Оглавление

Автор посвящает этот детектив одноклассникам, что пришли на встречу выпускников спустя четверть века и невольно вдохновили его на завершение романа о славных защитниках правопорядка.

Наша служба и опасна, и трудна,

И на первый взгляд, как будто не видна.

Если кто-то кое-где у нас порой

Честно жить не хочет.

Значит с ними нам вести незримый бой

Так назначено судьбой для нас с тобой-

Служба дни и ночи.

Анатолий Горохов

Мы с тобой за этот город отвечаем

Отвечаем за спокойствие людей,

Пусть они всегда улыбкою встречают

И вечернюю зарю, и новый день.

Роберт Рождественский

Пролог

Ночь с 12 на 13 августа 1989 года. Россия.

— Ваша папироска шкворчит! – проговорил Семеныч, туша окурок. Тот, в свою очередь, уже через мгновение летел в урну у двери.

Попал? Да сторожу было всё равно. Промахнётся — завтра поутру подметёт. Постарается сделать это до прихода дворника. Не хотелось бы, чтобы барин передумал насчёт отпуска.

— Отпуск, — протянул Семеныч, — отдохну.

Сегодня у него, как говорил дворник, крайняя ночь. А там и долгожданный отпуск. Барин расщедрился и дал две недели отдыха. Кирилл Андреевич оказался настолько щедр, что пообещал Семенычу оплатить все расходы на поездку. А всё из-за небольшой услуги, которую он оказал ему пару месяцев назад.

— Ваша папироска шкворчит, Проня Прокоповна, — повторил Семеныч и закрыл глаза. Сразу вспомнился старый фильм, снятый в тридцатые по одноимённой пьесе Михаила Старицкого. Так уж вышло, что двоюродную сестрёнку, в которой он души не чаял, звали Проней. Жила она в Киеве, и, когда Семеныч приезжал, он называл её Проней Прокоповной. Девушка злилась и спрашивала:

— Неужели я похожа на это «страшилище»?

Вспоминая Проню Прокоповну в исполнении Рины Зелёной, он тут же говорил девушке, что это всего лишь шутка.

Вот и сейчас, прежде чем оказаться на берегу Чёрного моря, решил заехать на пару дней в Киев. Подлечить здоровье всегда успеет. Зато у родни его ждёт бутылочка горилки и отменное сало.

— Мечты, мечты, — прошептал Семеныч, оглядывая пустую улицу.

Город словно вымер. На Воскресенском проспекте, может, кто-то и гуляет, а здесь, в ста метрах, тишина. Даже собаки не лают. Семеныч зевнул. Понял, что начал замерзать. И это в середине августа! То ли старый стал, то ли ночи холодные. Даже безрукавка не спасала. Поэтому и решил вернуться в дом. Можно было бы ещё раз обойти усадьбу, но темно. Хоть бы луна выглянула из-за туч.

— Бог с ней, со службой, — прошептал сторож, — лапта — наше всё.

Он открыл дверь и вошёл в музей. Стараясь не скрипеть половицами, прошёл в свою коморку под лестницей. Прислонил охотничье ружьё к стене, бросил пачку папирос «Товарищъ» [1]на стол и включил чайник. Пока грелась вода, подошёл к телевизору. Имперский канал должен был вот-вот начать трансляцию матча. Но почему-то в записи. Семеныч этого не понимал. Игра, в которой Российская империя впереди планеты всей, — на втором плане. На первом — футбол. Ни одного чемпионата мира не выиграли, а шума… Семеныч вздохнул. С другой стороны, чего расстраиваться? Во всём есть свои плюсы и минусы. Ну и что, что поздно? Главное, никто не мешает. Особенно супруга, которая лапту не любила, а предпочитала сериалы. Они сейчас дома, а Семеныч здесь. Наверняка спят, а он и глаз сомкнуть не может — служба. Пока канал настраивался, чайник зашипел.

Самое обидное — когда ожидания не оправдываются. Сразу после фильма должны были показать трансляцию, но вместо неё начались новости. Побежала строка — «Экстренный выпуск», а затем появился диктор в тёмно-зелёном мундире. Имперское телевидение — свои традиции. Семеныч выругался. Даже чай в стакан наливать не стал. Он понимал, что из-за каких-то событий трансляцию матча перенесут. Минимум минут на двадцать.

— Пойду прогуляюсь, — прошептал он, — раз такое дело. Посмотрю, что да как.

Семенычу вдруг подумалось: а вдруг кто-то из персонала забыл закрыть форточку? Пропадёт что — с него спросят, и прощай, отпуск. Хотя Семеныч был уверен, что на картины никто не позарится. Прошлый век. Не в моде. Кирилл Андреевич, в отличие от него, так не считал. Бывший кадет вернулся в Череповец, когда его отец, Андрей Фёдорович Верещагин, умер. Сразу понял, что картины Василия Васильевича Верещагина — это способ безбедно существовать. Вот и получалось, что музей и молокозавод, выпускавший лучшее в мире вологодское масло, приносили ему деньги. Летом барин жил в имении под Луковцом[2], изредка приезжая в город, а зимой… Зимой Кирилл Андреевич и думать не хотел о деревне. Скучно там, а тут гости. Семеныч вспомнил лицо барина, когда, устраиваясь на работу, он назвал картины баталиста мазнёй. Кирилл Андреевич покраснел, Семеныч подумал, что всё кончено. Но барин улыбнулся и произнёс:

— Неуч ты, Семеныч. Картинам этим цены нет. Иной украсть готов.

Вновь испечённый сторож спорить не стал. Себе дороже. Плохо, что за деревенщину приняли, но тут уж сам виноват. Сказал только в своё оправдание:

— Институтов мы, барин, не заканчивали.

Обошёл дом. Вернулся, когда диктор вновь произнёс:

— Сегодня вновь обострилась ситуация на Кавказе. В девять часов вечера был обстрелян блокпост жандармерии…

Семеныч помотал головой. Сколько лет прошло, а ситуация на Кавказе всё та же. Почти двести лет там русские войска, а перемен не видать. Горцев, видимо, не покорить. Не смог их утихомирить ни Ермолов, ни Деникин. Горячая точка на теле Российской империи, как говорил император Константин I. Заявлял, да ничего поделать не мог. Теперь вот отряды горцев именуют не иначе как «бандформирования».

Семеныч и сам когда-то служил в тех краях. По молодости набедокурил в родной части, угодил в штрафники. А куда штрафника пошлют грехи замаливать? Само собой, на Кавказ. Действовать совместно с жандармскими войсками. Искупить вину в полной мере, как ему заявили, не удалось. Тяжёлое ранение послужило причиной списания. Составили бумагу на пенсион и отправили в Новгородскую губернию, в Череповец. Только здесь, через полгода, Семеныч понял, что на пенсион, назначенный государством, не проживёшь. Вот и сунулся сторожем в музей, благо вакансия имелась.

— Скорей бы всё это закончилось, — прошептал сторож, имея в виду новости, а не войну. Семеныч прекрасно понимал, что конфликт не закончится, пока император личным распоряжением не выведет оттуда войска, а Константин I и не думал об этом. Уж больно стратегическое место в мире занимал Кавказ. По мнению многих, «бандформирования» финансировали турки. Им выгодно, чтобы там была гнойная, кровоточащая рана России.

Семеныч вздохнул. Вытянул ноги и улыбнулся. А ведь когда обходил усадьбу, поговорил с соседской собакой. Попросил пса, чтобы тот шибко не лаял и от игры не отвлекал. Увидел бы его кто в тот момент, решил бы, что Семеныч рехнулся. Всё равно ведь никто не полезет, а она то и дело от игры отвлекать будет. Сторож тяжело вздохнул, наблюдая по телевизору перестрелку, и вновь прошептал:

— Скорей бы это уже закончилось.

По мнению Семеныча, это были не такие уж «Экстренные новости», чтобы ради них трансляцию передвигать.

— Вот если бы к Марсу али к Венере, — рассуждал он, — полетел бы корабль, — это да. Или, не дай бог, террористы на Константина Михайловича бомбой покусились, а так ведь война бесконечная. Стоит ли ради неё трансляцию такого матча откладывать? По-моему, нет.

Наконец Семеныч не выдержал, отставил недопитый чай и бегом к холодильнику. Достал бутылочку холодненького пивка и вяленую воблу. Пить её на работе, конечно, нельзя, но ведь барин-то об этом и не узнает. Спит, небось… поди, в имении, видит второй сон.

Сторож хотел было пригубить стаканчик, как на улице залаяла собака. Та самая, которую он просил сегодня вести себя тихо. Семеныч узнал её по голосу. Только она могла так надрываться. Явно почуяла неладное.

— Да заткнись ты, — крикнул в пустоту сторож, понимая, что псина его не услышит. Он уже обрадовался, а тут такое. Новости наконец-то прекратились, началась игра. Комментатор, как обычно, начал нести всякую чушь, не связанную с игрой, а на экране появились списки игроков, заявленных на матч.

И вдруг неожиданно собака заскулила и умолкла. Семеныч невольно вздрогнул. Ему показалось, что он услышал выстрел.

— Бред, — прошептал сторож, — чего только не представится.

И тут его привлёк шум со стороны сада, словно кто-то споткнулся о металлическую ванну, стоявшую у самого забора. Явно кто-то пытался проникнуть на охраняемую территорию. И это сейчас, когда начался матч.

— Кого это там нелёгкая на ночь глядя принесла? — проворчал Семеныч, понимая, что спокойно игру посмотреть не удастся. — Ну, я вам сейчас задам. Всю жизнь мне испортили.

Он подошёл к окну. Минуты две пытался вглядеться в темноту. Понять, что творится на улице, было невозможно. На мгновение ему даже показалось, что промелькнула чья-то тень. Семеныч перекрестился. Рукой нащупал ружьё. Быстро обул галоши и к двери. Прислушался. Сначала приоткрыл её слегка и, высунув ствол, произнёс:

— Кто тут? Стой! Стрелять буду!

Спросил громко, стараясь напугать чужого голосом. Если мальчишка озорничает, то испугается, убежит, а если нет, решил Семеныч, пальнёт в воздух. А там, глядишь, и городовой подоспеет.

Тихо. Сторож высунул голову и лишь после того, как убедился, что никого нет, вышел из дома. С ружьём наперевес он и двух шагов сделать не успел. Чья-то рука приставила к его горлу нож, и злобный голос прошептал:

— Если жить хочешь, не шуми.

Казалось, ещё мгновение, и вор словно прочёл мысли Семеныча. Резким движением полоснул ножом по горлу. Сторож закашлял и начал медленно оседать. Убийца оттолкнул труп и направился к двери…

 — «Товарищъ» — Папиросы третьего сорта класса Б. Выпускались табачной фабрикой «Работникъ» в городе Ростов на Дону.

 — В реальной истории село, затопленное Рыбинским водохранилищем. В Альтернативной истории небольшой городок с населением 10 000 человек.

Глава I

13 августа 1989 года. Российская империя. Череповец.

Косолапова разбудил телефонный звонок. Аппарат стоял у самой головы, и до него можно было дотянуться рукой. Машинально он поднял трубку и опустил. Спать хотелось, а на улице, судя по часам, еще только полвосьмого. Выругался. Телефон зазвонил опять, и вновь трубка после минутной паузы опустилась на рычаг. Серафим Григорьевич присел на кровати и недоуменно взглянул на настенные часы. Если в первый раз подумал, что ошибся, то теперь убедился: стрелки действительно показывали половину восьмого. Интересно, кому он мог понадобиться в воскресенье? И тут телефон снова зазвонил. Причем так настырно, что в третий раз опустить трубку на рычаг титулярный советник не решился. По пустякам его в выходной день никто бы не посмел побеспокоить. На такие случаи есть дежурный офицер. Серафим Григорьевич попытался припомнить, кто сегодня дежурит. Вроде полицейский урядник Мишка Лопухин, старый приятель еще по гимназии. Только тот после окончания так и остался рядовым служакой, а Серафим взлетел. Аж до титулярного чиновника дослужился. Лопухин — урядник, Косолапов — исправник. Мишка по расписанию живет, а он — на свое усмотрение.

— Черт побери! — проворчал Серафим Григорьевич, снимая трубку с аппарата. — Интересно, кому я понадобился?

Невольно проскочила мысль: а может, это телефонные хулиганы? Ведь многим отрокам он в свое время как исправник дорогу перешел. Хотел было опять положить трубку, но передумал. Если и стали бы хулиганить, то уж не рано утром, да и не с ним. Все равно ведь высчитает, а уж тогда жизнь медом не покажется. Одно словечко — и будешь в одиночной камере тюремного каземата загорать.

— Да! Слушаю! — проговорил Косолапов и зевнул.

— Серафим, ты какого черта трубку кидаешь?! — проорал ему в ухо урядник.

Ну, так и есть — Лопухин. Пользуется старой дружбой. Не по уставу, да еще и хамовато. Серафим было решил, что в понедельник вставит тому «пистон» за такие фамильярности, да передумал. Если уж он на старшего, пусть и по телефону, кричит (хотя исправник и сам был в какой-то степени виноват), то наверняка произошло нечто важное. И, по всей видимости, без участия Косолапова не обойтись.

— Чего в такую рань, Михаил?

— А когда еще? — удивился урядник на том конце провода. — Тут дело нешуточное.

— А конкретно? Знаю я тебя: у тебя каждое дело нешуточное.

Косолапов лукавил. Обычно Лопухин не пытался его беспокоить в такую рань. Даже когда они были не на службе, старался звонить (если была необходимость) после девяти. Если же приятели собирались на рыбалку (а рыба в Шексне водилась отменная), договаривались заранее.

— Так сторожа в доме Верещагина убили!

— Ну и что? Мало ли у нас сторожей убивают. Пьянствовал, небось. Вот дружки в хмельном угаре и прикончили.

— Да было бы это простое убийство, я бы тебя, Серафим, и беспокоить не стал. Сам бы разобрался, а так…

— Что так? — уточнил Косолапов, понимая, что Мишка в чем-то прав.

— Кто-то проник в дом-музей художника.

А вот это, как понимал Серафим Григорьевич, было уже серьезно. Сон как рукой сняло. Если что-то похищено, то появления сыщика из самого Санкт-Петербурга не избежать. Кирилл Андреевич Верещагин, потомок того самого художника Василия Васильевича, что погиб в 1904 году на броненосце «Петропавловск», спуску им не даст. Наверняка, как только появится возможность, свяжется с департаментом полиции столицы. Поговаривали, у него в Санкт-Петербурге приятель есть — особа, приближенная к императору Константину.

— Ну и что украли? — спросил он у урядника.

Тот замялся, затем молвил:

— А бог его знает. Мы дом обошли, осмотрели. Если что-то и пропало, только хозяин сказать сможет. Мы сейчас за ним машину в его имение под Луковцом отправили.

— Ого, так это почти больше сотни верст! — воскликнул Косолапов. — И сколько времени займет?

— Вы имеете в виду, ваше благородие, — перешел на официальный тон Лопухин, и Косолапов понял, что урядник перестал нервничать, — приезд Кирилла Андреевича в Череповец?

— Именно это, — подтвердил исправник.

— Думаю, к вечеру прибудут-с. Так что вы поспешите, ваше благородие. Чтобы все осмотреть, пока хозяина нет, а то, боюсь, он нам на первой стадии только мешать будет.

— Хорошо, сейчас подъеду. Только вы там без меня — никаких инициатив.

— Не извольте волноваться, ваше благородие. Все будет как в лучших домах Лондона и Парижа.

«Ох уж этот Лопухин», — подумал Косолапов и повесил трубку. Не может без своих шуток-прибауток. Серафим Георгиевич встал с кровати, взглянул на спящую Нинель. Будить не стал. Зачем сообщать ей, что прогулка по магазинам временно откладывается. Подошел к окну и взглянул на улицу. Отсюда до усадьбы Верещагиных минут тридцать пешком, да и то не спеша. Его как начальника местной полиции по уставу должны доставить на автомобиле, а это значит, придется эти тридцать минут провести дома в ожидании. Зато, как понимал Косолапов, у него будет время привести себя в порядок и позавтракать. Заодно все хорошенько обдумать.

Сейчас Серафима Григорьевича волновало только одно: время уходит. По горячим следам поймать того, кто убил сторожа, они, конечно, смогут, а вот найти ценности, если те были выкрадены, — одному богу известно. Пока Верещагин из-под Луковца приедет, уйдет довольно много времени. В основном оно терялось на двух переправах. И под Череповцом, и в нескольких верстах от Луковца речки можно было преодолеть на пароме. И сколько ни писали местные чиновники государю-императору, что современный мост для города с населением в восемьдесят тысяч необходим как воздух, воз и ныне там.

— Бумага стерпит, — как когда-то высказался городской голова.

Как построили паромную переправу в конце XIX века, так до сих пор по ней на другую сторону Шексны и ездят. Не помог даже авторитет местного предводителя дворянства Александра Гальского.

Взглянув на часы и решив, что времени предостаточно, Серафим Григорьевич вызвал служебный автомобиль. Пока ждал, успел выпить чашку кофе фирмы «Эйнем». Когда за окном прозвучал гудок автомобиля, Косолапов надел полагающийся по статусу сюртук и вышел на улицу.

Исправник прекрасно понимал: «глухаря» в этом деле не будет. Хотя, пожалуй, это было бы идеальным решением: закрыл дело за неимением улик — и спи спокойно. Косолапов вздохнул. Ну кому понадобилось ещё и проникать в дом? Убили бы сторожа по пьяни — так нет же. А если похитили какую-нибудь картину, то прощай, спокойная жизнь на несколько месяцев. Тут Серафим Григорьевич лукавил: если украли картину, то сроки раскрытия дела будут минимальными, и если в них не уложиться… Страшно представить, что тогда будет. Отставка — лучшее, на что можно рассчитывать. Тогда жди чиновника из Санкт-Петербурга. И пришлют, скорее всего, не абы кого, а аса своего дела.

Новенький «Руссо-Балт», подаренный городской думой, стоял у калитки. Строгие линии, огромные колеса, приспособленные к русскому бездорожью. Шофер по имени Никифор в черном форменном мундире уже приоткрыл дверцу и ждал, когда исправник сядет в автомобиль.

— Куда ехать знаешь? — поинтересовался Косолапов.

— Так точно, ваше благородие. Усадьба Верещагиных.

— Тогда давай поспешим.

Серафим забрался в машину, а Никифор тут же захлопнул за ним дверцу. Затем обошел, остановился у дверей, достал из кармана брюк платочек, обтер стекло и только потом занял свое место. Двигатель загудел.

— Ну, а ты что насчет этого думаешь? — спросил Косолапов, когда они поехали.

Шофер в пол-оборота взглянул на него и уточнил:

— Насчет чего?

— Убийства сторожа.

— Не могу знать, ваше благородие.

— Неужели никаких предположений?

— Так я же шофер, а не сыщик, — проговорил он.

— Скучный ты человек, Никифор, — вздохнул Серафим Григорьевич, — ну, о чем с тобой говорить.

Минут через десять они подъехали к усадьбе Верещагиных. Напротив сквера, где стоял памятник художнику, Косолапов попросил остановиться. Выбрался из машины и взглянул на дом. Там уже толпились зеваки. Такое всегда случалось, когда в городе происходило нечто неординарное. Серафим Григорьевич не сомневался, что среди них не было ни одного свидетеля преступления. Ротозеи, увидевшие полицейских и заинтересовавшиеся происходящим.

Околоточный заметил его издали. Тут же устремился навстречу почти бегом.

— Здравия желаю, ваше благородие, — проговорил он, останавливаясь и прикладывая руку к фуражке.

— Ты нашел труп? — спросил Косолапов.

— Никак нет, ваше благородие.

— Так чего прыть проявляешь? Я бы подошел, ты бы и доложил. Как звать?

Последнее было формальностью. Серафим Григорьевич, как и Наполеон, знал всех своих подчиненных в лицо и по имени.

— Околоточный надзиратель Алексей Иванович Сухорев.

Исправник оглядел подчиненного. Отметил его внешний вид. Тот покраснел, вытянулся по стойке смирно и гаркнул:

— Рад стараться, ваше благородие!

— Вольно, — скомандовал Косолапов, — веди, показывай, что к чему.

Околоточный засеменил впереди, подвел к дому. Деревянный забор между двумя зданиями. Калитка приоткрыта, там уже толпа зевак. Городовой в белой гимнастерке да начищенных до блеска сапогах преградил им дорогу во двор.

— А ну, разойдись! — закричал он, размахивая пистолетом, — стрелять буду!

Если и будет стрелять, как знал исправник, то только в воздух. Мера вынужденная, но всегда действовавшая безотказно. В этой ситуации хватило слов. Народ начал расходиться в стороны, пропуская важного чиновника из полиции.

— Разрешите доложить, ваше благородие, — проговорил городовой, вытягиваясь и прикладывая руку к фуражке.

— Вольно, — ответил Косолапов. — Ты нашел труп?

— Так точно, ваше благородие. Гляжу, калитка приоткрыта…

— Не здесь. — Серафим Григорьевич взглянул на околоточного. — Ты постой тут, братец, да никого не впускай. Скоро криминалисты должны подъехать. А мы, Фрол Игнатьевич, — молвил Косолапов, обращаясь к городовому, — пойдем пошепчемся.

Вошли во двор.

— Ну, где тут можно поговорить? — уточнил исправник.

— В беседке.

— Ну, тогда веди. Будем надеяться, что душегуб в ней не был. Иначе мы с тобой, братец, все следы затопчем.

По вымощенной декоративной плиткой дорожке они прошли вглубь сада. Там, под двумя соснами, стояла небольшая беседка. Вошли внутрь. Косолапов огляделся. Небольшие скамеечки по периметру, в центре — стол. Явно хозяева предпочитали коротать тут вечера за чашкой чая, а может быть, и кофе.

— Садись да рассказывай, — приказал исправник.

— А что рассказывать?

— Как всё было!

— Так, собственно, и рассказывать, в общем, нечего… Обход проводил. Иду мимо дома, гляжу — калитка приоткрыта. Непорядок. Подхожу, а во дворе, на дорожке, что-то лежит. Сразу мысль пришла: а не приключилась ли с Семенычем беда? Сразу во двор. Наклоняюсь над телом. Так и есть — Семёныч. Первая мысль — напился, зараза. Ну, не бросать же его на улице. Уже наклонился, чтобы поднять, и вдруг осознаю, что ногами в луже стою. Думаю, откуда тут луже быть? Дождя ведь не было. Опустил руку, коснулся и к лицу подношу. Ешкин кот, — выругался околоточный, — а это кровь. Только тут я и обратил внимание, что у Семёныча горло перерезано, — служивый чуть не показал на себе, да вовремя спохватился, — одним словом, покойник. Уже хотел бежать, чтобы позвонить в отделение, как заметил, что дверь в музей приоткрыта.

— Входил? — спросил Косолапов.

— Никак нет, ваше благородие. Сначала было дернулся. Там ведь и телефон есть. Потом думаю — натопчу. Короче, в соседний дом. Соседей на ноги поднял, да в отделение давай звонить.

— Ясно. Ну, веди, показывай, — приказал Серафим Григорьевич, поднимаясь.

Городовой и исправник подошли к трупу сторожа. Косолапов наклонился, чтобы осмотреть тело. Причина смерти была понятна без всякой экспертизы: кто-то перерезал Семенычу горло. Серафим Григорьевич отвернулся — его чуть не стошнило, а ведь он на своем веку и не такое видел. Фрол Игнатьевич заметил его реакцию и спросил:

— Вам дурно, ваше благородие?

— Да нет, ничего. Впервые такое вижу. Чем это его?

— Не могу знать, ваше благородие. Я ведь ничего тут не трогал. Понимаю, что дело серьезное. Вон и ружьишко его в стороне валяется.

Охотничье ружье, допотопная модель, валялось рядом с трупом в кустах роз.

— Так-так, — проговорил исправник. — Выходит, душегуб — профессионал своего дела, раз такого бугая, как Семеныч, завалил. Тот даже выстрелить, по-видимому, не успел.

— Так точно, ваше благородие. Я тут к соседям, когда заходил звонить, на счёт выстрелов поинтересовался. Не слышали они ничего. Ночь, на удивление, тихая была. Только собака злобно залаяла, но потом замолкла. Выстрелов не было, — утвердительно добавил городовой.

— Что за собака?

— А бог её знает. Может, у кого из соседей живёт.

Косолапов задумался. Собака лаяла неспроста. Значит, кто-то чужой в это время по улице шёл.

— Замолкла, говоришь, — пробормотал Серафим Григорьевич.

— Так точно, ваше благородие.

— Вот что, любезный, — проговорил исправник, — обойди соседей да собачку эту поищи. Как что узнаешь, так сразу ко мне.

— Будет исполнено, ваше благородие.

Они вышли в калитку. Городовой направился обходить соседние дома, а Косолапов уже было хотел закурить: запустил руку в карман за папиросами, да передумал. Со стороны Воскресенского проспекта по Сергиевской улице как раз к дому Верещагина ехали два микроавтобуса. Старенький добрый «Рафик»,[1] служебный автомобиль полицейского управления, верой и правдой несший свою нелёгкую службу уже не один год. Ещё один подарок от городской думы. Именно депутаты распорядились выделить в своё время деньги на его покупку. Внутри — оборудованная криминалистическая лаборатория. Тёмно-синий, с жёлтой полосой, тянувшейся по кузову, он остановился у калитки. Любопытные зеваки, в основном мальчишки, окружили микроавтобус.

Дверца открылась, и оттуда выбрались наружу судмедэксперт Акакий Акакиевич Ремизов, штатный фотограф Михаил Бычков и князь Ираклий Чавчавадзе, главный эксперт в отделении. Следом за «Рафиком» к дому подъехала карета «скорой помощи», но остановилась чуть подальше. Два санитара приоткрыли дверцу и вытащили носилки. Затем, понимая, что их всё равно раньше времени на место преступления не пустят, замерли в ожидании позволения забрать мёртвое тело.

Князь Чавчавадзе, потомственный грузин, проскочил мимо Косолапова, буркнув себе под нос: «Здравия желаю, ваше благородие». Даже руки не протянул — гордый. Вот только Серафим Григорьевич был не в обиде. Сделал вид, что ничего не произошло. Все и так знали, что князь и Косолапов были «на ножах». Если бы не закон, запрещающий дуэли, они давно сошлись бы в чистом поле и стрелялись. Причиной таких отношений было то, что князя Ираклия Чавчавадзе прочили в своё время на должность исправника, но что-то там, в верхах, не срослось, и он вынужден был возглавить отдел экспертизы. Должность, прямо сказать, незавидная.

Князь Чавчавадзе (мастер своего дела) направился прямиком к телу сторожа. Достал из кармана мел, который постоянно таскал с собой, как Косолапов уже давно отметил, и обрисовал контур. Потом извлёк из-за пазухи несколько табличек с цифрами. Единичку установил у шеи сторожа, двоечку — у ног, тройку — у ружья. Всё как положено, всё по уставу. Или, как говорил Мишка Лопухин, по фэншую.

В отличие от князя Ремизов остановился. Пожал руку Косолапову. Затем поправил пенсне и поинтересовался:

— Ну что тут, ваше благородие?

Серафим Григорьевич лишь рукой махнул. Затем посмотрел на Акакия Акакиевича и буркнул:

— Иди и сам посмотри.

— Значит, серьёзные неприятности, — вздохнул судмедэксперт.

— Серьёзнее не бывает.

Вообще-то громкие преступления для такого уездного города, как Череповец, — редкость. В основном кражи, грабежи да убийства, да и те в основном в «Убей-городке». Так в простонародье называли небольшой район Панькино, что находился в паре вёрст от центральных кварталов, где жили добропорядочные горожане. Именно там существовали, а по-другому и не назвать, отбывшие свой срок преступники, бывшие ссыльные и рабочие с местного автомобильного завода. «Хитровка» местного разлива — городские трущобы, куда благородные господа и соваться побаивались.

Для наведения порядка в городе хватало трёх полицейских отделений — по одному на район. Кроме того, действовала Имперская автомобильная инспекция. Эта служба появилась во всех городах одновременно, когда импе