала то, что не смог сделать ты.

— Ты никого не оставила… ты убила их всех, ты понимаешь?

Некогда желанный шепот стал для меня совсем чужим. Некогда я сама тянулась к его голосу, а сейчас мне хочется закрыть уши и глаза, чтобы не слышать его больше, не видеть никогда. Я сжимаю зубы с такой силой, что челюсть сводит от накатывающей ненависти.

— Я никого не убивала. Они просто… — взгляд скользит за спину стоящему мужчине — где-то там коридоры сходились в тронном зале. — Спят. И разбудить могу их только я.

— Но ты без магии, Селена, — голос Александра напитывается чем-то похожим на жалость.

— Верно. Гениально, правда? Перекрыть этой вероломной суке кислород вот так просто. Она заставляла задыхаться восточный народ, убивая их же стихией. Она живьем закапывала жителей Запада, пока грязь забивала им рот, нос и глаза. Она сжигала Юг, пока они не приняли её. Она пользовалась против нас нашим же оружием. И вот, — я снова покачиваюсь от наступающей боли, — мы обыграли её. Её же стратегией.

Александр набирает в легкие побольше воздуха, словно уже приготовившись читать свою тираду. Но я уже не слышу его голоса — даже если он что-то и сказал. В ушах звенит, с губ срывается стон, и я медленно падаю вместе со снежинками на землю. Боль пробирается всё глубже, опаляя внутренности обжигающим огнём. Что-то горячее и вязкое жжет внутреннюю сторону носа, стекает по носогубной складке. Часть остается на губах, течет по подбородку и падает вниз. Я кое-как распахиваю заслезившиеся глаза, чтобы увидеть пару капель алой крови прямо на снегу.

Глухо вскрикиваю, хватаясь обеими руками за голову, когда боль бьет снова, только теперь где-то в черепной коробке. Уши сдавливает от давления, и я жмурюсь, прикусывая щёку изнутри с такой силой, что теперь привкус металла оседает и на языке.

Сквозь стук крови в ушах — что кажется оглушающим — я слышу отдаленные шаги, скрип снега. И мне бы грешным делом подумать, что Александр сорвался со своего места, чтобы помочь мне. Лишь разлепив глаза, понимаю, что он не сдвинулся с места. И пока шаги становятся всё ближе, я запоздало осознаю, что мир вокруг становится каким-то узким, тесным и бесцветным.

Ледяные пальцы цепляются за мою шею и сжимают с такой силой, что с губ рвется лишь слабый хрип. Я пытаюсь ухватиться за эти вероломные пальцы, отстранить от себя. Но сил хватает лишь на то, чтобы жмуриться и хватать губами остатки свежего воздуха.

Холод позади пронизывает всё тело ломотой в левой лопатке, пока пальцы второй руки цепляются за моё плечо. Это нечто — не человек и даже не зверь. Это нечто с силой сжимает моё плечо, чтобы в следующую секунду разомкнуть пальцы на шее и толкнуть меня — обессиленную — вперёд.

Я вовремя распахиваю глаза, но все равно не успеваю сориентироваться — тело глухо бьется о пол кареты, и я зажмуриваюсь, пока с губ слетает протяжный стон. Кажется, не избежать мне теперь синяков и ссадин — интересно, я вообще доберусь живой до… до куда меня там везут? Неспешно сажусь прямо на пол, потирая ушибленный локоть и опираясь плечом о мягкую обивку сидения. Карету покачивает из стороны в сторону — то влево, то вправо — из-за чего меня уже начинает подташнивать.

Экипаж в очередной раз подскакивает на какой-то кочке, и я с тихим визгом ударяюсь щекой о сидушку, а коленкой о дерево пола. Собираю в себе остаток сил, чтобы стукнуть подошвой сапог по двери — та даже не шелохнулась. Я даже спорить не хочу. Вряд ли они просто заперли эту дверь на один несчастный засов. Кое-как устроившись в тесном пространстве, я прислоняюсь спиной к сидушке за собой, а ноги подтягиваю поближе к груди, чтобы тут же обхватить их руками. Лоб упирается в острие колен, и я прикрываю глаза, пытаясь уложить в голове всё то, с чем мне пришлось столкнуться в последние пару дней.

И если в магию, связь того озера со мной и проблемы с памятью я ещё как-то могу поверить, то причастность этого мужчины ко всей ситуации мне мало понятна. Пальцами касаюсь лица, пытаясь хоть немного отрезвить собственные мысли.

Я как-то читала, что нередко когда у людей случаются затяжные, очень реальные сны. Что в таких снах всё может доходить до того, что ты будешь чувствовать боль, холод и жар, вкус еды и горечь травы. Может, всё это — один из этих случаев? Может, сейчас моя последняя попытка распахнуть глаза и оказаться в своей небольшой комнатке?

Меня беспокоит не то, что передо мной всё ещё знакомая обивка кареты, и даже не то, что осознание реальности захватывает меня полностью. Последние пару дней левая лопатка давала о себе знать слишком часто. То ныла, то зудела, то разрывалась от неприятной боли. Я отвожу плечи назад, выпрямляюсь, словно это хоть как-то может спасти ситуацию.

Постепенно, обрывками прошлого ко мне возвращалась память. Я смотрела на это со стороны, как какой-нибудь фильм, и толком не понимала. Не понимала происходящего, того, что всплывало в сознании и разрасталось уймой вопросов уже после того, как приходилось вернуться в жестокую реальность. Но важнее другое — я вспомнила его имя, так долго и упорно крутившееся на языке. И оно — столь простое и запоминающееся, — встречавшееся мне так много раз, вызывает внутри слишком много эмоций. Его взгляд, манера двигаться и говорить — это всё оказалось мне уже знакомым. Я видела эти черные, беззвездные глаза; это холодное лицо и черные волосы. Его голос столь долго преследовал меня повсюду, нарушая покой, а я обратила внимание на это только сейчас.

Я, наконец, нашла край незримой до этого нити, сматывая уже свой клубок, и вместе с тем ступала по таинственному лабиринту. Шаг за шагом узнавала каждый из поворотов, секретные ходы, таившие в себе незнакомые мне, но моей расколотой памяти ответы. И с первым мотком до меня дошла одна неутешительная мысль.

Во всём виноват он. Этот гаденыш на стороне Рураль. Прислуживает ей, словно верный пёс. И сейчас он везет меня к своей госпоже, ради того, чтобы… доказать преданность?

Когда карета перестает трястись, резко останавливаясь, я тут же вздрагиваю и убираю от лица руку, скользнув взглядом по двери — вот-вот и она откроется; вот-вот и я вдохну свежий воздух, который сгонит неприятную липкую тошноту в горле. О том, как я оказалась здесь, я помню плохо. Воспоминания подернуты мутной пеленой. Помню лишь дикую слабость, чьи-то руки, поднимающие меня над землей, легкий запах хвои, коснувшийся носа, а затем пустота. Открыла глаза я уже здесь.

Живот крутит от спазма. Стоит только дверце раскрыться, как неведомая сила подталкивает меня к ней. Оперевшись одной ладонью о пол, второй — о дверной косяк, жадно вдыхаю ртом воздух, закрывая глаза. Неприятный комок в горле проскальзывает не сразу, и мне нужно ещё пара минут и несколько вздохов, чтобы хотя бы немного прийти в себя. Мы в дороге двое или даже трое суток. Короткие остановки не давали мне возможности размять кости, справиться с качкой и надышаться свежим воздухом.

С другой стороны, за стенами кареты у меня было достаточно времени, чтобы обдумать всё то, что свалилось на меня; обдумать все те сны, что приходили ко мне в моменты короткой дремоты. Я прогоняла через себя не только их, но и часть жизни в Подземном городе, наши попытки скрыться. И тогда на меня накатывала уже следующая волна — сожаление. Я не знаю, что случилось с Агатой или Элиотом. Не знаю, что случится со мной. Тревожные мысли продолжают докучать, подкидывая не менее красочные картинки.

— Госпожа, — краем глаза вижу нежно-голубую манжету — чужие руки тянутся ко мне, чтобы помочь подняться на ноги. Я шугаюсь от них, как от прокаженных. Шиплю, словно дикая кошка, заваливаясь назад, и кое как успеваю выставить руку в сторону, чтобы вцепиться в сиденье кресла и не удариться о пол головой.

— Не трогай меня.

Мой приказ остается полностью проигнорированным — незнакомый мужчина в голубом ступает в карету, хватаясь пальцами одной руки за мой плечо, а второй за запястье вытянутой руки. Он насильно заставляет подняться моё послушное и слабое тело. Стоит заметить, что он особо не церемонится — действует быстро, грубо и рывками, разнося ломоту по всем отекшим от долгой поездки конечностям.

— Эй! Ну ты же не статую с места на место переносишь. Она же живой человек! Или наша Королева забрала у тебя не только мозги, но и зрение?

Голос Мишы я слышу довольно отчетливо, несмотря на мешающий сосредоточится в голове шум. Сквозь боль в шее поднимаю глаза. Он ничуть не изменился ни с того вечера в клубе, ни с нашей последней встречи пару дней назад. Всё такие же темные вьющиеся волосы, зеленые глаза и россыпь родинок. Но в этом мире есть в нём что-то отталкивающее; что-то, что я никак не хочу признавать. Магия?

Зеленые глаза Нефлянова смотрят прямо и прицельно на мужчину, что вцепился в меня своими пальцами.

— Господин не давал мне конкретных указаний по «перетаскиванию с места на место» госпожи, — раздаётся рядом бесцветный голос. Миша сокрушенно вздыхает, с такой силой сжимая челюсти, что даже мне видно проступившие на щеках желваки.

— Хорошо-хорошо, — устало выдыхает Миша и делает шаг ко мне, отмахиваясь от мужчины. — Оставь госпожу на меня. Со всей работой я управлюсь без проблем. А ты пока сходи и доложи Суверенному, с кем ты оставил госпожу Селену. И не забудь уточнить, что обращался ты с ней весьма неаккуратно. Он будет рад это услышать.

Рука Миши перехватывает мою, и ему достаточно приложить лишь немного усилий, чтобы моё тело выскользнуло из хвата мужчины в голубом и оказалось уже поближе к нему. Вторая же рука придерживает меня за спину, не давая завалиться назад или упасть. Или убежать? В любом случае, мужчина-в-голубом беспрекословно слушается и тут же уходит.

Я тихо выдыхаю, отступая в противоположную от Нефлянова сторону — так, чтобы он отпустил меня. И Миша даже не сопротивляется, лишь вздыхает как-то грустно на мой прямой и недоверчивый взгляд.

— Прости. Порой они воспринимают всё слишком буквально и это создает некоторые… проблемы, — он отдергивает свой камзол, выпрямляясь, а после откашливается.

Я молчу, как мне кажется, целую вечность, пока взгляд скользит по лицу Миши. Всё в нём мне знакомо — даже вечно растрепанные волосы, — но от его прикосновений дурно. На протяжении нескольких лет он обманывал меня, притворялся моим другом, чтобы что? Задержать меня? Скрыть мою истинную сущность и мой дом?

— Ты так долго молчишь и так пристально смотришь на меня, что ещё немного и я подумаю, что ты сейчас накинешься на меня с кулаками…

— Где Элиот? — несмотря на усталость, мой вопрос звучит прямо и решительно, заставляя Мишу приподнять брови, а потом закатить глаза. — Что вы с ним сделали? Вы убьете его?

— Тебе бы потише о таком спрашивать, — он оглядывается за плечо, чтобы снова вернуть свой взгляд на меня и качнуть кудрявой головой. — Неужели тебя больше ничего не интересует? Ни то, куда мы едем? Ни то, что могут сделать с тобой? Какая разница, что будет с этим огненным пареньком? Ты его то хоть пару месяцев знаешь? Да он может обманывал тебя и водил вокруг пальца ради собственной выгоды.

— Как ты?

Миша в какой-то момент замирает, хмурится и не сводит с меня долгого взгляда, пока губы у него поджимаются, а в глубине зеленых глаз отдаленно сверкает сожаление. Миша предал меня, хоть в безграничной верности он мне не клялся. Он несколько лет подряд занимался обманом, пока я прозябала в одном из миров, ничего не подозревая. То тело было не моё; те люди вокруг были ненастоящими. Здания, природа и даже воздух. Миша был единственным, кто реально существовал там, и единственным, чьё отношение ко мне было чистым и искренним. Был.

Он делает неловкий шаг в мою сторону, протягивая руку, но я отшатываюсь назад, не давая приблизится к себе даже на миллиметр. Миша оказался предателем. Мне хочется увидеть в нём старого доброго друга, с которым мы смотрели фильмы и сериалы, заказывали пиццу и уминали сладости перед закрытием смены. Я снова хочу ощутить аромат кофе, увидеть, как натянуто он улыбается посетителям кофейни, а после — уже искренне — мне.

— Ты знаешь, — голос вдруг становится каким-то тихим и медленным, пока я переставляю затекшие ноги, — я теперь не могу доверять тебе так, как это делала раньше. Если бы ты только рассказал мне обо всём…

— Селена, Селена, — Миша устало мотает кудрявой шевелюрой, стыдливо отводя взгляд в сторону, — я подневольный человек. У меня был приказ. И если бы я вдруг ослушался его, если бы просто оступился… она бы нашла тебя куда раньше, чем нашла сейчас. Я не мог никак повлиять на это! Да и расскажи я тебе всё — ты бы поверила? — он щурится от ярких солнечных лучей. — Мне оставалось только тянуть время, чтобы это время было у тебя.

Миша красноречиво кивает куда-то в сторону, безмолвно предлагая пройтись. И я сразу же соглашаюсь, желая размять ноги и тело неспешной ходьбой. В молчании мы проводим несколько минут, но за это время уже успеваем оставить разбитые тканевые палатки позади.

— Все вокруг знают так много. Мне кажется, что лишь я одна в полнейшем неведении. С каждым днём я обдумываю всё заново, пытаюсь сложить пазл, а получается только хуже. Я вроде свыкнулась с происходящим, но…

— Свыкнулась? — с губ Миши слетает тихий смешок, когда я поднимаю на него полные непонимания глаза. — Я правда рад, что ты спокойно обжилась в этом мире. И я даже поверю в это, — он откашливается. — Лично был свидетелем того, как один из стражников докладывал Суверенному, что ты кидалась на магов, которых, к слову, с детства обучали своей силе, с ложкой и кулаками. Клянусь всеми Святыми, я думал задохнусь от поступающего смеха прямо там! — Миша запрокидывает голову назад, пока смеется, заставляя мои губы едва дернутся к подкатывающей улыбке. — Я впервые увидел, как усмехнулся Суверенный. Неужели ты настолько свыклась с происходящим и поверила в себя, что полезла на магов с голыми руками? Я бы не стал рисковать.

— Ну… не с голыми. У меня была ложка, — Миша рядом взрывается новой порцией смеха, заставляя пристроившийся на ветках птиц с громким недовольным криком улететь. — Скорее уж, наоборот. Мне было так страшно, вот я и схватила первое, что попалось под руку. По великой случайности это оказалась… ложка.

— Ну да, Сел, ты бы ещё попыталась избить их до полусмерти подушкой, — хмыкает Нефлянов. — Тебе нужно умыться, а мы практически пришли. Давай я помогу тебе немного?

За разговором и неспешной ходьбой, я не сразу понимаю, что мы отошли достаточно далеко от лагеря — звуки разговоров и топот сапог давным-давно стихли. Мягкое журчание воды доносится откуда-то снизу, вынуждая опустить голову и бесшумно ахнуть. Аккуратно сложенные плоские камушки огораживают собой слабо бьющуюся струйку ручья. Миша придерживает мой локоть, помогая опуститься на траву и подставить ладони под холодную воду.

— Я принесу тебе поесть.

Я поднимаю голову, щуря глаза и дергая уголками губ в кривой улыбке.

— Не боишься, что я сбегу?

— Тут некуда бежать, Селена.

Безысходность горечью обжигает что-то внутри, пока я нервно улыбаюсь Мише и даю ему уйти. Наверное, мне действительно было это необходимо — пара минут тишины и мерное журчание воды под пальцами. Я соединяю ребра ладоней, зачерпывая как можно больше живительной влаги, чтобы склониться и ополоснуть ею лицо.

Мои глаза распахиваются медленно, пока зрачок неподвижно наблюдает за стекающими вниз каплями. Уперевшись ладонью в противоположный берег, я склоняюсь над ручьем, пальцами свободной руки ныряя в холодную воду. Разве может магия полностью покинуть тело? Разве может пропадать безвозвратно? Я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить те чувства, которые уже рождала во мне вода.

Я взываю к ней, тяну свои руки и пытаюсь нащупать где-то внутри себя. Я мысленно приказываю ей, ответом служит лишь тишина окружающего леса. Последний раз, когда я вот так тянулась к магии, ощущения были такими яркими, что забыть их просто невозможно. После того раза вода стала… избегать меня? Ждёт извинений? Или мне нужно умолять её отозваться на мой голос?

Пустота раскатывается внутри. Я поджимаю дрожащие губы и пытаюсь сморгнуть накатывающие на глаза слезы. Моя сила… вернется ли она? Станем ли мы наконец единым целым? Рой вопросов, жалящих сознание. И ни одного внятного ответа, способного хотя бы утешить от явственного ощущения собственной беспомощности. Я возвращаюсь в свою исходную позу, сложив руки на коленях, но взгляда с журчащей воды не отвожу, будто бы верю, что она вот-вот сама потянется ко мне в ответ. Рядом нет Элиота или Агаты, нет Алистера и моего призрачного фантома. Я только-только начала привыкать к Рэддхему и его причудам, как будто бы снова оказалась лежащей на снегу у берегов озера. И меня будто снова одолевает тошнота и растерянность, словно я снова вижу обеспокоенное лицо Агаты, нависшее надо мной.

— Можешь не стараться. У тебя не выйдет, маленькая мятежница.

В тишине леса голос за спиной срывает с моих губ приглушенный вскрик. Я резко втягиваю воздух, дергаясь в сторону, и оборачиваюсь через плечо. Прислонившись плечом к стволу дерева, мужчина в черных одеждах с отливающим золотом пуговицами смотрит на меня — остро и прямо, заставляя холодок пройтись по основанию позвоночника. Края его плаща на груди соединяются золотистой брошью и натянутой между ними цепочкой. Он складывает руки на груди и склоняется чуть вперёд, щуря свои темные глаза, словно изучая меня под призмой попадающих сюда солнечный лучей.

Если воспроизвести в голове нашу последнюю встречу, то вряд ли её можно назвать приятной. И если тогда он казался мне ужасающим и отвратительным, то сейчас, при свете солнца, я не замечаю в нём ничего ужасающего. Черты его лица все еще кажутся до боли знакомыми, равно как и взгляд черных, бездонных глаз, где даже зрачка толком не разберешь. И я клянусь — мои собственные расширились сами собой, стоило только нашим взглядам пересечься. Кажется, что всё в нём располагает к себе — заманивает в мышеловку.

— Сомневаюсь, что ты имя то своё помнишь, что уж говорить об умении правильно колдовать.

— Я помню своё имя, — тут же противостою я, поймав хитрый блеск в глазах напротив.

Мужчина отстраняется от дерева и делает шаг ко мне, пока цепочка между полов его плаща покачивается, отражая от себя свет солнца.

— Да что ты? А мне показалось, что ты не очень сговорчива. Всё бежала и кричала что-то непонятное на каком-то своём языке. Знаешь, я ведь один из немногих могу читать на первом языке Рэддхема, но даже я не смог перевести твои вопли. Сейчас-то кричать не собираешься? — он делает ещё один шаг по направлению ко мне, а я как-то неловко шарахаюсь от него назад, чем вызываю только приступ тихого смеха. — Ну и что же ты ещё вспомнила? Может, свою семью? Или свой дом? Или…

— Я вспомнила имя.

— Это я уже понял, — он улыбается, присаживаясь на корточки возле меня, и вскидывает брови. — Я, может быть, не так молод, но со слухом проблем никогда не наблюдал, мятежница.

Я замираю в своей неудобной позе. Отводя одну руку назад, упираюсь ей в траву, оставив ноги лежать на земле, пока глаза неотрывно смотрят прямо в лицо своему преследователю. Левая лопатка вспыхивает слабой болью, когда мой черноволосый собеседник щурится, однако упорно продолжает молчать. Терпеливо и настойчиво ждет от меня ответа, показывая всем свои видом, что не сдвинется с места, пока я не заговорю.

— Так что, маленькая мятежница? Ты язык проглотила?

Его губы дрожат в слабой усмешке. Я прикусываю кончик языка, чтобы не сболтнуть лишнего, пока его черные глаза прожигают меня насквозь, лишая решимости. Уголки его губ подрагивают в расползающейся на лице улыбке, когда он склоняет голову чуть ниже, побуждая меня оторвать одну руку, лежавшую на ноге. Я двигаюсь так медленно, будто бы он снова призрак из моего сна. Будто бы одно неловкое движение и он просто пропадет. Кончики пальцев колит от желания прикоснуться к его лицу. Совсем немного, совсем на чуть-чуть. Просто чтобы ощутить мягкость кожи или волос. И это желание пугает меня даже больше, чем все прошедшее за последние дни.

— Александр, — его имя срывается еле слышимым шепотом само собой.

— Я не знал, чего тебе взять, поэтому взял всего понемногу. Немного варенной рыбы, овощей. Даже удалось немного фруктов захватить.

Я вздрагиваю, когда слышу голос в стороне. Стремительно оборачиваюсь и натыкаюсь взглядом на приближающегося и довольного Мишу, который несет в руках тарелку и кружку. А после так же быстро возвращаю глаза обратно, вот только Александра уже нет. Испарился? Или это все моя разыгравшаяся фантазия? Черт его знает. Но это все слишком. Я замерла, наверное, в слишком странной позе — с протянутой рукой, которая медленно опускается вниз.

— Что за взгляд такой напуганный? Ты что, увидела призрака?

— Нет, — отмахиваюсь я, цепляясь взглядом на опущенную на колено руку. — Просто устала. Меня немного укачало, — мне требуется ненадолго прикрыть глаза, чтобы сбросить с себя невидимый морок, и тут же вернуть своё внимание на Мишу. — Только не говори, что вы специально выбирали дорогу похуже. Это чтобы я не расслаблялась?

Его губы трогает усмешка. Он отрицательно качает головой, неспешно и аккуратно опуская около моих ног тарелку с едой и воткнутую туда вилку. Мне приходится принять более удобную позу, чтобы не завалиться на спину. Подхватив миску с едой одной рукой, второй хватаюсь за вилку, проводя зубчиками по вареной рыбе. Эти чёрные глаза были столь же пленительны, сколько были опасными. Сердце глухо ухает и проваливается куда-то в желудок. Есть же люди, на которых достаточно просто посмотреть и ты уже понимаешь, что хорошего от них ждать не стоит. И дело даже не в высокомерии или устрашающей внешности — атмосфера вокруг таких людей говорит сама за себя.

Я жую, но не чувствую вкуса — лишь то, как мясо рыбы разваливается, проскакивает в горло. Страх вперемешку с желанием подойти, прикоснуться. Обхватить его лицо ладонями, чтобы снова заглянуть в черноту его глаз, а потом спешно отойти, вытирая руки о брюки, избавляясь таким образом от тепла его кожи на ладонях.

— А я надеялся, что у меня получиться поднять тебе настроение.

Глава 2

Селена

Звон колокольчиков режет слух. Прижимаюсь спиной к гладкому белому мрамору стены, пока слух концентрируется на отдельных звуках, выискивая конкретный. Я делаю шаг в сторону угла, шурша подолом платья и шлепая босыми ногами по нагретому камню. Пальцы отрываются от стен, описывая в воздухе какой-то замысловатый символ, движение, и в сознание тут же бьет магия — она слегка колется, кусается за ребра, тянет немного назад. Кончики пальцев горят от прилива магии к ним. Я выскакиваю из-за угла, ведя рукой ближе к себе, словно обхватываю невидимую для глаз ниточку и тяну, тяну, тяну.

Колокольчики в косичках тихо звенят, выдавая моё местоположение ещё задолго до того, как шальная мысль приходит в голову. Мой план заранее был провальным, но… всегда приятно немного «пошалить», особенно в моём возрасте.

Вода из фонтана рядом оживает, повинуясь моим желаниям, и тонкой струйкой поднимается вверх, подобно ядовитой змее. Она уже готова накинуться на мужчину в темном плаще, слезающего с такого же чёрного жеребца. И, естественно, я чувствую её зов. Спускаю поводья своего контроля, позволяя воде кинуться вперёд. Вот только незадача — мужчина, даже не оборачиваясь, лениво ведет пальцами. На мою «водную змейку» тут же накидывается другой противник. Теневая лошадь придавливает её к земле, издавая громкое ржание, пока под копытами змея распадается в капли.

— Неплохо, — тихо выдыхает мужчина, проводя ладонью без перчатки по чёрной гриве лошади. — Не хватает только концентрации. Или ты просто баловалась?

Он поворачивает голову в мою стороны, и я просто не могу сдержать шаловливой улыбки. Губы сами собой тянутся в ней, когда темные глаза пересекаются с моими. Я закладываю руки за спиной, делая пару неспешным шагов, перекатываясь с пятки на носки.

— Ты обещал писать мне. А это — должно было служить наказанием тебе за ложь, — честно признаюсь я, поджимая губы и пытаясь всеми силами избавиться от хорошего настроения в голосе и блеске в глазах.

Мужчина тихо смеётся, щелкая застежкой плаща и закидывая его поперек седла. Он учтиво передает поводья подбежавшему к нему мальчишке, а потом уводит обе руки в сторону, обращая свой взор на меня. Для меня это как позывной. Я не могу сдержать широкую улыбку и тут же подрываюсь с места. Колокольчики звенят в моих волосах от каждого движения, сопровождая своими аккомпанементами шлепанье босых ног. Руки обвивают шею мужчины, пока его подхватывают мое тело и легко поднимают над землей, немного кружа вокруг своей оси. С губ рвётся смех, разрезающий полуденную тишину Садов.

Ноги снова возвращаются на землю, а руки соскальзывают вниз, пока он аккуратно опускает меня. Его тёмные глаза сияют так ярко и невероятно — от разделенной со мной радости встречи, от обычного счастья. Губы тянутся в улыбке, и даже тень усталости от поездки пропадает с его лица.

— Прости, у меня было слишком много дел, с которыми мне хотелось побыстрее разделаться, чтобы оказаться здесь, — на выдохе произносит он, смеряя меня взглядом из-под прищура своих глаз. — Я слышал, что ты тоже времени зря не теряла. Уже приехала из Дома Воды? Пойдем, пройдемся. Только найдем твою обувь. Не хочу получить долгий выговор от твоих служанок.

Я быстро киваю, тут же метнувшись за стену, из которой минутами ранее «выпрыгнула» подобно игривой кошке. Глаза быстро находят скромные туфельки на плоской подошве, в которые я моментально скольжу ногами, натягивая пятку уже на ходу и придерживаясь рукой о стену. Король упорно занимался моим образованием, и за явные успехи решил устроить мне маленькие каникулы, разрешив на две недели вернуться домой. Пройтись по продуваемому всеми ветрами пляжу, по родным коридорам дворца. Больше всего я, конечно, радовалась времени, которое могу провести с семьей.

— Не торопись, — бархатный смех заглушает звон колокольчиков около моих ушей, когда его взгляд цепляется за меня, подбирающую подол платья и в быстром шаге равняющейся с ним на дорожке Сада. — Как дела дома? Слышал, что ты теперь старшая сестра. Могу поздравить с этим? Привилегий у младших, конечно, больше, но… скоро ты сама узнаешь о «теплых» сестринско-братских отношениях во всей красе.

— Пока я не закончу учебу здесь, а это ещё практически три года, вряд ли часто смогу видеться со своим братом, — я пожимаю плечами, переплетая пальцы перед собой и опуская на них взгляд. — Так что вряд ли у меня с ним будут такие отношения, как у тебя с твоими братьями. Вы же, кажется, вообще не расставались в детстве?

— Упаси Святые, чтобы у тебя были такие же отношения, — мужчина чуть запрокидывает голову назад и смеётся. — Сомневаюсь, что ты выдержишь тренировки и бои за последний кусочек печенья. Знаешь же. «В большой семье…», — уголки его губ растягиваются в широкой улыбке, пока он чуть щурит глаза, скользя по распускающимся цветам вокруг. — Только не спрашивай меня о работе, умоляю. За две недели я по горло сыт играми политиков. Не случайно же говорят, что политика — это игра притворства и хитрого ума. Полагаю, что моя хитрость во мне закончилась.

— Оу, — я выдыхаю, задумчиво поджимая губы.

Мне приходится ускорить шаг, чтобы обогнать идущего рядом со мной мужчину. Разворачиваюсь на пятках туфель и иду теперь спиной вперёд, пока щурюсь от яркого солнца, бьющего прямо по глазам.

— Что насчет того, чтобы съесть чего-нибудь вкусного? Я ещё не обедала, а ты, наверняка, ужасно голоден после дороги.

— О да, я бы съел сейчас чего-нибудь не сладкого и горячего, — мужчина замирает, заставляя остановиться и меня. — Пойдем, принцесса.

Он поддается вперёд, мягко обхватывая моё запястье рукой, и тянет на себя, заставив колокольчики жалобно звякнуть.

Я стараюсь не теряться во времени. Пусть карету уже так не трясло, а остановки стали продолжительнее, спать мне всё равно удавалось только урывками. Сны выходили тревожными и какими-то неполноценными, слишком короткими, чтобы вытянуть из них хоть крупицу нужной мне информации. Неизменным оставалось только то, что стоило мне только выйти за пределы кареты, как рядом тут же возникал Миша. Счастливый, улыбающийся и сияющий, как начищенный сервиз в шифоньере. Однако расстояние сокращать он не спешил. Завидев меня он первым делом привлекал внимание взмахом руки и лишь потом начинал неспешно приближаться, останавливаясь лишь в паре шагов.

Например, как сейчас.

В слегка прохладном воздухе чувствуется признаки наступающей весны и тепла. Я опираюсь спиной о закрытую дверцу кареты, внимательно наблюдая за жужжащим ульем разноцветных камзолов. Миша неустанно вьется рядом, своим нахождением пресекая не только мои попытки к побегу, но даже к сбору информации. На каждой остановке я пыталась всматриваться в проходящие мимо силуэты, вертела головой по лагерю, в надежде — если не узнать, то хотя бы увидеть — где Элиот. К моему разочарованию, желаемого я так и не получила. Продумать побег?

Взгляд задерживается на черных камзолах, стоящих в отдалении от других магов, которые переносят какие-то вещи, запрягают лошадей или сворачивают брезенты. Мы с Мишей уже прошлись, и теперь лагерь собирается двигаться дальше. Это последняя остановка.

Я поджимаю губу и чуть щурю глаза, пока желудок неприятно сворачивается. Далеко убежать не получится. В лучшем случае просто поймают и вернут обратно, в худшем — свяжут по рукам и ногам, и тогда я лишусь любых возможных прогулок. Глаза самопроизвольно опускаются на ладони. Без хитрости, магии и союзников испытывать судьбу смысла не имеет. Втянуть голову в шею и примириться? Пожалуй, сейчас для меня это единственный правильный выход.

— Что это за люди? — пересекаюсь взглядом с зелеными глазами Миши и указываю подбородком на мужчин и женщин в чёрных камзолах, которые мерно прохаживаются то тут, то там. Их не так много, как пестрых камзолов, от которых уже рябит в глазах, и от этого они вызывают ещё больший интерес. — Ты тоже носишь такой цвет. Вы что, секта какая-то?

— Проявление интереса — первый признак того, что тебе намного лучше, — уголки губ Миши подрагивают, когда он поднимает на меня глаза, а потом вновь отводит их в сторону чёрных камзолов. — Они одни из немногих, кто не подвластен Госпоже, а полностью подчиняется приказам Суверенного. Они имеют доступ к нему. Стоят намного ближе других. Это те, кому Суверенный доверяет свою жизнь безоговорочно.

— Полностью подчиняются Суверенному? А он подчиняется Рураль, так в чём смысл этой мнимой свободы?

Миша медленно пожимает плечами, чуть сощурив глаза.

— Ты думаешь она сделала бы что-то просто так? Мнимая свобода, чтобы показать её «милосердие». Мы должны быть благодарны и за это.

— Ты, я смотрю, не сильно благодарен.

Губы Миши дергаются в какой-то грустной и отстраненной улыбке. Тему эту он продолжать не намерен.

— Это не секта, Сел. Здесь, в Рэддхеме, мы называем их Легион. Нас называют Легион. Основанный практически одновременно с самим Рэддхемом, он, как и Сады, стал символом объединения всех домов под началом чего-то нового. Ежегодно туда может пройти отбор каждый. Член дома воздуха, огня, земли. И даже обычный человек. Они не всегда выполняют боевые задачи. По большей части, на поле битвы они не выходят совсем, хотя в боевых навыках не уступают другим. Некогда Легион был гораздо больше, сейчас же включает в себя не больше пятидесяти человек. Возможно, это единственный оплот прошлого Рэдххема, к которому наша Госпожа не прикоснулась.

Не только чёрный цвет костюмов выделяет этих людей. Они живые. В их движениях нет выточенной механизированности. Они улыбаются друг другу, иногда с их стороны слышится смех или громкие разговоры. А ещё они всегда смотрят на меня, стоит мне пройти где-то мимо. Оборачиваются, затихают, а потом склоняются друг к другу, чтобы что-то зашептать или просто обменивались долгими взглядами.

— «Нас называют». Ты тоже часть Легиона?

Взгляд стремительно находит лицо рядом стоящего Мишу, который виновато прикрывает глаза, склоняя голову так, что каштановые волосы практически полностью закрываю его лицо. Он не тот человек, которого я знала прошедшие шесть лет — и, пожалуй, эта мысль самая болезненная. Не предательство, не сокрытие тайн, а ложь. Я видела в нём друга, который когда-то помог мне освоиться. Я видела в нём очаровательного бариста, который каждый утро сиял, словно начищенная до блеска кофе-машина. В какие-то моменты моей жизни, я видела в нём опору и единственного человека, благодаря которому не сошла с ума. Мне смутно представлялся в его руках меч, а не стаканчик с кофе.

— Элиот и Агата никогда не упоминали о Легионе. Как и… другие.

— Возможно, не видели в нас опасности. Или просто не хотели, чтобы опасность видела ты. Я не могу залезть в голову к твоим новым друзьям и прочитать все их замысли. Этим уже буду заниматься не я.

Неприятный липкий холод кусает где-то в позвонках, пока я отвожу плечи назад и выпрямляюсь, стараясь не думать о том, что может случиться с Элиотом. Его будут пытать? Или убьют? Или его ждёт что-то хуже этого? Пальцы непроизвольно стискиваются на ткани камзола — я уже не смотрю на Мишу, фокусируясь куда-то за него и утопая в собственных мыслях. С каждым днём, проведенным здесь, я отчетливо чувствовала привязанность к этому месту. Было ли дело во всплывающих воспоминаниях, связанных с этим миром, или всё моё нутро пропитывается любовью к Рэддхему?

— Уже прошло так много времени здесь, — я заламываю пальцы до едва слышимого хруста в суставах. — Практически… три месяца? Хочется вернуться обратно. Туда, где нет проблем с магией и злобными стервами, захватывающими власть. Но вместе с этим, мне кажется, что если я уйду, то потеряю нечто более важное.

Миша выдыхает так, словно за всё время моего короткого монолога удерживал в легких воздух. Я перевожу взгляд, скользя глазами по его лицу. Этот тот же Нефлянов: его обеспокоенные зеленые глаза, растрепанные каштановые волосы. Даже те самые родинки. Он знаком мне, но в тоже время — чужой. И поэтому, когда он делает шаг ко мне в надежде подарить ободряющие объятия или прикосновения, я резво отстраняюсь от кареты в противоположную от Миши сторону. Не из-за того, что он мне противен или что-то в этом духе. Я боюсь. Я боюсь человека, который когда-то показал мне жизнь.

Ловлю секундное замешательство в его глазах, однако до него мгновенно доходит смысл сложившейся ситуации. Я вижу это по его растерянному взгляду и неловкому шагу в сторону. Мы только что разговаривали, как старые друзья, что знали друг друга не один десяток лет, но это чувство, родившееся относительно недавно, отличается от дружеского. Миша оказался совершенно иным человеком, каким я его знала. Он часть Легиона.

— Извини, я… я, наверное, поторопился, — откашливается Нефлянов, заложив руки за спину и уставившись куда-то перед собой. — Мы скоро двинемся в путь. Суверенный поедет раньше остальных. Ему необходимо самому удостовериться в том, что во Дворце всё готово. Он попросил меня передать тебе, что был бы рад видеть тебя у себя. Это не обязательно и без принуждения, так что, если ты не хочешь… может просто не идти. Суверенный не настаивал.

— Нет, — неожиданно и резко даже для самой себя протягиваю я. — Нет, я пойду. В конце концов, может мне и не стоит его бояться?

— А стоило бы… — тихо проговаривает Миша, как-то загадочно щуря глаза и покорно отступая в сторону большого и тёмного шатра.

За всё время нахождения здесь, я всячески стараюсь обходить этот шатер. Настораживает не столько перспектива оказаться за границей плотной чёрной ткани — скорее пугает ещё одна встреча с Александром. Каждое наше столкновение, пусть было их немного, отдается во мне странным необъяснимым ощущением, от которого холоднеет в кончиках пальцев. Мурашки бегут по позвонкам, зарываясь в затылок, и я столбенею, не в силах пошевелиться. Очарованная или зачарованная?

Вот именно это вызывает мне страх. Растерянность, возникающая при пересечении с его глазами, практически сводит с ума! Я не знаю, куда себя деть и где мне хочется оказаться — поближе к нему или, наоборот, как можно дальше.

Переплетаю пальцы между собой, пытаясь отвлечься от навязчивых мыслей. Левая лопатка саднит под тканью одежды. И чем ближе я подступаю к шатру, тем болезненнее становятся ощущения; тем быстрее пропадает вспыхнувшая несколькими секундами ранее решимость. Миша, идущий впереди, замедляет шаг, коротким кивком здороваясь с людьми в чёрных камзолах — они отвечают ему, провожая меня долгим взглядом.

— Миша, — мои пальцы расцепляются, когда я тяну их к камзолу Нефлянова и цепляюсь за край одежды, желая замедлить его, — скажи, мне стоит ожидать от тебе ещё темных секретов?

Он не отвечает, и это молчание тяжелым комом опускается между нами. Миша продолжает идти вперёд, провоцируя и меня тоже следовать за ним в полном молчании. Двое мужчин на входе переглядываются с Мишей, расступаются в стороны, и тогда он тоже останавливается, наконец, поворачиваясь ко мне лицом. Он делает мягкий шаг в сторону, и я, неосознанно, тянуть к его руке, тут же отдергивая себя. Я ищу у него защиты.

— Я не пойду с тобой туда, Сел, — качает головой Нефлянов, подхватывая край темного полога шатра. — Тебе придется самой справляться со злым огнедышащим драконом, — Миша слегка подталкивает меня в спину, вызывая на губах внезапный проблеск улыбки.

— А огонь из пасти обещаешь?

— Огонь — нет. А вот злобный оскал точно, — заговорщицки подмигивает он, кивком головы указывая мне на открывшийся коридор. — Морально я с тобой. Но, Сел, послушай мой совет. Постарайся не зубоскалить. Не демонстрируй свой характер. И не забывай про уважительное обращение. Не хочу потом получать по шее от начальства.

— Ладно-ладно. Я поняла, но только не заставляй меня произносить это при тебе.

Миша одобрительно кивает. Мне приходится поджать губы всего на долю секунды, чтобы перевести дыхание и сделать решающий шаг вперёд.

Стоит только черному полотно опуститься за моей фигурой, как боль, до этого не дающая покоя, покидает меня. Словно её и не было, я чувствую небывалую легкость в теле. И всё волнение, и весь этот страх остается где-то там, на улице. Я делаю шаг в глубину шатра, вытягивая голову вперед, и с интересом рассматриваю внутреннее убранство. Большая часть вещей, конечно, уже упакована и готова к отправлению в путь. Но я глубоко сомневаюсь, что он возит с собой весь свой гардероб, картинную галерею или книжный стеллаж. Тут всё было столь скромно, что впору бы задуматься — а точно ли здесь обитает бывший Король?

Внутри лишь стол, пара стульев. Трепыхается пламя от свечи, вокруг пара чашек и даже чайник. В тройном канделябре стоит ещё парочка свечей, но от них уже ввысь поднимается лишь струйка дыма. Сложенные аккуратной стопочкой бумаги лежат на самом краю стола, вначале даже не притянувшие мой взгляд.

— Если ты пришла поговорить, а не из любопытства… — голос заставляет вздрогнуть, но стойко остаться стоять на месте. — Может, хочешь чай? Восточная часть славится своим чаем, тебе должно понравиться.

Я поджимаю губы, пока глаза перебегают со стола на обладателя голоса. Я убеждаю себя и всех вокруг, что пришла сюда ради разговора, хотя дело в обычном любопытстве. Делаю шаг вперёд, чуть вскидывая голову, и неспешно разворачиваюсь на пятках сапог, чтобы оглядеться вокруг. Есть тут… кое-что ещё. По загривку бегут мурашки, ладони ощутимо покрываются потом, а внутри всё нервно подрагивает и проваливается куда-то в самый низ. Словно прыгаешь с какой-то бешеной высоты.

И мой взгляд практически тут же находит причину такой защитной реакции. Тени. В помещении, освещенной лишь одной свечой, тени по углам ведут себя как-то странно и они будто бы… гораздо темнее и гуще, чем должны быть изначально. Они клубятся, как что-то живое. Поднимаются вверх. А потом растекаются по полу, лишь немного выходя из своего убежища, после чего уползают обратно. Становятся то еле видимыми, то такими густыми, что в шатре становится ощутимо темно. Словно только и ждут звучного «фас».

— Мои люди очень ответственно относятся к любым задачам, которые я ставлю перед ними. Даже если это просто заваривание чая, — голос совсем рядом, прямо за моей спиной, и я замираю, уставившись в черноту теней перед собой. — Завораживают, правда? Магия может быть… пленительной, — я чувствую дыхание, коснувшееся волос.

Краем глаза замечаю движение слева от себя и инстинктивно поворачиваю на это движение голову, тут же натыкаясь взглядом на чёрный камзол с золотом застежек, пуговиц и брошью с изображением луны и солнца. Даже в поглощающей всё темноте можно оценить искусную работу на кафтане. Различить вышивку и стежки, а не только украшения. Взгляд медленно мажет по рукавам, мягко обводит тонкие бледные пальцы, сжимающие тонкую ручку фарфоровой чашки. Он подносит её к своим губам и делает неспешный глоток. Прикрывает глаза, будто бы и правда какой-нибудь ценитель чая.

— Я совершенно не разбираюсь в чае, — шепчу я, не в силах отвести взгляда от его лица.

От моих слов уголки его губ дёргаются в улыбке. Он отводит чашку, задумчиво обводя глазами пространство перед нами.

— Ты можешь прикоснуться к ним. Они не кусаются.

— Меня предупреждали об огнедышащем драконе.

Его плечи вздрагивают, и я тут же цепляюсь взглядом за растянувшими в улыбке губами. Слух ловит слетевший с его губ смешок. Глаза Александра теперь обращаются не к теням, а ко мне. Мои слова показались ему смешными или глупыми? Как мне трактовать этот смешок? Я прикусываю щёку изнутри, не в силах отвести взгляда от черноты его глаз. Он кивком головы указывает мне куда-то вперёд, и я, словно околдованная, следую за ним.

Делаю шаг в сторону клубящихся теней, протягивая к ним руку.

Когда я попала в Подземный город, мой организм впервые ощутил такой шквал магии, что не мог с ним справиться. Тогда колдовали десятки магов. Сейчас же меня окружает только магия Александра. И всё равно, совсем как тогда, легкое головокружение тут же накрывает голову будто бы пелериной.

Я поднимаю руку, протягивая её к тьме. Пальцы обжигает едва ощутимым холодом. Неосознанно делаю ещё один шаг вперёд, но пальцы так и не ощущают физическую оболочку манящей тьмы. Она расступается передо мной, словно стайка мелких, испуганный рыбок. Я делаю ещё один шаг, пытаясь ухватиться за неё пальцами, и, кажется, страх начинает рассеиваться, пока Александр стоит за спиной и наблюдает за этой картиной. И по мере того, насколько глубже я прохожу во тьму, она медленно окружает меня со всех сторон, смыкаясь за спиной.

Я всматриваюсь в живую темноту, не сразу замечая, что где-то там вспыхивает парочка золотистых точек, приближаясь и становясь ещё более отчетливыми. Не в силах отдернуть ладонь, я замираю в неудобной позе, цепляясь взглядом за золотом формирующихся глаз. Живая тень начинает обретать форму. Вытягивается морда, шея. Формируется тело, тонкие и сильные ноги, хвост. Передо мной вырастает лошадь — уже знакомая мне.

Эклипс.

И ладно бы она была одна. Тьма стекается из самых разных уголков, прямо через вход, обретая форму лошадей. Они окружают нас, ступая и загоняя в ловушку. Я мотаю головой из стороны в сторону. Лошади отфыркиваются, бьют копытами по полу.

И они явно не рады моему присутствию.

Глава 3

Александр

Шум ярмарки оглушал и дезориентировал — в отличие от старших братьев, я не любил подобных сборищ. Пришлось распрощаться с дорогой и приятной телу одеждой, сменив её на обычную серую хлопковую рубашку и тёмные штаны из колючей ткани. Уж не знаю, где служанки такое достали.

Было поразительно многолюдно. С дикими воплями носились дети, даже не подозревавшие, что перед ними стоят два младших Принца. Я сжимал руку брата, поднимая на него полные удивления глаза. Старшие из нас походили на мать, в то время как мы с Калассом больше напоминали отца. Чёрные волосы, чёрные глаза, бледная кожа с россыпью родинок. Мама всегда сравнивала их со звёздами. Брат улыбнулся мне, крепче обхватывая мою руку. Конечно же, я послушно следовал за ним.

Тогда мне только-только исполнилось шесть. В начале лета брату пришла мысль сбежать на праздник, прихватив и меня в качестве компаньона. Старшим приходилось сидеть за длинным банкетным столом, а мы были слишком малы, чтобы нас обременяли балами и бесконечно длинными праздничными ужинами.

Обычно я сидел со старыми, засыпавшими прямо посредине своих вышивок няньками. В этот раз всё было по-другому: Каласс бесшумной тенью прокрался в мою комнату, хитро поблёскивая чёрными глазками. Весь Рэддхем праздновал конец весны и начало лета, отдавая почести огненному народу. Конечно, мне тоже хотелось повеселиться. Сейчас я уже мало что помню из того дня, но один-единственный отрывок, словно какая-то панацея, преследует меня до сих пор.

Помню, как брат купил мне сладкую карамель на палочке в форме птицы. Помню магов огня, устроивших настоящее шоу. Они пропускали огонь между пальцев, будто тот был игрушечным; подкидывали его, превращали в животных, разрезавших жаром воздух, но никого при этом не обжигавших. Огонь в их руках был словно жидким, вот так просто меняя свою форму. Я был настолько заворожён этим зрелищем, что не мог оторвать взгляда. Это была настоящая, во всей её красе магия — мои детские уши улавливали ласковое потрескивание, пока брат, сжимая мою ладонь, тащил меня дальше.

Но не сладости и не магические представления так отпечатались в памяти.

Старая гадалка.